Шерлок Холмс и страшная комната. Неизвестная рукопись доктора Ватсона - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Елена Дарикович (Глава восьмая Послание Скотленд Ярду) #10

Глава восьмая Послание Скотленд Ярду

Излишне, я думаю, говорить, как потрясло меня услышанное.

— Так что же, Холмс, теперь по английским законам Биллу Читателю грозит… виселица?!

— Похоже, так, Ватсон.

— И вы, Холмс, так спокойно об этом говорите! Вы, который знаете об этом человеке все?

— Но что поделаешь, Ватсон, я не всесилен!

— Как это что? Ведь это же… чудовищно! Чудовищно и… несправедливо!

— Согласен, и чудовищно, и несправедливо, но, к сожалению, Ватсон, я не английский суд. К моему большому сожалению, — рассеянно отозвался мой друг и принялся методично разбирать бумаги на бюро, раскладывая их по полочкам и ячейкам, чего отродясь не делал.

— Тогда зачем было… вообще… не понимаю… зачем тогда?.. — я никак не мог подобрать нужных слов и, кажется, совсем лишился способности членораздельно выражаться.

— Вы хотите сказать, Ватсон, зачем было браться за это дело? По-вашему, не вмешайся я, и Билл Читатель не попал бы в такой переплет? Что ж, возможно. Вполне возможно. Я ищейка, Ватсон! Гоняюсь за зверем, тащу его из норы на свет, а уж кто там залез в нору, не разберешь, пока не вытянешь. А ищейка я хорошая и, как все хорошие ищейки, не тащить не могу.

— Но Холмс, от вашего объяснения отдает таким мертвящим бездушием, таким макиавеллизмом… Да неужели же нельзя что-нибудь сделать и хоть как-то помочь бедняге! Ну, может, как-то так… ну там…

— Как-то так… это что же, в обход английских законов?

— Не знаю… я не то… хотя… быть может… — Похоже, в этот момент я действительно не в силах был одобрить «справедливый английский закон», который так неуклонно и решительно чешет всех под одну гребенку.

— Как бы там ни было, дорогой Ватсон, вы должны понимать, что при создавшейся ситуации я не могу не поставить в известность Скотленд-Ярд.

— Но положение слишком серьезно, Холмс, чтобы так рисковать! Ведь за голову бедняги была некогда назначена награда!

— Да это как раз и усложняет дело, друг мой, если только мы с вами не хотим ее получить!

Тут я не выдержал:

— Думаю, Холмс, шутить в подобной ситуации — безумие … Или…

— …Или непростительная жестокость, — спокойно закончил Холмс.

— Да, именно! Шутить теперь самая непростительная жестокость!!! — взревел я, теряя остатки хваленой британской сдержанности, и в отчаянии заметался по ковру.

Но Холмс и бровью не повел:

— Как знать, Ватсон, как знать. Похоже шутка, это сейчас единственное серьезное дело.

— Шу-у-тка!!!???

— Да шутка! В теперешнем положении, когда английский закон стоит перед нами роковым препятствием, и никаких обходных путей не видно, остается прибегнуть только что к чисто английской абсурдной шутке. Чем другим сокрушишь твердыню английского здравого смысла?

И оставя, наконец, свое методичное занятие, этот непредсказуемый человек, как ни в чем не бывало принялся писать отчет в Скотленд-Ярд своему приятелю Лестрейду.

Рука его легко порхала над листом бумаги, вид при этом был на редкость бесстрастный и только угол рта его по временам странно кривился.

А я, обхватив голову руками, не в силах подавить охватившее меня уныние, маялся и вздыхал, да так, как не вздыхал не маялся, еще ни над одним моим пациентом.

Наконец, отложив перо и промокнув написанное тяжелым пресс-папье, Холмс передал мне свой отчет:

— Прочтите, Ватсон, и скажите, достаточно ли убедительно то, что я здесь изложил.

Волей-неволей я прочел:

«Дорогой Лестрейд!

Довожу до Вашего сведения, что волею судеб я расследую очередной ребус. Зная Вашу всегдашнюю занятость, не буду излишне многословен. Дело это, если рассматривать его с практической стороны, весьма необычное, особенно в изложении и в трактовке формальных моментов. Судите сами: нет ни тела, ни улик, ни свидетелей, ни даже места происшествия. Заявитель, который является единственным источником информации, со странной настойчивостью уверяет, что убита некая историческая личность, по моим сведениям, сто лет как почившая, хотя заявитель считает, что трех дней не будет с ночи убийства. Впрочем, не буду темнить, герой этот — адмирал Нельсон. Здесь, кстати будет упомянуть, что в детстве заявитель лежал в психиатрической клинике известного доктора Т.

С уликами дела обстоят едва ли не хуже. Самую важную из них раздобыла птица, но ее сразу закопали. Улику закопали — не птицу. Птица улетела. Теперь о следах. Тот, кто оставил вполне удовлетворительный след от ботинка, будучи его, т. е. ботинка, владельцем, не является, однако, владельцем ноги, как, впрочем, и всего остального, что выше, но и самозванцем его никак не назовешь, поскольку он не сам себе присвоил чужое имя, но хозяин имени облек его такими полномочиями, и тот, будучи вынужденным исполнять предписания хозяина имени, по необходимости, поступал так, как поступал. Таким образом, один, пожелав скрыть факт своей смерти, весьма в этом преуспел благодаря другому, действовавшему исключительно по просьбе первого. Но вот в чем несомненное преступление живого по отношению к мертвому, так это в том, что он пользовался чужим именем и чужой собственностью, т. е. ботинками, так долго, как сам хозяин и имени, и ботинок ими не пользовался. Посему зачинщик этого обмана, кстати, совершенно бескорыстного, если в чем и виноват, к суду привлечен быть не может по причине отсутствия его на этом свете.

Теперь о жертве. О ней известно только то, что она является убийцей (кстати, убийцей профессиональным). Но, будучи предупреждена о летальном исходе своего неумеренного любопытства относительно некоего нежилого помещения, а именно совершенно пустой комнаты, жертва самостоятельно должна была выбирать "быть или не быть". Предложивший же этот выбор виновен, думаю, не более, чем цитируемый выше мэтр Шекспир. А то, что жертва предпочла последнее, то есть "не быть", являлось ее свободным выбором, за который предложивший эту пресловутую дилемму может, конечно, нести моральную ответственность, но вряд ли юридическую. Если рассматривать это дело с точки зрения его изначальной простоты, судите сами: отправной точкой послужил всего лишь сон или, точнее, болезненный кошмар, приснившийся заявителю. Так вот, если рассматривать дело именно с этой точки зрения, боюсь, это самое сложное дело на моей памяти. И если Вас, дорогой Лестрейд, потряс приснившийся заявителю сон или сам знаменитый герой, злоумышлявший на заявителя, или пленила своей загадочностью атмосфера пустой и пыльной комнаты, или заворожили Ваш строгий ум все те парадоксы и странности, связанные с идентификацией личности в чужих ботинках, то милости прошу ко мне на Бейкер-стрит. Хотя, зная Вас как человека в высшей степени здравомыслящего, практического и трезвенного, а главное, чрезвычайно занятого, я готов уже усомниться в том, что этот фантасмагорически-парадоксальный случай заинтересует Вас в той же мере, как заинтересовал меня, человека досужего и, по Вашему меткому выражению, не в меру эксцентричного.

С большим приветом, Шерлок Холмс».

— Послушайте, Холмс, это же белиберда чистой воды! Неужели вы это отправите?

— Отправлю и незамедлительно! Только, Ватсон, не называйте это пожалуйста, белибердой. У меня есть все основания гордиться моим отчетом! Если вы заметили, все изложено строго в соответствии с фактами.

— Заметил? Да я еле одолел эту тарабарщину.

— Это говорит только о том, мой милый Ватсон, что вы мало читали отчеты сотрудников Скотленд-Ярда о делах, и потому плохо знакомы с их специфическим стилем, в котором строго выдержано мое эпистолярное чудо.

Пожав плечами я закурил и в самом отвратительном расположении духа сел у камина, погрузившись в безрадостные и бесплодные размышления.

Но так или иначе, а ответ не замедлил прийти уже на следующее утро. Холмс с бесстрастным видом перекинул его мне через стол, попросив зачитать вслух, что я и исполнил:

«Многоуважаемый мистер Холмс!

Я всегда отдавал должное и Вашему уму, и Вашему профессионализму, и Вашему чувству юмора. Но позвольте Вам заметить, что слишком большие дозы опиума вредят и тому, и другому, и, смею Вас уверить, что и третьему. Думаю, милейший доктор Ватсон Вам это подтвердит.

Р. S. Вряд ли мои теперешние дела дадут мне или моим сотрудникам досуг и силы заняться делом, с которым, если оно того стоит, Вы легко справитесь и без нашей помощи.

Со всегдашним моим почтением,

инспектор Лестрейд».

— Ха-ха-ха! — весело рассмеялся Холмс.

Я же никак не мог разделить этого заразительного веселья.

— Вы что же, Ватсон, не рады?

— Не понимаю, Холмс, чему… тут радоваться?

Я был растерян и совершенно сбит с толку, оттого, что внутри меня яростно боролись надежда и отчаяние.

— Ах, Ватсон, милый вы мой тугодум! Да разве мало поводов радоваться? Поработали мы на славу и совесть наша должна быть чиста. Преступник давно и чистосердечно раскаялся в своих грехах, искупил их годами примерной жизни и той преданностью, усердием и отвагой, с которыми действовал на благо правосудия, защищая наследника своего хозяина и всех домочадцев от грозившей им смертельной опасности. В конце концов, он освободил мир от одного из самых подлых негодяев наших дней и помог Фортуне обезвредить другого. Так что успокойтесь дружище.;Уж если Скотленд-Ярд списал со счетов самого Билла Читателя, то что говорить про никому не известного Уильяма Нортинга. Да и от кого бы они могли о нем узнать? От преданных Джонсонов? Но те и не заметили подмены. От миссис Нортинг верной его жены? Смешно и подумать. От нас с вами? Но разве мы не будем соблюдать тайну исповеди Билла Читателя? А уж от Эдда Пуделя им и подавно ничего не узнать. Что же касается Фредди и мистера Торлина, то молодые люди находятся в полном неведении относительно всего этого и должны, я думаю, в нем и оставаться. Так что взбодритесь, Ватсон и не волнуйтесь напрасно за нашего «конкистадора.».

Я уже не волновался, я сиял.

— Отчет я составил правдивый, и если сам Лестрейд не заинтересовался этим делом, что ж тогда говорить о Скотленд-Ярде вообще? Кажется, с моей стороны было сделано все возможное, чтобы его заинтересовать…

Я непроизвольно улыбнулся этому неприкрытому лукавству, вспомнив совершенно невообразимую, просто сумасшедшую выходку моего друга:

— Сказать по совести, Холмс, одно только словечко «фантасмагорический» в сочетании с «парадоксальный» способно было довести до белого каления такого здравомыслящего и практического человека, каким является инспектор Лестрейд, не говоря уже о всем стиле этого письма…

— Ах, не придирайтесь к стилю, Ватсон! Вы, писатели, только стилем и озадачены.

— Но, согласитесь, Холмс, некоторые моменты все же требовали э-э… кое-каких разъяснений…

— …и я бы их… э… возможно предоставил, если бы наш друг инспектор проявил хоть малейший интерес к этому делу. Однако вместо этого я получил от серьезного человека серьезный совет заниматься пустяками самостоятельно и не отвлекать чрезвычайно занятых скотлендярдовцев.

— Может, Холмс, требовалось как-то иначе представить дело?

— Иначе? Так разве я не пытался, Ватсон? И притом на чистейшем английском языке, или он его плохо понимает?

— Вы что же, Холмс, серьезно полагаете, что нормальный человек способен заинтересоваться этим… э…

— …этим бредом пьяного капрала, хотите вы сказать? Конечно способен.

Я же заинтересовался ничуть не меньшим бредом мистера Торлина! Впрочем, образчиком нормы Шерлок Холмс являться конечно же не может.

— Да, пожалуй, но я… о другом э-э… м…

— Понимаю, Ватсон, вас все еще смущает сомнительность моих действий. Но уверяю вас, друг мой, вы напрасно себя этим терзаете. Рассмотрите все заново и увидите, что правил я нигде не нарушал, наоборот, исключительно точно им следуя… просто выиграл. Вот и все. Да и отчет составил правдивый и подробный, в лучших традициях сыскной полиции. Но к сожалению, нет, к счастью, не будем кривить душой, заинтересовать инспектора делом Фатрифортов все же не сумел.

— Да уж, — не удержался я от улыбки.

— Оно и не удивительно. Разве может полоумный сыщик, этот окончательно свихнувшийся Шерлок Холмс заинтересовать своей мышиной возней самого деятельного, проницательного и успешного инспектора Скотленд-Ярда?!

— Что ж, Холмс, оставим инспектора при его заблуждениях. Как говорил один патологоанатом: смертельную болезнь вылечить нельзя, но можно не признавать смертельной.

— Что нам и остается. Кстати, надо поторопиться предупредить мистера Нортинга, пока он, чего доброго, не сделал непоправимого, не сорвал покрова с вверенной ему тайны.

Холмс быстро написал письмо камердинеру, дал мне его прочесть.

«Уважаемый мистер Нортинг!

Похоже, мне не удалось сколько-нибудь заинтересовать Вашим делом Скотленд-Ярд, хотя я, вынуждаемый долгом, подробно обрисовал его основные детали, за исключением, правда, имен собственных (не желая отвлекаться на частности). И вот, виной ли тому косноязычность изложения, или моя репутация сумасброда, но в деле Вашем не усмотрено ни малейшего состава преступления. Мало того, оно попросту сочтено плодом расстроенного воображения. Моего воображения, разумеется. А поскольку спорить с высшей инстанцией в лице инспектора Лестрейда я не намерен, то советую и Вам не волноваться более об этом деле и НЕ ВОЛНОВАТЬ ДРУГИХ.

Пусть все вернется "…на круги своя".

Кстати, и наш здравомыслящий доктор Ватсон придерживается того же мнения.

Желаю Вам со спокойной душой возвратиться к своим обязанностям и как прежде служить хозяину Фатрифорта усердно и беззаветно.

Р. S. Если пожелаете, можете отправить это письмо на хранение в известную Вам контору. Исключительно для истории.

С уважением Шерлок Холмс».

Вызвав соседского мальчишку, Холмс дал ему полкроны и велел срочно отнести письмо на Мортимер-стрит 8, и непременно дождаться ответа. Не прошло и получаса, мальчик вернулся с ответом, простым и коротким.

«Да благословит Вас Бог, сэр! Вас и мистера Ватсона!

Ваш до гроба Уильям Нортинг».

— Согласен, Холмс, я и впрямь безнадежный английский тугодум. Как сразу было не оценить этот ваш беспрецедентный э-э… фортель. До чего ловко спровоцировали вы зазнайку Лестрейда, с какой легкостью подцепили его на свою удочку и как быстро получили от него желаемое!

— И что немаловажно, Ватсон, в письменной форме и с автографом.

— О да! На вашем месте, Холмс, я бы завещал этот автограф…

— Это кому же?

— Музею Скотленд-Ярда!

— Прекрасная идея, друг мой, только, боюсь, не смогу ею воспользоваться, иначе та братская обеспокоенность моим предосудительным образом жизни, которую явил инспектор Лестрейд в этом письме, станет достоянием широкой публики и, бросив мрачную тень на бедного сыщика-любителя, оставит в веках весьма искаженный его портрет. А я слишком уважаю историю, во всяком случае историю криминалистики, чтобы допустить подобное.

— Однако, Холмс, до чего же высокомерно поучает он вас со своих профессиональных высот. Будто самого скромного любителя. И это невзирая на свои беспрерывные неудачи и ваши постоянные блистательные победы! Просто диву даешься!

— Ничего удивительного, друг мой, если взять во внимание то, что свои беспрерывные неудачи он считает случайными. Как, впрочем, и мои достаточно регулярные победы.

— Ха-ха-ха!

— Но я не шучу, Ватсон, это вполне закономерно. Любитель безалаберный, непредсказуемый, досужий в глазах вечно занятого профессионала и был и будет человеком несерьезным, странным и даже вредным. Это отношение ремесленника к художнику. И один от другого отличается вовсе не степенью совершенства, как многие думают, а только отношением к делу. Ремесленник всегда задается вопросом: что я буду с этого иметь, ведь ремесло его кормит, и он привык смотреть на него, как на дойную корову. Художник же задается совсем другими гораздо более возвышенными вопросами. Любой профессионал, какого бы класса он ни был, всегда стремится заработать на своем деле — деньги, престиж или другую какую-то выгоду. Он всегда корыстен. Корыстен и деловит. И если корову можно доить, то ее следует доить возможно чаще. Профессионал никогда не идет на риск все из тех же соображений выгоды, предпочитая пользоваться отработанными приемами и готовыми шаблонами. Он всегда приземлен. Любитель же, напротив, далек от расчета. Он рад вложить в любимое дело и деньги, и время, и силы, и душу. Это созерцатель и новатор который не боится рисковать, потому что не боится и разориться ради любимого дела. Не боится тратить время и силы, всего себя на эксперименты и поиски. И не случайно трезвый и расчетливый профессионал так презирает любителя — бескорыстного, непрактичного, безоглядно влюбленного в свой предмет. Просто он неосознанно презирает то, чего не может себе позволить.

Любой профессионал на моем месте, услышав сон учителя, небрежно отмахнулся бы от подобной фантасмагории, мол, стоит ли тут и порох тратить.

И я бы мог отмахнуться. Но безоглядно тратить порох в охоте за тайной и есть моя настоящая профессия, а в этом деле я сразу учуял таинственного зверя в таинственных дебрях и приготовился истратить на него весь свой порох.