Шерлок Холмс и страшная комната. Неизвестная рукопись доктора Ватсона

Глава седьмая Таинственный читатель

Крупный и размашистый почерк рукописи характеризовал писавшего как человека энергичного, ловкого и решительного. Окончательно заинтригованный я принялся читать вслух:

— «Обращаюсь лично к Вам, многоуважаемый мистер Холмс! Я решил поведать о себе все до конца, будучи принужден исключительными обстоятельствами, о которых Вы узнаете из исповеди, лежащей перед Вами. Это единственное теперь, что я намерен противопоставить своей судьбе. Я мог бы еще долго продолжать свою игру и, уверяю Вас, шансы мои к этому очень неплохие. Но не могу рисковать вверенной мне чужой тайной и спокойно дожидаться, пока оповещенный Вами Скотленд-Ярд начнет бороздить наши окрестности. Целиком полагаюсь на Ваш здравый смысл и на Ваше благородство. Будьте Вы и доктор Ватсон, двумя свидетелями моей жизни.

Итак, вот моя жизнь без прикрас и без тайн.

Вы, джентльмены, несомненно, слышали о Гарри Дребадане, которого шесть лет тому назад повесили со всей его бандой. Точнее сказать, из одиннадцати бандитов трое все-таки уцелели. И каждый по своей особой причине. Бен Глаз за три дня до того отбыл на континент к своей французской родне по случаю какого-то грандиозного юбилея. Эд Пудель был сражен инфлюэнцей и потому не принял участия в роковом деле. Ну, а Билл Читатель попросту зачитался. Чего ж и удивительного, что Читатель зачитался? Увы, джентльмены, перед Вами Билл Читатель, что называется, собственной персоной.

От своих родителей, скромного портлендского клерка и дочери бедного лондонского книгопродавца, унаследовал я великую страсть к чтению. Читал, что ни придется и где ни придется, потому прозвище свое получил еще в детстве, и оно сопровождало меня всю жизнь. По смерти моих родителей, сначала матери, а вскоре и отца, я был предоставлен сам себе, так что с тринадцати лет был уже вольный, как морской ветер. Где я только не был и чего только не повидал! Побывал в Америке, посидел в тюрьме, а тридцати шести лет попался на глаза Гарри Дребадану и с тех пор застрял у него. Чем я его привлек, не знаю, собой я был не ахти, не Геркулес олимпийский, худой и сутулый, и уже не такой молодой, но кулак мой бил, как молот, потому и от чтения меня редко кто отрывал. Гарри крепко держал свою банду. Попасть к нему было не так легко, а уйти — просто невозможно. Его ненавидели за жестокость, хотя, надо отдать ему должное, добытое он делил честно, рисковать зря не любил и по мелочам никого не притеснял. Но выйти из его банды можно было разве только на тот свет. Оттого положение наше было в полном смысле безвыходное, и, чтобы не сойти с ума, большинство бандитов запойно пили, ну а я запойно читал. Книги для меня были той соломинкой, которая помогала еще кое-как держаться на плаву, не давая мириться со страшной действительностью, и, что важнее всего, они вселяли в меня надежду. На что именно? Да на какую-то совсем другую жизнь.

И в тот роковой день именно книга спасла меня от неминуемой гибели. Всю ночь я читал роман господина Метьюрина, как обычно, на чердаке при свече, чтобы не мешать спать остальным, там же под утро и заснул. Потому в ранний час последних приготовлений никто меня не хватился, пока я сам в ужасе не проснулся и не полетел к своим товарищам. Но я опоздал. Таким вот образом «Мельмот-скиталец»[16] спас меня от виселицы. Гарри Дребадан, дерзкий и беспощадный, изрядно уже опротивел и своим и чужим. И кто-то его попросту сдал властям вместе с бандой, не сомневаюсь, что на весьма выгодных условиях. Это время от времени практиковалось, такие «сдачи». Вся округа была нашпигована «вишнями», то есть королевскими гвардейцами, и хитроумный план Дребадана был досконально известен Скотленд-Ярду. Ничего этого я тогда не знал, а позже узнал из газет.

И опоздал-то я ненамного, всего на какие-то полчаса, но, так или иначе, от меня уже мало что зависело. Когда же я понял, что дело дрянь и отбить дружков нечего и думать, то предпринял не вовсе, на мой взгляд, безуспешную попытку отбить хотя бы старого Сэма Грога, когда тот с двумя конвоирами замешкался у табачной лавки. Попытка оказалась удачной. Я подкрался, треснул раз-другой своим кулаком ничего не подозревавших «гвардов» и утащил старика Грога в подворотню. Зная эти места, как свои пять пальцев, мы благополучно пробрались в доки. А искать там двух бывалых бандитов никто и не думал. И все бы хорошо, но старина Сэм, нетерпеливый, как мальчишка, и такой же безрассудный, сам решил свою участь. И, не отсидевшись должным образом, двинул в город. Там его и настигла «вишневая косточка», то есть казенная пуля, и рассчиталась с ним за все. А я, дождавшись ночи, отправился в надежное место. Там остриг свои длинные волосы, сбрил усы и бородку, купил потертый котелок, старомодный сюртук с чужого плеча, в общем, перестал быть загадочной личностью с темным прошлым, а стал вполне обыкновенным английским охламоном. Снял номер в захолустном отеле и затих.

К тому времени жизнь моя, подлая и никчемная, изрядно мне осточертела и, если бы не книжки, была бы вовсе непосильной ношей. И вот, не знаю уж как, решил я покончить со старыми делами. Полный разгром нашей банды был к тому самым подходящим поводом, так как освобождал меня от страшного рабства. Новые условия моей странной свободы могли быть для кого-то и тягостными, только не для меня. Книги мне заменяли все. Потому, несмотря на безденежье и безделье, я довольно долго довольствовался такой жизнью, изредка подрабатывая колкой дров и починкой телег.

А месяца через три нанялся, наконец, матросом на старую, но добротную трехмачтовую шхуну под названием «Редкий случай», которая возила из Саутгемптона в Бомбей кой-какой товар. Морское дело я неплохо знал с юности и, вспомнив позабытое, стал быстро продвигаться по службе, поскольку трезвые моряки всегда в большой цене. В редкие свободные дни валялся я на диване каких-нибудь дешевых номеров, читал книжки, гулял где-нибудь за городом и мечтал. Настоящих друзей у меня никогда не было, какие друзья у бандита и пропойцы — такие же бандиты и пропойцы. Правда, с тех пор как погорел Гарри Дребадан и отправился на тот свет старина Сэм Грог, спиртного я в рот не брал и не бандитствовал более. Страшный конец моих бывших товарищей меня более чем отрезвил. Чего ради мы так бешено рвались к смерти? К своей и чужой? Чего искали? Каких таких благ? Денег? Но мало кто из нас, включая и нашего страшного главаря, умел ими дорожить. Я, как и все прочие, спускал их за считаные дни, едва успевая купить несколько стоящих книг, хорошего голландского табаку да запас сальных свечей для моих полночных бдений. А все, чем приходилось довольствоваться потом, было двадцать пятого сорта — от выпивки до развлечений и покупалось за сущие гроши. Бесконечные попойки, карты, пьяные дебоши, глупые и, по большей части, зверские шутки — вот тот бесконечный круговорот, в котором проходила наша жизнь. И девицы, нас окружавшие, были под стать этому убожеству: бесстыдные, жадные, вероломные, они представлялись злой карикатурой на весь женский род. Возможно, я, как и большинство моих товарищей, считал бы такую жизнь вполне сносной и даже приятной, если бы не сравнивал ее с другой. А ведь мне было с чем сравнивать. В книгах я легко находил иное и этим только утолял жажду настоящего в моей душе.

Итак, плавая из Саутгемптона в Бомбей, я воображал себя эдаким «Принцем датским», который ежеминутно мучается среди чуждых ему людей, не находя отклика своим возвышенным чувствам. Кстати сказать, Шекспира я знал чуть не наизусть, и вот на что еще с охотой тратил деньги, так это на театр. И хотя это были не самые блистательные труппы, но и у них было на что посмотреть, и слезу они умели вышибать даже у такого закоренелого негодяя, как я. И вот, мало-помалу стали посещать меня образы тихой и благопристойной жизни. Тем более что книжки, которые я постоянно читал, изобиловали самыми непогрешимыми героями, примерами безупречного поведения, благородной деятельности и изысканными образчиками литературной речи. Но одни книжки изменить меня все же не могли, хотя желание измениться жило во мне и даже крепло, и я все будто чего-то ждал. Чего же? Вероятно, случая. Удобного случая, чтобы начать уже какую-то совершенно новую жизнь. Потому что книжки — это одно, а живая жизнь — совсем другое.

И вот, в полном соответствии с названием нашего судна этот случай мне представился. Не просто редкий — волшебный. Однажды взяли мы в рейс до Лондона пассажиром одного пожилого лорда. Он возвращался в Англию из кругосветного путешествия с маленьким внуком, энергичной англичанкой, экономкой и нянькой в одном лице, и слугой-индусом на все руки мастером. Почему лорд не захотел дождаться «Королевы Матильды», чтобы плыть в Англию со всеми достижениями комфорта в компании своих соотечественников, — неизвестно.

Много я повидал на своем веку людей самых разных, но этот пожилой аристократ в помятой дорожной одежде, с живыми мальчишескими глазами, своими манерами, речью, голосом и уж не знаю чем еще поразил мое воображение. Я долго его рассматривал, не в силах оторвать глаз.

— Кто этот старик? — спросил я наконец нашего боцмана.

— Понятия не имею, но старикан занятный, — хмыкнул боцман, он был из голландцев, но дельный малый, а не такой циник и пропойца, как прочие из его племени.

— Лорд Фатрифорт, — подсказал капитан и одобрительно кивнул, а он вообще мало кого одобрял.

С тех пор я только искал случая рассмотреть получше поразившего меня человека. Внучок лорда, судя по всему, плохо переносил качку и весь рейс провел в каюте, под присмотром экономки, а слуга лорда тщедушный, средних лет индус бегал от деда к внуку и обратно, как челнок. Сам же лорд подолгу стоял на корме или сидел в шезлонге с книгой в полном одиночестве. И вот один случай, в сущности пустяковый, дал моим тогдашним мыслям странный поворот. Был тихий вечер и такой красивый закат, что все на него невольно залюбовались, в том числе и я. Вдруг слышу у себя за спиной:

— Ви посылайль за мноя, сэир?

Я обернулся и хмыкнул:

— Какой я тебе сэир?

Слуга-индус смутился и поклонился:

— Простит мистеря, ошибся очень, глупий я человек. Совсем дуряк… Протива золнца зильно злейпой. Похожий ви много на мой лорд-хозяин.

Тогда я вдруг и призадумался. Если так легко спутал меня с лордом даже его слуга, то что же говорить об остальных. Поначалу это меня только позабавило, но я все-таки отметил, что не только ростом и фигурой, но и лицом напоминаю лорда Фатрифорта. Высокий лоб, глубоко посаженные глаза и густые брови — это все мои черты. И не удивительно что, в первую минуту лорд Фатрифорт живо напомнил мне моего отца, только отец мой характером был хмур и замкнут, и я был в него, а лорд был открыт и общителен. Моя внешность вообще-то достаточно стереотипна, но и его тоже, вот в чем фокус. Но при этом он был ярок и неотразим, я же сер и невыразителен.

Меня прямо поразила мысль: несмотря на внешнее сходство, никогда не быть мне таким, как он! Таким открытым и дружелюбным, великодушным и утонченно воспитанным, уверенным в себе и безмятежным, великолепным джентльменом и стопроцентным лордом. Между нами — пропасть. Пропасть, которую не перейти ни-ког-да! И хоть в своем, изрядно помятом полотняном костюме, который одновременно напоминал и нашу белую матросскую робу, и белую одежду индусов он, мало чем выделялся из толпы, но спутать его с кем бы то ни было мог только болван-туземец. Кстати, близко к лорду никто не подходил из-за его рук; это была самая обыкновенная экзема, но англичане в Индии довольно мнительны, им достаточно только намека на кожную болезнь. Возможно, это и было причиной, почему лорд не поплыл на комфортабельном пассажирском корабле. Но я мнительным не был, а напротив, пользовался малейшей возможностью пройти мимо поразившего меня старика. И вот как-то он со мной заговорил, и, слово за слово, мы разговорились. С тех пор беседы наши становились все более продолжительными и непринужденными. Мы сошлись так легко и быстро, как можно сойтись только в море. Но один случай укрепил эту необычную дружбу окончательно. Однажды, во время стоянки шхуны, по халатности какого-то матроса, не закрепившего, как следует, трос, случилась беда, и точно в детской считалочке — благородный лорд полетел за борт. А поскольку я чаще других был при нем, кому как не мне и выпало его спасти. Получилось все так складно, как только в романах пишут. Я спас жизнь лорду Фатрифорту, и хотя на моем месте это сделал бы любой честный моряк, и сделал бы с легкостью, спасителем оказался я — его тайный почитатель. Признательность лорда не знала границ, и это поставило меня в исключительное положение. Я сразу был допущен в его каюту и приложил все старания, чтобы стать незаменимым. Ходил за ним, как нянька за младенцем, пока он не оправился вполне. По просьбе лорда я все свободное от службы время проводил у него. А туземного слугу, того самого «глюпива дуряка», так припугнул, что он и носа более не показывал. Лорду же объявил, что индуса сразила морская болезнь. И хотя я весьма откровенно узурпировал должность слуги, держал себя при этом независимо, высокомерно, а временами и просто грубо, как привык в банде, где грехом номер один считалось сочувствие ближнему, а любого рода уступчивость расценивалась как слабость. Держать себя как-то иначе я не умел, хотя и очень боялся быть изгнанным. На мои выходки лорд реагировал всегда одинаково — только шире открывал глаза и склонял голову набок, будто лучше хотел рассмотреть некую редкую диковину. Но никаких упреков, никаких нотаций я от него никогда не слышал. Не ко мне одному — он ко всем так относился и людей чувствовал очень хорошо. Вот и во мне, надо полагать, почувствовал он живую и отзывчивую душу, а уродливого и страшного замечать не хотел. Постепенно глупость такого моего поведения дошла до меня, и я мало-помалу стал исправляться. Теперь я частенько ловил себя на том, что подражаю благородным манерам и изящной речи лорда, благо из-за неутомимого своего чтения я был достаточно пропитан этим изнутри. Лорд, конечно, быстро подметил эти благие перемены и сказал мне однажды с улыбкой, мол, на тебе, друг мой, счастливо сбывается поговорка: «С кем поведешься — от того и наберешься». Вот под впечатлением этой шутливой фразы я себе и поклялся. Поклялся, что это мой последний рейс. Сойду на берег — и баста! Заживу по-новому! Как, еще не знаю, знаю только, что по-новому!

Но эта перевернувшая меня мысль требовала немедленного и какого-то конкретного подкрепления. Тогда я и решил: пойду к лорду кем угодно — конюхом, сторожем, садовником, последним слугою, потому что был уверен — больше с этим человеком не расстанусь, какая бы жизнь меня при этом ни ждала.

А потом, когда мы прибыли в Саутгемптон, и я уже было запаниковал, не зная, как объяснить старику мои желания и планы, лорд сам и без обиняков предложил мне пойти к нему камердинером. За этот рейс мы достаточно присмотрелись друг к другу, и он был уверен, что это будет к обоюдной выгоде. И не ошибся. Камердинером! Об этом я и не мечтал. Фактически при больном старике-хозяине я совмещал теперь обязанности и дворецкого, и камердинера, и секретаря. Так что в нашем маленьком королевстве я сразу и уверенно стал премьер-министром. У меня было все, о чем только можно мечтать. Судите сами: я жил в обстановке великолепного старинного замка, распоряжался всем в доме — и людьми, и деньгами. Его благоустройство и процветание были моей святой обязанностью и полем моей неутомимой деятельности. И в довершение ко всему я имел одну из лучших библиотек королевства. Но это не главное, главное были люди: сам лорд, дружба которого была для меня несравненным благом, и его домочадцы, за каждого из которых я, не задумываясь, пожертвовал бы жизнью. Душа моя будто вырвалась на свет из какого-то затхлого, промозглого склепа, согрелась и ожила. Это был счастливый сон, длившийся годы, пока однажды необыкновенно ветреной ночью мне не суждено было проснуться. Я подошел к стеклянной двери, выходившей в сад, чтобы закрыть ее на ночь, она тоненько дребезжала стеклами и дрожала под ветром как человек, которому очень страшно, и тут… на мое плечо легла рука в коричневой перчатке, и давно забытый голос произнес:

— Не дергайся, Читатель!

В этот момент я пережил одно из худших мгновений моей жизни. Я медленно повернулся: передо мною в неровном свете свечи стоял Бен Глаз. Это было как видение с того света. Я сильно надеялся, что он мертв, но он был жив. Жив-живехонек. Моложавый, поджарый, чесучевый костюмчик, дорогой цилиндр, лаковые туфли, набриолиненные по последней моде волосы и самые изысканные манеры. И ничего, кроме черной повязки на глазу, не напоминало в нем прежнего бандита, правой руки пресловутого Гарри Дребадана.

— Прости, мон ами[17], что не предупредил тебя письмом.

Бессмысленно было спрашивать, как он меня разыскал, он был мастер своего дела и разыскал бы меня и раньше, хоть на дне морском, просто раньше я ему был не нужен. А теперь вот понадобился.

— Так оно и лучше, письмо могло попасть не в те руки, — отвечал я ему в тон.

— Имей в виду, теперь мы в родстве, в случае чего, я твой кузен Бенджамин. Кстати, я теперь в бегах, за мной охотится, ты не поверишь, едва ли не весь Скотленд-Ярд. Так что выручай, братик!

Я стоял перед ним и молчал, потому что говорить мне было нечего.

Слова, что называется, были бессильны. Представьте себе, что вы неожиданно обнаруживаете под порогом вашего дома взрывное устройство, готовое вот-вот сработать, истребив всех ваших близких, и надежды воспрепятствовать этому нет никакой. Уговаривать его уйти — наивно, просить о чем бы то ни было — бессмысленно, угрожать — значит только усложнить дело и сделать его вовсе непредсказуемым, а говорить и действовать надо было и немедленно.

— Я укрою тебя, конечно, но с одним условием…

— Ты укроешь меня без всяких условий, мон шэр[18], — улыбнулся Бен Глаз одной из своих змеиных улыбочек, от которой поежился бы сам покойный Гарри. И мне стало ясно, малым тут не отделаешься. Я промолчал, и это ему не понравилось.

— Разве мы с тобой не братья, Билл?

— Я понял так, что двоюродные, — не удержался я от иронии.

— Ну да, — усмехнулся он, но единственный его глаз пронзил меня с бешеной силой, — только ведь Скотленд-Ярду не до этих тонкостей, вряд ли они позабыли наши подвиги. Да и портретики наши, думаю, висят у них рядышком на самом видном месте.

— Как бы нам самим не повиснуть на самом видном месте, как повисла вся наша команда.

— Не каркай, Читатель!

Он был суеверен, как старая дева, потому, видно, и побледнел, а может, от злости.

— Так вот, я все обдумал, дело верное. Как думаешь, сколько дед выложит за своего внучка? За наследника всех фатрифортских богатств? За последнего в роде… своего ненаглядного Фредди?

Хорошо, что я стоял теперь спиной к свету, и негодяй ничего не мог прочесть на моем лице. План его был настолько зверский и циничный, что я с трудом удержался, чтобы не придушить на месте эту скотину, что вряд ли бы мне удалось. Вооружен Бен Глаз был, как всегда, одним только ножичком, с которым не расставался и ночью, но его ножичек был страшнее и сабли, и ружья, и пистолета вместе взятых. Потому я и стоял перед этим гадом в молчании, оценивая создавшееся положение.

— Что, Читатель, задумался, не нравится моя идея?

Мне и впрямь было о чем подумать. Кстати, в отличие от всех нас, Бен Глаз был потомственным французским аристократом по отцу и английским по матери, а вот специализировался на самых грязных делах, не брезговал и похищением детей. Своей безукоризненной внешностью и безупречными манерами он завораживал свою жертву, точь-в-точь как удав плавными движениями и красивой расцветкой завораживает свою… Рисковать он не любил, работал фактически один, поэтому долго готовился к делу, осторожно следил за всем и вся, дотошно изучая мелочи, чтобы исключить уж всякий риск. Это была привычная работа старого негодяя, который, кстати, славился своей редкой наблюдательностью, потому играть с ним в кошки-мышки никто бы не подумал, таких игроков он за версту чуял. Но мне он привык доверять и лишь это давало небольшой шанс. Чтобы как-то собраться с мыслями, я начал тянуть время. Стал говорить медленно, витиевато, с кривой ухмылочкой, — такая манера водилась у нас в банде:

— Что-то неохота мне, Глаз, на склоне лет кружиться в пеньковом галстуке с рогожей на роже перед тюремным капелланом и крутить ботинками перед носами полусонных охранников. Пример Дребадана меня как-то не вдохновляет, — и зевнув для полноты картины, я твердо посмотрел в единственный глаз противника.

Он, конечно, оценил излюбленный бандитами витиеватый стиль и, вероятно, решил, что я, пользуясь преимуществом жителя замка, просто набиваю себе цену, потому ласково заметил:

— Да кого же это может вдохновить, помилуй? Гарри был человек хоть и даровитый, но ненасытный, а главное рисковый. Мы же ни в коей мере не менее даровитые, в высшей степени умеренные и предельно осторожные. Сделаем дело, подотрем следочки и растворимся в лондонском тумане, как заправские призраки.

О том, что грозит ребенку да и всем людям лорда, не трудно было догадаться. Я с усилием поборол дрожь, мне ли не знать, что значит у Бен Глаза «подтереть следочки»: свидетели, кто бы они ни были, ему не нужны, и три-четыре лишних убийства его бы не остановили.

Что делать? Я стоял перед труднейшей проблемой. Любое неверное движение его спугнет, он исчезнет в мгновение ока и осуществит свой план другим, уже неподконтрольным мне способом, но от задуманного не отступится. Все свои кровожадные затеи Глаз считал гениальными и без долгой и сложной подготовки о них не заговаривал. И чтобы не дать ему заметить моего смятения и ненароком не выйти из роли, я проговорил намеренно равнодушно:

— Должен предуведомить вас, дражайший кузен, что многообещающая ваша затея сопряжена с некоторыми неизвестными вам, но весьма серьезными затруднениями э… юридического порядка и с крайне необоснованным риском, а я предпочитаю не совать голову в горящий камин, пока меня не вынудят к тому исключительные обстоятельства.

Резкая перемена стиля немного позабавила Бен Глаза, но когда смысл сказанного дошел до него, он метнул на меня полный ненависти взгляд.

Я не собирался играть с ним в гляделки, потому стал демонстративно стряхивать микроскопическую пылинку с плеча своей домашней, но на редкость элегантной куртки, из чего он безошибочно заключил, что запугивать меня сейчас бессмысленно, а делать из меня врага не политично, и, быстро справившись с собой, сказал нарочито сладким голосом:

— Ха, ты уж и выражаешься как аристократ, не зря, небось, всю жизнь читаешь высокохудожественную литературу, к тому же у тебя теперь живой пример перед глазами — сам лорд Фатрифорт, не кто-нибудь. И как это тебя угораздило… вернее, как это угораздило лорда Фатрифорта подцепить, ни больше ни меньше, как Билла Читателя?

— «Редкий случай» тому виной, — рассеянно брякнул я.

— Ха-ха-ха! «Редкий случай»! Это же та посудина, на которой ты честно зарабатывал свой хлеб. Хороший каламбур, ничего не скажешь! Так с чем там и что сопряжено, я не понял?

— Похищение, в данном случае, очень сомнительно.

— Ах, неужели?

— В данном случае, да. И если вы, дорогой кузен, соблаговолите вникнуть в существо вопроса, я в немногих верных словах обрисую вам данное затруднение.

— Давай, валяй, я соблаговоляю. Обрисовывай.

— Лорд страдает тяжелым недугом э-э… психического характера и в силу этого дееспособность его некоторым образом … ограничена. Или, скажем, подконтрольна его собственным юристам из адвокатской конторы, которые несут всю полноту ответственности за целостность вверенного им капитала. Короче говоря, деньги Фатрифортов под бдительнейшим надзором. Предусмотрены даже некоторые меры, затрудняющие без особой комиссии выдачу крупных наличных сумм. Об этом, естественно, позаботился сам лорд, опасаясь непредсказуемости своих действий в момент э… приступов. Так что при первом же подозрении все станет известно Ярду. Ну а те суммы, что регулярно выделяются на прожитие, во-первых, выдаются небольшими частями, к тому же и не так велики, чтобы ради них рисковать головой. И твоей, и моей.

— А ты, я вижу, хорошо изучил вопрос, Читатель?

— Я старался, Глаз.

— Похоже, ты здесь не по чистой случайности, если только не блефуешь?

— Какой мне смысл?

— Да мало ли какой. Может, старикан решил оставить тебе деньжат за твое примерное поведение?

— Совсем не исключено. Да только это будут пенсы в количестве весьма ограниченном. Меня же интересуют фунты в количестве, как ты понимаешь, неограниченном.

— Тогда пришла пора сыграть по-крупному, мон ами?!

— Пожалуй, что так.

— А знаешь, Читатель, я думал, с тобой будут трудности.

— Разве у тебя со мною бывали трудности, Глаз?

— Пока нет… Ты всегда понимал с полуслова и действовал не задумываясь. И теперь, похоже, ты созрел.

— Да, теперь я созрел и даже больше, чем ты думаешь.

Мне приходилось говорить с Глазом, ничем себя не выдавая, и одновременно обдумывать каждый свой последующий шаг. Постепенно в голове моей обозначилась ошеломляющая идея. Кажется, я нашел способ разделаться с этим хитроумнейшим лисом. И тогда я решил показать ему план, настоящий, старинный план поместья, пометив на плане одну-единственную комнату.

— Если ты готов к серьезным делам, Глаз, то я, пожалуй, кое-что тебе покажу.

— Я к ним готов всегда, иди показывай, что у тебя там.

— Ходить далеко не надо, это здесь, в библиотеке.

— Надеюсь, это не инспектор Скотленд-Ярда, прикорнувший на диване?

— Нет-нет, всего лишь план, но…

— Что за но?

— Сейчас увидишь. — И я достал и показал ему план.

И план его, конечно, убедил. Он знал толк в подобных вещах, как знал и то, что такое скоро не подделаешь, да и зачем бы мне это, если я никак не подозревал о вторжении ночного гостя.

Надо сказать, из всех сокровищ для Бен Глаза на первом месте стояли «камушки», особенно «зеленые камушки», это знали все в банде. Только они одни и могли распалить его аппетиты до такой степени, чтобы лишить необходимой бдительности. Ни золото, ни оружие, ни старинные монеты, ни все знаменитые ювелирные роскошества вместе взятые — ничто не интересовало его в той степени, как «зеленые камушки», он был на них просто помешан. Тогда для большей убедительности я рассказал Глазу одну, вычитанную из «Хроник», историю.

— Слышал когда нибудь про Джакомо Фрибелли?

— А почему я должен о нем слышать, он что, знаменитый боксер, актер или авиатор — твой макаронник?

— Какое там! От горшка два вершка, к тому же горбун. Да и жил еще при Марии Католичке. И не макаронник он никакой, а голландский купец Якоб Фрибель.

— Тогда на кой нам сдался, твой иудей?

— Он был доверенным лицом королевы. Похоже, самым доверенным.

— Ха! Католичка доверяла голландцу? Или того хуже — еврею?

— Голландцу или еврею — не так важно. Тем более что ей он представлялся флорентийским негоциантом и у него была репутация честного купца, а в те времена этого было, как видно, достаточно.

— Значит, не найдя среди своих подданных ни одного честного англичанина, бедняжка Мэри, доверилась этому венецианскому купцу? Недоверчивая была бабенка.

— Слишком много у нее было врагов особенно среди подданных.

— Похоже много больше чем волос на голове.

— Во всяком случае в преданных людях королева Мэри испытывала острую необходимость. Потому и поручала этому негоцианту переправлять от папы Караффы[19] в Англию драгоценности на какие-то ее прожекты. И он судя по всему весьма ловко с этим справлялся. Время тогда было непростое, и деньги ей нужны были позарез…

— А кому и в какое время они нужны не позарез?

— Ну так или иначе, а старина Фрибелли благополучно достиг Глостера, но потом… куда-то подевался.

— Я бы на его месте тоже подевался, с камушками-то!

— Но он был не ты. Вот в чем дело.

Бен Глаз прищурился на меня оценивающе, желая, понять, сколько в моем рассказе лжи, а сколько правды, потому и пропустил мимо ушей колкость.

— Что читатель ты примерный, это известно. Но, может, ты еще и сочинитель? Право слово, говори, не скромничай!

И он продекламировал с театральными модуляциями, сверля меня своим глазом, как буром:

— Старинный замок на высокой скале! Драгоценный ларчик итальянского Квазимоды! Зеленые камушки Красной Мари! Таинственные поручения кровожадного святоши! Живописно… Ничего не скажешь!

— Ну, верь — не верь, дело твое. А с похищением связываться не буду и другим не советую, — заявил я безапелляционно с видом непогрешимого эксперта. И это возымело свое действие. Бен Глаз резко изменил направление атаки:

— Так ты думаешь, драгоценности в замке?

— Есть верные тому доказательства, и я могу тебе кое-что показать, если ты настроен серьезно, Глаз.

— Серьезней, чем я, сейчас мало кто настроен, мон ами.

Теперь, когда рыбка клюнула, требовалось, чтобы она как следует заглотила наживку. Потому я недолго думая показал ему три изумрудных перстня. Те, что лорд носил на шее, на малиновом шнурке. Камнями Бен Глаз остался доволен.

— Камушки — шик, и работа грамотная, во вкусе Бена Челлини. Кстати, откуда камушки?

— По преданию, их нашел Ник Фатрифорт, тогдашний хозяин замка, в засаленном замшевом кисете (и кисет тот был полнехонек). Потом он их перепрятал, и похоже, замка камушки не покидали.

— А сам ты что же, не можешь до них добраться?

— Коли бы мог — давно добрался бы и жил теперь в Америке, кум королю. Есть там какой-то подвох, а я не такой головастый, как некоторые, и рисковать напрасно не хочу. Но боюсь, что и вдвоем нам не справиться, понадобятся верные люди.

— Пудель подойдет?

— Пудель жив??? — я невольно вздрогнул.

— Жив-живехонек! Стал бы я тебе покойника в напарники предлагать! Не то предложил бы уж Дровосека. Помнишь Джерри Дровосека и Дербиширское дело! Ха-ха-ха!

— Нет уж, Глаз, давай на сей раз обойдемся без дровосеков.

— Ладно, обойдемся Пуделем. А ты, кстати, не держишь ли на него зла, помнишь, как вы сцепились с ним «У любимой тети» и как наши ребята, разнимая вас, чуть не разнесли в щепки этот веселый кабак?

— Я не баба, чтобы зло копить.

— Кстати, о них. Помнишь подружку Пуделя, Джильбердиху-кабатчицу и ее фирменный коктейль? Ха-ха-ха! Одна дура чуть не отправила к праотцам всю нашу банду. Правда забавно?

— А не маловато будет одного Пуделя? (Это я решил проверить, есть ли с Бен Глазом кто еще.)

— Тебе мало Пуделя, Читатель?!

— Да нет, что ты! Пуделя не бывает мало, его всегда почему-то слишком много!

— К сожалению, выбирать не приходится, потому что из наших, из проверенных, больше никого и нет. А с чужими связываться не хочу. Что-то стал я недоверчивый. Да и людей не осталось стоящих, таких как Фанфарон или профессор Мориарти, или Гарри на худой конец, — все уже в покойниках ходят. А что за люди были! Даровитые, с воображением, с размахом. Теперь уж таких нет. Измельчал народец. Потому я сам по себе, так спокойней. Я и мой верный пес. Ну, и ты теперь. А втроем мы справимся с любым делом. С любым, Читатель!

Бен Глаз на минуту приоткрыл стеклянную дверь на террасу, щелкнул пальцами. Я невольно поежился, когда в преломлении граненых квадратиков на меня глянула зверская рожа и из-за двери показался Эд Пудель собственной персоной. Жирный верзила с копной черных кудрей, глазами бешеного кабана и ухватками гориллы. И я не пожелал бы иметь с ним дело за все сокровища Голконды. Потоптавшись в дверях, кудрявый гигант по знаку своего патрона вновь исчез за дверью. Это был выкормыш Бен Глаза, оттого только он один и мог безнаказанно испытывать терпение своего кошмарного телохранителя. Всякий другой в таком случае рисковал бы смертельно.

— Что это еще за привидение? — процедил я сквозь зубы, единственно, чтобы скрыть дрожь.

— Не придуривайся, Читатель, это мой ангел-хранитель.

— Ангел сатаны? — не удержался я от сарказма.

— Хотя бы и так. Похоже, сэр, от хорошей жизни вы совсем потеряли снисхождение к ближнему.

— Вовсе нет.

— В таком случае приюти нас ненадолго.

— С этим кудрявым?

— Да, с этим кудрявым.

— Боюсь, его не взяли бы сюда и могильщиком, хотя бы вся палата лордов вздумала за него поручиться. Что называется, дурака видать издалека, вот подлеца не угодать с лица…

— Ну, ты полегче, дружок, подлецами-то размахивай, себя-то ты к какой породе относишь, Билл Читатель?

— Я-то? Чистой воды подлец!

— Ну-ну, не надо покаянных рыданий у меня на плече. Я не папа римский, индульгенций не выписываю.

— Думаю, человечество от этого только выиграло.

— Мне нет дела до человечества. Меня интересует только наша маленькая компания в связи с нашим большим делом.

— Тогда подумай, Глаз, не слишком ли рискованно показывать этого троглодита при свете дня. Не насторожит ли это всю округу? Впрочем… в двух милях отсюда прячется сторожка лесника. Там, конечно, ни камина, ни меблировки, но нашему другу сойдет.

— Нет-нет, Читатель, никаких сторожек. Пудель останется при мне. Замок достаточно обширен, для того чтобы спрятать с десяток таких молодцов, как Пудель. К тому же если со мной что-нибудь случится, он исполнит мою посмертную волю…

— И какова же она, если не секрет.

— Секрета нет, я завещал Пуделю, в случае чего, хорошенько посчитаться с моим убийцей.

— А если кудрявый завалит все дело? Что тогда?

— Тогда я собственноручно сниму с него кудрявый скальп, и снесу его в кунсткамеру, вот и все.

Негодяй в очередной раз пронзил меня своим единственным глазом, который, похоже, один стоил двух. Кстати, в прежние времена звался он Бен Гламур за свою изысканную красоту. Однако лишившись глаза, решил именоваться по-новому — Бен Глаз. Видно, буковки «Б.Г.» на фамильном перстне были ему дороже лестной клички «Нельсон», которой его было окрестили. Но и черную повязку не пожелал сменять на непритязательные темные очки. То ли из-за суеверия какого, а то ли из-за куража. Он уверял, что шалая Фортуна иной раз грубо метит своих любимчиков. А в том, что он ее любимчик, Глаз не сомневался. Я решил поселить бандитов в замке, как они того желали. Зная осторожность Глаза, я не боялся, что накануне серьезного дела он примется разгуливать по коридорам и заглядывать в комнаты его обитателей, тем более разрешит подобное Пуделю. Наоборот, это было даже некоторой гарантией того, что сидеть они будут тихо, и давало мне мало-мальскую возможность подготовиться к решающему шагу.

— В таком случае все комнаты на третьем этаже к вашим услугам… э-э… кроме одной.

— Кроме одной? Ха-ха! Вот в ней я и поселюсь, — заявил Глаз, явно из чистой бравады.

— Ну, это… вряд ли.

— Почему же?

— Она… она совершенно пустая, — я нарочно замялся и отвел глаза.

— В чем дело, Читатель? Говори, не финти.

— Уверяю тебя, это чистая правда.

— Говори, что с ней не так?

— Да все так… Правда, связано с ней одно суеверие… Оттого еще никому не приходило в голову в ней даже переночевать, не то что поселиться. Ну и название у нее несколько пугающее.

— Какое же у нее название?

— Карта перед тобой, Глаз, посмотри сноску. В сносках всегда самое интересное, сам я этим байкам не верю, но…

Он не стал меня слушать, а усмехнулся и уткнулся в карту.

— Ой-ой-ой! «Страшная комната»! И почему же это она страшная?

— Этого я… не могу сказать.

— Потому, что не знаешь?

— Потому, что клялся.

— Клялся? Так, так, так. Кому же и зачем?

— Тому, кто открыл мне это… эту тайну, и затем, чтобы ее сохранить.

— Но мне, своему кузену, ты ведь можешь ее открыть?

— Конечно, если ты поклянешься.

— Ну, хватит сказок, дружок, говори, в чем дело.

— Ты еще не поклялся, Глаз.

— В чем это я должен поклясться, Читатель?

— Что не переступишь порога этой комнаты.

— Ладно, клянусь.

— Не так, а по всей форме, как и я клялся: «Чтобы на совести посвятившего меня в эту тайну не тяготело несчастье, клянусь не переступать порога этой комнаты!!»

Он повторил за мной слово в слово и от себя прибавил, видимо, для большей убедительности:

— Будь я проклят, коли сунусь в эту злосчастную каморку! Пускай меня постигнет кара небес, если нога моя окажется в этой дьявольской конуре! Пускай сойду я живой в преисподнюю, если только нарушу сию клятву! — и разразился совершенно неподходящим к делу хохотом. — Достаточно?

— Вполне!

— Ну, и…

— Тайна такова: тот, кто войдет в эту комнату, назад не выйдет ни живым, ни мертвым.

— И это все???

— Все.

— Так ты не открыл мне тайну, Читатель, а только еще больше напустил туману.

— Чего же ты хочешь — за что купил, за то и продаю.

— Ну хватит сказок! На месте разберемся. Давай показывай.

— Погоди, Глаз, может, прежде обследуем подвал. Ведь я все время говорил про тайник в подвале.

— Подвал никуда от нас не уйдет. Показывай эту треклятую комнату.

Я поломался еще для вида, а там, взяв свечу, с осторожностью повел бандитов на третий этаж. Хотя осторожничал я напрасно, шума мы производили не более, чем наши тени, скользившие за нами по пятам. К тому же за окнами шумел ветер и в старых рамах дребезжали стекла.

Увидев дверь, Пудель хмыкнул, но промолчал, он вообще не любил открывать рта при своем патроне, а я, напротив, зачастил, будто с отчаяния:

— Говорю тебе, Глаз, я не хочу попасть в ловушку из-за своего или чужого любопытства. Ты еще не выслушал мой план, а уже лезешь, очертя голову, в сомнительную авантюру, потому… потому, что просто не знаешь, ЧТО ЭТО ЗА КОМНАТА!

— Вот и расскажи мне про нее, а я послушаю.

— Чего тут рассказывать, — буркнул я недовольно, — открыть ее — дело безнадежное, я уж пытался. Открывается же она сама собой и только в полночь. Но когда она так открывается, меня туда уже не тянет.

— И почему же?

— Какое-то шестое чувство меня останавливает…

— Ха! Пресловутое шестое чувство?

— Да, пресловутое шестое чувство.

— Какие мы, однако, чувствительные, — пытался свести все к шутке Бен Глаз.

— Думаю, это чувство самосохранения, — произнес я внушительно.

И хотя тень страха явно пробежала по лицу бандита, остановиться он уже не мог.

— Эй, Пудель, тащи железки.

— Говорю тебе, Глаз, я не однажды пытался ее открыть!

— Не слишком ли ты о себе возомнил, Читатель, если думаешь равнять себя со мной. Отойди и не мешай.

Я отошел в сторону. Ведь отмычки против засова бессильны, и я ждал, пока Глаз в этом убедится.

— Это обыкновенный фиговый замок, который открывается ногтем, но там, похоже, засов.

— Да. По всему, это механизм, и он напрямую связан с часами на замковой башне и открывается сам собой только в полночь с последним боем часов, — поддакнул я нервно.

— Как в страшных сказках?

— В точности так.

— Значит, на сегодня мы опоздали. Хорошо, придем сюда завтра, в полночь и разберемся, к чертовой бабушке, с этой паршивой каморкой.

И тут, зная его нрав, я начал свою атаку.

— Послушай, Глаз, мы только потеряем с ней время, ничего хорошего из этой затеи не выйдет, я предлагаю сначала осмотреть подвал и поискать тайник там. — Я знал, что Глаз терпеть не мог ничьих советов и подсказок и делал всегда противоположное предлагаемому. В этом смысле он был вполне предсказуем. На этом я и сыграл. Чем больше я его отговаривал от «Страшной комнаты», предлагая подвал, тем уверенней он стремился сделать по-своему и начать со «Страшной комнаты». — Ты клялся, Глаз, не заходить в эту комнату, а клятва ведь не пустой звук!

— Для меня, Читатель, самый пустой из всех звуков. Ха-ха-ха!

— Что ж, во всяком случае, ты предупрежден. И Пудель тоже: …тот, кто туда войдет, оттуда уже не выйдет ни живым, ни мертвым, а перед смертью увидит дьявола во плоти…

— Небылицы тетушки Фелиции! — засмеялся бандит. — Будь я проклят, если завтра же не переночую в твоей «Страшной комнате» и развею в дым эту суеверную басню, — прибавил он тихо и зловеще.

Что ж, этим он сам подписал себе смертный приговор. Его самоуверенность, в конце концов, сыграла с ним злую шутку, а меня хоть в какой-то мере освободила от ответственности за мою клятву. За клятву: больше не убивать. Привычка к осторожности принудила все же бандитов поселиться не в замке, как намеревался Бен Глаз, а в старой привратницкой, достаточно удаленной от замка и надежно укрытой зарослями, куда я и принес им по темноте истребованный провиант и одеяла.

Целый день они отсыпались, во всяком случае, ничем не выдавали своего присутствия, а незадолго до полуночи я зашел за ними. Луна в это время ушла за башню, и нас скрывала глубокая тень. Ветер насвистывал тоскливую мелодию, заглушая все прочие звуки. Деревья гнулись и раскачивались из стороны в сторону, как усталые путники, бредущие на ночлег. Мы вошли в замок при первых ударах башенных часов и двинулись, как пишут в романах, навстречу своей судьбе. Бен Глаз шел первым, неся свечу. Я шел следом. Пудель замыкал шествие. Мы поднялись по лестнице на третий этаж. Лунный свет серебрил частые переплеты высокого окна и дальнюю часть длинного коридора. Остальное золотым светом заливала наша свеча, и тем заметней был призрачный синий свет, разливавшийся из-под таинственной двери. Мы остановились. Болтать никому не хотелось. Чудовищное напряжение сковало мне не только тело, но, казалось, и душу. Я боялся, что ловушка, приготовленная для этих кровожадных шакалов, по какой-нибудь глупейшей случайности не сработает. Пламя свечи то замирало, то разгоралось, и от этого черные тени, как черные змеи, ползали по ненавистным мне лицам, а в это время в доме безмятежно спали самые дорогие мне люди, и я должен был любым путем отвести от них эту лютую беду. Пудель шепотом отсчитывал бой, ритмично встряхивая пятерней и поочередно разгибая пухлые пальцы, точно судья в боксе. Семь… восемь… девять… Физиономия его при этом блестела от испарины, большие навыкат глаза беспрерывно ворочались, как у механической куклы, и в них читался плохо скрываемый страх, казалось, возраставший с каждым ударом часов. Бен Глаз по виду был спокоен и, похоже, интересовался только своим перстнем, который, отражая разом и свечу и луну, сверкал, как колдовской. Предчувствовал ли он что-либо, не знаю, но красивые его черты скривились в адском презрении ко всем и вся. Презрение это пересилило в нем страх, лишило остатков осторожности, сделав его таким самоуверенным и беспечным. С последним ударом часов на главной башне все мы поневоле замерли возле роковой двери… Тогда Бен Глаз, пнув ее ногой, проговорил, будто заклинание:

— Сим-сим, открой дверь!

И… дверь перед ним, как некогда перед Али-Бабой, сама собою бесшумно распахнулась…

Он вздрогнул и набычился, процедив сквозь зубы:

— Будь я проклят, если остановлюсь теперь!

Видно в душе Бен Глаза происходила страшная борьба.

Судорожным движением он сорвал с лица черную повязку, как будто хотел получше рассмотреть мертвым глазом то, что живому было не под силу, и шагнул в «Страшную комнату».

Пудель, как я и думал, хотел войти следом, но дверь, притянутая крепкой пружиной, захлопнулась перед самым его носом. И тут мы услышали душераздирающий крик. На короткий миг крик этот заполнил собой, казалось, все пространство замка. Мы оцепенели, но, опомнившись, Пудель бросился на помощь товарищу, и дверь, словно повинуясь его желанию, снова перед ним распахнулась. Комната была пуста… На каменном полу дымилась лишь свеча, которую полминуты назад так уверенно держал в своей руке его злосчастный друг. Крик еще слышался откуда-то снизу, будто из преисподней.

— Глаз, где ты? — прошептал ошеломленный Пудель. Но тишина, в которую погрузился замок, была страшнее самого крика. Он сделал шаг в комнату, потом другой, третий… Пуделя, этого жирного верзилу, трясло, как в лихорадке. И хотя с первого взгляда было очевидно, что комната совершенно пуста, он продолжал недоуменно ее оглядывать и жалко взывать:

— Гла-а-а-з! Где ты?!! Отзовись!!!

Наконец безумный взгляд его остановился на овальном зеркале, стоящем на подоконнике, из которого на него глянула искаженная ужасом и до неузнаваемости измененная мертвенным синим светом его собственная физиономия. Это была последняя капля, которая переполнила меру его мужества и здравомыслия. Отшатнувшись от окна, Пудель вдруг взвизгнул, как ужаленный скорпионом, рванулся вон из комнаты и, сбив меня с ног, понесся по коридору с таким отчаянным воплем, как будто все черти ада бросились его ловить. Я уже не управлял ситуацией. Вопль этот оборвался со звоном разбитого коридорного окна. Поднявшись на ноги, я поспешил вниз по лестнице, выскочил в сад, добежал до угла и остановился как вкопанный… Ночь была светлая, виден был каждый листочек на дереве и каждый камушек на дорожке, но к моему недоумению несчастного акробата, которого я ожидал увидеть распростертым под окном, нигде не было, лишь осколки разбитого стекла мерцали под луною, как алмазные россыпи, и в полной тишине покачивали головками призрачно белые розы. Потрясение мое было так велико, что на короткое время я потерялся… Высоченные деревья парка, пустынные дорожки, беспокойные лунные тени — все сделалось неузнаваемым, нереальным, точно причудливые декорации страшной сказки, призванные нагнетать дрожь на зрителя. И эту дрожь я испытал в полной мере, когда, услышав какое-то шипение, оглянулся… С ветки, окруженное легким дымчатым ореолом, на меня круглыми фосфоресцирующими глазами смотрело привидение. Казалось сам воплощенный ужас! Я одеревенел, горло мне сдавил забытый детский кошмар и едва меня не прикончил. В этой так странно исказившейся реальности я не сразу понял, что это всего лишь Фантом. Огромный пушистый кот любимчик нашего Фредди, известный трус и психопат.

И тут я услышал стон, тяжкий и протяжный. Очнувшись от наваждения, я бросился к кусту роз, из-за которого он раздавался, и увидел наконец Пуделя. Похоже, разбег его был так велик, что незапертое окно не послужило серьезным препятствием, и он приземлился гораздо дальше, чем можно было представить самым разгоряченным воображением. Я замер, разглядывая в свете луны его ненормально большое лицо, бледное с черными бровями, выпученными глазами, оскалом крупных зубов и кровавыми разводами. Лицо это походило на грубо раскрашенную ритуальную маску, страшную и жалкую одновременно.

— Читатель, ты? — услышал я наконец сдавленный хрип.

Я не ответил.

— Не бросай… меня… У-у-у… Прошу, не бросай…

Я промолчал.

— Мы теперь только двое на нашем корабле. Только двое, ты и я, а их во-о-он сколько-о-о!

Похоже, он бредил, но дела это не меняло.

— Но мы уйдем, уйдем от них, от бестий этих кровожадных… от гадов ненасытных… Уйдем… Только не бросай меня… А-а-а… Проклятье… У-у-у…

Мучился он ужасно, хрипел, часто дышал, язык его почти не слушался, каждое слово давалось с неимоверным трудом, но он, превозмогая боль и забытье, повторял все одно:

— Слышишь, слышишь… не бросай меня!

Он ждал, что я отзовусь, вглядываясь в меня ослепшими от боли глазами, но я молчал.

Молчал и лихорадочно соображал, что теперь делать, когда Пудель вдруг прохрипел, да с такой яростью, что, казалось, вся его прежняя мощь вместилась в одно-единственное слово:

— Поклянись!!!

Меня бросило в дрожь.

— Богом поклянись, Читатель, что не бросишь меня!!! Больше молчать я не мог. Его нестерпимые страдания, его отчаяние каким-то образом передались мне, будто мы и впрямь были теперь на одном корабле и нас одолевал один и тот же бешеный шквал.

И совершенно неожиданно для себя я поклялся, торжественно и спокойно, как на Библии:

— Не брошу. Клянусь Богом.

От такого непомерного напряжения он сразу обмяк и затих, а меня вдруг пронзила столь острая жалость к несчастному, что сердце захлебнулось, как от удара под дых. Не знаю уж как, но все мое отвращение к этому человеку мгновенно испарилось. Теперь мне хотелось только одного, чтобы он остался жив и не мучился бы так сильно.

Требовалось незамедлительно помочь несчастному, а для этого определить, что с ним.

— Где у тебя… болит? — задал я глупый вопрос и получил на него исчерпывающий ответ.

— Вез-де-е…

Тогда я стал тихонько его ощупывать. По временам он стонал, не сильно, как будто бы сил на стон не хватало. Голова его была липкой от крови, одна рука вывернута, похоже, вывихнута, другая здоровая, но, видно, ослабленная ударом, то и дело цеплялась за меня, судорожно и вяло, как рука старика. Наконец я дошел до ног. И тут он взвыл. Я понял, что обе они сломаны в лодыжках. Теперь он выл беспрерывно, как пес на кладбище, и облегчить его мучения не представлялось возможным. Жалкий этот вой перемежался такими угрозами и руганью, что мне пришлось оставить первоначальное свое намерение перенести его в дом, и я побежал через парк за конюхом. Растолкав сонного Пита, я попросил приготовить побыстрее лошадь и подъехать к восточному крылу, сам же сбегал в привратницкую, захватил оттуда матрас, плед и непочатую бутылку джина и бегом вернулся к раненому. Он неподвижно лежал с закрытыми глазами, все в той же нелепой позе, только не было уже ни ругани, ни хрипов, ни стонов. Я замер над ним, всматриваясь в неподвижное, бескровное лицо, пытаясь определить, на котором он свете, и страшась самой этой определенности. Ужас разливался во мне ледяной волной. Неужто умер?! Острая тоска пронзила мне душу. Я содрогнулся, как не содрогался еще никогда в жизни, хотя мертвецов перевидал достаточно, и, поверите ли, почувствовал такую горечь, будто это был мой единственный брат, а теперь вот его нет. Дрожащей рукой отвел я липкую черную прядь с его одеревенелого лица и окликнул протяжным окликом, каким возвращают не слишком далеко ушедшего:

— Э-э-эд! Э-э-эд…

Никогда не забыть мне той томительной минуты, пока он возвращался из небытия.

Наконец Пудель очнулся. И казалось, в это мгновение боль ослабила свою мертвую хватку, потому что он посмотрел на меня вполне осмысленно, губы его растянулись в подобие улыбки, глаза сверкнули и он проговорил тихо, но очень веско:

— Не дрейфь, Читатель. Нас им… не повесить!!!

Невозможно описать, что почувствовал я тогда. Радость, как бешеный конь, заскакала внутри меня и я с трудом удержался чтобы не запеть во все горло или, напротив, не разрыдаться в голос, как молодая вдова! Но взяв себя в руки, я принялся действовать быстро, четко и осторожно. Приподняв Пуделя за плечи, я дал ему джину, и он с жадностью стал причмокивать из бутылки, точно больной ребенок морс из рук нянюшки. Опасаясь, однако, чтобы джин не спровоцировал новое кровотечение, я решил вовремя забрать бутылку — не тут-то было! Здоровая рука Пуделя неожиданно налилась такой отчаянной силой, что мне это просто не удалось. Так или иначе джин сделал свое дело — раненый надолго утихомирился. Тут подъехал Пит-конюх. Не знаю, как бы я управился без этого детины. Мы переложили Пуделя на матрас и с неимоверными усилиями перенесли его в карету, в просторный старый брум[20]. Было похоже, что на матрасе мы несем бронзовый памятник Веллингтона… вместе с конем и пьедесталом. Из свернутого пледа я соорудил раненому подушку и приказал Питу ехать в Лондон, но не слишком быстро. Дорога эта была бесконечной и унылой. Луна то и дело заглядывала в карету и только усиливала ирреальность происходящего. Странно вывернутая поза несчастного, его бледность, недвижность, стоны и хрипы, повторяющиеся с удивительной периодичностью, делали Пуделя похожим на огромную сломанную куклу, у которой и осталось-то всего, что роскошный парик да примитивный механизм, имитирующий голос.

Уже рассвело, когда мы добрались до Мортимер-стрит. Положив больного в сторожке садовника, я поручил его попечению Пита, так как старого Сэма мы решили пока не тревожить всем этим. Переодевшись, я взял кеб и отправился в ближайшую к нам больницу «Хаус оф мерси», откуда привез врача и самого здорового санитара, какой нашелся. Врач не задал ни одного лишнего вопроса: во-первых, место, куда его вызвали, было более чем солидное, цена за визит превосходила все его ожидания, а потом — эка невидаль — пьяный работничек, сорвавшийся с лесов, а по всему это так и выглядело. Он осмотрел больного.

— Дело плохо.

— Плохо??? — я вообразил, что это смертный приговор Пуделю, и, видимо, сильно переменился в лице, потому что доктор принялся меня энергично успокаивать.

— О, вы не поняли, непосредственной угрозы жизни нет! Позвоночник не затронут, а организм у раненого на диво крепкий. Но вот ходить он уже не будет. Это точно. Ноги его в страшном состоянии. Рука была вывихнута, но я ее вправил. Имеется опасность со стороны головы, но тут заранее ничего не скажешь — последствия сотрясения совершенно непредсказуемы. Раны сильно загрязнены и много потеряно крови, а это может дать серьезные осложнения. Больного необходимо немедленно доставить в больницу. Советую в Чарингкросскую и обратиться прямо к доктору Саймсу. Он специалист своего дела и мой друг, и поскольку ампутация ног неизбежна, то и тянуть с этим не стоит. А уж на излечение привозите к нам в «Хаус оф мерси» — у нас, по крайней мере, тихо и просторно.

Пудель как-то сразу согласился на ампутацию и даже торопил меня с нею, видно терпению его пришел конец.

— Пусть отрежут мне эти несносные ноги, и поскорее! Как же они мне осточертели!

Операцию сделали в тот же день и вполне удачно. Больного перевезли в отдельную палату, дав лошадиную дозу обезболивающего и снотворного. Когда же он пришел в сознание, то принялся на все лады причитать:

— Ох, я несчастнейший из смертных, безногий, безрукий, беспомощный, нету на мене ни одного живого места. Инвалид я, судьбой обиженный.

Ныл он беспрерывно.

— Кто теперь накормит-напоит, причешет-умоет бедного Пуде-ля-а? Кто набьет ему трубочку и поднесет стаканчик джи-ну-у?

Несчастный нюнился и скисал на глазах и чем дальше, тем больше.

— Ах, Пудель, Пудель, зачем ты не помер, негодяй ты недогадливый!? Был бы теперь покойничком. Тихим покойничком, бесчувственным. Как старина Гарри или Джерри Дровосек. Почему не прикончила тебя инфлюэнца скоропалительная? Ах, Пудель, Пудель, где теперь твои резвые ноги, где твои крепкие руки? Где твои прекрасные черные кудри? Какая подлость судьбы! Какая чисто женская преподлая подлость!

Конечно, я опускаю здесь все те неудобопроизносимые словечки и угрозы, которыми были пересыпаны эти жалобы и от которых бы волосы встали дыбом у всякого мало-мальски нормального человека. Но что волновало меня еще больше, так это то, что из-за бредовых откровений Пуделя мы находились теперь под угрозой быть опознанными как последние из банды Дребадана. Не надо забывать, что за наши головы были некогда назначены солидные награды, а это определенно подхлестнуло большую часть английских налогоплательщиков проявить к нам повышенный интерес. Да и газеты, освещая Дербиширское дело, весьма способствовали нашей славе. Шесть лет — не такой уж большой срок, клички наши могли еще оставаться на слуху, и риск этот в таком разношерстном месте, как Чарингкросская лечебница, представлялся достаточно большим. Врачи, сестры, санитары сновали по ней, как лодочки по Темзе в погожий день, не говоря о вездесущих родственниках, которые, путая палаты в поисках своих больных, оббегали по пять раз всю больницу, поминутно заглядывая и к нам.

Потому сразу после операции, хотя, по мнению милейшего доктора Саймса, это было весьма рискованно, я перевез Пуделя в тихую «Хаус оф мерси». Оплатил отдельную палату и, облачившись в белый халат, всю ночь просидел у постели больного, ломая голову, как теперь быть. Под утро только заснул, сказались, наконец, бессонные ночи тяжелого напряжения. Не надо объяснять, что все эти кошмарные события никак не шли у меня из головы. Потому, стоило только задремать, — Бен Глаз встал передо мной жив-живехонек. Я в ужасе отпрянул, а он, значительно подмигнув, потянул меня за руку с кресла, на котором я дремал, да с такой еще силой, какой уж никак нельзя было от него ожидать. Волей-неволей я встал, тогда страшный покойник легким движением ноги отбросил в сторону здоровенное дубовое кресло, и я покачнувшись от неожиданности едва не загремел в зияющий у моих ног подпол. Пропустив меня вперед, Глаз заявил, что мы идем к нему в гости. Учитывая его нечеловеческую силу, я безмолвно повиновался, и мы стали спускаться в темную глубину. Но это оказался не подпол, а какой-то бесконечный подземный ход, и спускались мы так долго, что, пожалуй, за это время успели бы дойти до Бирмингема, а то и вернуться. А пришли… И что же? Над головой низкой грозовой тучей пещерный потолок и от горизонта до горизонта необъятное какое-то место, что и стен не видно. И текут там из конца в конец две речки. По правой ледышки плавают, как гуси в паводок, левая же полыхает, точно керосиновая, освещая всю округу оранжевым закатным светом. И от одной к другой погреться-поостудиться толпы народа прогуливаются с бледными лицами и воспаленными глазами. Только от ледяной отойдут к керосиновой, как их уж назад к ледышкам тянет, а посередке никак не встать, посередке сквозняк гуляет, с ног валит, свирепый, как гиперборей. И оттого толкотня там и неразбериха несусветные. И хоть люди это самые разные, но на редкость все неряшливы и беспокойны. Главарем же им — огромный негр по прозвищу Синий Дылда, капитан шхуны «Ранняя пташечка», который год тому назад по дороге из Кейптауна подорвался на бочке с порохом вместе с Одноухим Боцманом, Гнилым Джоном и всей своей сумасшедшей командой. Вот он возьми да и скажи спич по случаю моего посещения. Смысла я не разобрал, однако как завороженный смотрел ему в рот, и волосы на голове моей шевелились, потому что вся его глотка светилась огнем и по временам дымилась. Проснулся я в холодном поту и целый день ходил под впечатлением приснившегося, слушая скулеж Пуделя. А скулил он, бедолага, беспрестанно и ругался, делая небольшие перерывы лишь в присутствии старшей сестры, но уж и при ней едва сдерживался. Потому я каждую минуту ожидал катастрофы, тем более что он то и дело поминал Бен Глаза, Дребадана и Джерри Дровосека, а себя неизменно именовал в третьем лице Пуделем. Вот тогда и посетила меня одна спасительная мысль и надоумила на мистификацию.

— Слушай, Эд, — сказал я ему внушительно, когда он изнемогал после очередной перевязки и особенно зверски ругался, — этой ночью приснился мне сон, и, по всему, он тебя очень заинтересует.

— Давай, Читатель, выкладывай, нынче Пуделя все интересует, что только отвлекает от боли.

Вот я возьми да и расскажи ему свой сон, и распиши в лицах весь тамошний мальчишник:

— Не объяснить тебе, Эд, как мучаются у них на все лады многие даже весьма известные люди, не нам чета. А как назвал меня Бен Глаз твоим дружком, поднялось там просто невообразимое. Загалдели они, заругались, все как один. Тогда Синий Дылда сделал знак рукой и в полной тишине произнес громовым голосом:

— Передай этому паршивцу Пуделю, что он счастливчик и гад!

И при этом вся его огромная глотка светилась огнем и дымилась.

Тут подземные жители, как с цепи сорвавшись, заорали на все лады:

— «Счастливчик и гад! Счастливчик и гад!» — и раскаленные глотки их светились огнем в точности, как у их предводителя, и так же по временам дымились.

— Чем это я счастливчик и почему гад? — переспросил Пудель, заметно дрожа.

— Счастливчик потому, — сказал Синий Дылда, — что не болтаешься, как Гарри Дребадан, в длинном пеньковом галстуке — раз. Не сгинул, как Бен Глаз, в «Страшной комнате» — два. Не гниешь на чарингкросской койке, карболкой и незнамо чем там еще пропитанной, с разными заразными доходягами — три. И наконец, не унижаешься перед Джильбердихой за тухлую жратву и приют в зловонном подвале — четыре. А живешь, не унижая своего английского достоинства, как и подобает джентльмену, без забот и хлопот, на всем готовеньком, вдобавок и в дружеском кругу — это пять!

Пудель вытаращил глаза и почесал свой обстриженный затылок:

— А гад почему? — спросил он тихо.

— А гад потому, — сказал Дылда, — что скулишь, как псина ошпаренная, и угрозами грозишься, и коли не перестанешь, мы придем, ржавой пилой отпилим тебе твою здоровую руку и оторвем к чертовой бабушке твой вонючий язык. Думаешь, не обидно нам слушать этот скулеж и недовольство? Тут с тобой каждый местами бы поменялся. И король любой, и император, и достославный капитан Кидд, а с ним все пираты морей и океанов, и все славные люди сухопутные. Любой и каждый поменялся бы с тобой! И Одноухий Боцман, и Джерри Дровосек, и старина Гнилой Джон, и Пит Пистоль, и Гарри Дребадан, и сам Фанфарон и я, Синий Дылда, поменялся бы с тобой местами и с радостью! Здесь то жара, как в печи, то холод, как в проруби, и ничего другого, ни солнышка тебе, ни травки, ни птичек. Ни жратвы никакой, ни курева, ни выпивки. И ни одного довольного личика. А ты гад придурочный и кислятина! У тебя есть все! Все, чего ни пожелаешь — солнце в небе, крыша над головой. Притом самая голова твоя цела-целехонька и не шевелятся на ней день и ночь волосы от ужаса, не пышет глотка огнем и дым вонючий глаз не разъедает. А он нет бы за несчастных дружков милостыньку, к примеру, подать бедной английской сиротке или там свечку в полпенни поставить за спасение наших душ, он нас же, несчастных, и проклинает. Потому, Читатель, скажи этому выродку, что если хотя бы одна угроза или малейшая жалоба вылетит из его поганой глотки мы придем, не считаясь с трудностями, разорвем его на кусочки, разжуем и в огонь выплюнем!

— Выплюнем, выплюнем! Разжуем и выплюнем! — подхватили остальные с таким душераздирающим ревом, что самое буйное отделение Бедлама по сравнению с этим сборищем показалось бы чопорным королевским чаепитием.

А пока они кричали, Бен Глаз подмигнул мне значительно и, отведя в сторонку, проникновенно посоветовал:

— Послушайся, Читатель, доброго совета, погрузи на тачку эту кудрявую скотину и подбрось несравненной миссис Джильберт! Уж она за все с ним посчитается, лучше даже, чем эти.

— К Джильбертихе его!!! К Джильбертихе!!! — понеслось вдруг отовсюду, хотя мы в сторонке и тихо совсем говорили.

— К Джильбертихе его!!! К Джильбертихе!!! — скандировала и наша банда во главе с Гарри Дребаданом и Джерри Дровосеком. Рядом, размахивая ржавым пистолетом, бесновался Пит Пистоль, его, сипатого, помнится, в тишине-то трудно было расслышать, но зверская его физиономия без слов говорила о его ненависти ко всем и вся.

— К Джильбертихе его!!! К Джильбертихе!!! — орали уже все, кому не лень.

И только доктор Вестерберд, на днях повешенный, невозмутимо покачивал своим саквояжем, демонстрируя крепкие нервы, да задумчивый профессор Мориарти молча выпускал снопы искр из бледных ноздрей, желая как-нибудь согреть себе холеные пальцы. Выходить из себя джентльменам не полагалось.

Гвалт все нарастал и нарастал, хотя, казалось, дальше было некуда.

Тогда Бен Глаз, вперив в меня мутное око, потребовал:

— Поклянись, Читатель, что при первой же его ругани или жалобе сделаешь, как я сказал. Видишь, что творится. Поклянись, не то отсюда не уйдешь!

— Поклянись!!! — дружно взвыл весь ад, точно сводный хор по знаку дирижера.

Дышать мне стало невмоготу от их раскалившихся глоток и дыма, я закашлялся, как астматик в кочегарке, и… делать нечего, поклялся. Тогда Глаз и вывел меня на свежий воздух, на белый свет, а сам… исчез.

Я, конечно, не рассчитывал этой мистификацией на слишком многое, но эффект превзошел все мои ожидания. Пудель сидел бледный, и крупный пот катился по его перекошенной физиономии, казалось, даже о боли он на время позабыл. Кого он теперь боялся больше — покойника Бен Глаза с его огнедышащими дружками или живой Джильбертихи, я так и не понял, но переменился он сразу и, похоже, навсегда.

— О! Я счастливчик! О! Какой же я счастливчик! — взвыл он вдруг, как кликуша на паперти, и испугал этим возгласом входившую в двери старшую сестру.

Целый день он оглашал больницу этими эпикурейскими выкриками и изводил меня тихими проникновенными просьбами не отдавать его Джильбертихе.

— Не бросай, Читатель, своего верного Пуделя этой лупоглазой бульдожке на растерзание. Молька до денег жадная, как судейский пристав, и ушлая, как вся палата общин вместе взятая. Не ровен час, захочет сорвать за наши бедные головушки кругленькую сумму! И Гарри, бедолагу, со всей нашей командой она заложила. Кто, как не она? Она! Джильбертиха! Стервоза расфуфыренная. У ней везде слухачи, и ей не привыкать на два фронта работать. Поклянись, Читатель, что не выдашь своего старинного дружка этой бессовестной пиявке! Поклянись, для моего спокойствия!

— Не могу, Эд, я уже поклялся Бену, что при первой же твоей жалобе… или ругани…

— Понял, понял! Все понял! О! Я счастливчик! О! Какой же я счастливчик!!! Перечисли-ка мне для памяти мои преимущества перед королями и императорами и всеми достославными джентльменами удачи.

Я перечислил.

— А ты не отправишь меня в богадельню? — выпалил он вдруг и от одного этого подозрения стал вдруг белее больничной стены.

— Не отправлю, не дрейфь. Будешь жить на полном довольствии, пока будешь приличным парнем. Но запомни хорошенько, вскармливать у себя под носом бешеного крокодила, на горе себе и другим, я не намерен! Понял?

— Понял, Читатель, понял! О! Я буду о-о-чень приличным парнем.

— И еще, запомни, если ты не перестанешь величать себя Пуделем, меня Читателем, и поминать на каждом шагу Глаза, Дребадана и Джерри Дровосека, то скоро весь Лондон будет в курсе наших старых дел, и придут посланцы от Джильбертихи нас с этим поздравить, а там, глядишь, и скотлендярдовцы чухнутся…

— А ведь верно, Чит… то есть Билл! Как же я об этом раньше-то не подумал! Ты исключительно прав! Мы же с тобой обыкновенные английские мужики. Даже, не побоюсь сказать, джентльмены. Ты мистер Нортен, если не ошибаюсь?

— Нортинг. Уильям Нортинг.

— Правильно! А я мистер Брамс! Запомни хорошенько, Эдуард Брамс!

— Вот и ладно.

— Отныне с кликухами покончено! И с руганью тоже! Начинаем джентльменскую жизнь, порядочную.

— Ловлю на слове.

— Подумать только, Билли, за то, что я более всего на свете ценил дружбу, Фортуна с помощью лучшего друга обеспечила мне жизнь, достойную джентльмена!

С этого дня он величался своим настоящим именем, которого, похоже, не знали ни в Скотленд-Ярде, и нигде еще: Эдуард Брамс — инвалид. Я на первых порах составил ему список, не очень большой, но совершенно необходимый, и он мучительно, как иностранные, заучивал давно позабытые нормы родного языка.

Мне требовалось отлучиться на один день в замок и оставить его на попечение сиделки. И могу с уверенностью сказать, оставил я в больнице уже совершенно другого человека. И оставил со спокойной душой.

Кстати, с Пуделем мы из одного графства, из Дорсета, только я — из Портленда, а он — из Уэймута. За это он всегда величал меня «земляком, моряком и лучшим другом», что не мешало ему, однако, поступать со мною, как со злейшим врагом, но это дело прошлое и навсегда позабытое.

Раскуривая трубку, Пудель не уставал теперь повторять, что он воистину счастливчик, а когда от боли становилось невмоготу и хотелось выть, он пел, вернее, горланил во всю свою луженую глотку, молодецки подбоченясь здоровой рукой. Ну, а поскольку боль теперь редко его отпускала, пел он почти беспрерывно с воодушевлением и артистизмом, чем с лихвой искупал недостаток голоса и слуха:

Пудель уже пробыл в больнице необходимые три дня, приводя всех в изумление своими оптимистическими выкриками и неутомимым пением, и назавтра, что бы там ни было, я обещал его забрать. Теперь он, верно, минуты считает, когда я за ним приеду.

В эти часы, имея потребность и возможность, я записываю историю моей жизни и, особенно подробно, события, так Вас, интересующие. Уже светает, и история моя подходит к концу. Напоследок хочу рассказать Вам о лорде Фатрифорте и о его смерти!»

— Как… смерти?! Лорд Фатрифорт… умер?! — Я был потрясен.

— Да, Ватсон, лорд Фатрифорт умер и уже несколько лет покоится в своем фамильном склепе…

— Несколько лет… В склепе??? — опешил я, тетрадь выскользнула у меня из рук и упала на ковер. — Но кто же, в таком случае, приглашал нас в замок…? С кем мы говорили?.. Неужели с его духом?! — От волнения я стал заикаться.

— Да нет же, не с духом, — вздохнул Холмс, подбирая упавшую тетрадь.

— Это был не лорд Фатрифорт?

— Не лорд.

— И не дух его?

— Нет. Не дух. Оставьте, прошу, ваши спиритические фантазии, Ватсон.

— Ничего не понимаю…

— А вот помните, учитель говорил про дурманящий запах и процессию в черных балахонах? Все это ему ни приснилось, ни примерещилось, все это было реальностью. Просто в ту ночь лорда Фатрифорта погребали в его фамильном склепе и ритуал совершался самыми близкими его друзьями в строгом соответствии с желанием покойного и втайне от непосвященных.

— И вы, Холмс, об этом знали? Знали и ничего мне не сказали?

— Ну, знать я, положим, не мог, но мог догадываться, поскольку это было единственно возможным объяснением происходящего. Но окончательно пелена спала с моих глаз, когда я вспомнил про шрам в виде двух когтей. Тогда догадки мои превратились в убеждение, что камердинер лорда — не кто другой, как Билл Читатель! К сожалению, о следах на четвертом этаже, об этом ключевом моменте я узнал с большим опозданием, потому что не удосужился сразу вас выслушать. Но, наконец, сопоставив все добытые факты с данными картотеки, я понял, кто есть кто. Вот тогда-то и начался наш марафон. И это поистине самый забавный момент во всей моей практике! Потому я с порога и заявил камердинеру, что знаю и про него, и про лорда Фатрифорта, и про Бен Глаза. Но давайте все же дочитаем до конца, Ватсон.

Я устало кивнул, не в силах справиться с неожиданным потрясением. Холмс отыскал место, на котором мы прервались, и продолжил чтение своим чуть хрипловатым, но на редкость выразительным голосом:

— «Не знаю, когда и как лорду Фатрифорту впервые стало известно о его наследственном недуге. Но заболевание это неоднократно и подробно описывалось в "Хрониках", которые он часто и с охотой перечитывал. Я сам натыкался на эти описания, разбирая по его просьбе архив. Это весьма редкая болезнь. Выражается она в тяжелых приступах нервного свойства, сопровождаемых временной потерей памяти, тяжелыми галлюцинациями и беспричинным страхом. Потому не удивительно, что мнительность, развившаяся в результате болезни, и всегдашнее беспокойство за будущность внука стали причиной одной навязчивой идеи, которая и положила начало небывалой мистификации. Лорд давно приметил, что между нами с ним много сходных черт, и на этом основании детально разработал свой план. Судя по всему, родовой их недуг принимал очень странные формы. План — мягко говоря, фантастический и согласно этому плану… Я ДОЛЖЕН БЫЛ ПРЕВРАТИТЬСЯ В НЕГО!!! Я, Уильям Нортинг, в него — лорда Фредерика Фатрифорта. Но при всей своей фантастичности идея эта имела вполне разумные основания и подкреплялась весьма убедительными доводами, потому я не счел возможным отмахнуться от нее, как от безответственной прихоти душевно больного. Да, признаться, она и захватила меня быстро, как захватила самого лорда. Тогда-то для осуществления задуманного он и велел мне поселиться рядом с его апартаментами. К этому времени приступы повторялись все чаще и лорд уже не решался лишний раз выходить на люди, опасаясь не столько самого внезапного припадка, сколько предварявшего его выматывающего ужаса и видений. Моменты эти требовали неусыпного внимания и весьма радикальных действий с моей стороны. И вот, после одного очень продолжительного затворничества, в соответствии со своим планом, лорд вознамерился посылать меня вместо себя гулять по парку в своем причудливом костюме. Кроме того, поставил мне в обязанность раз в месяц устраивать аудиенцию Фредди и учителю. Всегдашний его наряд: коричневый камзол, парик, зеленые очки и перчатки — должен был обеспечивать успех этой мистификации. А чтобы никто и никогда не заподозрил подмены, он заручился следующим. Однажды, в присутствии учителя, Фредди и всех слуг я должен был выслушать от него весьма строгую отповедь такого рода:

— Нортинг, я очень ценю вашу заботу, но все хорошо в меру, я устал от вашей всегдашней мелочной опеки и объявляю вам и всем здесь присутствующим, что вполне в состоянии без нее обходиться. Я не инвалид и не малое дитя, никто не должен ни сопровождать меня, ни предлагать мне каких бы то ни было услуг, пока я сам об этом не попрошу. Вы поняли меня, Нортинг?

— Да, милорд.

— Все меня поняли?

— Да, милорд.

— Да, милорд.

— Да, милорд, — отозвались в один голос и учитель, и миссис Вайс, и Фил, и Пит, и старая Мэгги Миллем, потому что изъяснялся лорд всегда предельно четко и кратко, а слушали его весьма внимательно.

— И тебя, озорник, это тоже касается, — обратился он к Фредди.

— Да, сэр, — отвечал мальчик как можно более чопорно и от напряжения даже побледнел.

— Отныне со всеми без исключения вопросами и просьбами обращайтесь к миссис Вайс, она передаст это мистеру Нортингу, а уж он — непосредственно мне. Уверен, что это новый порядок устроит всех.

Понятно, что цель этих мер была только та, чтобы в будущем никто ни под каким предлогом не приближался бы слишком близко к его двойнику и не распознал бы подмены. И вот жизнь наша пошла своим чередом, за тем лишь исключением, что больше из своих апартаментов лорд не выходил, а только его двойник… То есть я. Самое трудное было имитировать специфическую хромоту лорда, и я долго и тщательно ее отрабатывал. Однажды решившись на эту роль, я уже не испытывал никаких колебаний, потому что меньше всего считал это эксцентричной причудой. Во всем сочувствуя лорду, я давно уже привык на все смотреть его глазами. Тот порядок, годами выработанный и до мелочей соблюдаемый, не должен был порушиться со смертью хозяина! Порядок, основанный на внутренних принципах, а не на внешних только традициях и тесно связанный с усвоенными этим человеком понятиями долга и достоинства. Лорд боялся, что его драгоценный внук, последний Фатрифорт, слишком еще мал и неопытен, чтобы сознательно противостоять извращенным, вульгарным, но соблазнительным современным веяниям.

С ведома лорда мы с Бетти четыре года назад обвенчались. Так что я долго бы еще мог выдавать себя за него: экономка — моя верная жена, кухарка — тихая и покладистая — дальше кухни не ходит и считаное число раз попадалась на глаза настоящему лорду, а уж близко к нему никогда не подходила. Молодой учитель — серьезный парень, души не чает в своем подопечном. Его я самолично, по просьбе лорда, выбирал из всего множества претендентов и не один день наводил о нем справки. И выбрал не попрыгунчика какого ветреного, не дармоеда, собой только озабоченного, а верного старшего брата, который бы трудился не за страх, а за совесть. И то, что он слеп, как крот, в своих окулярах, так это кстати, как говорится: меньше будет знать — крепче будет спать.

Оставался маленький Фредди. Но пока лорд болел, малыша надолго от него отлучали, а когда Фредди подрос и стал сам разбираться во многих вещах, он уже привык к образу старика в зеленых очках, неподвижно сидящего в полутемной столовой на дальнем конце огромного старинного стола и однообразно задающего ему вопросы о его прогулках, занятиях, книгах и о всяком таком. Никто тому особо не дивился, что дед его после болезни стал замкнут, к тому же из-за экземы подходить ближе и раньше не полагалось. Но мальчик все равно по-своему любил этого молчаливого загадочного человека и очень его жалел. Пока Фредди был маленьким, он посылал деду горячие письма с описанием своей интересной жизни, с рассказами, которые помогал ему писать учитель, и драгоценностями в виде засушенной бабочки, полосатого камушка или своего рисунка, а потом переписка вошла в привычку. Только ответные письма деда были совсем не такие сухие и краткие, как их разговор в темной столовой, они были несравненно интересней и сердечней, и Фредди ждал их с нетерпением. Единственная странность их заключалась в том, что лорд никогда не отвечал на конкретные вопросы предыдущих писем, вроде: "Ты получил, дедуля, мой морской закат, как ты его находишь?" Странность эта происходила оттого, что письма были написаны дедом внуку задолго до того, как отсылались. Старый лорд писал их ежедневно своему мальчику, он был и оставался человеком очень живым и общительным. Зная, что дни его сочтены, и желая скрасить в будущем сиротство своего наследника, он писал, что называется, впрок. А после его смерти я должен был два раза в месяц посылать их Фредди, ставя соответственную дату. Состояли они из знаний всякого рода, практических, исторических, литературных, личного опыта, воспоминаний и были по-настоящему интересны. Фредди частенько их перечитывал и давал читать и мне, и миссис Вайс, и Филу, и, конечно, своему учителю, сохраняя как самую большую драгоценность. У лорда, несомненно, был литературный талант. Его письма отличают изящный слог, острый ум, необыкновенная живописность, весьма изрядная наблюдательность и недюжинные знания истории. А за сюжетами он далеко не ходил и начинал, что называется, с места в карьер. Вот вам типичный образчик начала: «Помнишь, дружок, маленькую синюю вазочку на каминной полке в "Охотничьем зале"? И чего, скажешь, держать эту плохо склеенную посудину, для сухоцветов только и годную? А вот цены ей нет, ибо она историческая и ее необыкновенную историю я тебе когда-нибудь поведаю. Запомни, милый, много в нашем доме таких вещей и вещиц, и ни одной нет без истории, потому береги их и без нужды с ними не расставайся. Посмотри, к примеру, на невинный видом розовый флакон для духов, что на камине в зеленом кабинете — девичья безделушка, скажешь, и ничего более, а вот стал же он странным образом поводом для жесточайшей распри, которая едва не закончилась войной. Когда Англия не была еще такой благоустроенной и незыблемой морской державой (какой стала, как ты помнишь, после великого морского сражения с испанцами), при самом начале правления королевы Елизаветы жил в этом самом замке наш далекий предок Майк Фатрифорт. А его родная сестра Анна жила при дворе статс-дамой или, попросту, подружкой королевы, она только что вышла замуж за сэра Рэджинальда и была молода и прекрасна, о чем свидетельствует ее портрет в "угловой гостиной". И вот однажды на маскараде подошла к ней одна престранная маска…» — и дальше идет рассказ на нескольких страницах, от которого трудно оторваться и взрослому.

Таким образом, дед оставлял своего внука в надежных руках, в том от века заведенном порядке, к которому давно приучил себя и горячо желал приучить других.

Приступы его болезни становились все изнурительней, и так как наступали они не сразу, а после ряда симптомов, мы могли хоть в какой-то степени приготовиться. И однажды, после очередного затяжного приступа, стало очевидным — следующего ему не пережить. Лорд давно лелеял надежду накануне последнего приступа спуститься в усыпальницу и принять большую дозу снотворного, другими словами, покончить с собой. Эту чудовищную идею он неоднократно мне высказывал. Лорд, несомненно, был религиозным человеком, но некоторые вещи понимал весьма превратно. Мне же, человеку хотя и грешному, но богобоязненному, все это было непонятно и попросту жутко. Веря, что участь самоубийц за гробом самая жалкая, я воспротивился подобному безумству моего благодетеля и в конце концов уговорил этого измученного болезнью человека мужественно принять последний час в своей постели, не изменяя ни себе, ни Богу. В свою очередь я обещал исполнить в точности все, что от меня потребуется, и схоронить его в склепе со всеми теми старинными церемониями, которые выработались спокон веку и неизменно соблюдались в их роду и которым он придавал такое большое значение. Не только обещал, я свято поклялся, заставив поклясться и жену. Так как требовалось не менее пяти человек при обряде погребения, то мы посвятили в это дело еще только поверенного Эдвина Брука и доктора Филиппа Фриша, это были старинные и самые преданные друзья лорда, и, конечно, милейшего патера Бертли, местного священника, который и приготовил его смятенную душу к вечности. Как мы и предполагали, последнего приступа лорд не пережил.

Волю его я исполнил в точности. Но чтобы впоследствии никого не обвинили в его смерти, лорд Фатрифорт вовремя озаботился написать подробное письмо, в котором был описаны его уход и наши вынужденные действия, указана дата и стояла разборчивая подпись. Храниться оно должно было все в той же конторе «Салимана и Брука» с пометкой «вскрыть», как он выразился, только «…в самом крайнем случае судебного недоумения». И несмотря на всю фантастичность, да к тому же и незаконность данной затеи, все мы вполне сознательно пошли на это. Лорд умел убеждать. Риск быть впоследствии привлеченным к суду, по его мнению, был не велик, в сравнении с благом которого он думал достичь. Он считал, что сам факт сокрытия смерти или тайного погребения, если только он не сопряжен с каким-нибудь другим преступлением или неблаговидным деянием, искупается штрафом и смягчается щедрой благотворительностью.

Лорд Фатрифорт был уверен, что пройдет еще много времени, до того как обнаружится этот странный обман. А пока внук его сможет возрастать в обстановке родового гнезда в отлаженных до мелочей старинных традициях, в кругу по-настоящему преданных ему людей. А не в кругу людей случайных, корыстных и равнодушных, в понятиях новейших и, как он считал, сомнительных и опошленных. У лорда была точка зрения, на мой взгляд, вполне здравая, что человек всю жизнь оглядывается на впечатления своего детства и в большой степени черпает жизненные силы именно из этого источника. Поэтому он хотел как можно дольше довольствоваться частным воспитанием внука, тем более что для этого были все возможности. Позже Фредди поступит в какую-нибудь приличную частную школу, которую выберет для него мистер Торлин, к которой его и подготовит, вблизи которой и будет жить. А когда мальчик достаточно привыкнет к школе и уже не будет слишком одинок, тогда вдали от дома ему сообщат письмом о неожиданной кончине деда. Так Фредди будет легче перенести свое сиротство. А там он подрастет, возмужает и сам осознает значение семейных традиций и себя — как последнего Фатрифорта.

Не могу судить, насколько идея лорда была разумна, но продиктована она была, несомненно, самыми лучшими намерениями и горячей любовью к внуку. Одного лорд очень боялся, что меня опознают, как бывшего бандита, и мне придется платить по старым счетам. Этого он, добрый человек, боялся, кажется, более, чем я сам. Кстати, если бы не эта боязнь, лорд сделал бы меня опекуном. Он не раз говорил мне об этом, но, желая избежать слишком пристального внимания к моей особе, решил уже было доверить опекунство главе адвокатской конторы, достойному Эдвину Бруку, как вдруг придумал этот невероятный план.

До самой своей смерти лорд оставался в памяти, был общителен и мог неутомимо говорить на самые разные темы. Это был интереснейший человек и предобрая душа. Думаю, его записки, если будут изданы, составят украшение любой библиотеки. И уж во всяком случае, они скрасят жизнь его внуку и тем, кому он даст их прочесть.

Завещание — это единственная вещь, которую лорд держал от меня в секрете. Его поверенный совершенно мне доверял. Суммы, отпускавшиеся на нужды семейства Фатрифортов, всегда оставались неизменными и в сравнении с богатствами Фатрифортов весьма незначительными. А богатства эти и впрямь огромные, так как уже несколько столетий не делились и не распылялись, а накапливались в одних руках. К тому же контора, которая занималась делами Фатрифортов последние двести тридцать лет, с большим успехом их приумножала.

С мистера Торлина лорд Фатрифорт взял слово, что тот не женится раньше, чем его воспитанник достигнет совершеннолетия. И молодой учитель дал ему это слово. С меня же лорд не требовал и слов, так как верил, что я буду служить Фатрифорту-младшему, как служил Фатрифорту-старшему.

И понятно, я не хотел рисковать добрым именем моего благодетеля и делать всеобщим достоянием странную тайну лорда. К тому же говорить о его наследственной болезни и необычных распоряжениях означало бы не только бросить тень на славное имя Фатрифортов, дав повод к пересудам, но, что гораздо хуже, означало бы заронить в душу Фредди страх наследственного безумия, повесить над головой беспечного мальчишки эдакий жуткий дамоклов меч.

Зная, что Вы, мистер Холмс, докопались до многого, и не сегодня завтра к Вам могут подключиться люди из Ярда, я поспешил с повинной, положившись на Вашу мудрость и великодушие.

Вот и все, джентльмены, что я по необходимости должен был сообщить Вам о смерти лорда.

Теперь расскажу про «Страшную комнату», чтобы уж не оставалось более никаких тайн.

Однажды, изучая старинные «Хроники» в библиотеке лорда, что он неизменно поощрял с моей стороны, я наткнулся на упоминание о какой-то «Страшной комнате», составленное во времена Марии Кровавой. Я спросил о том лорда, он будто пропустил мой вопрос мимо ушей, но только для того, чтобы на следующий же день неожиданно и эффектно продемонстрировать мне в ней свое исчезновение. Тогда еще его коленная чашечка была в порядке и он часто разгуливал со мной по замку, рассказывая о нем разные разности. Позже лорд показал мне описание этой легендарной комнаты, составленное Юджином Фатрифортом, и даже замысловатый чертеж. Это была смертельная ловушка, одна из тех, которыми изобиловали старинные замки. Комната с люком в полу. Стоило только наступить на люк, как срабатывал скрытый механизм и несчастный проваливался в маленькую комнату с наклонным полом и через амбразуру окна летел в пропасть, а оградительная чугунная решетка, в тот момент отжимавшаяся в сторону, сама собой становилась потом на место. Рычаг, приводящий в движение страшный механизм, был идеально скрыт под плиткой бордюра в коридоре у роковой двери и требовал лишь легкого движения ступни. Во избежание же несчастного случая предусмотрена была весьма простая и надежная блокировка. В общем, все было продумано древним механиком и исполнено в соответствии с замыслом древнего заказчика.

Но это было в прошлые варварские времена вероломных заговоров и кровавых междоусобиц. В более же позднее и относительно цивилизованное время, когда в моду вошли фантастические маскарады, дерзкие мистификации, публичные демонстрации таинственных опытов и всевозможных диковин, «Страшная комната» использовалась уже в совершенно другом качестве и с совершенно другой целью. Исключительно для того, чтобы поражать воображение избранных гостей на редких, но изысканных празднествах. Для этого массивный бронзовый крюк, заставлявший некогда отъезжать в сторону тяжелую оградительную решетку, был раз и навсегда отцеплен от роковой пружины. Тогда и стало возможным проделывать фокус «исчезновения» без малейшего риска для жизни. Над дверью же появилась весьма впечатляющая аллегория: резной фриз с изображением зеркала, черепа и песочных часов. Хозяин дома на глазах у всех заходил в комнату, дверь за ним сама собой захлопывалась и через миг сама собой распахивалась, предлагая убедиться пораженным гостям, что комната пуста. А пока гости ахали и ужасались, мистификатор, живой и невредимый, выходил в коридор второго этажа через невзрачную, но всегда запертую дверь и отправлялся спать, предоставляя встревоженным гостям остаток ночи ужасаться и искать его по всему замку. Впечатление получалось ошеломляющим еще и потому, что в этой странной комнате не было ни мебели, ни драпировок, то есть ничего, за чем можно было бы укрыться, а все украшение ее составляли причудливые серебристые символы, начертанные на темных каменных стенах, и стоящие на подоконнике высокого окна овальное зеркало, песочные часы и череп. Не было в комнате и светильников, только льющийся из окна голубоватый свет скупо освещал пустое пространство, потому и люк в полу разглядеть было невозможно. Фокус этот показывали только в полночь, и он неизменно сопровождался боем часов на старинной башне.

Потом о «Страшной комнате» надолго позабыли, так как обстоятельства требовали постоянного присутствия тогдашнего лорда Фатрифорта при дворе и ему, похоже, было не до мистификаций, пока уже в середине прошлого века новый лорд Фатрифорт не продемонстрировал «Страшную комнату» своему повзрослевшему внуку, то есть моему покойному хозяину. Он же только однажды в пору своей юности продемонстрировал ее своим друзьям, а в дальнейшем почел за лучшее о ней помалкивать. Вот так и получилось, что «Страшная комната» открывалась редко, чуть не с полувековыми перерывами. Злоупотреблять этой семейной реликвией, как видно, и раньше не любили, чтобы не умалить ее значения, сделав предметом частых пересудов, а теперь, ввиду болезни хозяина замка и малолетства его внука, об этом и речи не было. Только мне и показал лорд эту историческую диковину, беря, вероятно, в расчет мою страсть к чтению вообще и к чтению «Хроник» в особенности. Ни миссис Вайс, ни Фил о «Страшной комнате» не подозревали, для них это была всего лишь запертая комната, которая, как и прочие запертые комнаты, не требовала уборки. Не знал о ней и учитель. А Фредди не знал и подавно. Открыть подобную тайну озорному и своевольному мальчишке раньше его совершеннолетия нечего было и думать. И без того фантастическая пьеса о комнате, в которой все исчезают, не выходила из репертуара его шахматного театра. На любопытные же вопросы Фредди о запертой комнате лорд мог, не кривя душой, отвечать, что она совершенно пуста, открыть ее старый замок непросто, да и нет в том никакой надобности. Интересно все же, что упорные слухи про некую «Страшную комнату», с давних пор бередившие умы местных жителей, со временем приняли форму волшебной сказки, слепленной из неправдоподобных догадок выживших из ума старожилов и еще менее правдоподобной действительности.

Кстати, я сказал тогда Бен Глазу, что, переступив порог «Страшной комнаты», он навлечет на себя древнее проклятие. Таким образом, пусть и формально, но я предупредил своего врага и даже трижды предостерег его, но, конечно, зная его нрав, рассчитывал я как раз на обратное и не ошибся.

— Не пристало бояться проклятий тому, кто по семи раз на дню себя проклинает, — проговорил заносчивый бандит назидательно.

После гибели нашей банды я дал себе клятву не убивать, никого и никогда, но этих двух, без всяких сомнений, я решил уничтожить. Уничтожить даже страшной для себя ценой клятвопреступления. Оставить их в живых значило то же, что оставить мину под порогом собственного дома, чего уж я никак не мог себе позволить. Потому, решив действовать, я принялся за приготовления. Они были самые несложные и не заняли много времени. Требовалось лишь зацепить крюк за пружину, заставив таким образом действовать этот старый, но на редкость отлаженный механизм. Когда лорд первый и последний раз демонстрировал мне таинственную комнату, он собственноручно зажигал и спускал из окна синий треугольный фонарь. Из-за какого-то суеверия я также решил воспользоваться этим фонарем, боясь, что без него опасная моя затея не сложится должным образом. А дальше оставалось ждать полуночи, когда с последним боем часов распахнется страшная дверь и опасный зверь ступит в капкан.

Для такого кровожадного лиса, каким был Бен Глаз, невозможно было придумать ловушку лучше «Страшной комнаты». Он за версту чуял любой заговор и выпутывался из всех ловушек, какие ему ставили, но здесь он, как говорится, попался на дохлую муху. Интересно, что я все время говорил ему правду. Правду про горбатого ювелира, правду про Кровавую Мэри, правду про изумруды и, конечно, правду про «Страшную комнату», из которой он не выйдет ни живым, ни мертвым. Когда же Бен Глаз сгинул в «Страшной комнате» и настала очередь Пуделя, я вдруг, неожиданно для самого себя, отдернул ногу от смертоносной педали. Не то чтобы я пожалел Пуделя или он в тот момент был мне симпатичней, чем Бен Глаз. Нет. Просто личное отвращение — еще не повод приводить в движение механизм смерти. А я знал этого человека достаточно хорошо, потому знал и то, что, в отличие от Бен Глаза, Пудель представляет собой подобие грозного орудия, которое, не будучи востребовано чьей-то злой волей, может пылиться в чулане вместе с вилами и мотыгами, не более, чем они, опасное. Все это пронеслось в моей голове в самый последний момент смертельного напряжения и спасло кудрявого счастливчика от страшной гибели в пропасти. Пощадил я Пуделя тем охотнее, что и так уже нарушил клятву не убивать, уничтожив страшного Бен Глаза, но то было исключение, вызванное необходимостью спасти Фатрифортов, а снова становиться убийцей я не хотел. А пожалел я Пуделя позже, тогда, когда он стонал в бреду, покалеченный и беспомощный, и заклинал меня не бросать его в беде. Вот тогда жалость, как считали в банде, — бабье чувство, взяла меня за горло и не отпускает и по сей день. Кто теперь поможет этому злому уроду, искалеченному и душой, и телом? Но ведь и я был таким же злым уродом, когда лорд Фатрифорт протянул мне свою благородную руку и помог подняться из зловонной лужи, в которой я барахтался. И если он, добродетельный человек, не побрезговал мной, как же я, страшный грешник, могу брезговать своим несчастным собратом, находящимся в такой крайности. Он научил меня многому, этот великолепный старик, в том числе и жалости. Теперь я знаю, что это никакое не бабье, а самое настоящее мужское чувство.

Что до изумрудов, то они, в числе остальных драгоценностей, были найдены мною в тайнике «Страшной комнаты» и переданы лорду задолго до его смерти. Теперь они хранятся в сейфе фирмы «Солим и Брук». А те три, что я показывал Бен Глазу, были любимые перстни лорда, которые он носил на малиновом шнурке на шее, так как из-за подагры уже не мог носить их на пальцах. Так же носил их и, я когда изображал лорда.

Ну а когда в образе лорда я так неожиданно наткнулся на Вас в парке и конечно же Вас узнал, то принужден был выбирать одно из двух.

Либо, пользуясь правами собственника, выдворить Вас из поместья, а потом ждать повторного, но уже тайного или, того хуже, официального визита, и отвечать на все вопросы расследования, Ваши или Ярда, чего я решительно хотел избежать — а раз уж Вы пришли к нам, всего этого надо было опасаться. Либо… и я выбрал второе. Это был хотя и тяжелый, но, на мой взгляд, вполне достойный выход из положения, которым, уверен, не преминул бы воспользоваться и сам покойный лорд, попади он в такой переплет. Пригласив Вас в замок, я предоставил Вам полную свободу действий, которой Вы, кстати, не так уж и пользовались из-за Вашей поврежденной ноги. Потому от имени лорда я сразу же раскрыл Ваше инкогнито, это предоставляло удобный случай говорить с Вами более откровенно и быть допрошенным без официального оглашения. А вдруг Вы глубже не копнете? Хотя, достаточно зная Вас и Ваши методы, надежды у меня на это не было. Мы не случайно так Вами увлекались. В общем, я сделал то, что сделал, и об этом не жалею.

Теперь остается прояснить кое-какие мелочи, которые, однако, наделали переполоха больше, чем все остальное вместе взятое. Вероятнее всего, Фредди, бегая по саду в сандалетах, наступил в лужу крови за кустом роз. Кровь на зеленых носках смотрелась всего лишь коричневой грязью и никого не насторожила. Носки отправились в корзину с грязным бельем, туда же отправился и осколок стекла, к ним прилипший. Миссис Вайс забрала корзину и бросила белье отмачиваться в таз, а когда вернулась, таз был полон крови. Она пришла в ужас, но сколько ни меняла воду, вода оставалась красной. В панике она затолкала окровавленное белье в пустой бак. Но каков же был ее ужас, когда и после споласкивания пустого таза вода опять становилась кровью, в чем конечно не было никакой мистики, просто в теплой воде Бетти не почувствовала, что сильно порезала руку. И пока она поняла, в чем дело, натерпелась же страха бедняжка. Уже и без того она была в сильнейшем нервном напряжении, зная, что ее Нортинг последние два дня сам не свой, слышала те жуткие и необяснимые крики, дивилась, что я уехал посреди ночи, ничего не объяснив. Она была на грани истерики, когда пришла накрывать на стол с забинтованной рукой. А потом, как сама она выразилась, глаза ее с подозрительностью высматривали все красное, а руки делали привычную работу, только так она и могла объяснить, что влила томатный соус в молочник и поставила его на стол. Учитель же пролив соус на скатерть вызвал тем самым обморок несчастной и весь этот переполох.

Кажется это все, джентльмены, что я хотел или принужден был Вам сообщить по интересующему Вас делу.

С уважением, Уильям Нортинг».