Шерлок Холмс и страшная комната. Неизвестная рукопись доктора Ватсона

Глава вторая Под колесами кеба

Утром, прежде чем подняться, я больше часу проблаженствовал с книгой начатой накануне, а когда спустился в гостиную, застал Холмса, хмуро смотрящего в окно на прекрасное солнечное утро, и не удержался от замечания:

— Вы, Холмс, напоминаете мне сейчас бедного узника, который с тоской глядит сквозь решетку на волю-вольную из своего мрачного узилища. Только узника понять можно, а вот вас — нет. Неужели это дивное утро вы собираетесь провести в хандре? Не лучше ли пойти прогуляться?

Но Холмс, пробурчав что-то невразумительное, остался глух к моему призыву и завтракать отказался. Позавтракав в одиночестве, я возобновил свои уговоры, но безрезультатно. На все мои резоны он досадливо отвечал, что погода и природа его мало волнуют сами по себе, если только не служат фоном какому-нибудь интересному делу, а поскольку такового дела нет и, судя по всему, не предвидится — лучше честно хандрить. В подтверждение своих слов он тут же улегся на диван курить и «честно хандрить». Я просмотрел утренние газеты, полистал медицинский вестник и уже собрался прогуляться один, как вдруг погода переменилась, задул северо-западный ветер, налетели тучи и заморосил дождь. Тогда, придвинув кресло к камину, я с чистой совестью принялся в который уже раз перечитывать «Доктора Джекиля и мистера Хайда». Но не успел я еще основательно углубиться в перипетии этого несравненного произведения, как вдруг…

— Бросайте Стивенсона, Ватсон, надо проветриться! Иначе мозги мои окончательно заплесневеют.

Меня несколько озадачил такой поворот дела. Подумать только, когда даром пропала такая редкостная солнечная погода, а промозглая сырость дала мне возможность, как никогда, почувствовать сладость уюта, этот непредсказуемый человек тянет меня под дождь.

— Чем вызвана столь резкая перемена настроения, Холмс? — спросил я ворчливо.

— Переменой погоды, Ватсон. Дух противоречия начинает говорить во мне сильнее именно тогда, когда силою обстоятельств задавлен всякий другой дух. Погода изменилась к худшему, и вот я воспрянул.

— Мне иногда трудно понять, Холмс, шутите вы или нет, но мысль интересная. Попробую как-нибудь проверить ее на своих подопечных.

Мы надели калоши, облачились в макинтоши, взяли один на двоих большой старый зонт и вышли под дождь, крупный и редкий, как брызги фонтана. Всю дорогу против обыкновения мы молчали, потому, верно, впечатления этой прогулки, краски, запахи, звуки — все то, что, как правило, не замечаешь за разговорами, запомнилось особенно четко: мокрая брусчатка в изгибе улицы, синевато-матовая, как шкура змеи, густой, точно паровозный, пар пахнущий шоколадом над приоткрытым окном итальянской кондитерской, порыв ветра на углу Дорсет-стрит, рванувший с неожиданной силой наш зонт и ослепивший колкими брызгами, какофония уличных звуков с доминантой клаксонов и полицейских свистков, и тяжелый взгляд белого мопса с базедовыми глазами в окне пустынного переулка, заставивший меня вздрогнуть. Когда же подустав и изрядно вымокнув, мы приближались к дому, то еще издали увидели у наших дверей какого-то нерешительного посетителя. Он то складывал зонт и протягивал руку к нашему звонку, то отдергивал ее и опять раскрывал зонт, напоминая актера пантомимы, не слишком искусного. Подойдя ближе, мы узнали мистера Торлина.

— Прошу вас! — пригласил Холмс странного нашего знакомца.

Тот снял очки, судорожно проведя рукой по мокрому лицу, и, уставившись невидящими глазами на Холмса, неуверенно произнес:

— Нет-нет… Это, должно быть… так…

Его будто колотил легкий озноб, и мне подумалось, что не от холода.

— Ну, так это или нет, а чашка-другая горячего чая с ромом и шоколадный пудинг не повредят промокшему человеку, только что покрывшему сто верст пути, — с улыбкой проговорил Холмс и в голосе его прозвучали нотки такого радушия, против которого не устоял бы даже самый церемонный гость. И учитель сдался.

Поднявшись в гостиную и переодевшись, мы расположились у камина в ожидании чая, но главным образом в ожидании новостей от мистера Торлина. Любопытство мое возрастало с каждой минутой. Однако Холмс ни к селу ни к городу завел вдруг речь о костюмах и декорациях в последней постановке «Отелло» и настолько увлек молодого человека, что бледное его лицо заметно порозовело, а глаза под толстыми стеклами очков прямо-таки засверкали. Наконец, не выдержав этой затянувшейся дискуссии, высказался и я:

— По-моему, чем сильнее сама драма, тем второстепенней костюмы и декорации.

— Отнюдь не всегда, дорогой Ватсон! Удачный антураж значительно оттеняет интригу, и со знанием дела подобранная деталь может придать особый смысл всему действию! Шекспир это хорошо знал.

— Да, ведь и в жизни оно так, джентльмены! В страшный момент замечаешь вдруг какую-нибудь обыденную, ничем не примечательную вещь, и она каким-то непостижимым образом вбирает в себя весь трагизм ситуации и доносит его до самых глубин души.

— Да, да, такое я помню из детства, — поддакнул Холмс, причем совершенно искренне.

Миссис Хадсон принесла обещанный еще с утра пудинг, а с ним и вчерашний хворост, и уже выходя отвлекла Холмса каким-то хозяйственным вопросом. Воспользовавшись этой небольшой паузой, я решил направить разговор в нужное для меня русло:

— А скажите, мистер Торлин, а что еще случ…

Но Холмс резко меня перебил да еще до обидного ничтожным замечанием так, что я мгновенно был отброшен со своих удобных позиций далеко за пределы поля.

— Могу поспорить, что такого хвороста вы теперь нигде не попробуете! — воскликнул он, словно какой-нибудь дремучий провинциал, которому и говорить более не о чем, как о домашней стряпне.

— Слов нет, хворост ваш хорош, но и у нас иногда подают такие вкусные вещи, что диву даешься, особенно яблочный рулет с ванилью или пышки с сахаром. Это когда за дело берется не кухарка, а сама миссис Вайс, наша экономка. Она вообще удивительная женщина, такими я представляю себе американок первых лет переселения: волевой характер, изобретательный ум, умелые ручки и неутомимость подростка.

Терпение мое давно истощилось, но по некоторым признакам я стал догадываться, что Холмс не случайно так разговорился, вероятно, это для того, чтобы помочь так же разговориться нашему гостю. Чтобы учитель поведал нам то, с чем пришел, легко, охотно и наиболее полно. Увлечение психологией не прошло для меня даром и под этим углом зрения я уже с иным интересом стал наблюдать ситуацию. К тому же второе впечатление от учителя оказалось сильнее первого. Его внутренняя сила и одновременно ранимость, его часто и не кстати вскипавшая нервозность отражали натуру горячую и противоречивую. В первый момент подкупал он почти детской непосредственностью, но с ней неприятным образом соседствовала едва заметная настороженность неизвестно от чего проистекавшая. Да и сбивчивая его речь, похоже, была следствием не столько теперешних драматических обстоятельств, сколько его внутренней раздвоенности. В то же время другие черты учителя явно говорили в его пользу, давая понятие о независимости его натуры и самобытности мнений, что нынче редкость в молодых людях, склонных скорее одалживать чужую точку зрения, чем вынашивать свою собственную и сознательно ее придерживаться. Но и здесь проскальзывали диссонансом ноты какой-то отчужденности. Так или иначе, верны были мои наблюдения или нет, Холмс проявлял к молодому человеку признаки самого искреннего расположения. Оттого обстановка вскоре стала совсем домашней за этим ни к чему не обязывающим разговором и гость наш выглядел уже много спокойней. Тем сильнее было последующее потрясение.

Мистер Торлин оборвал вдруг себя на полуслове, побледнел, судорога исказила молодое его лицо, и, привстав, он с усилием произнес:

— У нас в доме, джентльмены, п-произошло у-убийство!

— Убийство?! — воскликнул я, не веря своим ушам. Вот те на! Преспокойно болтать о платке Дездемоны, о пышках с сахаром, об американках первых лет переселения… и вдруг — убийство!

Хотя с психологической точки зрения такое… вполне объяснимо. Человек замалчивает терзающий его ужас, и ужас будто исчезает, несчастный испытывает пусть временное, но очень ощутимое облегчение, как бы выныривая из глубины, вдыхает глоток свежего воздуха, и один этот глоток спасает ему жизнь, до того висящую на волоске.

— Убийство? — переспросил Холмс с таким спокойствием, будто речь шла о погоде в Гималаях, но я заметил, какая молния сверкнула из-под его полуприкрытых век.

— Да, убийство, я уверен, джентльмены! — воскликнул учитель. И будто отвечая на скептический взгляд Холмса, повторил более твердо: — Уверен!

— Послушайте, мистер Торлин, если вы услышите от меня такую фразу: «Я уверен, что утром пил кофе с доктором Ватсоном», вы ведь решите, что именно уверенности и недостает моему заявлению.

Молодой человек невесело усмехнулся:

— Вы правы. Конечно, правы, но в этом все и дело. Уверен-то я уверен, но кроме моей уверенности… ничего и нет…

— Как так? Кого же убили, позвольте спросить?

— Не знаю.

— Разве вы не видели убитого?

— Не видел, да и не мог бы при всем желании.

— Что же, пропал кто-то из домочадцев? — не понял Холмс.

— Нет. Слава Создателю… Никто не пропал… Камердинера и кучера на месте не было, но экономка сказала, что они уехали в город, кажется, за продуктами, потому и пришлось ей собственноручно отнести чай лорду, что бывает чрезвычайно редко. Фил завтракал с Мэгги на кухне. Фредди был при мне.

— Так, может, из гостей кто?

— Нет-нет. Еще за ужином мы все сидели за столом и речи не было ни о каких гостях, а это для нас — событие изрядное. Мы, случается, годами не видим посторонних лиц.

Мистер Торлин говорил медленно, будто припоминая забытое.

— Если только… не считать того ночного гостя, с которым разговаривал камердинер, но камердинер уехал, стало быть, ушел и его гость, иначе… мы увидели бы его за столом.

— Ну, хорошо, лорд и все домочадцы целы. Гостей не было. Тела никакого не обнаружили, я правильно понял?

— Да. Но я и не пытался его обнаружить. Правду сказать, теперь его вряд ли кто обнаружит! — прибавил учитель тихо.

— Что же получается, будучи свидетелем убийства, вы ничего не видели? — не удержался я от вопроса.

— Ничегошеньки, — с готовностью подтвердил учитель.

Право слово, хорош свидетель, который ровным счетом ничего не видел и преспокойно вам в этом признается. Я чуть не расхохотался этой милой шутке, но посмотрев на Холмса, смеяться передумал.

— Значит… вы только слышали, — уточнил Холмс.

— Ну да. И как было не слышать?!

— Понятно. И убит никому неизвестный человек? — решил было подытожить Холмс.

— Да. То есть… нет. Человек как раз известнейший, во всяком случае в Англии. Только это, конечно, не он… Тот давно в могиле… А убийства я и впрямь не видел, хотя стоит оно у меня в глазах во всех мельчайших подробностях… — Рассказчик явно запутался, стал нести какую-то околесицу, совершенно этого не замечая, пока не сказал и вовсе страшного: — С субъективной точки зрения я не был свидетелем… я был убийцей…

Тишина наступила такая, что слышно стало, как отбивает два часа пополудни далекий Биг-Бен. Бросив взгляд на Холмса, я дал понять, что диагноз мной уже поставлен. Однако Холмс и бровью не повел. Для меня же стало ясно, что мы имеем дело с навязчивой идеей, даже с самой классической паранойей, и надо прекращать этот бессмысленный разговор, пока он не вылился в какой-нибудь мучительный припадок. Дальнейшее только подтвердило мои опасения.

— И убийство это я совершил… во сне!

— Ах, во сне?

— Да, во сне. Но было оно наяву. Наяву, джентльмены! В этом могу поклясться!

Мне стало жаль Холмса, он так ждал настоящего дела, но как ни интересен был этот случай сам по себе, все же душевные заболевания не входили в сферу компетенции моего друга. И тогда, решив воспользоваться случаем, я спросил:

— А не могли бы вы в таком случае описать нам вашего э-э… врага, мистер Торлин, и подробней, тем более, если я не ослышался, человек это известный?

— Известнейший!

— …и уже покойный?

— К сожалению. Потому и стоит посреди Лондона.

— Кто стоит посреди Лондона? — не понял Холмс, и костяшки его пальцев, сжимавших трубку, побелели от напряжения.

— Нельсон!

Многого, конечно, можно было ожидать от бедного неврастеника, но все же не этого.

— Ах, Нельсон?

Я едва воздержался от улыбки, но, взглянув на Холмса, был немало удивлен. Весь этот бред он слушал серьезно и внимательно, а потом, кивнув в знак согласия с последней репликой учителя, с силой ударил себя трубкой по колену.

— Вот оно, Ватсон! Черная повязка! Но… почему тогда не черные очки?

— Вероятно, в те времена их еще не изобрели, — пробормотал я озадаченно, но моя остроумная догадка пропала втуне — меня перебил учитель. Его как прорвало и он зачастил, будто боясь забыть подробности своего сна:

— Да, да… именно черная повязка! Красавец-шатен, с черной повязкой на глазу и зловещей улыбкой анаконды, в сером кафтане и малиновой треуголке… Мы боролись с ним не на жизнь, а на смерть. Ярость в нем кипела просто нечеловеческая. Он было собрался проткнуть меня шпагой, но шпага его соскользнула, и это дало мне возможность ударить его кулаком в лицо. Злодей зашатался, попятился и, не удержавшись на ногах, выпал из открытого окна прямо в пропасть… Он кричал так страшно… От его крика я и проснулся.

— И только на этом основании строится ваша уверенность в том, что в доме произошло убийство? — не удержался я от профессионального вопроса.

— Да, джентльмены, произошло настоящее убийство и очень страшное. Ведь крик-то был… настоящий! Душераздирающий предсмертный крик! Не успел я опомниться, как ко мне в комнату влетел Фредди. Мне пришлось взять себя в руки, чтобы мой страх не передался мальчику, и я сказал ему, как мог более спокойно и твердо, что, мол, напрасно он пугается подобных пустяков, так кричит лесной кот, когда напорется на колючку боярышника. Сонный Фредди легко этому поверил. Сам же я знаю, что крик это был человеческий, полный предсмертной муки и отчаяния! Тут мы услышали второй крик, едва ли не более жуткий — как запоздалое эхо.

— Может, это и было эхо?

— Тогда мне так не показалось, потому что крик звучал уже с другой стороны замка и по характеру был совсем иной.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, в нем звучал скорее панический ужас, а не предсмертное отчаяние. И повторялся он многократно, а первый, напротив, тянулся одной долгой угасающей нотой. Будто таял. Но, может, акустика его так исказила или это была игра моего расстроенного воображения. Когда все стихло, я пошел уложить Фредди, который, надо сказать, мгновенно заснул. Вернувшись к себе, я лег и, несмотря на сильнейшее потрясение, а может, благодаря ему, мгновенно уснул и сам. Сквозь сон я слышал будто собачий вой. Но проснуться уже не мог.

Утром Фредди спросил:

— Может, это был не лесной кот, Тонни?

— Почему… не кот?

— Не знаю… Да и лицо у тебя такое… странное.

— Ничего удивительного, малыш, из-за этого несчастного кота мне приснился дурной сон. Только и всего.

— Да, сны порой бывают на редкость неприятные, — заметил проницательный Фредди, посмотрел мне в глаза и, повернувшись на каблуках, пошел к себе. Воспользовавшись случаем, я решил, пока не поздно, пойти осмотреть сад. Мне было тревожно, мало ли что может увидеть там бойкий мальчишка, прежде чем увидят то взрослые. Но, к моему недоумению, дверь в коридор оказалась…

— Заперта? — подсказал Холмс.

— Судя по всему, закрыта на палку! Пришлось покричать из окна. Но никто не отозвался. Я уже не знал, что и думать. Конечно, под нами апартаменты лорда, но он, к сожалению, туговат на ухо, да и по лестницам не ходит. Чтобы не настораживать мальчика, я выждал некоторое время и повторил попытку. Отозвалась миссис Вайс и пришла нас открыть. Она сказала, что камердинер и конюх уехали. И я тотчас вспомнил шуршание колес по гравию, посреди ночи, слышанное мною сквозь сон. Объяснив одно, она не могла объяснить другое: кому понадобилось нас запирать и зачем? Кстати, дверь оказалась закрытой на алебарду, и тогда мне вспомнился другой подобный случай и та же алебарда. — Учитель вздрогнул, будто очнулся от задумчивости.

— Любопытно, — отозвался Холмс.

— Как только нас открыли, я украдкой осмотрел сад, не обнаружив там, впрочем, ничего особенного. Оставалось дожидаться камердинера. Человек он острый на глаз, энергичный и предприимчивый, мы все за ним, как за каменной стеной. Тогда я попросил Фредди помочь мне разобрать книги, чтобы удержать его подольше в доме. Четверть часа он честно мне помогал, но потом, наскучив однообразием работы, сбежал, а вскоре я уже спустился к завтраку. Мне все не удавалось успокоиться, воображение разыгралось не на шутку… Тут вот и начались эти необъяснимые… мистические странности.

— Какие мистические странности? — насторожился Холмс.

— Не знаю, право, что другое это могло быть. За завтраком я был занят своими мыслями, пока Фредди не вывел меня из задумчивости вопросом:

— Видел ли кто когда на белом кусте роз красную?

Я не придал значения болтовне ребенка, а в следующий момент меня поразило одно странное обстоятельство: в серебряном сливочнике, вместо всегдашних сливок, было налито что-то густое и красное. Что это, томатный соус? Я взял сливочник, желая рассмотреть эту странность поближе. Но вдруг руки мои задрожали от какой-то нелепой фантазии, крохотный сливочник крутнулся в пальцах и вылил на скатерть свое содержимое. На белом полотне расплылось большое красное пятно, а за моей спиной раздался истошный крик, и всегда такая выдержанная миссис Вайс покачнулась в дверях. Бледная, как привидение, она уставилась на скатерть расширенными глазами. Тогда только я заметил, что рука у нее забинтована, а сквозь бинт проступает, точь-в-точь, как на столе, красное на белом пятно. Я машинально обернулся, но, к моему изумлению, пятна уже не было! Скатерть была бела, как снежная поляна, при этом наши тарелки, как и все множество приборов, остались на местах. Фредди, не меняя положения сосредоточенно дожевывал свой любимый капустный пирог, а Фил сутулился у буфета, по всегдашней своей манере не то улыбаясь, не то кривясь от боли. Куда за считаные секунды исчезло со скатерти красное пятно, для меня и посейчас остается загадкой. Мы усадили миссис Вайс на диван, расторопный Фил принес ей валерьяновых капель, но она уже взяла себя в руки и от капель решительно отказалась. Тогда, чтобы не смущать бедняжку, мы продолжили прерванный завтрак. Тут я вспомнил о красной розе и обратился к Фредди, но на тихий свой вопрос получил громогласный ответ:

— Красная роза на белом кусте! Правда, это удивительно? Из коридорного окна ее хорошо видно. Пойдем, покажу!

Он потянул меня к дальнему окну. Я посмотрел, и правда: на большом кусте среди множества белых красовалась одна красная роза. Чтобы лучше рассмотреть чудесный цветок, требовалось вернуться по коридору, выйти в сад и обогнуть половину дома. Но когда мы приблизились к загадочному кусту, нас постигло разочарование — красной розы среди белых уже не было.

— Куда она подевалась? — недоумевал Фредди.

На этот вопрос я ответить не мог, так как сам был озадачен ничуть не меньше. Такие вот мистические странности.

— А расскажите-ка, мистер Торлин, о том… другом случае, когда вас также заперли, — неожиданно поинтересовался Холмс.

— О, это вспомнилось чисто случайно, по аналогии и к делу не относится…

— А вот я уверен, то, что вспоминается случайно, вспоминается вовсе не случайно. Истина любит прикидываться пустячком, не стоящим внимания. Мы с доктором Ватсоном хорошо это знаем. Верно ведь, друг мой?

Я кивнул со всем усердием статиста, которому никак не дают роль с текстом.

— Что ж, если хотите, я расскажу. Было это года два назад, но все подробности сохранились в моей памяти на редкость отчетливо.

— Да, да, именно подробности и составляют соль рассказа, — отозвался Холмс, и глаза его блеснули.

— Помню, в тот вечер с самого ужина меня подташнивало, вечерний чай показался мне каким-то необычным на вкус, да к тому еще стала одолевать сонливость, с которой я безуспешно боролся часов до двенадцати. Надо сказать, я человек ночной и раньше часа ночи никак не засыпаю. Все это породило во мне догадку, что я отравился. Что по какой-то случайности в чай попал лист ядовитой травы. В голову сразу полезли все случаи смертельных отравлений чаем. Я еще пребывал в растерянности и лениво боролся со сном, как вдруг содрогнулся при мысли, что не один я мог отравиться. Преодолевая сонную одурь, я потащился в спальню Фредди. Но все было как обычно. Мальчик сладко спал, явно не испытывая никаких неприятностей. Я вернулся к себе, выпил из графина воды, поупражнялся с гантелями и наконец решил прогуляться по воздуху. Вот тут, к своему удивлению и негодованию, я и обнаружил, что дверь наша заперта снаружи. Небывалое дело! Мне часто при бессоннице случалось бродить по дому и парку, но никто никогда не запирал нашей двери. Возмущение и вместе недоумение охватили меня. Кто и зачем это сделал?! И как теперь быть? Не сразу я нашелся. Но успокоившись, сообразил, что, поскольку все наши комнаты шли анфиладой, достаточно было отпереть крайнюю анфиладную дверь, обыкновенно запертую, которая отделяет наши апартаменты от других нежилых комнат, и выйти через старую гардеробную. Единственная известная мне связка ключей лежала в ящике подзеркальника, с ее помощью я и вышел в коридор. Оказалось, что дверь наша закрыта была на алебарду, снятую с противоположной стены, где развешаны старинные доспехи и оружие. Я уже собрался было вытащить ее, но потом решил не настораживать того, кто меня закрыл. Пройдя тихо по спящему дому, я, никем не замеченный, выскользнул в парк.

Луна уже скрылась за башней, и замок теперь рисовался черным силуэтом на фоне зеленоватого неба и редких серебристых облаков. Тишина ничем не нарушалась, только в вышине тихо трепетала листва. Меня слегка лихорадило, хотя ночь была душная. Постояв немного и не отметив ничего подозрительного, я решил было идти спать, оставив разгадку до утра, когда легкий ветерок донес до меня необычный, слегка дурманящий аромат. Он показался мне смутно знакомым, и хотя в цветочных запахах я разбираюсь не хуже, чем любой другой англичанин, выросший на природе, этот запах меня озадачил… Но дальнейшее озадачило меня куда больше. Неожиданно послышалось какое-то глуховатое пение, и невесть откуда возникла странная процессия. Едва успев отступить в тень, я с недоумением наблюдал ее. Пять фигур в развевающихся черных балахонах, капюшонах, ниспадающих на лицо, с пылающими факелами в руках неслышно прошествовали передо мною. Не хватало только гроба. Но гроба не было, а без него все это походило на какой-то мистический ритуал — то ли друидов, то ли тамплиеров, а то ли и вовсе потусторонних персонажей в духе Эдгара По. В недоумении наблюдал я это жутковатое зрелище. Некоторое время фигуры маячили на фоне высокой ажурной ограды, а потом как в землю ушли. Двинувшись было следом, я наткнулся только на чугунные завитки запертой калитки. Как можно было так неслышно отпереть и запереть ее? «Воистину, такое под силу только призракам!» — пронеслось в моей смятенной голове. Но запах, тот странный запах, исходивший, казалось, от этих дымных факелов, делал все гораздо более реальным, чем мне бы хотелось. В связке ключей, которую я машинально перебирал в кармане, был один необыкновенно большой, он и открыл мне калитку, причем совершенно бесшумно. А замок-то смазан! — отметил я невольно. Единственным реальным объяснением их исчезновения у меня на глазах могло быть только то, что они прошли уже в открытую калитку, и последний ее неслышно запер, а балахоны свернули за угловую башню как раз в тот момент, когда я вынужден был приостановившись протереть глаза, заслезившиеся от дыма. Да и удивляться, что мне что-то там примерещилось, не приходилось; голова моя все еще плохо соображала. Надо сказать, открытой калитку я ни разу не видел и за оградой никогда не был. И теперь, пройдя в нее, я не мешкая двинулся по тропинке, чуть белевшей у основания замка, решив догнать странную процессию даже ценой быть обнаруженным. Я считал это если не своим долгом, то по крайней мере неотъемлемым своим правом быть бдительным и осторожным где бы то ни было. Тьма, казалось, сгущалась на глазах или это смятение мешало мне хоть что-нибудь видеть, пока повернув за башню, я не был просто ослеплен луной, отчего несколько замедлил шаг. Это меня и спасло. Впервые оказался я с этой стороны замка, мне невозможно было и представить, что за страшное это место… Тропинка, по которой я так решительно и безрассудно устремился, незаметно сузилась, теперь на ней едва могли поместиться две мои ступни. Каким-то немыслимым образом в последний момент я глянул себе под ноги и, едва удержав равновесие, в ужасе застыл над бездной…

С самого детства я страдал от слишком живого воображения и как следствие этого — от боязни высоты. Страх заледенил меня, не тот увлекательный и манящий страх сна, а мертвящий страх реальности. И все же я не сразу по-настоящему осознал чудовищность своего положения. Отступать было некуда, развернуться совершенно немыслимо, стоять, по меньшей мере, бесполезно, и потому я вынужден был двигаться вперед, чтобы достигнуть чуть более широкого и чуть более безопасного места у следующей угловой башни. Сердце зашлось в отчаянии, попав в эту смертельную ловушку. Разум отказывался мне помогать. Из-за сметения, охватившего меня, я поначалу даже не задался вопросом: как могли и так быстро пройти здесь люди с факелами? Ведь держать факел в правой руке просто невозможно, мешает стена, держать в левой над пропастью — значило предельно увеличивать шаткость равновесия, держать же перед собой — означало заслонять и без того трудный путь по краю бездны и вдыхать вдобавок едкий дым. Но тогда я об этом не думал, а только с ужасом смотрел себе под ноги, стараясь не смотреть в пропасть, и, подобно марионетке, направляемой чужой волей медленно двигался вперед, хотя двигаться хотелось меньше всего на свете.

Мелкие камушки то и дело осыпались у меня под ногами, и от этого тихого звука волосы мои шевелились на голове. Я почти приблизился к тому относительно безопасному месту, где тропочка начинала постепенно расширяться, как вдруг, подняв глаза, замер. Впереди, на границе света и тени, я увидел дверь. Ее массивная бронзовая ручка торчала теперь у меня на пути, но хуже того, тропинку перекрывали две высокие каменные ступеньки. Дойдя до этого рокового препятствия, я остановился. Выхода, по-видимому, не было! Смертельное уныние парализовало меня, и я ждал неизбежного, когда подкосятся мои непослушные ноги и соскользнут в бездну. И тут мне отчетливо вспомнился недавний урок географии…

— Конечно, глубоких пропастей в Англии нет — горы у нас в основном отлогие… — уверенно поучал я Фредди.

— В таком случае, наша самая глубокая во всей Англии! — безапелляционно заявил мой ученик.

— Ну, уж и самая…

— Самая! Уверен! И Мэгги уверена! И Джонсоны! Потому что на дне ее… страшная расщелина!

— Расщелина? — переспросил я с сомнением.

— Да, расщелина… только двух миль не доходящая до центра Земли! — добавил Фредди шепотом, округлив глаза.

Я помню, улыбнулся такой безудержной фантазии и такому редкому максимализму и снисходительно пожал плечами.

И вот теперь я стоял над этой бездной и наивные слова ребенка наполняли мое сердце нестерпимым ужасом. Сознание отказывалось воспринимать действительность как она есть, а все больше прилеплялось к ничтожным мелочам. Или это подступала апатия перед полным помутнением рассудка, перед беспечным сумасшествием. С каким-то ненормальным интересом принялся я рассматривать носы моих начищенных ботинок, мирно смотревших на луну, листок подорожника, искрящийся росой, и эту проклятую бронзовую ручку, похожую на курок старинного пистоля. Время для меня остановилось… И, похоже, навсегда. Что мне оставалось делать? Нечего… Только молиться. И я молился… Пока вдруг, боковым зрением, не заметил на этой застывшей картине какое-то едва уловимое движение. Затаив дыхание, я скосил глаза в этом направлении, потом осторожно повернул голову, чтобы наконец убедиться, что черная полоска с краю двери расширяется, и, казалось тем вернее, чем пристальнее я на нее смотрю. А смотрел я на нее как загипнотизированный, боясь оторвать взгляд, чтобы движение это не остановилось на полпути. Я уже не слышал и не видел ничего, кроме этой медленно расширяющейся черной полосы. Похоже, у меня появилась надежда остаться в живых… если только это не предсмертные галлюцинации… Но дверь действительно открывалась! И тут весь ужас отчаяния навалился на меня с новой силой! Одно неверное движение могло оказаться роковым… Тогда, уцепившись за угловой выступ единственную мою опору и со всеми предосторожностями развернувшись спиной к пропасти я уже с холодным фатализмом приговоренного к смерти поставил колено на верхнюю замшелую ступеньку и раподался вперед, ни на минуту не задумываясь, что ждет меня за этой более чем странной дверью. Через мгновение, пролетев кубарем узкий коридор и больно ударившись локтем о стену, я растянулся на земляном полу! Спасен!!! Горячая волна радости накрыла меня с головой. Помню, я не хотел вставать, не хотел даже шевелиться. И ни боль в локте, ни промозглая сырость, ни удушливый запах плесени нисколько не омрачали моей радости, скорее, наоборот, они делали ее более реальной. Наконец поднявшись на ноги, я принялся на ощупь продвигаться неизвестно куда, то и дело натыкаясь на стены, но чувство, пьянившее меня, было сильнее боли и неудобств, и я бы непременно станцевал джигу, будь стены подземелья не столь узкими и тьма не столь глубокой. Вскоре, однако, радость моя поуменьшилась, когда, пройдя какой-то извилистый коридор, я вновь очутился в саду и передо мною бесшумно, как призрачная, закачалась ажурная калитка, которую я так опрометчиво отпер каких-нибудь полчаса назад. Только теперь понял я весь этот фокус. Никто и не думал открывать-закрывать калитку и шествовать по краю пропасти. Черные балахоны, кто бы они ни были, не дойдя до калитки двух шагов, скрытые от меня кустарником, просто спустились по ступенькам в подземелье, из которого я только что поднялся. Потому и показалось мне со слепу, что все они как один ушли в землю. И почему только я не поверил своим глазам? Поистине в ту памятную ночь реальность представилась слишком фантастичной, а вполне здравое рассуждение обернулось на деле чудовищным бредом. Но ни досады, ни любопытства я уже не испытывал; запас моих сил был исчерпан, весь диапазон эмоций пережит. Я поспешил запереть роковую калитку, которая на моем веку ни разу не отпиралась. Не обращая более внимания ни на звуки, ни на запахи ночи, я побрел к себе. Проходя мимо нашей двери, я решил не вытаскивать алебарду. Пускай тот, кто счел необходимым меня закрыть, останется при уверенности, что я не покидал своих комнат и ровным счетом ничего не видел. В остальном разберусь позже. Войдя в гардеробную и заперев обе двери, я убрал ключи на место. Только большой ключ, во избежание несчастья, я отделил от связки и положил на высокий шкаф в гардеробной, решив при случае отдать его камердинеру. И тут меня залихорадило, как при температуре, хотелось только одного — лечь, накрыться одеялом и провалиться в сон, но я заставил себя пройти четыре комнаты и проведать моего мальчишку. Фредди спокойно спал. Картина была самая мирная. Луна просвечивала насквозь голубоватый кристалл графина, серебрила куст фикуса, резную спинку кровати, ухо деревянной лошадки и маятник старинных часов, которые за минуту перед тем мелодично пробили половину второго. Теперь, что бы там ни было, я мог идти спать.

Вот такой случай, джентльмены. На другой день после этого у меня поднялся жар и я серьезно проболел с неделю. А потом это фантастическое приключение стало представляться мне всего лишь сном, очень натуральным, но все же сном правда замешаным на каких-то реальных впечатлениях.

Закончив рассказ, учитель задумался:

— Сон как явь… Я читал, что это редчайшее явление характерно для нервных… …э… для… впечатлительных людей… Сейчас об этом столько пишут. Что вы думаете, мистер Холмс?

Мой друг только пожал плечами:

— В этом деле я не специалист, и не только не помню моих снов, но даже не могу с уверенностью сказать, снится ли мне что-нибудь вообще. Вот доктор Ватсон, дело другое, спросите у него.

Я вздрогнул. С чего он взял? Кажется, я никогда никому не рассказывал своих снов, никогда и не поминал о них, но, может, я по ночам разговариваю или истошно кричу и это уже ни для кого не секрет? Может, вся Бейкер-стрит давно об этом судачит? Не на лбу же у меня написано, что каждую ночь мне снятся сны. Но сны мне действительно снятся, снятся всю мою жизнь и многие из них я помню во всех подробностях — даже и детские. Я попытался скрыть охватившее меня смущение под маской равнодушия:

— Мне представляется, что если бы это был сон, мистер Торлин, вы не искали бы так мучительно выхода, и уж подавно не молились бы, а сразу соскользнули бы в пропасть…

— …хотя бы для того, чтобы испытать восхитительное ощущение полета! — подхватил Холмс, сведя все на шутку и не дав мне ни сколько развить эту волнующую для меня тему.

— А теперь, мистер Торлин, расскажите-ка немного о себе, — попросил Холмс уже совершенно другим тоном.

Учитель рассеянно кивнул.

— Если это поможет делу… пожалуйста. Отец мой был профессиональным военным и дело свое по-настоящему любил, потому мечтал, чтобы я пошел по его стопам. С самого детства учил он меня всему тому, что, по его мнению, должен знать хороший офицер и настоящий джентльмен: скакать на лошади, стрелять, разбираться в механике, даже медицине, быть, что называется, на все руки, а главное, учил терпеть лишения и всякого рода напасти, не теряя боевого духа. Я охотно всему этому выучился, потому что любил отца и жил его мечтами. Однако мечтам этим не суждено было сбыться — военным я не стал. Шесть лет назад отец мой неожиданно умер от заражения крови, мать не сумела этого пережить и умерла неделей позже от воспаления мозга. Смерть родителей потрясла меня до основания. Признаться, я еще в детстве страдал изрядной впечатлительностью и меня не однажды водили на прием в известную лечебницу доктора Т., а тут моя впечатлительность сыграла со мной и вовсе злую шутку; я тяжело заболел и когда поправился, оказалось, что зрение мое за время болезни настолько ухудшилось, что о военной карьере пришлось забыть. Я начал работать кем придется: преподавателем истории, рисования, французского языка, тренером верховой езды. Но платили мне мало, а долгов за время лечения накопилось много. Тогда я стал искать какую-то другую работу. Неутомимо рассылал объявления в газеты, ходил на всякого рода собеседования, и однажды мне повезло… Мистер Нортинг, камердинер лорда Фатрифорта, остановил на мне свой выбор. Так я оказался в замке.

— Что ж коротко и ясно. А теперь, если вас не затруднит, расскажите об обитателях замка. Обо всех понемногу.

— Ну, что сказать, с Фредди мне было и трудно и легко, но всегда интересно. С остальными отношения всегда были самыми дружелюбными. Штат замка весьма немногочислен. И половину его составляют люди, больше сорока лет работающие у лорда. Это семейство Джонсонов: Слуга Фил Джонсон обыкновенно убирает наши комнаты до второго завтрака, пока мы гуляем, потом занимается садом и помогает экономке, а около полуночи обходит парк — это очень древняя традиция. У лорда он с четырнадцати лет. Фил тихий и улыбчивый человек, он так приучен быть незаметным, что порой не вспомнишь, видел ты его сегодня или нет, в отличие от своего младшего брата Пита-конюха, ловкого малого, на все руки мастера, которого не заметить невозможно. Отец их, Сэм Джонсон, милейший старик, живет в пустующем лондонском доме лорда, исполняя обязанности сторожа и уборщика, а в замок наведывается раз в месяц повидаться с родней.

Кухарка Мэгги Миллем, сестра старика Сэма, тетка Филу и Питу. Рослая, поджарая, как все Джонсоны, и такая же тихая и услужливая. Ни конюх, ни кухарка дальше кухни не ходят, это не принято, у них свой боковой вход. Мэгги готовит обеды с четырех до шести и уходит к себе, там у нее свое небольшое хозяйство и оба племянника на попечении.

Вообще, если бы не резвый Фредди, можно было бы подумать, что дом просто необитаем.

Миссис Вайс, наша экономка, готовит нам завтраки и ужины. Она на редкость умелая и неутомимая, немного суховата в обращении, зато характера ровного и чувствуется — глубокого. Правда, внутри у нее за семью замками… какая-то тайна, что-то она бережет от чужих глаз и хорошо бережет. Но как бы то ни было — нам она своя.

Теперь надо сказать о камердинере, хотя с него стоило бы начать с первого. Мистер Нортинг по виду человек замкнутый, даже несколько угрюмый и разговориться может разве только с Фредди. По поведению — джентльмен и, я не побоюсь сказать — безукоризненный… Роста высокого, как и сам лорд, сухощав и сутуловат, не красавец, но на редкость выразителен. Прямо конкистадор какой-то! Конечно, это наши с Фредди фантазии. Однажды Фредди спросил его с детской непосредственностью:

— Скажи, Нортинг, откуда у тебя шрам?

Я ненароком наблюдал эту сцену. Камердинер провел рукой за левым ухом, там, где были две небольшие отметины, и с явной неохотой проговорил:

— Да так, сэр, на ветку напоролся… Похожий шрам я видел у лорда, только, кажется, с другой стороны.

— Нет, ты говоришь неправду, неправду! — горячо возразил Фредди.

— Простите, сэр?

— Это когти! Ты сражался с тигром! Да? Ведь с тигром?

Тогда мистер Нортинг, будто сдавшись, проговорил задумчиво:

— Ну, коли на то пошло, скорее уж с бешеным шакалом, сэр.

— И ты убил его?

— Нет, сэр.

— Нет???

— К сожалению, нет, сэр.

— Но в другой раз убьешь?

— Непременно, сэр! Бешеных шакалов надобно убивать! — сказал камердинер спокойно, но несколько побледнев, и мне тогда показалось, что за всем этим что-то стоит.

А так он и мухи не обидит. Я, признаться, всегда за ним наблюдаю и видел его в самых разных ситуациях. Это человек, на которого, безусловно, можно положиться, он сделает все как надо, хотя бы ему пришлось от этого всех хуже. Как-то я страшно его обидел, по недоразумению, потом не знал уж, как извиняться, а он мне:

— Не имея злого намерения, обидеть невозможно, сэр, а и обидели бы — не велика шишка, — и засмеялся.

А он редко смеется, но вот я его рассмешил. Надо сказать, мы с Фредди очень ему симпатизируем, и хоть камердинер об этом знает, не может не знать, дистанции не сокращает ни с кем, даже с ребенком, а дистанция эта изрядная. Такой вот нелюдим. Да, еще он фанатичный книгочей. Работы у него в доме не так много, делает он ее быстро и ловко, в чужие дела не вмешивается, а свободное время проводит за книгами. Вообще лорд хорошо разбирается в людях и обстановка у нас вполне домашняя. Ну, я, кажется, наболтал тут лишнего, — спохватился вдруг мистер Торлин.

Но, похоже, Холмс так не считал, потому задал еще вопросы.

— А давно ли мистер Нортинг у лорда камердинером?

— Да лет шесть.

— А где чьи комнаты, можете сказать, ведь замок ваш большой, как я понял?

— Огромный! Одна лестница чего стоит. Потолки высоченные, а коридор не многим уже Олд-Бонд-стрит. Честное слово! Могу набросать вам план.

— Отлично.

— Все апартаменты в доме располагаются по обе стороны коридора на всех этажах одинаково. Входа два: парадный и с торца, но лестница наверх одна в углу между двумя входами. Планировка, может, не самая удобная, но это оттого, что часть замка обращена к пропасти. Мы с Фредди — на втором этаже, миссис Вайс тоже — только в дальнем от нас конце. У Фредди четыре комнаты: спальня, диванная, библиотека, она же классная, и большая гостиная. У меня — три: спальня, кабинет и малая гардеробная с сундуком. Мне предложили занять еще две смежные комнаты. Но я и в этих-то теряюсь. Привык, знаете ли, жить компактно, чтобы все было в пределах вытянутой руки, а все эти хождения туда-сюда только добавляют суеты и убивают время. Лорд живет на первом этаже в правом восточном крыле. Камердинер — там же, только по другую сторону коридора, хотя у него и на третьем есть апартаменты, но в связи с болезнью лорда он чаще при нем. Четвертый этаж вовсе нежилой, туда исстари складывали все ненужное, и теперь для нас с Фредди это настоящий исторический музей. Прислуга обретается в отдельном домике на задах парка в бывшей сторожевой казарме, где прежде находились все службы: прачечная, пекарня, конюшня, каретная и прочие. Там хозяйничает Мэгги и живут все Джонсоны.

— А камердинера сегодня вы не видели? — неожиданно спросил Холмс.

— Нет. Мы с ним вообще-то не часто видимся. Он много времени проводит у лорда или ездит по хозяйственным делам, и о его передвижениях лучше знает экономка.

— Значит, когда он приехал, вы не знаете?

— Не знаю. Да и для чего бы я стал этим интересоваться.

— А если бы что-нибудь произошло?

— Тогда, я думаю, миссис Вайс первая обратилась бы ко мне за помощью. От нее только я и узнаю о том, что происходит в доме. А проявлять излишний интерес к частной жизни лорда или кого бы то ни было не в моих привычках. Да и сейчас пришел к вам не так просто, до последнего момента все сомневался. Знаете как бывает… вечно боишься сделать что-то не то и не так и попасть… в дурацкое положение.

— Да, Ватсон, боязнь попасть в дурацкое положение — это поистине ужас всех англичан!

— Увы, это так, Холмс.

— Мистер Торлин, если нам придется осмотреть место… э-э происшествия, как это лучше сделать? Незаметно, разумеется.

— Знаете, мистер Холмс, у нас все просто. Случается, путешественники, заплутав в лесу, попадают в наш парк или специально приходят полюбоваться замком, никто их не гонит.

— В любом случае, мистер Торлин, договоримся, что бы там ни было, мы вас знать не знаем, вы нас тоже… любое расследование легче проводить, соблюдая инкогнито.

На это мистер Торлин как-то растерянно улыбнулся и пробормотал, будто извиняясь:

— Боюсь, этого как раз и не получится.

— Не получится чего? — не понял Холмс.

— Соблюсти инкогнито. Я не сомневаюсь, что как я вас узнал с первого взгляда, так и все вас узнают.

— Все?

— Думаю, да. Понимаете ли… моим альбомом, вернее, вашим альбомом, у нас интересуются абсолютно все… и портреты ваши давно и хорошо известны.

— Ну, значит, я сделаю вид, что путешествую инкогнито, а они в свою очередь сделают вид, что меня не знают. По крайней мере, все будут сдержаннее в проявлении любопытства. Ну, а лично с вами мы не знакомы. Так будет естественней и в меньшей степени обеспокоит того, кто настороже.

— Тут уж я не знаю, как лучше быть…

— Что ж, я и сам никогда ничего наперед не знаю.

С уходом учителя Холмс долго сидел задумавшись.

Я также пребывал под впечатлением услышанного и все пытался угадать, что же именно в рассказе учителя больше всего заинтересовало моего умного друга. А то, что он заинтересован, было очевидно. И меня самого поразила какая-то мысль, какая-то таинственная догадка, которая то возникала, то исчезала в дебрях памяти. И оттого я никак не мог освободиться от ее гипнотического действия. Наконец Холмс встал и оживленно потер руки.

— Кажется, пора на рыбалку.

— А где же наши удочки? — пробормотал я рассеянно, так как эта прекрасная идея в данный момент не вызывала во мне должного сочувствия.

— Боюсь, на удочку такую зубастую рыбку не поймать, но если повезет, поймаем и голыми руками.

В тот момент я не понял метафоры, но с готовностью встал, хотя сразу забыл зачем… и по началу не заметил, что Холмс меня пристально рассматривает.

— Ватсон, друг мой… Что с вами?

— А что такое? — я мельком взглянул в зеркало над камином. Оттуда на меня смотрел человек с наморщенным лбом, закушенной нижней губой, сощуренным правым глазом и вдобавок в перекрученном галстуке.

— Ох, Ватсон, вы теперь представляете собой законченную аллегорию таинственности. Эдак не пойдет, мы с вами люди, как-никак, известные, и нам давно пора научиться делать хорошую мину при плохой игре, иначе скоро вся округа будет знать, что этот чертов Холмс со своим не в меру ретивым Ватсоном опять гоняют по Лондону какого-то несчастного Джека-Потрошителя.

— Ха-ха-ха, — покатился я со смеху, — ох, Холмс, вы меня когда-нибудь доконаете своими шуточками.

Но Холмс уже смотрел на меня без тени улыбки.

— Если бы не вы, Ватсон, это дело могло бы и не начаться, а я предчувствую, что оно будет необыкновенное.

— Как так, я?

— Вам, друг мой, отчего-то пришло в голову попросить описать человека, с которым боролся во сне наш учитель. Почему вдруг?

— Вовсе не вдруг, Холмс. Так принято поступать с душевнобольными. По-другому и не подобраться к истоку их помешательства. Это так сказать, необходимый сбор материала, а дальше анализ и выводы. Психология довольно молодая наука, но подробный опрос больного, на который она опирается, вовсе не нов.

— Да, да, Ватсон, мне это хорошо известно, опрос свидетелей, анализ, выводы — и преступник найден!

— А болезнь и есть настоящий преступник, ведь она преступает закон естества, отнимает у человека здоровье, а порой и саму жизнь, точь-в-точь как грабитель отнимает все самое ценное. Да и маскируется иная болезнь не хуже вашего злоумышленника.

— Верно! Вы молодец, дружище! Прекрасная метафора.

Я был польщен этим мимолетным одобрением Холмса, как мальчишка, которого похвалил взрослый. Мой друг был явно в приподнятом настроении.

— Так вот, на ваш вопрос, Ватсон, как выглядел его враг, мистер Торлин дал очень интересный ответ.

— Интересный? Помилуйте, Холмс!

— А что? По-моему, он довольно ярко описал своего врага?

— Я бы сказал, слишком ярко: «Красавец-шатен с улыбкой анаконды и черной повязкой на глазу», да еще и в треуголке. Театральный злодей! Персонаж Стивенсона, да и только! Как вы, Холмс, с вашим умом и опытом клюнули на такое?

— Интуиция, Ватсон.

— А я думал дедукция, — попробовал я сыронизировать, но Холмс, заметив это, ответил мне в своей полушутливой менторской манере.

— Интуиция, Ватсон, — это когда вы знать знаете, а почему знаете, не знаете; а дедукция — это когда вы знаете и знаете, почему знаете.

Я невольно рассмеялся.

— Ладно, Холмс, готов поверить в наличие здесь интересного психологического случая, но уж никак не более…

— Нет, Ватсон! Гораздо более! Учитель явно напуган, а такого молодца не скоро напугаешь. Мальчишка он хоть и нервный, но крепкий и то, что за ним наблюдают — это, скорее всего, факт, нервные люди очень чутки к такого рода вещам. Кроме того, он сбит с толку, поэтому едет в такую даль за советом, и, конечно, заставить его обратиться к нам могла только исключительная причина, а сочинять небылицы и уверять в них серьезных людей, таких как мы с вами… Нет, не думаю, мистер Торлин не производит впечатления подобного чудака. Да и почему именно Нельсон? Этого он объяснить не мог. Но вот приснился же благородный герой негодяем, а это с психологической стороны весьма необычный момент и мне представляется, что и ключевой во всем этом деле. Как хотите, а имеется таинственная подоплека всему этому: реальное столкновение с реальным Нельсоном.

— С реальным Нельсоном? Полноте, Холмс! Дедукция дедукцией, но это уже слишком!

Холмс посмотрел на меня с плохо скрытым сожалением, но ничего не сказал, и я вынужден был сам исправлять последствия своего скептицизма, но, похоже, только подлил масла в огонь, когда задал риторический вопрос:

— И как это, Холмс, уживаются в вашей трезвой голове и логика и откровенная мистика?

— Дорогой мой, вы называете мистикой все то, что для вас недостаточно очевидно, и тем самым превращаете меня в какого-то колдуна.

— Но разве, Холмс, глаза и здравый смысл не стоят на страже очевидного?

— Всегда ли, друг мой? Как часто нас подводит и то и другое. Вот лунной ночью в темном углу… Что там? Солдат в карауле или жираф на стуле? А чиркнули спичкой и ни того ни другого — только брошенный на спинку кресла шлафрок, да фикус на этажерке, да позабытая прислугой швабра, то есть ничего, кроме голых фактов. Где же в это время были наши глаза и наш хваленый здравый смысл?

— Ну, это другое, Холмс, тут ночные страхи… оттого и фантазии.

— Фантазии могут быть не только от ночных страхов, но и от нежелания думать и анализировать. Кем это сказано, что «Сон разума порождает чудищ»?

— Согласен, Холмс, с этим никто не спорит, но при чем же тут все-таки адмирал Нельсон?

— А это, быть может, ответ на нашу головоломку. Почему тот, кто толкнул учителя под экипаж, не стал медлить? Представим, что это и был тот самый одноглазый злодей из сна! Понятно, без треуголки. Тогда все сразу становится на свои места. Та самая примета которой мы с вами доискивались.

— Ну, знаете ли, Холмс, такие допущения чреваты…

— Только представим, Ватсон. И это сразу даст ответ на наш вопрос. Хотя неизбежно встают другие вопросы. Если одноглазый боится быть опознанным по черной повязке, почему не заменит ее темными очками, которые повсеместно сейчас в употреблении и особой приметой уж никак не являются?

Я отрешенно пожал плечами — подобная мозговая гимнастика меня не увлекала. Вообще логика всегда представлялась мне чем-то, с чем в повседневной жизни можно было не считаться, как с мнением гениального архитектора при строительстве собачьей будки. Мне больше импонировала интуиция. Ведь интуиция то и дело приходила мне на помощь, логика — никогда.

— Конечно, Логика — важная дама, но Интуиция мне милей, — подвел я неожиданный итог своим размышлениям.

— Обе хороши, — разсеянно бросил Холмс, точно речь шла о двух провинившихся служанках.

Я хмыкнул и собрался было переодеваться, когда Холмс, доставая из ящика с перчатками револьвер, проговорил с расстановкой:

— Знаете, Ватсон, за нашей зубастой рыбкой я, пожалуй, отправлюсь один.

— Один?!

— Да, я думаю, так будет лучше. Логика мне подсказывает…

— Ах, логика? Не слишком ли много эта леди на себя берет?

Холмс, похоже, всерьез задумался над этим вопросом, тяжело вздохнул, но прочитав на моем лице бесповоротную решимость, произнес ласково:

— Поймите, друг мой, любое дело можно начинать, лишь веря в него. У вас же пока такой веры нет…

— Зато есть интуиция и она мне подсказывает, что эта вера есть у вас… коль скоро вы взялись за револьвер!

Холмс невольно рассмеялся и сдался. И хорошо сделал. Страшно подумать, чем бы все для него закончилось, пойди он тогда один.

Взяв кеб, мы быстро добрались до вокзала.

Обычные здесь суета и неразбериха на этот раз, казалось, достигли своего апогея. И о причине этого долго гадать не пришлось. Рослый подросток в замызганной черной паре, линялом котелке, жеваной манишке и при бархатной бабочке размахивал над головой пачкой газет, зычно взывая:

— Покупайте! Покупайте! Не пропустите событие века! Свежие новости! «Кровавое чудовище в гостях у Скотленд-Ярда!», «Оборотень из Блумсбери ищет адвоката!», «Хромой лекарь и его жутчайшие откровения!»

Мы с Холмсом переглянулись, и я купил «Морнинг пост», где напечатали наконец отчет о тех леденящих душу зверствах, что наполнили ужасом и негодованием душу каждого нормального лондонца.

Как я теперь знал, это необычайно трудное дело Холмс расследовал в очень сложном гриме, чего требовали исключительные обстоятельства. Все держалось в строжайшей тайне, потому о его расследовании не подозревали не только вездесущие газетчики и полицейские, но, увы, даже его ближайшие друзья. Лишь на самом последнем этапе Холмс привлек к сотрудничеству инспектора Лестрейда, который едва всего не испортил[3].

По завершении же расследования о нем долго не давали никакой информации, отчего по Лондону гуляли самые невероятные слухи, и теперь, когда долгожданный отчет увидел свет, газеты разбирали быстро и охотно, как благотворительные шоколадки. В вагоне я сразу же развернул «Морнинг пост» и с головой ушел в изучение многих неизвестных мне еще фактов и подробностей, открывшихся в процессе следствия, суда и приговора, что окончательно расставили все точки над «i» в этом печально знаменитом деле. Дочитав, я, потрясенный, процитировал Холмсу высказывание подсудимого за три дня до казни:

— «Весьма сожалею… леди и… джентльмены. Скорей бы петля… я слишком устал от бессонницы!» Что это, Холмс? Поза? Цинизм? Безумие?

— Не знаю, друг мой, бессонница и сама-то по себе штука пренеприятная, а уж осложненная больным воображением и нечистой совестью…

Чтение могло быть гораздо более интересным, соблаговоли Скотленд-Ярд придерживаться истины, но… имя моего друга даже не было упомянуто, и как следствие — многие факты извращены. Прочитав эту весьма далекую от реальности официальную версию, я с досадой закинул газету в сетку для шляп.

— Если бы не вы, Холмс, неизвестно, чем бы вообще все это кончилось!

— Известно. Ничем.

— И этот паршивец продолжал бы разгуливать по Лондону со своим кошмарным саквояжем?

— Конечно. Если бы только ему не пришла в голову счастливая мысль донести на самого себя ближайшему полицейскому, что, кстати, было бы ему совсем не трудно, поскольку этот господин пользовался редкой доверенностью Скотленд-Ярда.

— Да уж, Холмс, известный доктор из Блумсбери, которому авторитет среди коллег и полицейских помог стать частым гостем и незаменимым консультантом на следствии. Короткий приятель самого Лестрейда. Придумай такое писатель, его бы заклевали и критики, и собратья по перу. А ведь из отзывов его коллег и друзей по клубу следует, что это был джентльмен с академическим образованием, безупречным знанием латыни, тонкий ценитель музыки и поэзии, к тому еще остроумнейший собеседник. Даром, что полиция, газетчики, да и большинство лондонцев сходились во мнении, что преступник этот, просто какой-то слабоумный, страдающий по временам припадками звериного буйства.

— Этой точки зрения я никогда не придерживался, потому что заметать следы с таким искусством под силу лишь редкому умнику.

— Вы, правы, Холмс, но кто бы мог подумать!? Джентльмен с безупречной внешностью и манерами, остроумием наконец…

— Да, что же другое, Ватсон, и открывало перед ним все двери, как не безупречная внешность и манеры, да так ценимое всеми британцами остроумие. Вспомните хотя бы Томаса Уэнрайта. Если бы не случай, этот молодец дожил бы до глубокой старости и спокойно умер бы в своей постели. Так же и тут. Именно ум и артистизм в сочетании с ловкостью и поистине звериным чутьем на опасность и делали нашего оборотня таким неуловимым.

— И все-таки, Холмс, несмотря ни на что, «Хромой лекарь из Блумсбери» попался в ваши сети!!!

— Факты — вот те сети, в которые попался Джек Вестерберд. Его изобличили факты, и они же, в конце концов, отбили у него охоту выкручиваться в суде.

— Факты? Но те же факты, надо понимать, были у Лестрейда?

— Да, те же самые. Только выводы из них мы сделали разные.

Такое объяснение показалось мне забавным, и я позволил себе улыбнуться.

— Именно так, Ватсон, не усмехайтесь. Лестрейд не большой любитель возиться с фактами, ему больше нравится фантазировать на их основе и строить всякие остроумные версии. Не спорю, это весьма увлекательный метод расследования, если бы он еще давал результаты. Но за результатами наш друг инспектор уверенно шагает на Бейкер-стрит. И правильно делает. У меня всегда есть результаты. Потому что ради верности факту я, не задумываясь, отброшу самую остроумную из своих версий. В этом все дело.

— Ну, думаю, не только в этом.

— Уверяю вас, Ватсон, только в умении ставить факты на свое место и делать из них над-ле-жа-щие выводы и отличается настоящий сыщик от простого смертного.

— Значит, это и есть самое трудное, Холмс!

— А я и не говорю, что это не так.