Шерлок Холмс и страшная комната. Неизвестная рукопись доктора Ватсона

Глава четвертая Ватсон в роли Холмса

Проснулся я, против ожидания, рано. Птицы галдели так, что разбудили бы и мертвого. Несмотря на вчерашнее, я прекрасно выспался. Быстро, по-армейски, привел себя в порядок, выпил заказанную с вечера кружку деревенского молока с таким слоем сливок, какой и не снился лондонскому жителю, и в ожидании завтрака вышел покурить на балкон. Утро было дивное. Холмса я решил не тревожить, после вчерашних переживаний ему требовался весьма основательный отдых, и был немало удивлен, увидев его поднимающимся по дорожке к гостинице. Он вошел несколько растрепанный и пропыленный однако бодрый, посвежевший и довольный.

— Вы уже успели прогуляться, Холмс?

— И прогуляться тоже, Ватсон, — отвечал он, многозначительно улыбаясь.

Я подождал, не будет ли какого комментария, но поскольку такового не последовало, сел за стол. Завтрак оказался великолепным, обилие свежайших продуктов и умелая стряпня делали его выше всяких похвал. Холмс завтракать отказался, и с плохо скрытым нетерпением ждал, пока позавтракаю я. Разгуливая по нашему обширному балкону с газетой в руках, он ругательски ругал местных редакторов, которые не в силах были набрать интересной информации даже на один абзац. Как выяснилось впоследствии, сам он в этот момент был переполнен информацией, хотя не такого рода, которой можно делиться с газетчиками.

Я быстро покончил с завтраком, так как нетерпение моего друга передалось мне и несколько поубавило мой первоначальный аппетит. Погода была сухая и теплая. Решив прогуляться пешком, мы уже через какие-нибудь полчаса проходили мимо пустынного в этот час заведения Нола Дживса. Тишину нарушали только монотонный скрип жестяной вывески и кудахтанье курочек, бегавших по кустам. Холмс был молчалив, но глаза его искрились, было видно, что он «взял след». У «Большой развилки» я было приостановился, мне хотелось лучше разглядеть эту загадочную колею, но Холмс не хотел медлить. Пройдя по дороге до «Малой развилки» мимо вчерашнего нашего «бивуака», мы наконец-то повернули к замку. И тут моим вниманием завладела высоченная серого камня башня, появившаяся из-за деревьев, внушительное сооружение времен Вильгельма Завоевателя. Я сказал об этом Холмсу, поскольку еще помнил что-то из лекций по фортификации.

— Да, такие древние замки, Ватсон, строились, как правило, с учетом всех стратегических возможностей, а не эстетических только, как в более поздние времена. Это и из названия видно: не Фатри-холл, не Фатри-хаус, а именно Фатри-форт. А название это древнее, оно уже часто мелькает в «Хрониках» четырнадцатого века, но встречается и в более ранних. В старину замок этот неоднократно перестраивался и подновлялся, но самые последние его переделки не простирались дальше семнадцатого века.

С того места, где мы теперь стояли, пропасть, загороженная кустами боярышника, хорошо не просматривалась, а казалась всего лишь большим оврагом, не давая никакого представления о своей смертоносной глубине.

Холмс, будто прочитав мои мысли, дополнил их своим удивительным комментарием.

— В начале семнадцатого века кто-то из Фатрифортов, решив навсегда обезопасить себя и других от всякого рода трагических случайностей, велел вскопать и густо засадить боярышником отрезок старой дороги, которая шла в опасной близости от страшного места и притягивала к себе любопытных. Э-э… — на этом месте Холмс замялся, похлопал меня по плечу, вспомнив, очевидно, наше вчерашнее приключение, и широко улыбнулся, а дальше опять продолжал, как по писаному, безапелляционным тоном профессионального гида: — С тех пор все трагические случайности были, по-видимому, исключены, да и у замка на пути к пропасти на месте старой каменной была возведена высокая резная ограда, шедевр английского чугунного литья середины семнадцатого века. Разросшийся колючий кустарник является теперь надежным естественным ограждением. Воспоминания о пропасти сохранились разве что в архиве замка и в народном предании, а местные жители вынуждены были изменить своим прежним привычкам и пользоваться с тех пор той дорогой, что проходит лесом и является не более опасной, чем любая другая дорога в провинции.

Я в очередной раз подивился широте интересов Холмса, его памяти и прямо-таки пугающей дотошности.

— Так вы знакомы с этим местом, Холмс?

— Ничуть.

— Откуда же, в таком случае, эти подробные сведения?

— А вот отсюда, — и он достал из кармана скромную брошюрку под названием «Исторические достопримечательности юго-западной Англии и Уэльса» под редакцией какого-то Р. Б. Смита.

— Я читал это, пока наш поезд проносился по равнинам и холмам Глостершира, в то время как вы, углубившись в «Морнинг пост», жадно поглощали материалы дела о жутких деяниях вашего хромого коллеги из Блумсбери.

На повороте к замку Холмс вдруг приостановился.

— Времени у нас немного, Ватсон, поэтому разделим обязанности, мне понадобится ваша помощь.

Я непроизвольно втянул живот, выпятил грудь, поправил галстук и сказал сдержанно:

— Сделаю, что смогу.

— Поскольку никаких зацепок в этом деле нет, пригодится все: мельчайшие оттенки в поведении, разговорах, настроении обитателей замка. То есть все те мелочи и подробности, которыми вы любите сдабривать ваши рассказы. Кстати, это у вас наиболее сильная сторона, Ватсон.

Я был польщен и одновременно задет, считая, что довольно увлекательно раскрываю именно профессиональную сторону расследования, подчас такую сухую и невыигрышную. И как было этого не замечать и не ценить! Маскируя обиду, я пожал плечами и отвел было глаза в сторону, но Холмс успел перехватить мой взгляд, отчего я мгновенно раскаялся в своих амбициях и рассмеялся.

— Скажите, Холмс, а в каком направлении мне все же смотреть?

— Во всех, Ватсон!

— Но ведь вы кого-то…э… подозреваете.

— Дорогой мой, я не устаю повторять, что пока дело не завершено, на обозримом пространстве — подозреваются все! В расследовании нельзя быть ни излишне подозрительным, ни излишне беспечным, для всех один закон, а потому ни для благородного лорда, ни для очаровательной миссис Вайс, ни для маленького Фредди, поверьте, я не сделаю исключения.

— Понятно, подозреваются все! Абсолютно все и никаких исключений! — подытожил я.

— Ну, совсем-то без исключений нельзя, ведь исключения, как известно, подтверждают правило, поэтому у меня их целых два.

Я затаил дыхание:

— Кто же это?

— Первое исключение — Майкрофт.

— Ваш уникальный брат?

— А что? Конечно, этот беспримерный гений весьма себе на уме, но он все-таки слишком ленив и непрактичен, а что ни говори, заметать следы — дело весьма хлопотное и, сидя в кресле, его хорошо не сделаешь. Второе исключение — вы, Ватсон. Не то чтобы я не допускал возможности того, что вам когда-нибудь кого-нибудь захочется укокошить, просто, прежде чем решиться на подобное, вы по старой привычке сначала придете посоветоваться со мной.

— Без сомнения, Холмс! — отозвался я с жаром. И мы рассмеялись.

Пройдя большую часть парка, мы вышли на поляну, посреди которой располагались старинные солнечные часы. Неподалеку среди кустов белела резная каменная скамья, покрытая у основания голубоватым лишайником. Отсюда прекрасно просматривался фасад замка, не такой величественный, как более древняя его часть над пропастью, зато куда более изысканный, мирный и уютный. Вольготно разросшиеся кусты шиповника, бузины и сирени, которые, судя по всему, не слишком донимала рука садовника, придавали особую прелесть старинной постройке, эдакого тихого очарованного места.

— Теперь мне понятно, Холмс, почему наш друг мистер Торлин мог именовать столь внушительный замок всего лишь домом…

— Бедняга чудовищно близорук, Ватсон, и просто не видит, где живет, да и вряд ли он хоть раз смотрел на замок с того места, с которого вчера смотрели мы с вами. Он ведь везде ходит с мальчишкой и в своих путешествиях по окрестностям выбирает конечно же самые безопасные маршруты.

— Да, Холмс, но есть и другая причина. Замок может быть величественным, грозным, романтичным, а уютным может быть только дом. И если первое необходимо видеть, то второе достаточно чувствовать.

— Весьма тонкое наблюдение, Ватсон.

Мы приостановились покурить, и по напряженному взгляду моего друга мне стало понятно, что он готовится к предстоящему сражению, и тревожить его разговорами теперь не следует. Для меня же это был момент, который я стараюсь не упустить и который не устаю описывать в своих записках, так как во всяком деле он свой и совершенно особенный. Начало боевых действий! Цепь точнейших расчетов и самых непредвиденных случайностей, что делает каждое расследование таким неповторимым приключением.

Холмс расхаживал по парку, похоже, ничего вокруг не замечая. В эти моменты за ним интересно наблюдать. Его кипучая энергия, скрытая под маской нарочитого хладнокровия, выразительность его мимики, резкость движений и непредсказуемость поведения могли бы быть карикатурны, если бы не его грация, грация породистого скакуна, который всегда и во всем безупречен и даже спотыкается красиво… Спотыкается… Ох, так и есть!

— Ватсон, помогите!

Холмс споткнулся и сильно подвернул ногу, а я, занятый своими наблюдениями и сравнениями, не сразу отреагировал. Теперь же поспешил на помощь, но… дело было сделано! От боли Холмс заметно побледнел. Опираясь на меня и подпрыгивая на одной ноге, он с трудом добрался до каменной скамьи, от которой мы еще не успели далеко отойти. Судя по всему, это было растяжение в лодыжке. Идти дальше нечего было и думать, ноге теперь нужен покой продолжительное время, только Холмс и слышать о том не желал. Стоя на здоровой ноге и, держась за спинку скамьи, он попытался осторожно ступить на больную, но острая боль заставила его все-таки сдаться. И в этот самый момент какой-то шорох отвлек наше внимание. Из-за густых кустов на повороте дорожки появился тот, кто, по всей видимости, был тут хозяином. С полминуты он нас рассматривал, как и мы его. Высокий сухопарый старик в зеленых очках, длинном завитом парике и старинном камзоле. Я был и поражен и очарован. Предупрежденные учителем, мы ожидали чего-то подобного, но я не думал, что наряд лорда будет так под стать этому месту, гораздо более, чем наши серенькие тройки. Причудливая смесь в его костюме, как и наслоение стилей в самом замке, представляла собой нечто весьма привлекательное и органичное, будучи облагорожена временем и историей.

Мы молча поклонились лорду Фатрифорту. После чего хозяин замка также нам поклонился и несколько церемонно промолвил:

— Добрый день, джентльмены, вы, вероятно, заблудились?

— Нет, ваша светлость, мы не заблудились, мы пришли полюбоваться вашим прекрасным замком и сейчас уйдем. Только…

— О нет! Я совсем не намеревался вас обеспокоить, и если вы ценители старины и располагаете временем, я буду рад пригласить вас в замок, — он поклонился с безупречной, немного старомодной вежливостью и с самым приветливым видом.

— Это очень любезно, ваша светлость, и мы бы с радостью воспользовались таким гостеприимством, но нас постигла беда. Мой друг сильно потянул ногу, потому, если позволите, я попрошу ваших слуг…

— Безусловно, располагайте моими слугами по вашему усмотрению. Идемте, я обо всем распоряжусь. Сам я должен теперь прилечь, но пришлю сейчас моего камердинера, он расторопный малый и поможет вам во всем. Лорд пошел вперед, опираясь на трость, быстрой, но шаткой стариковской походкой. А я оставив Холмса на скамейке, двинулся следом.

Подойдя к главному входу, лорд не пошел по широким полукруглым ступеням, как я, а стал подниматься сбоку по пандусу.

— Коленная чашечка, — усмехнулся он горько, перехватив мой взгляд.

Я сочувственно кивнул.

Над высокой массивной дверью на антаблементе стояла дата, "1665"судя по всему, постройки северного крыла, за год до большого лондонского пожара. На фронтоне красовался герб Фатрифортов, я приостановился его рассмотреть.

По сторонам высокой елки вздыбились кот и крылатая змея, под ними полумесяцем лодка и девиз — «Время унесет — Память возвратит».

Мы вошли в полутемный просторный холл. Не много припомню я таких мест, где старинный дух ощущался бы сильнее. Похоже, что со времени постройки этого крыла, то есть с самого 1665 года, ничего уже не привносилось из более поздних эпох: ни от нарядного и роскошного восемнадцатого, ни от помпезного, но утилитарного девятнадцатого, и, таким образом, древний его вид сохранялся во всей своей неприкосновенности и даже дикости. Судя по всему, Фатрифорты и в старые времена патриархального гостеприимства любили свою обособленность, мало подчиняясь изменчивым вкусам моды, потому и сохранили свой мир таким, каким приняли от предков: упорядоченным, добротным и несколько аскетичным.

Честно говоря, озадаченный своей миссией замечать всякие мелочи, я, кажется, уже совершенно не замечал главного. Оттого и воспоминания мои о пребывании в замке Фатрифортов носят несколько хаотичный характер.

Лорд крикнул миссис Вайс, чтобы та помогла нам с перевязочным материалом и завтрак готовила на всю компанию. Экономка мгновенно отреагировала на… не столько приказ, сколько призыв. Я спросил бинтов и ваты. Кладовка с медикаментами находилась близ кухни, таким образом, я успел приглядеться и к кухарке. Рослая старуха стояла на пороге своих владений, с интересом меня рассматривая. Забавная смесь вызова и робости делала Мэгги Миллем похожей на своенравного подростка. Когда она узнала о постигшем нас несчастье, то поджала свои и без того тонкие губы, опустила глаза и произнесла значительно:

— Стало быть, не к добру этот гость.

Мисс Вайс вздохнула на грубоватую выходку суеверной женщины, ободряюще мне улыбнулась, и я, снабженный всем необходимым для перевязки сверх всего и легким бамбуковым костылем, поспешил к Холмсу. Подходя к скамейке, я с радостью отметил, что интерес Холмса переключился с неприятных внутренних переживаний на более приятные внешние. Изогнувшись словно гутаперчивый и свесившись со скамейки, он рассматривал что-то на песке.

— Старый знакомый, — только и проговорил Холмс, останавливая меня жестом. Но я, думая о перевязке, не понял тогда его слов. Приложив грелку с ледяной водой, я затем туго перебинтовал лодыжку эластичным бинтом и предписал Холмсу посидеть часок спокойно, положив ногу на скамейку, но он, нетерпеливо, отмахнувшись от моего совета, стал примериваться к костылю.

— К сожалению, Ватсон, диспозиция изменилась. Я думал действовать сам, но теперь вынужден просить вас. Слушайте и запоминайте. Судя по рассказам учителя, комнаты в замке расположены по обе стороны длинного коридора. Меня интересует последняя дверь справа в дальнем конце коридора. На четвертом, третьем и втором этажах. Последняя справа, не забудьте! Чем она отличается от других дверей этажа, и если открыта— что за ней? Вспоминайте мои методы, Ватсон, вы ведь, как никто другой, их знаете.

Он пристально посмотрел на меня, будто гипнотизер, желающий запечатлеть в чужом мозгу свои мысли, и напомнил:

— Не забывайте главного, Ватсон, — подозреваются все! Будьте предельно внимательны и осторожны. На ближайший час вы — мои ум, глаза и уши.

Я кивнул в знак согласия, и делать нечего, повел его, хромающего, в замок.

Дойдя до угла, где дорожка раздаивалась, Холмс неожиданно остановился, скривился и простонал:

— Не спешите так, друг мой, дайте бедному инвалиду передохнуть.

Обведя торец замка пристальным взглядом, Холмс задержался на разбитом окне третьего этажа и осколках под ним, а потом, к моему удивлению, довольно решительно шагнул на газон. Вероятно, его вели какие-то никому не видимые следы, потому что, завернув за роскошный куст белых роз и отогнув костылем ветки, он выразил свое крайнее изумление, тихо присвистнув. Мне с дорожки было не видно, что привлекло внимание Холмса, и поскольку он не часто выражал свое удивление подобным образом, я решил полюбопытствовать. Со всей осторожностью ступая по его следам, как того требовали элементарные правила сыщика, я обогнул куст и посмотрел из-за плеча Холмса на предмет, так его поразивший: это был мужской ботинок огромных, просто гигантских размеров, замызганный до последней степени. Рядом на рыхлой земле под кустом были заметны две какие-то глубокие подковообразные рытвины и другие следы, в сравнении с ботинком казавшиеся детскими. Холмс склонился над ними, но тут же выпрямился, быстрым взглядом окинул фасад и так же неожиданно, как начал, закончил осмотр.

— Весьма любопытно, Ватсон!

— Что именно, Холмс?

— А все. Абсолютно все!

Больше он ничего не сказал, да и возможности такой у нас не было, так как мы уже подошли к парадному входу. Холмс, опираясь на меня, не без труда одолел пандус, и мы вошли в замок. Не успел я как следует оглядеться, как почувствовал на себе чей-то горящий взгляд: с высокой галереи на нас смотрел тонкий темноволосый мальчишка. Он быстро перевел взгляд с меня на Холмса и обратно, и улыбка стала расплываться по его смышленой и очень выразительной мордашке, а глаза как-то особенно заблестели. Я поклонился. Он, также улыбнувшись, поклонился и, стремительно сбежав с лестницы, подошел к нам. Опустив глаза, он тихо, несколько церемонно произнес:

— Я узнал вас, мистер Холмс, и доктора Ватсона также, но я… никому о том не скажу!

Холмс улыбнулся и от души пожал руку своему юному почитателю. Тут как раз вошел камердинер, поклонился нам и во всеуслышание спросил:

— Его светлость интересуется, не будет ли каких распоряжений от мистера Шерлока Холмса и доктора Ватсона?

Мы все улыбнулись такой непосредственности старого аристократа, который, узнав нас, не пожелал дольше кривить душой. Таким образом, инкогнито наше, и без того сомнительное, было окончательно порушено, и поскольку никаких распоряжений от нас не поступило, камердинер отправился в погреб самолично выбирать для нас вино. Теперь все очень дружелюбно, но излишне пристально смотрели на неожиданных гостей, как на экспонаты паноптикума, и я уже не рассчитывал, что смогу успешно наблюдать за ними, когда они так усердно наблюдают за нами. Холмс постарался отвлечь всеобщее внимание от рассматривания наших персон, начав болтать о том о сем, как он один только и умел, тем самым быстро разрядив обстановку. Миссис Вайс заметно оживилась, конечно, настолько, насколько позволяла ей благовоспитанность, но сдержанность в проявлении чувств, именно то, что принято считать чисто британской чертой, на этот раз тяжело давалась всем. Это и понятно — не каждый день видишь таких знаменитостей, как мой друг. Идеально вышколенный камердинер не выходил за рамки благодушной почтительности, но и он позволил себе несколько веселых замечаний.

Даже тихий и немножко деревянный Фил, который нам прислуживал и поначалу был как-то насторожен, под обаянием и простотой обращения Холмса оттаял и, позволив себе улыбнуться на какую-то его веселую реплику, так и не смог убрать с лица широкую и чуть виноватую улыбку.

Про Фредди и говорить нечего, он без конца засыпал нас вопросами и, наконец, настолько с нами освоился, что безапелляционно заявил:

— После завтрака будет представление шахматного театра, и вы, мистер Холмс, вместе с мистером Ватсоном непременно должны его посетить. Это в «Индии», — добавил Фредди, как будто последнее разрешало все сомнения.

— А далеко ли, друг мой, до вашей «Индии»? — полюбопытствовал Холмс.

— Совсем не так далеко, сэр, как вы думаете, всего один поворот лестницы и один этаж.

— Ну, поворот лестницы я, может, и одолел бы, а вот этаж никак не одолею, к моему большому сожалению — на такую высоту мне просто не подняться. Вот доктор Ватсон, без сомнения, захочет посмотреть ваш театр, за это ручаюсь, и аплодировать будет за двоих.

В подтверждение слов Холмса я горячо затряс головой, так как в этот момент жевал и не мог иначе выразить свое согласие.

— И он не пожалеет об этом, сэр! — убежденно заявил Фредди, горделиво вздернув подбородок.

Все улыбнулись этому молодому честолюбцу. И только мистер Торлин, понуро глядя в окно, сцеплял и расцеплял пальцы, делая безуспешные попытки скрыть не идущую к случаю подавленность. Мы выпили чудесного французского вина из запасов лорда. Желая по возможности ослабить напряжение, Холмс обращался ко всем понемножку с самыми разными, но неизменно невинными вопросами относительно рыбалки, садоводства и кулинарных рецептов. Я коснулся вопросов военной истории и литературы, мне даже удалось пару раз удачно пошутить, и к концу застолья от напряжения не осталось и следа.

Не надо, конечно, объяснять, что я поедал глазами всех и вся, однако не отметил ничего подозрительного. Наконец, поднимаясь из-за стола, я почувствовал на себе пристальный взгляд Холмса и понял, что он намеревается мне что-то сказать. Камердинер в это время отдавал какие-то распоряжения Филу, миссис Вайс хлопотала у буфета, учитель продолжал хмуро смотреть в окно, Фредди заигрался с котом… Момент, по всему, был подходящий. Подойдя, я наклонился к Холмсу, будто бы посмотреть его ногу, и он прошептал мне скороговоркой план дальнейших действий:

— Идите с Фредди в «Индию», но сразу же отлучитесь минуты на три и проверьте, откуда идут бурые следы, они на повороте лестницы и…

Он не договорил, так как Фредди уже направлялся к нам с большим серым котом на плече.

— Это Фантом — мой… первый друг, — представил он своего любимца.

Я улыбнулся, но вопреки правилам хорошего тона не стал допытываться, кто второй. Им легко могло оказаться какое-нибудь норовистое травоядное обитающее на задах парка или медлительное земноводное в заброшенной оранжерее, и мы напрасно потеряли бы с ним драгоценное время. Впрочем, первый друг легко мог оказаться и последним.

Кот проявил паническую нервозность, так что Фредди пришлось пустить его на пол и тот, несмотря на свои чудовищные размеры, легко и стремительно, как балерина, просеменил по ковру и исчез.

— Не привык к чужим, — прокомментировал Фредди трусливое бегство первого друга. Но, видно, любопытство побороло застенчивость потому, что кот объявился вдруг на голове какой-то резной химеры, украшавшей верх старинного буфета, и с этого безопасного места принялся беззастенчиво нас разглядывать.

Холмс поднял на него глаза и задумчиво произнес:

— Что ж, по меньшей мере, семь признаков фантома ваш друг оправдывает вполне.

Мы с Фредди настороженно переглянулись и навострили уши, а Холмс стал перечислять эти признаки сосредоточенно и серьезно, как если бы речь шла о приметах беглого каторжника, угрожавшего безопасности всего Лондона.

— Исчезает мгновенно, бесшумно, является в самых непредсказуемых местах, имеет изрядные, можно сказать, пугающие габариты, фосфоресцирующие глаза, весьма размытый силуэт, и ко всему прочему строго, выдержан в дымчато-пыльных тонах.

— Браво, мистер Холмс!!! — восторженно вскричал Фредди и зааплодировал. — Вы первый, кто не задал вопроса «Почему Фантом?», а на него ответил.

Холмс сдержанно поклонился.

Фантом тем временем, пережив очередной приступ смущения, снова исчез.

Опасаясь, что под впечатлением минуты Фредди может начисто позабыть о своих первоначальных планах, я решил о них напомнить:

— А Фантом тоже принимает участие в шахматном представлении?

— Ну, разве только самое пассивное, мистер Ватсон. Я не назвал бы его заядлым театралом. Может явится, а может нет. С ним всегда так.

— Признаться, Фредди, домашних спектаклей я перевидел множество, в некоторых и участвовал, но вот про шахматный театр даже не слышал.

— Еще бы! Это мое изобретение и вы сейчас оцените его по достоинству, доктор Ватсон, — горделиво заметил младший Фатрифорт, и мы поспешили в «Индию».

У самой лестницы я машинально оглянулся на Холмса, он отрешенно вертел в руках трубку, и лицо его было мрачно, что окончательно меня отрезвило. Неужели одно из этих милых лиц всего лишь искусная подделка, маска, за которой прячется монстр? Я не желал этому верить. Просто не мог. То, что Фредди болтал безостановочно, было весьма кстати, так как я стал двоиться мыслями, точно внезапно разбуженный человек, который вновь видит ужас позабытой было действительности. Еще и еще я перебирал в голове кандидатов на роль злодея, но безуспешно. С трудом сосредоточиваясь на происходящем, я не заметил, как мы пришли, пока Фредди не положил передо мной увесистый красного дерева ящик и не откинул торжественно его инкрустированную крышку.

В лиловой бархатной глубине рядами лежали шахматные фигуры, большие, дюймов по семь, весьма искусно расписанные и на редкость выразительные. Тогда, поборов наконец подавленность, я принудил себя спросить:

— Это и есть актеры вашего театра?

— Да, это мои актеры! И все они гениальны!

— О, это достаточно убедительно написано у них на лицах!

— Очень рад, что вы отдаете им должное, сэр, — широко улыбнулся Фредди и стал быстро и ловко вытаскивать шахматы из ящика.

За этими приготовлениями я надеялся было улизнуть, но мальчик сказал, не оборачиваясь:

— Никуда не отлучайтесь, доктор Ватсон, через пять минут все будет готово к представлению.

— Через пять минут? О, прекрасно! Как раз успею отнести мистеру Холмсу болеутоляющее, а то вот позабыл за разговорами.

— Жаль, что мистер Холмс не сможет присутствовать, декорации у нас слишком тяжелы, чтобы спускать их вниз.

Декорациями, как выяснилось, служил старинный дубовый шкаф с резными дверцами, из которого на время убирались книги.

Я вышел в коридор, спустился на один этаж, чтобы рассмотреть коричневатые следы, ведущие из подвала. Они были довольно заметны на освещенном участке лестницы. Следы небольшие — рифленая диагональная подметка. Но мало ли детских следов в доме, по которому носится непоседливый мальчишка, и почему их непременно считать за кровавые? Может, это краска? В холле я видел позабытый альбом, перемазанный всеми цветами радуги, может, эти следы того же происхождения, что и пятна на обложке альбома. Но помимо воли воображение мое разыгралось. Может, опять я не прав и следы вовсе не детские, а, к примеру, женские или легкого веса мужчины? Миссис Вайс или учителя? В этот момент я как раз увидел последнего стремительно выходящим из столовой и направляющимся к лестнице. Я пропустил его вперед, сделав вид, что зашнуровываю ботинок, точь-в-точь как не однажды проделывал это Холмс, но, не обладая его артистизмом и ловкостью, явно раздражил мистера Торлина, который, разгадав мой неуклюжий маневр, не сумел скрыть своей досады. Как бы то ни было, требовалось продолжить начатое и проследить, откуда тянутся эти бурые отпечатки. Убедившись наконец, что поблизости никого нет, я пошел по ним в подвал. Следы уже не были так заметны, как у лестницы, а вскоре в полумраке и вовсе потерялись. Не зная, что делать дальше, я стал озираться по сторонам, но опоры сводчатого подвала не давали большого обзора. Три или четыре двери и только одна приоткрыта. Я осторожно приблизился к ней и заглянул внутрь. Это была прачечная. Свет из тусклого окошка под потолком показался ярким после сумрака подземелья. Поискав следов и ничего не найдя, я повернулся было уйти, когда случайно бросив взгляд туда, где стоял небольшой оцинкованный бак… похолодел. На серых плитах пола в самом углу я заметил темно-красную лужицу. Быстро приподняв крышку бака, я обнаружил ворох мокрой одежды в красно-бурых разводах. Сверху лежал зеленый детский носок в таких же пятнах. В их происхождении не давал ошибиться слишком знакомый мне приторный запах перевязочных. Это была не краска. Это была кровь. Я лихорадочно прикрыл бак, крышка звякнула не слишком громко, но каменные своды усилили звук, и он показался мне оглушительней гонга. Я бросился вон из прачечной и тут, почти у самой лестницы, замер, послышался скрип подвальной двери… чьи-то осторожные шаги… и на ступеньки легла тень. Метнувшись в темный угол под лестницу, я прижался спиной к холодной стене и замер. Кто-то, кого я не мог отсюда видеть, осторожно спустился в подвал, прошел в прачечную, закрыл за собой дверь и… я услышал звяканье той самой крышки, которую полминуты тому открывал сам. Возможно, покидать «театр военных действий» было еще преждевременно, но и оставаться дольше — слишком рискованно. Обнаружив себя, я мог бесповоротно все испортить, а кроме того, меня могли хватиться наверху, и чего доброго, заподозрить в соглядатайстве. Мой слишком прямолинейный образ действий не раз досаждал Холмсу, и теперь, меньше чем когда-либо, я желал одолжить его такой медвежьей услугой. Сообразив все это в долю секунды, я ринулся вон, пока еще в пространстве подвала не замерло зловещее эхо. На одном дыхании взлетел я на второй этаж и лишь перед дверью «Индии» решился перевести дух. Но, как оказалось, спешил я напрасно, в комнате никого не было. Я вошел и поневоле принялся осматриваться. Комната эта, с высоченным узким окном, была неправильной формы, темновата, полупуста, но на редкость уютна. Резной темный шкаф времен Плантагенетов, стул, оббитый тисненой кожей, скамья с высокой спинкой и громоздкий восьмиугольный стол перед ней составляли всю ее меблировку. На восточной стене большой выцветший гобелен изображал охоту на кабана, где кабан был почти не виден среди зарослей папоротника и ежевики, зато нарядные кавалеры и дамы смотрелись весьма выигрышно и, похоже, мало думали об охоте. Справа от двери небольшая картина в массивной черной раме изображала долговязого старика в охотничьем костюме, с красным арбалетом, возлежащего на поляне, усеянной ландышами. Золотистая надпись над его головой извещала, что это не кто иной, как Роджер Фатрифорт. Тонко написанный пейзаж, служивший фоном родовитому охотнику, представлял сумрачный еловый лес, замок на скале и покрытые легкой дымкой дали Глостершира. Из-за кадки с рододендроном неподвижными глазами гипнотизера на меня смотрел слон, большой, синий, в золотых звездочках, малиновой попоне и с ожерельем медных бубенцов на крепкой шее — старинная индийская игрушка…

— Это Синий Джи, — услышал я за своей спиной и от неожиданности вздрогнул.

Пол был покрыт толстым ковром, потому я и не услышал подошедшего Фредди.

— Нравится?

— Очень.

Мальчик как-то оценивающе на меня посмотрел и спросил:

— Вы любите страшное, доктор Ватсон?

— Э-э… Не всегда, — замялся я, вспоминая приключение последних трех минут.

— Ну, а вот теперь?

— Теперь меньше, чем когда-либо, — сказал я честно.

— Так вы не хотите посмотреть мою страшную сказку!? — воскликнул Фредди, едва не задохнувшись от разочарования.

— Страшную сказку? О! Конечно хочу!

Но страшное внутри меня заставляло быть начеку и раздваиваться мыслями. «Ни для кого никаких исключений!» — пронеслось в моей голове. «Следы небольшие, возможно, легкого веса мужчины, возможно, женские, а возможно, и… детские!»

И сам от себя не ожидая, я воскликнул весело, указывая на сандалеты мальчика:

— У меня в детстве были точь-в-точь такие! У них, верно, и подметка рифленая?

— Точно, — подтвердил Фредди — и, согнув длинную ножку, быстро показал мне рифленую подметку.

— А… елочкой… — протянул я разочарованно, — у меня была диагональю.

— Диагональю у мистера Торлина. Хотя, постойте, и у миссис Вайс тоже, когда она не на каблуках, только более частая, — припомнил юный следопыт.

Таким образом, неожиданно быстро вопрос о подметках был решен. По крайней мере, Фредди можно исключить. Я почувствовал сильное облегчение. Но ни учителя, ни миссис Вайс пока исключать нельзя, предстояло еще разобраться, какая диагональ более, а какая менее частая, но у меня пока не было достаточно данных для сравнения.

Вошел мистер Торлин. Мне тяжело было разговаривать с человеком, которого я вынужден был подозревать, и чтобы справиться со своим замешательством, я обратился к Фредди:

— Как же называется ваш спектакль?

— Название это— половина дела! И у нас оно, лучше не придумать — «Страшная комната»!

Я невольно глянул на учителя.

— О, это, похоже, самая старая сказка здешних мест, и смысла в ней очень мало. Или очень много, это как смотреть.

Тон, мистера Торлина, меня насторожил.

— Надеюсь, она с хорошим концом?

— То-то и оно, что с плохим, — скривился он.

— Да, она с плохим концом, — подтвердил Фредди несколько заносчиво, — вернее сказать, она вовсе без конца.

— Вот именно! — вздохнул учитель.

— Но она еще не самая страшная, мистер Ватсон. Есть, например, про дровосекову дочку и красную сумочку, есть про зеленый гребешок и…

Мистер Торлин непроизвольно поморщился.

— Нет уж, Фредди, давай на сегодня без зеленых гребешков и красных сумочек.

Фредди засунул руки в карманы, повернулся на каблуках и обвел нас хмурым взглядом.

— Да, да, Фредди, довольно одной «Страшной комнаты», — сказал учитель мягко, но решительно.

Атмосфера стала несколько напряженной, и тут весьма кстати меня посетила одна мысль.

— А сколько футов ваш коридор? Сдается мне, он не длиннее того, что был у нас в школе.

Фредди поднял на меня свои смышленые глазки, задумался и ответил:

— Никогда его не измерял. Пойдемте измерим?

— Пойдем, только сначала — пари!

— Отлично, пари!

— Я утверждаю, Фредди, что ваш коридор — короче нашего школьного.

— А я утверждаю, мистер Ватсон, что длиннее!

— Ты не знаешь, какой наш школьный был длиннющий!

— Не знаю, но наш — все равно длинней!

— Наш был сто шагов! Мы шагами его измеряли.

— А наш все равно длинней!

— Ну, хорошо, если ваш коридор окажется хотя бы на фут короче ста шагов — я выиграл, а если ровно сто шагов и более — ты выиграл. Идет?

— Идет!

Мистер Торлин, глядя на наш азарт, улыбнулся и задал резонный вопрос:

— Чьи же шаги вы возьмете за эталон?

— Мои! — крикнул юный Фатрифорт.

— Нет, твои не годятся: я тогда был конечно много ниже чем теперь, но все-таки выше тебя.

— В таком случае, возьмем за эталон шаги мистера Торлина, он выше меня и ниже вас, — нашелся Фредди.

— Да, пожалуй, тогда я был с мистера Торлина.

Мерить мы начали со стороны лестницы. Учитель шел размашистым спортивным шагом, считая вслух, Фредди семенил за ним беззвучно шевеля губами. На меня они не смотрели. Я шел справа, чуть отставая, и бросал внимательные взгляды в нужном мне направлении и… был весьма озадачен: предполагаемой двери в конце коридора не было! Ровное место и все!

— Сто четыре! Я выиграл! — вскричал Фредди и заскакал от радости.

Теперь мне надо было исхитриться и сходить на третий этаж, никого не настораживая. Но как? Тогда я заявил с изворотливостью школьного каверзника, который не хочет признавать себя проигравшим:

— У нас в школе не было ковра в коридоре, должно быть, в этом все дело, — сказал я наобум, мало надеясь на эту хитрость.

Бедный Фредди замер от такого бесстыдства, но быстро нашелся и на этот раз, решительно заявив:

— Тогда идем на третий, там нет ковра.

Мы пошли на третий этаж, повторив все в точности.

На третьем этаже мне больше повезло. Над нужной дверью был фриз, какого не было ни над одной другой, он изображал череп, зеркало, песочные часы.

И конечно же Фредди выиграл «вчистую»! Тут уж ничто не омрачало его торжества, и я добавил ему радости, сказав тоном посрамленного лидера:

— Ну и везунчик же ты, Фредди, просто ужас!

Мы спустились на второй этаж, и мальчик побежал готовить спектакль, а мистер Торлин пошел за «нашим» альбомом. Минуты четыре у меня было, а другой возможности могло не представиться, и я распорядился этим временем со всей пользой для дела. В три прыжка добежав до лестницы, я буквально взлетел на четвертый этаж. Коридор был пуст. Я бросился к нужной двери. Результаты превзошли все мои ожидания — дверь не была заперта, и, заглянув из полутемного коридора в светлую комнату, я сразу обнаружил на пыльном полу следы ботинок. Они были настолько отчетливы, что, не будучи даже Шерлоком Холмсом, я мог легко их описать. Это были одни и те же следы и шли они в направлении от двери к окну и обратно. Подошва была обведена контуром, а в самом широком месте имелся овал с буквами «В. и А.» — фирменный знак «Вильямса и Аттисона». К тому же мне удалось заметить характерную подробность правого ботинка — косая полоса, похожая на глубокий порез. Я не стал искушать провидение и поспешил вниз. Быстро спустился с четвертого на третий, а когда спускался с третьего на второй — нос к носу столкнулся с мистером Торлином. Он заметно вздрогнул судорожно перехватил альбом и удивленно поднял брови. Я же на его немой вопрос беспечно ответил:

— Вот, потерял, пока коридор мерили, — доставая из кармана первое, что попалось мне под руку, — мой любимый бисерный кисет зеленый на красном шнурке, который я частенько кручу на пальце и который частенько от меня улетает.

В этот момент, услышав колокольчик, мы ускорили шаги и поспели к самому началу представления. Поэтому, когда появился камердинер, мы уже всерьез были поглощены перипетиями страшной сказки, представляемой весьма необычными актерами. Действо разворачивалось неспешно и, надо сказать, просто завораживало. Персонажи то и дело пересказывали друг другу ужасы про некую «Страшную комнату». Хозяин же зловещего замка заклинал всех даже не приближаться к роковой двери после наступления полуночи, но, связанный страшной клятвой не мог открыть ее тайны. Потому наутро недосчитывались очередного пропавшего. Так постепенно непобедимое любопытство одного за другим губило легкомысленных гостей которые, заходя в злосчастную комнату, бесследно там пропадали, пока не запропали все…

Фредди проявил немалую изобретательность, работая над фокусом исчезновения. Для этого очередная фигура ставилась с таким расчетом, чтобы закрывающаяся дверца сталкивала ее на кусок войлока, по которому она неслышно скатываясь, проваливалась через брешь в задней стенке шкафа на ковер. И, пока я не разобрался в механике фокуса, это производило известное впечатление. Тому еще способствовал пышный бумажный букет, воткнутый в старое пресс-папье, который, покачиваясь, изображал бурю в саду и своим беспрерывным шелестом заглушал все посторонние звуки, чем усиливал эффект призрачного исчезновения. После первого действия и бурных аплодисментов я вынужден был поспешить к моему больному другу. Фредди и мистер Торлин, пожелав получить наши автографы, понесли альбом Холмсу. По дороге, не в силах побороть недоумения, я полюбопытствовал:

— Что же будет во втором действии, если все гости уже пропали?

— А это будут их родственники и знакомые из Лондона.

— Ну а в третьем?

— Сыщики из Скотленд-Ярда, которые наконец всем этим заинтересуются.

— И они тоже будут пропадать?

— Конечно, пока… — он запнулся, метнув на учителя весьма красноречивый взгляд.

Что ж, картина вырисовывалась весьма четкая: потерявший всех своих сотрудников в «Страшной комнате» Скотленд-Ярд вынужден будет передать дело в высшую инстанцию — то есть гениальному и бесстрашному Шерлоку Холмсу. Ну а мне конечно же не останется ничего другого, как сопровождать своего друга.

Я содрогнулся от такой перспективы, как будто жуткая участь исчезнуть в «Страшной комнате» уже грозила нам всерьез.

— И что же… все там…

— Да, все там пропадут. Все до одного… — подтвердил начинающий режиссер, даже не поморщившись, — это ведь «Страшная комната»!

Ничего не скажешь, с логикой у Фредди было все в порядке, с воображением тоже.

— И ты сам все это выдумал? — подивился я.

— Нет, что вы, это все Мегги.

— Мегги?!

— Наша кухарка, она любит страшные сказки и много их знает.

— И про Скотленд-Ярд тоже?

— Нет, про Скотленд-Ярд — как-то само придумалось.

Мы спустились в столовую, где сидел Холмс, незамедлительно поставили свои подписи на титульном листе этого уникального альбома, а потом с неподдельным интересом принялись рассматривать и сам альбом. К немалому моему удивлению и немалому разочарованию Фредди, я услышал, что Холмс торопится в Лондон. Что ж, дело прежде всего! Камердинер передал нам от лорда наилучшие пожелания и распорядился, чтобы Фил отвез нас в гостиницу. Нам подали старинный темнозеленого лака хенсом[8] который, похоже, помнил еще коронацию королевы Виктории, когда красовался роскошной малиновой обивкой и позолоченными спицами, но и теперь как старый щеголь еще держал форс. Заочно поблагодарив лорда за помощь и гостеприимство мы распрощались с его домочадцам, и покинули таинственный Фатрифорт. Старина Фил довез нас до гостиницы, и даже купил билеты, а час спустя мы сидели в вагоне и в начале десятого были уже дома.