Шерлок Холмс и страшная комната. Неизвестная рукопись доктора Ватсона

Глава третья Замок над пропастью

Мы выехали двухчасовым и уже без пяти пять сошли на станции Гринкомб[4], сорока миль не доезжая Глостера.

Первое, что привлекло наше внимание, было гигантских размеров зеленое млекопитающее с пучком каких-то елок в крепких плотоядных зубах, пристально смотревшее на нас с гостиничной вывески. Под его зеленым мохнатым брюхом просматривалась мирная панорама Гринкомба с железнодорожной станцией, паровозом, гостиницей и почтой. Над зелеными мохнатыми ушами в красных закатных небесах парил черно-белый аэроплан, а еще выше дугой шла изумрудная надпись «Грин шип»[5], позволявшая идентифицировать зеленого монстра как овцу. Судя по всему, зеленый цвет местные жители любили больше других цветов или же просто зеленая краска в здешних местах отличалась крайней дешевизной и ее не жалели ни для заборов, ни для балконов, ни для дверей, ни для вывесок. «Зеленая овца» оказалась хотя и старой, но вполне комфортабельной гостиницей, к тому же полупустой, и за какую-то совсем смешную цену мы сняли весь верхний этаж с огромным балконом. И так как, по мнению Холмса, нам еще много предстояло сделать до темноты, мы, оставив свои саквояжи в номере, не мешкая отправились на ознакомительную прогулку. Сберегая время и силы, наняли на станции двуколку и катили теперь по довольно широкой каменистой дороге. В соответствии с указаниями мистера Торлина, Холмс остановил кучера недалеко от трактира с жутковатым названием «Грей фингерс»[6].

На нашу просьбу показать эту достопримечательность возница указал кнутовищем на пять высоких и узких камней, неровно торчащих из земли недалеко от дороги, которые только при очень богатом воображении могли сойти за чьи бы то ни было пальцы. Мы щедро расплатились с угрюмым малым, и в благодарность за это он объяснил нам, куда идти, а куда не надо.

— Если вам к замку, джентльмены, то идите сначала до «Большой развилки» — отсюда это минут десять ходу, налево будет «Старый Лондонский тракт», а вам по дороге, которая в лес, и примерно через милю будет «Малая развилка» — там вам маленько в лево. А которая дорожка прямо, она уж давно не проезжая, от нее только козья тропа в долину спускается и ничего интересного нету, но коли уж залюбопытствуете по ней пройтись, ни в коем разе не сворачивайте перед большим замшелым камнем, там тропочка к самой расщелине ведет, и новичкам туда ни-ни… Чистая гибель и весьма опасно! Смотрите, джентльмены, вы мной предупрежденные!

Он поклонился нам, развернул свой шарабан и быстро исчез из виду.

С самого Лондона, не сознавая того, мы жили под беспрерывный аккомпанемент тех или иных звуков и теперь, когда затих грохот колес, неожиданно погрузились в глубокую первозданную тишину.

Ветра не было и ничто не нарушало ее, кроме шелеста травы у под ногами. Дорога до Фатрифорта шла по склону большого лесистого холма. Кое-где мелькали проплешины, покрытые разноцветным мхом, и нагромождения гигантских камней.

Холмс — большой любитель пеших прогулок, я не такой большой, но вместе с ним готов был, кажется, исходить даже пустыню Гоби. Теперь же я с удовольствием осматривался, любуясь красотами нового места, а он, напротив, шел погруженный в свои мысли и, похоже, никаких красот не замечал, но у «Большой развилки» вдруг оживился.

— Стойте, Ватсон, этот участок дороги чрезвычайно интересен.

Я послушно остановился, хотя и не увидел ничего примечательного, только малозаметный след от колес. Но Холмс, вероятно, видел много больше моего, потому что даже присвистнул. Мне было любопытно, какие выводы можно сделать из этой малости, но как я ни напрягал свой ум, понять ничего не мог…

Холмс подобрал с дороги какие-то запыленные камушки, легко их разломил и даже понюхал.

— Вот и все, что требовалось уяснить!

— И что же это? — спросил я недоуменно.

— Мелочи, Ватсон. Всего лишь мелочи.

Я с сомнением посмотрел на моего друга:

— Мелочи? Тогда почему вы придаете им такое значение?

— А вот это очень хороший вопрос. Помните, Ватсон, римскую мозаику?

— При чем же здесь римская мозаика?

— В отличие от флорентийской она складывается из маленьких и невзрачных камушков. Большая и красочная картина — из мелких и неинтересных пустячков. Флорентийская мозаика — напротив, складывается из крупных, живописных и оформленных элементов. В ней сразу понятно, где крыло, где лапка, где голова с хохолком, а где ветка с мандарином.

Я усмехнулся, вспомнив недавнее приглашение папы расследовать дерзкое похищение древностей из музея Ватикана и блестящие результаты Холмса.

И вот теперь в своей сухой, скрупулезной работе он умудрился отыскать эту неожиданную аналогию с изящной римской мозаикой.

— Да, на мелочи, Ватсон, мы просто не обращаем внимания, и они, как песок, оседают в глубинах памяти и не могут быть оттуда изъяты и разложены по полочкам. Это неосознанный капитал интуиции, попросту нюх, аналогично собачьему. Кстати, у собак он пропадает от горячего, они становятся беспомощными в самых привычных ситуациях, а вот у людей — от увлечения ярким и эффектным, что также делает их беспомощными и слепыми. Вот инспектор Лестрейд — человек неглупый, энергичный, бесстрашный. Ему нет равных, если речь касается очевидного: догнать, схватить, обезвредить. Даже допросить свидетелей и сопоставить кой-какие факты он в состоянии, но добыть эти факты, выделить их из множества других, к делу не относящихся, он не умеет, так как мелочи просто не интересуют его возвышенный ум. Протирать коленки, ползая с лупой? Нет, увольте! Это что-то сомнительное и недостойное джентльмена, вроде гадания на кофейной гуще. Кстати, друг мой, вы тоже этим грешите, — неожиданно закончил Холмс свою тираду.

— Чем? — не понял я.

— Любите эффекты и яркие зарисовочки, совершенно игнорируя серенькие мелочи.

— Ах, это! Но ведь я писатель, Холмс, и потому всегда выбираю более выигрышное и выразительное. Увы, это закон игры!

Холмс неопределенно хмыкнул. Мы дошли до «Малой развилки», и я было повернул налево, к поместью Фатрифортов, но Холмс неожиданно остановил меня:

— Не спешите, Ватсон, туда мы еще успеем, давайте-ка поосмотримся. — И он устремился по крутой козьей тропе, ведущей в долину.

Дойдя до большого замшелого камня, я машинально остановился.

— Ничего, Ватсон, идемте. Мы с вами предупрежденные! — подмигнул он мне, и не долго думая, … свернул на опасную тропинку, а я, деваться некуда, двинулся следом.

— Чистая гибель и весьма опасно, — продекламировал я в ответ, вспомнив бесподобную формулировку хмурого возницы, на что Холмс коротко хохотнул.

Мы прошли немного вбок, по краю более низкого и лесистого холма до густых зарослей боярышника, казавшихся непроходимыми. Холмса, однако, такое препятствие нимало не смутило, и он, цепляясь за ветки нависших над нами деревьев, ловко прошел над зарослями по крутому склону. Меня же подобная эквилибристика не привлекала, и я, рискуя переломать себе ноги, двинулся в том же направлении через груду валунов. Так или иначе мы выбрались на относительно широкий уступ… и замерли пораженные… Картина, открывшаяся нашим глазам, была поистине завораживающая, навевающая воспоминания о рыцарских странствиях и страшных немецких сказках… И как иллюстрация к одной из них — старинный замок на вершине скалы, древнее гнездо Фатрифортов. Темная зелень высоченных елок, нагромождение серых скал, за ними такое же нагромождение серых облаков, а в самой вышине прозрачный, как осколок стекла, месяц.

— Вот уж действительно, Фатрифорт![7] — восхитился Холмс.

Я был с ним полностью согласен и сильно пожалел, что не прихватил с собой «Кодак». Малохарактерное даже для холмистого Глостершира, место это представляется вполне уникальным. Мне, по крайней мере в Англии, не доводилось видеть ни столь глубокой пропасти, ни такого количества гигантских елок, ни вообще столь мрачного величия. Хорошо укрытое от случайных глаз, оно избежало общей участи красивых мест — паломничества путешественников и как следствие — широкой известности. Оттого и тишина вокруг была поистине доисторическая. Я представил себе, как наши предки стояли здесь лет семьсот назад, так же напряженно всматриваясь в эту завораживающую красоту, которая с тех стародавних времен, думается, нисколько не поблекла.

Неожиданно Холмс вывел меня из раздумий на редкость пустяковым вопросом:

— Зачем здесь фонарь?

— Какой фонарь?

— Дайте-ка бинокль, Ватсон! Интересно, что бы это значило?

Когда он вернул мне бинокль, я посмотрел в указанном направлении, но ничего примечательного не отметил. Из окна четвертого этажа замка, почти до третьего, свешивался на цепи трехгранный жестяной фонарь, из тех, что имеются в хозяйстве у всякого деревенского жителя.

— Обыкновенный фонарь, — отвечал я, несколько досадуя на человека, способного с такой легкостью спускаться с небес на землю да еще стаскивать за собой других.

— И впрямь, фонарь весьма непритязательный. Но кто его туда повесил, когда и зачем?

— Мало ли зачем, чинили что-нибудь и позабыли снять, — подсказал я, стараясь объяснить примитивные, на мой взгляд, вопросы.

— Чинили? Кто? Конюх? Камердинер? Или приглашали кого со стороны? Только боюсь, чинить что бы то ни было над такой пропастью охотников мало найдется. И почему он свисает на длинной цепи с четвертого этажа до третьего, не проще ли было сразу укрепить его на третьем? А вот еще одна странность, посмотрите, сбоку от фонаря синее пятно. Что это, по-вашему?

Я посмотрел в бинокль.

— Краска, что же еще, в любом случае, пустяк, не стоящий внимания.

— Вы так думаете, Ватсон? — И, посмотрев в бинокль, Холмс снова протянул его мне.

Пожав плечами, я на всякий случай еще раз взглянул и… холодок побежал у меня по спине — пятно исчезло. Я с недоумением посмотрел на Холмса:

— Что это было?

— Пустяк, не стоящий внимания, — процитировал он меня.

Я поневоле улыбнулся, но неприятный осадок остался.

— Ладно, Ватсон, оставим фонарь в покое. Тут и без него достаточно странностей. Вот, обратите внимание, под каждым окном второго этажа резная чугунная решетка, имитирующая балкончик, и только один из этих балкончиков несколько скособочен.

— Ну и глазомер у вас, Холмс, я и не заметил бы такой малости. Но что здесь странного? Небрежность строителей, не более.

— Там, где все проверяет линейка и отвес, даже такая малость редкость.

— Может, повредилось от времени? — решил я найти какое-нибудь объяснение этому пустяку.

— В деревянном строении — сколько угодно. Дерево — материал живой, но с камнем и чугуном такого не происходит, характер повреждений у них совсем иной. А вот и еще странность, Ватсон, в окне третьего этажа — большое овальное зеркало, и именно на этом окне нет ни занавесок, ни гардин.

— Чего же тут такого? Стирать унесли, ремонт затеяли. А может, это просто мастерская художника?

— Вы правы, Ватсон, это простое хорошее объяснение. Но я склонен отказаться от простого и обратиться к сложному.

— Почему, Холмс?

— Каждая в отдельности взятая нелепость еще ни о чем не говорит, но связанные вместе…

— Разве они связаны вместе, Холмс?

— По-моему, это очевидно, Ватсон.

— Ну, допустим. Так что же, по-вашему, это означает?

— О, когда я отвечу на этот вопрос, друг мой, я раскрою загадку замка Фатрифортов и тайну одного из самых жестоких убийств наших дней.

— Так вы серьезно уверены, Холмс, что тут загадка? И совершено убийство?

— Да, и теперь более чем когда-либо.

Мы стояли в относительном отдалении от края пропасти. И я не испытывал желания приближаться к ней, тем более в нее заглядывать, но Холмс, по-видимому, этим желанием горел, и тут уж я ничего не мог поделать. Опасаясь несчастья, я держался одной рукой за какой-то крепкий сук и не переходил с места на место. Пропасть и сама по себе была достаточно внушительной, но расщелина в ней делала ее поистине жуткой. Я собрался уже предложить Холмсу изменить столь опасный маршрут и повернуть назад… Как вдруг…

— Ва-а-ат-со-он!

Обернувшись, я похолодел… Холмс, который только что стоял в трех шагах от меня, исчез… и в смятении я не сразу его обнаружил. Он висел, ухватившись за ветку какого-то низкорослого куста, готовый в любой момент сорваться в страшную расщелину… Дальше я действовал как во сне. Распластавшись у края пропасти, я ухватил Холмса за загривок, потому что ухватить его как-то иначе мне мешали ветки куста. Сюртук его зловеще трещал у меня под рукою… Я застыл в нерешительности. Что было делать? Тянуть Холмса на себя я не мог, пока не перехватил его надежней, а возможности переменить руку не было из-за боязни вовсе его выпустить. Другой рукой я принужден был упираться в землю. Самая большая беда подобной ситуации — страх. Страх панический, когда ты в ужасе суетишься и только ухудшаешь ситуацию, или страх парализующий, когда и вовсе не в состоянии действовать. Оба эти страха расслабляют и ум, и волю. Необходимость требует победить страх в первую же минуту и действовать с чрезвычайным хладнокровием. Это опыт войны. Но откуда мне было взять хладнокровия, чтобы действовать осторожно и расчетливо. И тут мне помог сам Холмс.

— Спокойно, Ватсон! Я нашел опору среди корней и носком ботинка приостановил сползание, положение мое на ближайшую пару минут можно считать стабильным.

И он стал давать мне вполне дельные советы, но главное, он погасил первую и самую опасную искру отчаяния, которая могла погубить все. От его самообладания я быстро пришел в себя и сам разобрался в ситуации. Как это ни странно, Холмсу она представлялась гораздо более оптимистичной, чем мне. А мне она казалась практически безнадежной. Я чуть не взвыл от горя и ужаса, но, несмотря ни на что, заставил себя действовать. К несчастью, поверхность этого склона была сплошь покрыта мелкими осколками гранита. Ни подтянуться на ней, ни зацепиться за нее не было никакой возможности, только корни и редкие пучки травы были нашими союзниками. Кроме того, дополнительную угрозу представлял мой собственный изрядный вес. И тогда я предпринял единственное, что оставалось. В трех футах от меня кренился корявый ствол старой акации, той самой, за которую я, беспечный человек, так уверенно держался только полминуты назад, разглядывая пропасть. Изловчившись, я уперся в него ногой и передвинулся в небольшую ложбинку у себя за спиной. Положение мое от этого заметно упрочилось и дало мне возможность немного подтянуть Холмса. И он, цепляясь за корни, значительно приподнялся над краем пропасти, на короткое мгновение высвободил свою правую руку и уцепился за мою. Потом и левую… теперь он держался только за меня и я медленно подтягивал его. Наконец создались маломальские условия для последнего и самого главного действия. Тогда, собрав все свои силы, я рванул Холмса на себя. Маневр мой удался! И долгая, как вечность, минута наших судорожных усилий… увенчалась полным успехом! Мы были спасены!!! И Холмс получил теперь возможность подняться на ноги. Но ужас не сразу меня покинул. Наоборот, я, кажется, больше запаниковал. Требовалось срочно что-то предпринять, пока этот смертельный номер несколько утихомирил моего непредсказуемого друга. Потому дальше я действовал быстро и решительно в соответствии с тем, как понимал ситуацию. Поднявшись на ноги, я ухватил шатающегося у края пропасти Холмса, оторвал его от земли, как Геркулес Антея и взвалив на себя стремительно понес прочь от страшного места. Несмотря на свою кажущуюся худобу, легким он не был. Это была груда упругих мышц и тяжелых костей, но в тот момент силы во мне будто удесятерились. Не помню, как продрался я сквозь боярышник, не помню, как миновал замшелый камень и козью тропу. Остановился я только на дороге у «Малой развилки», так сказать, на исходных позициях, и лишь тогда, ослабив мертвую хватку, выпустил наконец свою тяжелую ношу и, рухнув на траву… потерял сознание.

Очнулся я оттого, что ощутил во рту восхитительный вкус бренди, и, не имея сил пошевелиться, лишь с трудом приоткрыл глаза. А Холмс, подвижный, как лис, отвинчивал-завинчивал пробку в походной фляге, размахивал своей трубкой, что-то говорил, что-то спрашивал, улыбался, хмурился, но я еще плохо соображал что к чему, пока наконец в моем мозгу не сложилась первая отчетливая фраза — «упадок сил в связи с тяжелым нервно-психическим срывом». Это я машинально поставил себе диагноз. Наконец, я сел, отобрал у Холмса флягу и, не отрываясь, выпил весь походный запас бренди. Лишь после этого я нашел в себе силы подняться на ноги. Молча, слегка пошатываясь, мы двинулись в обратном от замка направлении, пока не остановились под жестяной вывеской с изображением жутковатых серых пальцев. Из приоткрытой двери слышались гнусавые звуки волынки, топот подвыпивших завсегдатаев и тянуло лучшим, как мне тогда показалось, запахом на свете — запахом яичницы с колбасой.

Деревенский старичок, семенивший перед нами, обернулся и, приподняв шляпу, пропустил нас вперед. О блаженство! После смертельного балансирования над пропастью почувствовать под собой крепкий деревенский стул и опереться о старый дубовый стол, которому лет двести, а он как новенький. Настроение мое было ненормально восторженным. Психика ведь как маятник: чем больше качнулась туда, тем больше качнется обратно. Хозяин заведения, проворный толстяк лет шестидесяти, был рад редким гостям из Лондона. Его красная и довольная физиономия без слов говорила о прелестях деревенской жизни. Он велел волынщику играть веселее, тот понимающе подмигнул, но заиграл еще заунывней. Из угла ему, размахивая кружкой эля, хрипло подпевал какой-то завсегдатай, тучный и самодовольный, как феодал старых времен. Мы заказали яичницу с колбасой, козьего сыру, вяленых груш, и хотя в голове моей еще плескался бренди, бутылку хереса, попросив веселого хозяина выпить с нами, ради знакомства.

— А скажите, милейший, отчего это ваше симпатичное заведение носит такое… м… э… необычное название? Даже меня, человека вполне рассудочного, дрожь пробрала, а вот мой друг, человек старомодный и суеверный — не хотел сюда и заходить, — отчаянно импровизировал Холмс.

Хозяин улыбнулся во всю ширь своего конопатого лица и бойко, как зазывала на ярмарке, затараторил:

— Не вы первые тому дивитесь, сэр! Многие дивятся и боятся, сэр. Ну и пусть себе! Дивятся-боятся, да ведь ходят! Во-первых, для понимающего человека, сэр, тут более и выпить негде. А у нас выбор, не побоюсь соврать, не хуже, чем в Челтнеме или там в Глостере. Да и сыр наш местный козий редкой вкусноты, сэр, и другого мы не признаем. Пастбища здесь хорошие и горы — козам раздолье, сэр, потому все окрестные деревни, почитай, мои, а бывает, и из дальних приходят, да и Лондонский тракт Дживсов знает! Во-вторых же, сэр, Дживсы завсегда были большие охотники до анекдотов всяческих и новостей, и это спокон веку привлекало сюда людей с понятием. Я здесь с малолетства, сэр, еще деду помогал трактирничать. А всем известная прибауточка и вовсе со времен моего прапрадеда бытует:

Ну а в-третьих, сэр, заведение мое из-за названия много выигрывает. «Серые пальцы»! Это весьма завлекательно, сэр. Вот на них поглазеть и любопытствуют. Где еще увидишь такое, да за бес-плат-но! Ха-ха! Ну а вывеска моя как есть картина! И картина, заметьте, сэр, старинная. Да кромя того, пулями в трех местах помеченная, стало быть, уж и историческая, а история ее сама по себе анекдотец особенный! Это еще в шестьдесят седьмом годе было когда старине Дугу примерещилось с пьяных глаз, что серые пальцы на моей вывеске кукиш ему складывают, он возьми да и пальни в них из своего трофейного пистоля. Пехота, говорит, наглости не терпит! Весьма бравый был джентльмен Дуглас Блекфилд. А вообще-то сказать, сэр, народ любит ужасы, как дети — страшные сказки. Только вот сегодня поутру страхование-то было — нарочно не придумать! Вовсе не сказочное, сэр! И народ к вечеру соберется, как на большой праздник.

— Что же это было-то? — насторожился Холмс.

— А я вот, сэр, всегда говорил, что вылезут они из земли да вцепятся кое-кому в загривок! Стращал так местных озорников и дебоширов, а правда, сэр, она ведь всякой выдумки страшней.

— Это про что же вы, милейший? — не разобрал Холмс беспорядочной болтовни трактирщика.

— Да говорю же, сэр, про серые пальцы. Доподлинный анекдот, сэр! И не про каменные я, а про те, которые Айк Бут видал, как свои собственные…

Хозяин даже побледнел от воспоминания и лицо его сразу приобрело вид пышной, но плохо пропеченной лепешки.

— Серые пальцы?

— Да, да, джентльмены, серые пальцы мертвеца!

— Как это? — опять не понял Холмс эту бестолковщину.

— Говорю вам, сэр, Айк Бут, наш местный пастух, за полдень коз водил поить. Глядь, ворон летит и чтой-то в лапах держит, оттого, должно, и летел он низко. Старина Айк в него и пальни, ружьишко-то завсегда при нем, чего ж не пальнуть. Подстрелить не подстрелил, шуганул только. Птичка нервная и урони свою находку. Айк глянул, да и ахнул — это, как есть, серые пальцы! А старине Айку можно верить, эдакого тридцать лет врать учи — не выучишь. Да вот я смотрю, вы, джентльмены, народ досужий, если поставите ему рюмашечку, он вам сам все и расскажет. А мне теперь недосуг, уж простите, скоро тут столпотворение начнется — вавилонское и мне того упустить нипочем нельзя.

Он кликнул мальчугана, бегавшего по залу с тарелками, дал ему зачем-то подзатыльник и велел хоть из-под земли достать старину Айка. Не прошло и получаса, как Айк Бут, долговязый стеснительный старик, выпивал с нами по третьему кругу и в третий раз повторял свою жуткую историю.

— Представьте только, джентльмены, пальцы-то эти, похожие на серую рваную перчатку. Я смею думать, не без привычки к неожиданностям, но и мене все нутро трижды передернуло от ее бордовой подкладочки, не за столом будь сказано.

— А откуда летел ворон?

— Откудова ворон-то? — старик вдруг забеспокоился. Встал, вытер усы рукавом свитера, поблагодарил за угощение, а потом склонился к самому столу и прошептал скороговоркой: — То-то и оно… что откудова? Серьезное дело, джентльмены! Не шиш раскрашенный, — и поспешно вышел.

Мы тоже не стали засиживаться и вскоре направились в свою гостиницу. Солнце село, и уже порядочно стемнело. Ветра не было. Дорога была совершенно безлюдной. Шли молча, пока Холмс не сказал, тяжело вздохнув:

— Ну, Ватсон, если привидения так любят смущать новичков, а серые пальцы нас в этом, кажется, убедили, то по логике вещей после захода солнца надо опасаться только одного…

Я насторожился.

— Встретить на этой пустынной дороге…

— Призрак?

— Да. Призрак Зеленой овцы!

— А-а-ха-ха-ха-ха!

— С зе-леным гре-беш…ком…

— А-а-а-ха-ха-ха-ха! В-в- зе-ле-ных куд-рях…

— Ха-ха-ха!

— А-а-ха-ха-ха…

Мы развеселились, как мальчишки.

— Но, думаю, нам это все же не грозит, Ватсон.

— Почему же, Холмс?

— У меня плохо развито воображение, а у вас, милый доктор, слишком много чисто профессионального скептицизма.

— Вы правы, Холмс, это серьезное препятствие.

— Да, друг мой, очень серьезное. Привидению пугать материалистов и скептиков и затруднительно, и неинтересно. Все равно, что произносить спич перед папуасами. Не впечатлятся!

— Как сказать, Холмс. Если бы это была та самая зеленая овца, что намалевана на гостиничной вывеске… я бы, пожалуй, впечатлился!

— Да уж, животина и впрямь внушительная и ведь какого еще кошмарного зеленого оттенка…

— А-а-ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха!

Конечно, эта наша болтовня и смешливость соответствовали не столько количеству выпитого, сколько степени пережитого за этот вечер, потому и веселили нас самые незатейливые шутки. Но «Зеленая овца», несмотря ни на что, оказалась очень неплохим местом для отдыха. Холмс, усевшись в потертое «вальтерово» кресло, под оранжевую бахрому гигантского торшера, вытянул длинные ноги на середину гостиной и принялся не спеша раскуривать свой старенький «Бриар». А я, переодевшись в просторную домашнюю куртку, нашел на этажерке «Вестник психологии» за 1888 год и прилег было с ним на диван, но не сумев сосредоточиться на серьезных проблемах, стал разглядывать гостиную и беззастенчиво зевать в ожидании чая. В наших просторных апартаментах были в большом количестве собраны все те с детства привычные предметы обстановки: старинная мебель, гардины в помпончиках, ковры, зеркала, всевозможные тропические растения, гравюры, фотографии, картины и всякого рода безделушки, что, по моему твердому убеждению, только и создают уют. Правда, в последнее время под напором новейших французских веяний эти «неизменные спутники комфорта» объявили вдруг излишествами, безнадежно устаревшими и вдобавок безвкусными, вследствие чего многие модные гостиные приобрели вид наскоро оборудованных стоянок штаба в опустошенной местности противника. «Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними…» Но, увы, меняемся к худшему — подвел я итог своим ностальгическим раздумьям. Где мое рвение, где мой прежний энтузиазм? Что-то я его не нахожу…

— Сознайтесь, Ватсон, вы не верите в успех этого дела, — неожиданно спросил Холмс.

Я был удивлен проницательностью моего друга, тем более что нас разделяли заросли фикуса в объемистой кадке, и не сразу сообразил, что наблюдал он за мной в зеркало, наклонно висящее над моим диваном. Действительно, я был пропитан скептицизмом почти в той же мере, как и только что выпитым хересом, но льстил себя надеждой, что по моему виду не заметно было ни того ни другого. И хотя вопрос Холмса задел меня за живое, я не был готов так вот, с места в карьер, ему отвечать. Да и вряд ли бы ответ ему понравился. Заметив мое смущение, Холмс подбодрил меня на свой лад.

— Давайте выкладывайте, дружище, все без обиняков. Чужая точка зрения вполне способна разрушить ложную конструкцию или укрепить истинную.

Деваться было некуда и, пожав плечами, я волей-неволей решил высказаться начистоту:

— Э-э… м-м… не то чтобы я не верил в успех… скорее, я не верю в наличие самого дела… Все это с самого начала представляется мне не вполне м-м… серьезным, Холмс. Люди с легкими психическими отклонениями, каким, к сожалению, является наш симпатичный мистер Торлин, их больными-то назвать язык не повернется, часто бывают очень последовательны в своих фантазиях и способны увлечь ими даже такие трезвые головы, как ваша, Холмс. Прибавьте излишнюю впечатлительность, которой учитель страдал с детства, если даже лечился у доктора Т., а скажу вам, этот доктор пустяками не занимается. Неужели же вы не видите всех симптомов душевного заболевания — они должны быть очевидны для ваших натренированных глаз. Да и с чего все началось-то? Вспомните! Мистеру Торлину приснился сон. Сон! Подумать только! Мне они снятся каждую ночь и гораздо более причудливые, но я их никому не рассказываю. Да и в вашей практике, Холмс, если не ошибаюсь, сон никогда не являлся основанием не то что для расследования, а и для мало-мальски серьезного разговора. Хотя, надо согласиться, в последнее время все как с цепи посрывались, пересказывают друг другу сны, переписывают их в толстые тетрадки. Появились даже серьезные исследования на эту несерьезную тему. Согласен, что душа человека очень впечатлительна, подвержена иной раз всякого рода аномалиям и странностям, еще недостаточно изученным. Но нельзя же все на свете объяснять этими странностями и аномалиями. Отклонения от нормы повсеместно объявлять правилом, а правила отметать на том лишь основании, что они не могут волновать воображение. Такое еще простительно журналистам, которые для оживления своей писанины готовы на голову встать, но не вам, Холмс. Вы всегда отличались строгой логичностью суждений и светлым аналитическим умом. С другой стороны, я легко могу объяснить теперешнее ваше состояние. Бездеятельность, друг мой, для вашей энергичной натуры смерти подобна. А после схватки с кровавым Лекарем она вам особенно тяжела, и, судя по всему, вам нужен не отдых, как любому другому измотанному человеку, а другое не менее запутанное и опасное дело. Таков уж ваш профессиональный темперамент. Но все же это не повод высасывать из пальца преступление, которого, по-видимому, и не было. Как-то это несерьезно, Холмс.

— Гм… гм…

— Взять, к примеру, хотя бы обморок миссис Вайс. Ну что тут выходит за рамки обыденности? Вызван он либо действительной потерей крови от простого бытового пореза, либо страхом, обычным у женщин при виде крови… Или опрокинутый томатный соус. Ах, как страшно! А этот красный цветок? Французский символизм какой-то, если только не хуже, — русский анархизм. То он был, а то вдруг пропал сам собой, но при этом всех привел в замешательство… С серыми пальцами и вовсе несерьезно, что там могло примерещиться деревенскому пастуху, извините, «в подпитии». Тогда я, может, и зеленую овцу сюда же приплету, коль скоро она поразила мое воображение. Не скрою, в какой-то момент некие такие флюиды и меня взвинтили. Воздух был точно наэлектризован таинственным. Но надо же рассуждать здраво. Ну, что, к примеру, можно было извлечь из этой одинокой колеи на дороге и каких-то там пыльных камушков? Ну, скажите мне, Холмс, что? По-моему, все это притянуто за уши.

Никогда раньше я не позволял себе ничего подобного, но никогда раньше Холмс и не интересовался всерьез моим мнением. Потому, видно, меня и прорвало. Я был даже несколько смущен своей горячностью. Но Холмс, похоже, нисколько не обиделся, а даже как будто развеселился.

— Что ж, Ватсон, я сам напросился…

— Да, Холмс, вы сами начали этот разговор, а я прямолинейный солдафон — что на уме, то и на языке…

— В одном, по крайней мере, вы правы, друг мой, ушат холодной воды в нужный момент мне не повредит, а такой момент, думаю, назрел. И уже требуется ответить на вопрос, что это — набор случайностей или элементы мозаики, из которой сложится картина преступления, если только укладывать их с умом. Самая большая ошибка нашего брата сыщика в том, Ватсон, что мы или переоцениваем факты, или их недооцениваем. И все из-за нашего нежелания возиться с ними, с фактами и фактиками. Оттого в своем нетерпении мы легко желаемое принимаем за действительное и только путаем себя и других. Но ведь хороший охотник не тот, кто день-деньской разгуливает с ружьем и собакой, и даже не тот, кто много стреляет, а тот, кто попадает в цель. А чтобы в нее попасть, надо на все обращать внимание: откуда вспорхнула утка, какое взяла направление, какой разгон, какова повадка птички, ее норов, какова траектория пули… и прочее. Требуется держать в голове разом множество мелочей, которые и обеспечивают успех охоты — меткий выстрел. Нюх сыщика, как и нюх охотника, складывается из умения копить и отбирать мельчайшие находки опыта и делать из них правильные выводы. Вкус к анализу — вот главное. А вкус этот рождается из любви к своему делу, к постоянному и скрупулезному труду. И здесь конечно необходимо терпение. Губят же все торопливость, приблизительность и верхоглядство. Вы хотите знать, Ватсон, что было такого особенного в этой колее и в этих нелепых камушках? Ну что ж, пожалуйста, у меня от вас секретов нет. Как вы, вероятно, помните, подойдя к развилке…

— Отлично помню, Холмс, вы вдруг удивленно присвистнули. Гладкая дорога и одна-единственная колея. Отчего тут свистеть-то? Ну объясните!

— Надо сказать, Ватсон, что нам здорово повезло с погодой, хотя в Лондоне за последние три дня раз пять лил дождь, здесь, похоже, его не было уже неделю. К тому же и дорогой этой, после «Большой развилки», пользуются исключительно жители замка. И вот на этой дороге мы видим след от кареты, которая, судя по направлению копыт, ехала из замка. Учитель же в ту страшную ночь слышал шорох колес по гравию, а утром экономка сказала, что камердинер с конюхом уехали за продуктами. Вообще-то, ехать за продуктами посреди ночи, когда до города полчаса езды, само по себе странно, но посмотрим, что нам скажут следы? Кстати, заметьте, чем следы невзрачней, тем больше должны настораживать. Истина любит поюродствовать и иной раз укрыться под самыми жалкими лохмотьями. А следы определенно нам говорят, что карета и не думала ехать в город, а у развилки преспокойно свернула на Старый Лондонский тракт. Но ехать за продуктами в Лондон, когда здешние рынки славятся и качеством, и дешевизной, согласитесь, не меньшая странность. Ну, пусть, дело хозяйское. Так как же, дорогой Ватсон, вы объясните все эти несообразности?

— Мало ли какие дела, помимо продуктов, могут быть у камердинера в Лондоне?

— А железная дорога на что? И дешевле, и много надежней кареты. Зачем же гонять своих лошадок за сто миль в Лондон без особой надобности?

— Видно, была такая надобность съездить в Лондон в карете.

— Именно, Ватсон, что была такая надобность, съездить в Лондон в карете! И это, согласитесь, весьма необычная надобность, если заставила их торопливо ехать посреди ночи и к тому же лгать. Что-то им требовалось срочно увезти отсюда, срочно и незаметно. Что они и сделали. И все это мы узнали, осмотрев один-единственный след от колеи невооруженным глазом и сделав выводы. А теперь камушки. Я сразу догадался, что это. У меня все-таки есть… э… м… некоторый опыт.

— И что же? — спросил я беспечно и похолодел от ответа.

— Кровь! Кровь, капавшая в пыль и подсохшая.

Я привскочил на своем диване.

— Здесь не деревня, иначе собаки бы все давно растащили. Удивляюсь еще, что не растащили вороны. Так-то, мой друг! А вы говорите — пустяки и притянуто за уши.

Холмс заметил, в какое привел меня замешательство, и сжалился.

— Вы, Ватсон, очень любите простые решения, и это правильно. Это трезвый взгляд на вещи. Этим вы мне иногда очень помогаете. Вот когда простые решения не срабатывают, только тогда и можно обращаться к сложным.

Но я еще долго терзался угрызениями совести и чувствовал, что мой скептицизм был сродни предательству. Как мог я, лучший его друг, больше других знающий его методы и его блестящие победы там, где пасовали многие светлые головы, как мог я так далеко зайти в своем неверии, что превзошел, кажется, самого заскорузлого обывателя? Отныне, даже если муха, да, муха на банке с джемом покажется Холмсу подозрительной, я не стану иронизировать и не поколеблюсь сомнениями!

Я долго переживал случившееся. Сонливость совершенно прошла. Потому сразу после чая, достав свой блокнот, я попробовал по горячим следам записать впечатления дня и лег за полночь.