Шерлок Холмс и страшная комната. Неизвестная рукопись доктора Ватсона

Глава пятая Мой сольный номер

Предупрежденная телеграммой Миссис Хадсон уже дожидалась нас с ужином. Поэтому, переодевшись, мы сразу сели за стол. Холмс ел мало и без аппетита, несомненно, по причине нервов. Я по той же самой причине ел много и с аппетитом. Нервы в этом смысле вещь непредсказуемая. Мы вели какой-то вялый разговор, когда Холмс, неожиданно оборвал себя на полуслове и уставился куда-то поверх моей головы, а его вилка с куском бараньей котлетки замерла в воздухе. Невольно проследив направление его взгляда, я вздрогнул; с высоты шкафа привычно обозревал нашу гостинную гипсовый Сократ, будто прикидывая в уме сколько же тут вещей без которых можно жить, только теперь он обходился одним глазом… так как второй был аккуратно прикрыт черной повязкой.

Меня слегка передернуло, потому что заподозрить в этой милой шутке Холмса я уж никак не мог — замешательства такой силы мне еще не доводилось наблюдать на его обычно бесстрастном лице. Я мог бы еще заподозрить миссис Хадсон с ее одержимостью вытирать пыль в самых недоступных для этого местах и наводить скучнейший порядок в нашем бедламе, но рассеянной ее никто бы не назвал, а уж игривой и подавно, а это, по всему, была шутка. Милый английскому сердцу черный юмор. Получалось, что кто-то навестил нас в наше отсутствие, и теперь важно было выяснить, действительно ли это шутка или все же что-то другое.

— Что это, Холмс?

— Еще… не знаю… — задумчиво произнес мой друг, отправляя в рот баранью котлетку и медленно ее пережевывая.

Наконец выйдя из задумчивости, Холмс промокнул рот салфеткой, дохромал до лестницы и крикнул:

— Миссис Хадсон! Кто приходил в наше отсутствие?

Старушка появилась из кухни, вытирая руки о белоснежный передник, подняла на нас ясные глаза и проговорила обстоятельно, будто школьница отвечавшая урок:

— Был один человек… перед самым вашим приходом. Минут пять посидел…

— Как он выглядел?

— Да, знаете ли, обыкновенно. Серый плащ, серая шляпа. Разве теперь носят что-то другое? Сухощавый с вас примерно ростом, мистер Холмс.

— Он поднимался наверх?

— Понимаете, я предложила ему подождать, и он сразу же сел вот тут, на кушетку, а мне пришлось поспешить к плите, так как там кипятилось молоко для суфле. Минуты три спустя он окликнул меня из прихожей, назвав кстати, «миссис Хадсон» попрощался и вышел. Вероятно, это кто-то из прежних ваших клиентов. А видом добропорядочный такой и уж совершенно-совершенно безобидный, иначе бы я не предложила ему подождать. Может что-нибудь не так, мистер Холмс? — встрепенулась вдруг наша хозяйка.

— Нет-нет! Все в порядке, миссис Хадсон, — успокоил ее Холмс, и мы пошли доедать наш ужин.

Не знаю, как на Холмса, а на меня выходка этого «добропорядочного» человека произвела гнетущее впечатление. Я поежился, припомнив приводимые некогда Холмсом примеры на тему о том, до какой степени внешность бывает обманчива. Самым обаятельным человеком, по его словам, был знаменитый душитель женщин, а одна из самых очаровательных красавиц Лондона укокошила троих своих детей и сироту-племянницу в придачу, и все это ради смехотворной страховки. Да чего далеко ходить, пресловутый Хромой лекарь так же, по всей видимости, отличался редким обаянием, коли ему симпатизировал не только весь Скотленд-Ярд, но и сам проницательный инспектор Лестрейд.

Не дожидаясь десерта, Холмс вдруг сорвался с места, накинул плащ и куда-то вышел, но вскоре вернулся. Я еще пребывал за столом, дочитывая свежий номер «Ланцета», и, поскольку явно переел, настроился просмотреть перед сном журналы и лечь пораньше, но Холмс вдруг выпалил:

— Ватсон, перебинтуйте мне пожалуйста ногу, через двадцать минут мы выходим.

— Через двадцать?! Ничего себе — после такого-то ужина.

Вот эдак всегда, без малейшего даже предупреждения. Ну что ему стоило намекнуть о том за столом я хотя бы умерил свой аппетит. Нет! Надо со всего маху разворачивать перегруженный дилижанс, чтобы все трещало и все кричали! А иначе не будет нужного эффекта. Что ж, таков его стиль. Оставалось смириться.

— И оденьтесь, как в театр.

— Мы идем в театр? — уточнил я.

— Нет, просто у них собака. Так что, пожалуйста, Ватсон, смокинг и все такое.

И будто желая пресечь с моей стороны всякие вопросы, Холмс взял скрипку и впервые за долгое время заиграл.

Делать нечего, я пошел переодеваться под эти божественные звуки, на ходу размышляя: «У них собака, значит, надо одеваться, как в театр? Какая тут связь? А допустим, собаки у них нет? Тогда что? Тогда и смокинг ни к чему? Ну? Элементарно же, Ватсон!» — подхлестывал я сам себя, но безуспешно. В голове была неразбериха от самых бредовых выводов. До чего я отупел, не вижу очевидного. Что же, их слишком привередливая собака набрасывается на всякого, кто не одет, как в театр? А что? Если хозяин, заядлый театрал, приучил животное со щенячьего возраста к смокингам, то теперь, оно понятно, раздражается, видя простой сюртук.

С особой тщательностью повязав галстук и почистив цилиндр, я выбрал самые эффектные из своих запонок и непроизвольно поежился, а вдруг собачка не одобрит. Чтобы немного уравновесить силы и остудить эстетический пыл привередливой псины, я прихватил свою самую крепкую трость, так сказать самое «веское доказательство», и, спустившись в гостиную под бравурную музыку, стал ожидать антракта. Темп, в котором играл теперь Холмс, весьма соответствовал моему нетерпению. Наконец, так же неожиданно, как начал, Холмс закончил этот головокружительный дивертисмент. Пополировав рукавом куртки и без того блестящий лак скрипки, он бережно уложил ее в футляр. Кажется, это единственная вещь в нашем доме, которая удостаивалась такого нежного обращения.

Тогда, пользуясь случаем, я и задал свой вопрос:

— А при чем тут собака?

— Собака? Какая…Ах, да. У меня, дорогой Ватсон, созрело намерение осмотреть дом на Мортимер-стрит.

— И у них там собака?

— Именно. Вот вы и будете отвлекать ее внимание.

— С помощью трости?

— Да. Сможете?

— А какой породы собачка?

— Это я только что выяснил — большая, лохматая дворняга.

— Дворняга? Ну, с дворнягами не скоро договоришься, это тебе не вялая, безмозглая элита.

— Вы правы, друг мой! Дворняжка — настоящий цербер, зубы, как у леопарда, да и резвости совершенно небывалой.

— Но в таком случае, что ей моя трость, даже самая тяжелая, только разъярит больше.

— Это нам и требуется.

Я содрогнулся. Биться один на один с большой разъяренной дворнягой представлялось мне верхом легкомыслия. Конечно, если это необходимо для дела…

— Помилуйте, Холмс, но при чем тут смокинг? Рвать в клочки хороший смокинг… это выше моего понимания, — решительно заявил я, оправляя блестящий лацкан.

Холмс расхохотался, как ребенок.

— Ха-ха-ха! Ватсон, дружище, вы великолепны! Вот настоящий рыцарь и настоящий англичанин, который не интересуется, что будет с ним самим, не отклоняет от себя угрозу быть разорванным в клочки, его лишь возмущает идея погубить зря хороший смокинг.

Я был в замешательстве от этого смеха, но больше от перспективы быть разорванным в клочки.

— Не понимаю, Холмс, что тут смешного?

— Дорогой Ватсон, вы меня недопоняли. Вам не надо будет драться с этой собакой, ваша задача ее только раздразнить…

— Только раздразнить? Раздразнить и не драться? Еще того не легче. Что же я должен, стоять и спокойно смотреть, как этот оборзевший людоед в порыве рабского усердия будет рвать в клочки хороший смо…

Но Холмс, видно, уже заметил некоторую отрешенность моего взгляда, вовремя спохватился:

— Рвать в клочки? Но, дорогой мой, вы же будете стоять по разные стороны решетки…

— По разные? Ах, по ра-з-ны-е! — вся комичность недоразумения стала мне очевидна и, не выдержав нервного напряжения последних минут, я истерически расхохотался.

— Ха-ха! А-а-а-ха-ха-ха!

— Да. Вы будете по эту сторону решетки, а пес по ту.

— А я-то, я-то думал, что и я по ту. Ха-ха-ха!

— Нет, Ватсон, вы будете по эту. По ту буду я.

Смех мой оборвался так же внезапно, как начался, и я побледнел от напряжения. Холмс и это отметил.

— С’est la vie! — пожал он плечами. — Такова жизнь! Мне просто необходимо осмотреть каретный сарай и сторожку в глубине парка, а пес там что-то учуял и крутится неотступно именно у этих мест.

— Что же он мог там учуять, интересно?

— Кровь, я думаю, что же еще.

— Кровь?

— Ну да, кровь. Так вот, план мой на редкость простой. Вы, Ватсон, будете водить тростью по решетке, как по ксилофону. Звук этот, я заметил, собаки не выносят больше, чем обыкновенный стук. Он раздражает их до полусмерти, потому они яростней на него реагируют и больше заводятся.

— И для этого я должен быть в смокинге?

— Всенепременно. И еще вы должны петь.

— Петь?

— Да, петь. И громко.

— Но вы же знаете, Холмс, я не умею петь!

— Глупости, петь не умеют только глухонемые.

— В таком случае, я не умею петь хорошо!

— А никто и не просит вас петь хорошо. Пойте плохо. Думаю даже, чем хуже, тем лучше. Так что озаботьтесь вашим репертуаром, чтобы не иссякнуть посреди дела.

Похоже, я опять чего-то недопонимал, но каждый новый вопрос и каждый ответ Холмса только больше увеличивали мое недоумение.

— А можно, в таком случае, из классики?

— Дело ваше, пойте из классики. Я же сказал — чем хуже, тем лучше. Главное, громко. А я между тем осмотрю интересующие меня места. Думаю, это займет минут восемь — десять, а потом присоединюсь к вам. И мы споем вместе.

От этой перспективы я немного повеселел.

— Холмс, мы, кажется, еще ни разу не пели вместе.

— Вот и хорошо, проверим, как получится. Теперь вы, надеюсь, поняли, для чего необходимы смокинг и громкое пение?

— Боюсь, что нет…

— Ох, Ватсон, какой же вы тугодум. Впрочем, как и большинство англичан. Вот французы в этом смысле — совсем другое дело…

Но я не дал Холмсу развить эту богатую для сравнений тему и вернулся к волновавшей меня.

— Так почему нам сегодня необходимы смокинги и громкое пение?

— Самоочевидно, Ватсон: подвыпивший, с иголочки одетый певец, пой он даже самые разухабистые песни, самым что ни на есть дурным голосом и греми решеткой, хоть на весь Лондон, ни у кого не вызовет ни досады, ни подозрений. Вот попробуй вы трезвый в своем видавшем виды плаще проделать что-либо подобное и спеть хотя бы гимн Соединенного Королевства — плохо вам придется. Ну а молча водить палкой по забору, этого, думаю, вам не простит даже самый покладистый лондонец.

— И как же все просто! — не сумел я сдержать удивления.

— Проще некуда, — пожал плечами Холмс и отправился в свою спальню переодеваться, но у самой двери вдруг развернулся, посмотрел на меня очень пристально и произнес:

— Но если нам сегодня немножко не повезет, Ватсон, то завтра на первой полосе «Таймса» появится заметка под таким примерно заголовком: «Рецидивисты в смокингах», — и, подбоченясь, он затараторил, подражая бойкому продавцу газет: — Сенсация! Сенсация! Вчера ночью на Мортимер-стрит в одном респектабельном особняке были взяты с поличным два, весьма щеголеватые видом, взломщика. Ими оказались хорошо известные Скотленд-Ярду сыщик Холмс и его сподручный мистер Ватсон. Общественность требует указать лично инспектору Лестрейду на недопустимость такого вопиющего нарушения закона о частных владениях. И просит, наконец, принять действенные меры в отношении этих матерых рецидивистов. Покупайте, покупайте последний номер «Таймса»!

— А если нам сильно не повезет? — поинтересовался я осторожно.

— Ну, а если нам сильно не повезет… — тут манера Холмса изменилась, и он заговорил монотонно, голосом парламентского секретаря, дословно вызубрившего свой отчет палате лордов: — Как всем хорошо известно пресловутый сыщик Холмс был подающим большие надежды учеником знаменитого инспектора Лестрейда, а его друг, некто Ватсон, доктор и телохранитель в одном лице, был сочинителем исключительно правдоподобных фантазий на криминальные темы, так как, судя по всему, происходил из семьи весьма незаурядного полицейского или… такого же незаурядного преступника. Об этом все, джентльмены! — и Холмс с достоинством поклонился.

Настроение мое подпрыгнуло до критической отметки, и я уже с нетерпением ждал начала нашего приключения. И чем сомнительнее оно представлялось, тем сильнее разбирал меня боевой задор.

Когда мы, спустя четверть часа, шли по Оксфорд-стрит, и тени легкомыслия не читалось на лице Холмса. Тоже одна из его особенностей, переключался он мгновенно, как хорошо отлаженный механизм, чем я, к сожалению, похвастать не мог. Дневной, суетный ритм Лондона сменился неторопливым ночным. Фонари нежно золотились сквозь туман, а влажный асфальт, напротив, ярко пестрел разноцветными бликами реклам, напоминая новейшие картины французской школы. Освещенные гирляндами и причудливо изукрашенные витрины, более притягательные теперь, чем днем, создавали ощущение волшебного изобилия и непрерывного праздника. Вереницы кебов и разномастных авто неторопливо тянулись в обоих направлениях и терялись в туманной глубине улицы.

— Туман, куда ни шло, Ватсон, только бы не дождь. Почему это погода всегда подыгрывает темным личностям?

— Вероятно, Холмс, она подыгрывает слабейшим, ведь ни дождь, ни туман никогда не были для вас, препятствием к поимке преступника?

— Кажется, никогда, Ватсон, но эти мелочи страшно сбивают темп и не дают резвой лошадке показать свою настоящую скорость.

Подобное ворчанье Холмса было своеобразным ритуалом. Так ворчит перед публикой ярмарочный силач в начале представления, что-де очень уж многого от него ждут, что подобные трудности не выпадали еще на долю других силачей и никому другому на штангу не нанизывали столько чугунных блинов. А потом вдруг… Алле…! И поднимает свою неподъемную штангу. Зрители воют от восторга и оглушительно рукоплещут. А без этих притворных жалоб не тот будет эффект. В отличие от Холмса, я не мог сразу перейти от легкомысленного к серьезному и потому, увы, пробавлялся подобными мыслями.

— Как бы то ни было, а сегодня стихия должна нам подыграть, Холмс.

— Вы так думаете, Ватсон?

— Уверен.

— Ну да, сегодня мы сами в роли темных личностей.

По мере приближения к цели легкомыслие мое сменилось тревогой.

Наконец, неожиданно остановившись и окинув мрачным взглядом дома напротив, Холмс объявил:

— Вот мы и на месте.

Я попытался было угадать, который из домов нам нужен, но угадать не сумел, пока, перейдя Мортимер-стрит, мы не оказались перед решеткой красивого, но несколько обветшалого особняка времен королевы Анны.

Дом был погружен во тьму, только в двух нижних окнах флигеля горел свет.

Одно из них тускло зеленело, задернутое гардиной, другое же, ближайшее к воротам, было раздернуто, и я успел заметить старичка с газетой в руках и старомодную обстановку просторной комнаты. Старичок был из тихих и опрятных, какие всю жизнь провели в приличном доме и впитали в себя его дух.

Не останавливаясь, мы продефилировали мимо.

— Ну, что скажете, Ватсон?

— О чем? — не понял я.

— Как о чем, о добытой информации. Что вы отметили?

Я сказал, что не отметил как будто ничего стоящего, кроме семейного сходства всех Джонсонов.

— Ну, а какую бы вы поставили подпись под этой жанровой картинкой?

— «Спокойный вечерок», если хотите.

— Почему?

Я пожал плечами.

— У вас, Ватсон, завидная интуиция. Все в этой безмятежной картине — и раздернутая гардина, и чай, и газета, и пестрый джемпер, и горло, обмотанное зеленым шарфом, в таком виде старый слуга никогда не позволит себе показаться на люди, — все это говорит о том, что в доме никого нет и, по крайней мере, сегодня никого не ждут… из посторонних. Так разве сейчас это не самая нужная для нас информация? А вы говорите — ничего стоящего.

Я подивился: из таких пустяков и столько выжать.

— Плохо только, что след один.

— Где? Какой след?

— В воротах, от кареты.

— От кареты? А сколько же их должно быть?

— Ну, хотя бы два. Один — туда, другой — обратно. Это бы меня очень устроило. Но карета на месте, Ватсон, а это значит, что кучер в любой момент может нам помешать. Что ж, подождем еще немного. Сдается мне, что ситуация изменится, ведь сегодня туман.

— При чем тут туман?

— Туман всегда кстати, когда требуется заметать следы. Не так ли? Придется еще немного подождать, неоправданный риск — глупость и ничего более. Как всегда я мало что понял из объяснений Холмса, тем более что мысли мои были полностью поглощены предстоящей авантюрой.

Мы не спеша прогулялись до Портлад-плейс и вскоре опять подошли к нашему особняку. Меня уже пробирала дрожь нетерпения. Холмс, напротив, казался каким-то безразличным и даже сонным. Особняк на Мортимер-стрит слегка просвечивал сквозь туман. Лучшего, кажется, и желать не приходилось. Ожидание было бесконечным и выматывающим и я наконец не выдержал.

— Чего же мы ждем, Холмс? — спросил я нетерпеливо, но вместо ответа он потянул меня в сторону, и тотчас мимо нас прогромыхала пустая карета, я успел только разглядеть старомодный клетчатый сюртук, обтягивающий крепкую спину возницы, и трепещущий на ветру конец синего шарфа.

— Пит-конюх?

— Он самый.

— Интересно, куда это он?

— К Темзе, надо полагать. Идемте, Ватсон, теперь путь свободен!

— Но ведь он может в любую минуту вернуться?

— Не раньше, чем приведет в порядок карету. А это занятие не на пять минут.

Мы неторопливо перешли улицу и, обогнув особняк, прошли немного вдоль ограды и на задах каретного сарая приостановились. Все было спокойно. Отдаленный шум ночного Лондона, казалось, смягчался тишиной сада, простиравшегося перед нами. Большая липа, позлащенная фонарем, рисовалась на фоне темного неба эффектно, как театральная декорация. И этот покой, и это благолепие мне предстояло теперь разрушить оглушительным стуком и бесчинным пением. Испытание для добропорядочного англичанина не из легких.

— Интересно, чем все закончится? — задал я риторический вопрос.

На что Холмс, подмигнув мне, сказал фразу, которая с некоторых пор частенько срывалась у него с языка:

— Ничего, Ватсон, как говорит старина Айк Бут, мы с вами не без привычки к неожиданностям!

— Да уж, с этим нельзя не согласиться, — отозвался я уныло.

Но Холмс, напротив, пребывал уже в самом бодром настроении. Сняв цилиндр, он повесил его на крепкую ветку, торчащую из-за ограды, рядом повесил черную накидку, кашне положил в карман и скомандовал бодро:

— Ну, приступим!

Я внутренне содрогнулся и, не мешкая уже ни секунды, принялся за дело. Стал водить тростью по чугунной ограде. Незабываемое ощущение школьных лет! Туда-сюда, туда-сюда. Дважды протарахтев по всей решетке, я уже начал волноваться, почему никто не лает, неужели умная собака разгадала наш маневр и решила молча броситься за Холмсом. От одной этой мысли я похолодел… Но тут раздался свирепый лай, и на разделяющую нас решетку кинулся огромный лохматый пес. Видно, и ему требовалось время, чтобы осмыслить происходящее. Я было запнулся, но потом затянул, как на деревенских поминках, «Ирландскую застольную», от ужаса и замешательства перевирая слова:

— В-з-га-ля-ните-ка, друзь-и-я мои, кто эта-а рве-ты-ся кы вам… И от чег-о не-мой иса-пуг на блед-ных ли-та-цах дам… — выводил я вдохновенно, с нарочитым ирландским акцентом.

Быстро приноровившись, я стал постепенно наращивать темп и трещал уже своей трещоткой на всю округу. Хотя, надо сказать, свирепый нрав этого волкодава и не требовал с моей стороны столь серьезных усилий, пес и без того уже задыхался от бешенства и гвалт, нами поднятый, легко прикрыл бы вылазку целого эскадрона, не то что одного человека. К тому же чем больше раскалялась атмосфера, тем громче и увереннее звучал мой голос, которым я, без сомнения, мог гордиться, когда бы не слух. Минут пять я уверенно держал оборону, упиваясь своей полной безнаказанностью, но тут неожиданно обнаружилась досадная неприятность: классика катастрофически быстро выветривалась из моей разгоряченной головы, а на ее место одна за другой стремились песни армейского репертуара, по большей части совершенно не подобающие джентльмену.

Да и петь приходилось несвязно — то из одной песни куплет, то из другой, так как из-за слишком нервозной обстановки целиком они не вспоминались. И тогда на помощь пришла любимая песня нашего батальона, и я загорланил во всю силу своих легких, как бывало на марше:

Вслед за этим я вспомнил недавний поход в оперу и грянул «Тореадора», чего делать, конечно, не следовало. Ария эта до того воинственна и победоносна, что собака, натурально, впала в истерику и грозила вот-вот околеть от разрыва сердца, что уж никак не входило в мои планы. Исключительно из жалости к бедному животному я решил срочно сменить репертуар и спеть что-нибудь умиротворяющее, потому, оставив маэстро Бизе, вновь обратился к маэстро Бетховену:

Перемена репертуара была для собаки несомненной передышкой, но силы ее уже были надорваны в борьбе с тореадором и, судя по виду, она готова была пасть от переутомления. Я же переутомления не чувствовал, а продолжал петь и аккомпанировать себе на чугунной решетке сада, как на импровизированном ксилофоне.

За собакой вскоре замаячил старичок в пестром джемпере и зеленом шарфе, он очень натужно, хотя безо всякой злобы, прокричал мне:

— Вы хорошо поете, сэр, только прошу вас, не надо тросточкой по загородочке, собачка нервничает!

Мне было очень жаль смиренного старичка и его ни в чем не повинного пса, но еще больше мне было жаль Холмса! Заметь его теперь этот разъяренный до последней степени цербер, и десять старичков не удержали бы его от вполне законной мести. Потому, капризно мотнув головой, я еще громче прошелся по чугунным прутьям ограды, надрывно взывая:

Я уже принялся пританцовывать в такт пению, потому что окончательно освоился со своей ролью и даже вошел во вкус… когда услышал, что кто-то мне хрипловато, но на редкость музыкально подпевает. Вздрогнув, я поворотился и оторопел от увиденного: сдвинув на затылок цилиндр и уверенно дирижируя моим пением, навстречу мне двигался в стельку пьяный господин и… я не сразу признал в нем Холмса.

Да где же он успел так надра… — недоумевал я, пока, наконец, не понял, что к чему. Ну актер! Ну гений! Ирвинг, да и только!

Тогда, наконец оставив в покое чугунную решетку, старину Сэма и его несчастную собаку, мы побрели по темному переулку, горланя на два голоса:

Однако уже в конце переулка Холмс профессиональным дирижерским жестом оборвал наше пение, и двое подвыпивших гуляк мгновенно превратились в двух благовоспитанных джентльменов. Два мистера Хайда — в двух докторов Джеккилов, которые с присущим джентльменам достоинством поправили свои цилиндры, кашне и все, что еще требовалось поправить из растрепавшегося на ветру, неспешно перешли Мортимер-стрит и растаяли в сгустившемся тумане. Так что какой-нибудь случайный свидетель этой непостижимой метаморфозы руку бы дал на отсечение, что эти джентльмены к тем гулякам не имеют ровным счетом никакого отношения.

— Поздравляю, Ватсон! Это, если не ошибаюсь, ваш первый сольный концерт?

Я сокрушенно кивнул:

— Надеюсь, что и последний.

— Не огорчайтесь, друг мой, я отсутствовал всего семь минут, ровно столько вы оглашали Лондон своим вдохновенным пением.

— Увы!

— По-моему, совсем недолго.

— Достаточно долго, Холмс, чтобы выйти из разряда добропорядочных людей.

— Все зависит от репертуара, Ватсон, и если только вы не пели шансонеток…

— Не волнуйтесь, Холмс, с репертуаром был полный порядок!

— Тогда и не казнитесь. Право слово, мы неплохо спели напоследок!

— О да!

И могу с уверенностью сказать, так мы во всю жизнь больше не пели.

— Жаль, друг мой, не видела нас миссис Хадсон!

— Да уж, Холмс, эта фантастическая сцена снилась бы ей до конца жизни, — отозвался я бодро и весело.

Но когда десять минут спустя мы сидели на пустынной скамейке Кавендиш-сквера, бодрость и веселье меня покинули. Разложив под фонарем свой страшный улов, Холмс концом трости ворошил какие-то омерзительные тряпки, как оказалось, две отрезанные от брюк и пропитанные кровью штанины, о чем свидетельствовал тошнотворный запах. В одну из них был завернут чудовищных размеров кровавый ботинок, в другую — груда черных блестящих кудрей… Поневоле на память пришли кудри Авессаломовы, которые он регулярно срезал и взвешивал на сикли[10].

— Голиаф с кудрями Авессалома? — пробормотал я.

— Да уж, лучше не скажешь. Это вам никого не напоминает, Ватсон?

— Никого. Такого, субъекта я бы нипочем не забыл.

— Однако ж забыли, друг мой!

— Как?!

— А так! Вспомните фатрифортского рыболова… «великан с копной черных кудрей, цыган из пантомимы или венецианский гондольер с бандитскими наклонностями». Как выразительно описал его наш учитель! Что думаете, Ватсон?

— Точно, это он!

— Ботинок из каретного сарая, кудри из сторожки в парке и там же матрас, пропитанный кровью… Кстати, карету пытались отмыть: на месте повсюду кровавые тряпки и еще не вполне просохшая слякоть на земляном полу… Ну, каково ваше мнение, Ватсон? Что бы все это значило?

Я онемел от удивления!

— Как это что, Холмс? Убийство конечно же! Какие могут быть сомнения?

— До чего это у вас легко, друг мой: «Какие сомнения?» Сомнения всегда должны быть, иначе мы, без сомнения, сядем в лужу.

Холмс по очереди рассмотрел страшные улики сквозь лупу, потом опять завернул все это в старый клеенчатый фартук, по всей видимости, собственность Пита-конюха, и поднялся.

— А теперь положим все это на место, на случай, если Скотленд-Ярду понадобятся вещественные доказательства.

Мы быстро проделали обратный путь и опять очутились на задах каретного сарая, Холмс просунул страшный сверток сквозь чугунную решетку в кусты, обтер руки о влажную листву и задумчиво проговорил:

— Ну, с этим все ясно. — Но в глазах его определенно осталось сомнение.

И когда полчаса спустя мы курили у камина, Холмс неожиданно разговорился:

— Не знаю, как связаны со всем этим камердинер и конюх, но в этом деле, Ватсон, просматривается какая-то не идущая к делу бесшабашность. Преступник будто и не думает заметать следы, хотя во многих случаях это было бы совсем нетрудно. Может, он настолько прост… но даже ребенок по-своему стремится убрать с глаз следы своих шалостей, скажем, разбитую чашку задвинуть ножкой под кровать. А здесь и этого нет.

— Может, это сумасшедший? — решил я.

— Или человек, очень плохо видящий? — предположил Холмс.

— Может, одержимый какой?

— Или обстоятельства сложились так, что он не успел убрать следы.

— Может, это просто пьяный.

— Или… Или, Ватсон, он вовсе не преступник…

— Как не преступник? А убийство? Его что же, не было?

— Нет, нет. Убийство было и на редкость жестокое, но только…

Холмс надолго задумался и, забыв обо мне, не произнес больше ни слова.

А я, измученный фантасмагорией сегодняшнего дня, отправился к себе в комнату, разделся и лег, накрывшись с головой одеялом, как делал в детстве, чтобы мне не мешали думать. В мыслях моих творилось невообразимое: «…убийство было и на редкость жестокое…», «…но, может, он и не преступник…» Что за парадоксы? И причем тут симпатичный Пит-конюх и милейший камердинер? Не понимаю. Для чего так изощренно переплетать эти кровавые нити и без того запутанного клубка! — неожиданно стилизовал я свое недоумение в новомодном духе символистов и… незаметно для себя уснул.

И приснилось мне: туманный денек, пустынный город, улицы до невозможности безлики и я плутаю по ним бесконечно долго пока, не понимаю что это сон. Сон!!! Ни складного сюжета ни маломальского смысла, все что в нем есть это с каждой минутой нарастающая острота узнавания, живой отклик взбудораженной вдруг души, и переживается его простенький сюжетец бурно и вдохновенно как самое захватывающее приключение, как до боли любимый мотивчик в хаосе приевшихся звуков. Туман рассеивается, и я оказываюсь на площади Пиккадили. Посреди площади толпа, посреди толпы средних лет импозантный джентльмен в цилиндре, в смокинге выправкой, что герцог Веллингтон и поет. Только одна несообразность в его наряде останавливает взгляд — джентльмен разут, то есть в одних носках, ботинки же преогромного размера стоят рядом. А лондонцы, затаив дыхание, слушают красивое пение:

Нарядная леди в палевых оборках тихо спрашивает у мужа джентльмена:

— Кто таков этот Брависсимо?

— Ты что, Нелли, из ложи выпала? Это же доктор Ватсон!

— Какой еще доктор Ватсон?

— Доктор Ватсон сочинитель!

— Так он, что же, все это сам сочинил?

— Кто его знает, может, сам, а может, помогали.

— А в носках он почему?

— Ну, как же, душечка, без носков джентльмену нельзя.

— Да не о том я, Чарли! Почему он без ботинок?

— Самоочевидно, дорогая, это не его размер.

— Размер тут не главное… это он внимание отвлекает таким образом… — тихо поясняет прохожий в клетчатом сюртуке.

— От кого же это он внимание отвлекает? — громогласно поинтересовалась непонятливая леди.

— От кого же еще, от Шерлока Холмса, конечно!

— А где же Шерлок Холмс этот?

— Где ж ему быть? Над пропастью висит, — конфиденциально сообщает клетчатый господин.

— Где?! Где?! Где?! — спрашиваю я холодея.

— А вам это зачем, джентльмен? — прищуривается на меня клетчатый.

— Как это зачем? Я же его лучший друг!!!

— У него только один лучший друг, всем известный доктор Ватсон, а вы кто?

— Так ведь я это он и есть! То есть он — это я!

— Не понял, простите. Вы — это вы или вы — это он?

Я смешался. Действительно, если я — это я, то почему я пою? Да еще и на весь Лондон! Что-то тут не так.

— А чего и не спеть, коли глотка луженая имеется и маломальский репертуарчик, — неожиданно прокомментировал мои мысли клетчатый всезнайка.

— Не смейте читать мои мысли, джентльмен! Это не по-джентльменски! — возмутился я и махнул цилиндром перед носом у нахала.

— А махать цилиндром на ближнего, это по-джентльменски? Мистер как-вас-там?

— Я доктор Ватсон!!! — крикнул я запальчиво и для убедительности топнул ногой, но вышло совсем неубедительно, так как нога была в носке.

— Это бездоказательно, милейший, — парировал тот.

«А носки разве не доказательство?» — пронеслось в моей голове.

— Носки — не доказательство! Да и ботинки не ваши, что хорошо видно всему Лондону!

Крыть было нечем. Оставалось последнее средство. Тогда, схватив клетчатого нахала за сюртук, я приподнял его от земли и понес, чтобы без лишних разговоров бросить в Темзу…

— Вы правы! Абсолютно правы! — затараторил он извиваясь как щука. — Я же вас в газете видал… Третьего дня… В «Дейли миррор»! Только хотелось… убедиться… знаете ли. Мало ли, самозванец какой… Сейчас самозванцев, развелось…

— Ах, самозванец?

— Ни в коем случае нет! Вы подлинный доктор Ватсон! Я бы сказал самый наиподле… наиподлейший…

— Что-что???!!!

— Я… я… хотел сказать наиподлиннейший!

Тогда я его отпустил. И он исчез во мгновение ока.

— Леди и джентльмены! Где эта пропасть? Кто знает? Скорее! Скорее ответьте!!!

— Садитесь на омнибус, доктор Ватсон!

— На восьмой нумер, доктор Ватсон!

— И до конечной, доктор Ватсон!

А он тут же стоит, омнибус этот, восьмой нумер. Совсем пустой, и кучер в нем дремлет и лошади.

— Эй, любезнейший, хватит спать, поехали! — расталкиваю я его.

— Чего это вы, джентльмен, толкаетесь? Почему это мне «хватит спать», коли пассажиров еще не набралося? Покамест комплекта не будет, не поеду. Хоть что! Англия — свободная страна! И самая законная!

— Кто бы сомневался?! Но пожалуйста, я спешу! Я все оплачу! До конечной!

— До конечной или до бесконечной, это мне все равно, — зевнул бесчувственный.

— Ах так! — взбеленился я снова и, была не была, замахнулся на него кулаком. Ради Холмса я на все способен.

— Да что вы, джентльмен, такие нервные? Сами время тянете. Оплатите все места и садитесь! Довезу хоть до Бразилии.

— До Бразилии вас не просят, а везите куда сказано! — И протягиваю ему сотенную.

— По таксе, джентльмен, по таксе! Мне лишнего не надо, я закон блюду. Двенадцать мест по шиллингу, это низ, и наверху столько же, значит, всего двадцать четыре шиллинга, плюс одно откидное место, ну и обратный прогон столько же. И таким образом с вас следует пятьдесят шиллингов и ни пенса больше.

Я отдал деньги этому чистоплюю. Он стеганул лошадей — и мы помчались.

А на душе кошки скребут и поделать ничего не поделаешь. Уж пошла полоса черная, жди теперь пока пойдет белая. Кто это сказал? Сократ? Очень верно сказано…

— А быстрее можно, любезнейший?

— Можно.

— А еще быстрее?…

— Можно и еще.

— А еще хоть капельку быстрее… Я заплачу!

— Да мы уж приехали. И платите — не платите, дальше вас никто не повезет, потому пропасть одна, дальше и край света.

Я глянул, и правда — пропасть одна и край света!

— А вон гляньте, и друг ваш над пропастью… извивается. Ишь ты! Кабы не упал.

— Холмс! Я бегу!! Держитесь ради всего святого!!!

А он уж руки разжал… … … … … … … … … … … … … … … … … … …

… … … но я в самый последний миг ухватил его за смокинг, поднатужился — и вытащил. Успел! Ура! Ура!! Ура!! Спас Холмса!!!

Теперь к омнибусу быстрее! А ну как уедет! Тогда беда! Из этой дыры век не выбраться. Тут, похоже, и аптеки-то ни одной нет. Тут и вообще, как я погляжу, ничего нет. Шутка ли сказать — край света!

— Эй! Эй! — стал я махать кучеру. А он сандвичи мастерит. Хлеб нарезанный колбасой и огурцами перекладывает. Не смотрит. Потом я все же успокоился. Дорога-то в оба конца оплаченная. А это, что ни говори, гарантия! Англия как-никак законная страна. Так чего и суетиться понапрасну да Холмса волновать. Его поберечь надо. Вон он какой худой да бледный и, ровно привидение, прозрачный. Все же я троекратно свистнул для верности. Кучер отложил колбасу и выскочил нам навстречу. Подхватили мы Холмса под локотки, затащили в омнибус, уложили на сиденье, укрыли пледом. Я ему бренди — он и заулыбался. И кучеру бренди — и он заулыбался. Съел свои сандвичи, с нами поделился, завел большой красный будильник, гениальное изобретение нового века, откинулся на широком водительском сиденье да и захрапел. Ну и пусть себе, все равно туман. И какой еще туман, на глазах огустел, как клейстер, и все окна залепил. Ну и ладно, отдохнем, трубочку покурим. Спешить теперь некуда. Не люблю спешить. Самое ненавистное во всю мою жизнь дело. А тут тишина и спокойствие, лошадки тоже задремали, не шелохнутся. И как же хорошо! Пошла полоса белая. Поспал кучер недолго, будильник его разбудил, а проснулся, развернулся и поехал… Только куда поехал! В тумане-то?! Ведь, ровным счетом, не туда! В самую ведь пропасть поехал…

— А…а…а!!! — закричали мы с Холмсом. — Вы ведь в пропасть правите, мистер Как-вас-там!!!

— Что бы вам, джентльмены, раньше-то сказать…

Тогда в последнюю долю секунды я рванул широкую оконную раму … Омнибус от моих отчаянных телодвижений накренился, и я, вывалившись из окна, едва сумел удержаться на самом краю, на краю… света. А злосчастный омнибус № 8… с Холмсом и водителем полетел в пропасть!!!

— Не надо было меня спасать, Ватсон! Вас, кажется, об этом… не про-сили-и-ли… — услышал я последние слова моего друга.

Горечь от тех слов, как от хины с керосином. Слезы брызнули из глаз. Мне их было не сдержать. Заплакал, я зарыдал, как во всю жизнь не рыдал, не плакал…

И проснулся. Это что же в самом деле!? Что за сны такие чудовищные! Оправившись от бешеного сердцебиения и смертельной тоски, я встал с намерением закурить, но руки ходили ходуном, и мне не удались эти простые и привычные движения, по той же причине пришлось отказаться и от микстуры № 8. Тогда, кое-как завернувшись в одеяло, я сел смотреть в окно. Хотя на что смотреть-то, на фонарь только и на туман? Ну и ладно. Спешить теперь некуда. Все тихо и спокойно. Фонарь поскрипывает, и светлый круг под ним шевелится, как живой. Перед рассветом стал было подремывать. Э нет, думаю, спать нельзя, не то опять кошмар приснится и сердце не выдержит. И тут на полу у своих ног я заметил шарф, белый, длинный, крупной вязки из тех, что в большом количестве вяжут пожилые дамы своим мужьям, сыновьям и племянникам по всей Англии. И у меня был такой, даже не раз, но давным-давно, а теперешний мой гардероб такого не содержал, гардероб Холмса и подавно. Я немало подивился. Откуда бы ему взяться? Ну, откуда бы не взяться, а здесь ему не место, и я наклонился его поднять. Но мне это не удалось… Рука застыла в воздухе, а сам я оцепенел. Не хотелось верить своим глазам, но ошибки не было. Шарф шевелился! Мне потребовалось все мое мужество, чтобы кое-как совладать с нервами. А пока замерев, словно жук-притворщик я неотрывно следил, как вяло извиваясь шарф дюймом за дюймом исчезает под моей кроватью. Время будто остановилось. И вот сметенный мой разум заставил меня сделать то, чего я менее всего хотел. Не вставая со стула я со всей силы наступил на извивавшийся конец, прищемив тем самым хвост белому монстру. И произошло самое жуткое что только могло произойти… шарф мгновенно обвился вокруг моей ноги. Я взвыл от ужаса и боли подобно несчастному Лаокоону и … проснулся. Вывернутая жестокой судорогой правая нога заставила меня привскочить. Я принялся энергично разминать сведенную мышцу. Часы стучали гулко как капли о раковину, луна просвечивая сквозь зеленоватый туман давала света не больше, чем давала бы нарисованная фосфором на стекле. Пришлось зажечь лампу, и убедиться что белый шарф исчез. Я с облегчением вздохнул. Похоже он и впрямь исчез. И хотелось верить… что не у меня под кроватью…

О том, что бы заснуть снова, не было уже и речи.

Пойду пройдусь. Накинул макинтош прямо поверх пижамы: все равно улицы пустынны и темны и вышел. Погулял с полчасика, стало светать. Ну, думаю, пора домой. Только слышу у себя за спиной осторожные шаги. Кто-то тихо ко мне подкрадывается… Я, как учил Холмс, виду не подал, а свернул за первый же угол и затаился. Но и тот затаился. С минуту мы так выжидали, слушая друг дружки учащенное дыхание. Вот напасть. Наконец слышу из-за угла вкрадчивое:

— Доктор Ватсон! А доктор Ватсон!

Ага! Так это, верно, какой-нибудь мой пациент ранний моцион совершает, по моему же совету. Высунулся посмотреть и… обмер. Стоит предо мною детина роста высоченного, прямо Франкенштейн какой-то, в черном кудрявом парике, клетчатом сюртуке, обмотанный синим шарфом и в огромных кровавых ботинках.

— Доктор Ватсон, — и манит меня волосатой ручищей. Глаза же его нехорошо так бегают под лохматыми бровями.

Я и припустил от него, чего уж тут дожидаться подробностей.

— Доктор Ватсон! Доктор Ватсон! — не отстает кудрявый.

Я бегу, не отвечаю.

— Доктор Ватсон! Доктор Ватсон!

Вот заладил, «Доктор Ватсон! Доктор Ватсон!», а я ведь психическими не занимаюсь. Не мой профиль. Бегу себе, а куда не знаю. Улицы пустые, окна-двери заперты, и никому до тебя дела нет. Только мопсы лупоглазые на меня с подоконников таращатся да кружевные занавесочки загадочно подрагивают, будто кто из-за них подглядывает… и тишина. Бегай теперь до седьмого пота, если только жить не надоело. Я и бегаю, лидирую, что называется, в хорошем темпе, и по временам оглядываюсь, но кудрявый не отстает, топочет за мной в кровавых ботинках, следит ими по всему Лондону.

— Доктор Ватсон! Доктор Ватсон! — и уж за макинтош меня — хвать. А только не зря обучал меня Холмс увертливым японским приемчикам. Увернулся! Жаль, макинтош остался в лапах этого троглодита, вещь хоть и потрепанная, но милая моему сердцу и по воспоминаниям дорогая. Жизнь, однако, дороже. Потому и тапки сбросил, и в одних носках и пижаме припустил дальше. Спасибо, она у меня не полосатая и не в цветочек, достойная пижама малиновая, из Вечного города Рима привезена. Но разве на то она из Вечного города привезена, чтобы джентльмену в ней по Лондону бегать… Отчаяние мое уже сменилось апатией. Нехороший признак — пораженческий. И где искать управы на гориллу эту оголтелую? Наконец, свернув за угол, замечаю вдруг распахнутую дверь большого парадного. Я туда — и затаился в темном углу. Не успел еще отдышаться, вижу сквозь мутное стекло подъездное, как проносится мимо страшный мой преследователь. И наконец тишина заткнула мне уши ватой. Кажется, оторвался! Тогда, в одних носках, по каменным ступеням, то есть совершенно-совершенно бесшумно, поднимаюсь я на самый верх этого тихого доходного дома. А на последней площадке — глядь, джентльмен какой-то в сером пальто, в серой шляпе дверь свою ключом ковыряет, то ли запирает, то ли отпирает, а над его головой, вместо номера апартаментов, знак бесконечности на тонком гвоздике подрагивает.

И что меня дернуло к нему обратиться…

— Скажите, пожалуйста, который час?

— Предрассветный, — отвечает он мне не оборачиваясь.

Я замер от предчувствия. Тут он и обернись. Лицо его бледное-пребледное, умное-преумное и знакомое-презнакомое, а на глазу… черная повязка. «Неужто Сократ?!» — думаю.

А он уж кивает на мои мысли чинно гипсовой своей головой, мол, точно так, не ошиблись, джентльмен.

Я было повернулся бежать, да куда там… слышу снизу ненавистное:

— Доктор Ватсон! Доктор Ватсон! — и уж вижу, кудряшки из-за перил лезут черные и страшные, как шапка башибузука. Нашел-таки, злодей! И из окна не прыгнешь — высокий четвертый этаж. Ну, думаю, только и остались мне, что быстрота и натиск. И как в школьные годы, я на перила и пулей вниз, — пфиу-у-у-у…, пфи-у-у-у…, пфиу-у-у-у. Вылетел из подъезда, как пробка из шампанского, а за мною уж топот. Бегу, а топот нарастает, а кудрявый это или гипсовый, уж не разобрать. Похоже, оба вместе.

Что делать? Тогда меня и осенило. Побегу-ка я прямиком в парламент, уж там найду на них управу. Англия свободная страна! И самая законная! Потому законы ее запрещают так вот преследовать сограждан и бегать по пятам за джентльменами. И припустил я с новыми силами. А вот и он, наш Главный Дом, флагами украшенный! И уж совсем рассвело. Подбежал, осмотрелся, все тихо. В окнах никого: ни людей, ни мопсов, ни таинственных занавесочек, а на дверях-то парламентских, вот тебе на… преогромный замок болтается! Эх, пошла полоса черная, жди, пока пойдет белая! Оглянулся я затравленно. А на самом видном месте портретище чей-то, в цилиндре, в белом кашне, артистически растрепанный, пол-Лондона от меня загораживает. Видимость из-за тумана неотчетливая, и потому джентльмена этого мне не разглядеть было. Улыбочку только. Похоже, какого-то пэра в мэры выбрали, а я и прозевал. А улыбочка у мэра широкая и ослепительно зубастая. Прямо чеширская улыбочка! Остальное же в клочках тумана. Главное глаз не видно, но меня уж предчувствие гложет. Подошел я, помахал рукой у мэра перед носом, разогнал туман, и проклюнулась тогда загадочная эта личность и на меня в упор уставилась. И позабыл я враз Франкенштейна кудрявого и Гипсового умника позабыл. Потому что узнал я ее конечно же! Мне ли не узнать! Ноги мои сами собой подкосились, и упал я против дверей парламентских с недоумением в душе. Куда же мы катимся, леди и джентльмены?! Кого в мэры выбрали? Профессора Мориарти?!

Вот тут и подоспел кудрявый буян и гаркнул мне в самое ухо:

— Доктор Ватсон! Ваших бьют! — и побежал за Гипсовым в сторону Вестминстерского моста, гремя ботинками и размахивая моей любимой тростью. Я же полуживой, и откуда только силы взялись, вскочил… и вдогонку. А ведь куда бегать-то, набегался уже… Но, коли наших бьют, негоже мешкать! Да и трость мою любимую надо б вернуть, не простая вещь. А солнце вдруг из тумана вырвалось и слепит, мочи нет, точно порванный кадр в синематографе. И хотя глаза мои от слепящего света уже мало что видели, я не мешкал. Оттого и врезался в фонарный столб на самой середке Вестминстерского моста, не удержался на ногах, опрокинулся через перила и… полетел в Темзу.

Последнее, что помню, провожал меня с моста своим гипсовым глазом мудрейший из людей, и пронеслось у меня в голове самое его проникновенное:

— Сколько же на свете вещей, без которых можно жить!

И свинцовые воды Темзы сомкнулись над моей головой.