Шерлок Холмс и страшная комната. Неизвестная рукопись доктора Ватсона

Глава шестая Пудинг против Кекса

Очнулся я на полу. Лихорадило меня так, будто я был только что выловлен из Темзы, а голова трещала, точно она и впрямь повалила фонарь на Вестминстерском мосту. С трудом поднявшись на ноги, я судорожным движением раздернул шторы, и серенькое утро показалось мне ослепительным днем. Форточка хлопала под ветром, и помпончики на гардинах дрожали, их тоже лихорадило. Приняв таблетку от головной боли, я улегся было под одеяло с намерением хоть немного согреться. Но тут же вскочил и стал одеваться: как бы в тепле и уюте опять не заснуть.

По дороге в гостиную я невольно скосил глаза на мою любимую трость… Все в порядке — она на месте. Надо сказать, это весьма увесистая трость с набалдашником из черного агата в виде кулака негра, на эбеновом пальце которого красуется серебряное кольцо с надписью: «Наших бьют!». Подарок Холмса к моему пятидесятилетию. На самой трости скромная надпись: «Ватсону от Холмса». Эту трость я завещаю своему старшему сыну, а он — своему как величайшую драгоценность.

Чуть пошатываясь, я вошел в гостиную, это не укрылось от миссис Хадсон, хлопотавшей у стола:

— Доктор Ватсон, вам необходимо показаться доктору.

Я машинально глянул в зеркало над камином: круги под глазами, ненормальная бледность и какое-то затравленное выражение лица без слов говорили о вчерашних моих бесчинствах и о тех кошмарах, какие мне довелось пережить ночью.

— Да-да, Ватсон, вам надо показаться самому себе! — поддакнул Холмс наставительно.

— Это я уже сделал, не далее как вчера и, признаться, себя удивил. Теперь, по крайней мере, я знаю, на что способен.

— Ну ну, старина, не судите себя слишком строго!

Наша хозяйка подозрительно на нас покосилась:

— Ах, джентльмены, вы все шутите, точно малые дети.

— Ошибаетесь, миссис Хадсон, не знаю, как другие, а вот я в детстве был человеком на редкость серьезным. Однажды мои однокашники, большие юмористы, из-за этого даже пострадали. Решили со мной пошутить, но я не только сам шутки не понял, но и у них надолго отбил чувство юмора. Печальная была история, с тех пор я и наверстываю упущенное. Стараюсь за полмили разглядеть шутку, чтобы вовремя ее поприветствовать.

После завтрака Холмс куда-то ушел и незадолго до обеда вернулся, потирая руки. Судя по всему, расследование его успешно продвигалось. Потом он ушел снова.

Я же весь день не мог заставить себя заняться каким-нибудь полезным делом. Долго слонялся из угла в угол, смотрел в окно, пил микстуру, перелистывая свои записи, а в голове кружились обрывки всех тех впечатлений, которыми была богата последняя неделя. Но собрать их в мало-мальскую систему не представлялось возможным.

Да, ровно неделю назад, по моим записям, мистер Торлин переступил порог нашей гостиной. И теперь это дело, судя по всему, близилось к завершению. Но у меня как в голове, так и в записях была полная неразбериха. Еще вчера все это представлялось мне пустяшным недоразумением психологического порядка. И вдруг все эти жуткие находки, которых хватило бы на три убийства. Я был просто обескуражен. Напрасно иностранцы воображают англичан эдакими скованными в движениях манекенами с приклеенной кислой улыбкой и вздернутой бровью абсолютной невозмутимости. Англичанин, конечно, когда на него никто не смотрит, — это самый неуравновешенный и непредсказуемый человек. Пресловутое хладнокровие англичан — это не наша сущность, а наша маска. Я ходил по комнате, махал руками, хлопал себя по лбу, разговаривал сам с собой. «Может, это и не преступник?..», «Но убийство все же было!» … Ну? Как понимать прикажете подобные противоречия?! Я досадовал на Холмса, как всегда в таких случаях, когда все кругом было загадкой, «тьмой египетской», а ему уже вовсю светила луна, и он, даже намеком, не желал умерить пламень моего любопытства, а только подливал масло в огонь. Что за характер! Да разве я не думаю об этом деле двадцать четыре часа в сутки! Разве не снятся мне по ночам кошмары, один другого хлеще! Но, вероятно, я осел и тупица. И с этим уж ничего не поделаешь. А дело это — подлинно гордиев узел, который можно только разрубить. Разрубить — и все! Но уж никак не распутать.

— А распутать и можно, и нужно! — неожиданно раздалось за моей спиной.

Я вздрогнул, как ужаленный. И повернулся. В дверях стоял улыбающийся Холмс.

— Простите великодушно, Ватсон, я не думал вас пугать. Я только что вошел, но вы не услышали.

— Мудрено было бы услышать, — отвечал я хмуро.

Под окнами у нас который уже день стучали молотками, ремонтируя тротуар. Я закурил, маскируя свое раздражение, но все-таки не сдержался:

— Да-да, я тупица! Тупица и осел!

— Нет, Ватсон, вы не тупица и не осел, у вас просто нет метода.

— Зачем мне метод, если я тупи…

— Вот посмотрите в окошко, друг мой и скажите чем заняты целый день эти люди?

— Для этого не надо и в окошко смотреть, я и без того знаю, что эти люди заняты тем, что безнаказанно испытывают мое терпение.

— Их работа…

— Их работа — забивание камешков в грунт, быть может, весьма полезное дело, но мои нервы…

— Оставьте ваши нервы, Ватсон, перестаньте дуться, и я готов на примере работы мостильщиков объяснить вам свой метод.

Я вздохнул и подошел к окну.

— Вот перед вами, камни, заметьте, совершенно одинаковые, только справа — грудой наваленные, а слева — уже пригнанные друг к дружке. Но разве одинаково удобно по ним ходить? Нет! Вот и мой метод так же точно помогает пригнать один к другому те непритязательные факты, которые, каждый в отдельности, мало что значат, всем мешают и никуда не ведут, но собранные вместе и подогнанные в соответствии с логикой помогают замостить ровную дорожку, по которой мы удобно приходим к истине.

— Знаете, Холмс, в теории все как будто понятно, и сравнения ваши вполне наглядны и даже изящны, но я человек простой и, по мне, маленькая практика стоит большой теории.

— Хотите практики?

— Ничего так не желаю! — воскликнул я и, усевшись на стул, уставился на Холмса, как зритель первого ряда на заезжего виртуоза.

— Пожалуйста. Рассмотрим хотя бы некоторые неясности нашего теперешнего дела. Будем рассуждать вместе, — весело отреагировал Холмс на мою боевую готовность. Он был явно в духе.

— Только по возможности подробнее.

— Само собой. Начнем с фактов. Что мы имеем, Ватсон? Разбитое вдребезги окно третьего этажа, следы под кустом роз, рядом две одинаковые рытвины, кровавый ботинок там же и его родной брат на Мортимер-стрит. Если это детали одной картины, то как они могут быть связаны? Давайте переберем все возможные варианты. Некий человек, замечу сразу, со стороны (потому, что все обитатели Фатрифорта наличествовали) был приглашен в замок (а если нет, пришел тайно) и случайно (или неслучайно) выпал (выпрыгнул или был выброшен) из окна. Похоже?

— Не очень. Под окном на дорожке не было никаких кровавых следов, а они, несомненно, были бы, случись такое. У них высокий третий этаж, едва ли не как пятый.

— Да, уж без лужи крови и следов под окном никак не обошлось бы.

— Хотя… если следы убрали…

— Но с ними убрали бы и осколки, Ватсон.

— Верно, я как-то не подумал.

— Так что получается?

— Получается? Получается, Холмс, что никто и не падал с высоты? Просто разбили окно, камень бросили или еще что, вот и осколки. А грязный башмак — дело обычное, как и следы под кустом роз и уж тем более какие-то рытвины, если только не валить в одну кучу все, что попадается на глаза, — сделал я здравый, на мой взгляд, вывод.

— Не стал бы я, Ватсон, как вы выразились, валить все в одну кучу, если бы меня к тому не принуждали факты. А они говорят, что и окно, и осколки, и башмак, и странные рытвины расположены строго по одной прямой, да и красный цветок, судя по всему, видели на этом самом кусте роз, другого тут нет.

— Но бывают же и совпадения!

— Бывают, но уж не такие. Ведь и по времени здесь все сходится. Нет, друг мой, связь этих частностей очевидна, но в силу своей необычности она просто не приходит нам в голову. А все элементы этой головоломки не только объясняются каждая в отдельности, но, встав на свои места, рисуют нам единственно возможную картину, если… Если только предположить, что некто, судя по ботинку, огромного роста и недюжинной физической силы не выпал, а весьма энергично выпрыгнул из окна; и с разбегу, через незапертое окно, приземлился далеко от того места, где мог бы быть просто выпавший. Невероятно? Согласен. Но ведь известно немало случаев, когда человек, спасаясь от смертельной опасности, преодолевал барьеры, много превосходящие даже рекорды спортсменов, и потом в нормальной обстановке не в силах был и близко повторить подобное. Так же и здесь: какой-то неведомый нам ужас виной тому, что Голиаф наш прыгнул так далеко. Этим и объясняется все: и осколки под окном, и рытвины от огромных каблуков неудачно приземлившегося, и кровавый ботинок, — все, вплоть до красного цветка, который, будучи примят, окрасился кровью несчастного, а потом сам собою выпрямился и поразил воображение ребенка. Как думаете, Ватсон?

— Согласен, Холмс, кажется, другого объяснения и не найти.

— Пойдем дальше. Мы обнаружили две пары разных следов в непосредственной близости от большого кровавого ботинка. Но среди них нет следов большеногого — ни в ботинке, ни без! О чем это говорит?

— Что большеногий переобулся, э-э… в другую, э-э… меньшую пару, — недолго думая, отвечал я.

— Ничего себе переобулся, а свои ботинки бросил один у замка Фатрифортов, а другой — на Мортимер-стрит! Чистые ботинки переодевал в луже крови? Не говоря уже о том, что свои огромные ноги втиснул в ботинки на четыре-пять номеров меньше. Это и для самого осторожного преступника — слишком! Нет, Ватсон, то, что среди этих следов не было большеногого — босоногого, говорит лишь о том, что он не ступал по земле.

— Не ступал по земле? Он что же, порхал по воздуху?

— В некотором роде.

— Как это?

— Про большеногого-босоногого можно рассуждать так: в обоих случаях — и в замке, и у особняка в Лондоне — ботинки терял большеногий, в обоих случаях следов его не было ни в ботинках, ни в носках, ни босого! А те следы, которые имеются, принадлежат двум другим людям.

— Так был ли большеногий? — встает вопрос.

— Но если не был, откуда в этих кровавых лужах, и там и здесь, эти ботинки? Откуда, Ватсон?

— Так, для отвода глаз! — брякнул я.

— Ха-ха-ха! Воистину, подобная мысль могла прийти в голову только сочинителю криминальных историй, озабоченному лишь тем, как подольше водить за нос своего простодушного читателя. А для ответов на вопросы: «Был ли большеногий? И если был, куда подевался?» необходимо рассмотреть, по крайней мере, пять возможностей и выбрать из них единственно правильную. Давайте, Ватсон, рассмотрим эти возможности, все пять. Возможность первая: не было никакого большеногого. Но само утверждение звучит неубедительно. Ибо если есть поношенные ботинки, должен быть и их большеногий хозяин, живой или мертвый, который их носил. По-видимому, этот вариант не годится.

Возможность вторая: большеногий, выпрыгнув из окна, разбился (или был добит, или умер дорогой). Во всех этих случаях его несли на руках (если еще живого, то, возможно, на матрасе), а потом избавились от тела, закопав где-то по дороге в Лондон. Но тогда, по логике вещей, должны были избавиться и от улик. Но этого нет! Почему ботинок привезли в Лондон, когда представлялась не одна возможность забросить кровавую улику в Северн, Уиндраш и Эйвон, на худой конец, в Темзу, если только не сразу закопать с трупом. Но вместо этого простого решения кровавые ботинки раскидывают зачем-то по всей территории Соединенного Королевства! Не говоря уж про кровавый матрас, который привезли и бросили в сторожке, хотя утопить его дорогой в перечисленных речках было бы ничуть не труднее, чем ботинок.

Возможность третья: несчастный умер не по дороге, а уже в Лондоне. В этом случае тело сейчас где-нибудь в саду под вязом. Но почему тогда не там же и кровавые улики? Опять нелогично.

Возможность четвертая: с умершим решили поступить законопослушно, объявив полиции и ничего не трогая до ее приезда. Но ведь полицию-то так и не вызвали. Я специально ходил справляться, полицией там и не пахнет. А это говорит только об одном.

Возможность пятая, и последняя: раненый не умер, он нуждался в скорейшей помощи, и ему ее оказали. Тут не преступление, а благодеяние. В таком случае, чего ж и волноваться о кровавых следах, если и убитого не было. И тогда на вполне законных основаниях один ботинок приехал в Лондон вместе с хозяином, а другой остался незамеченным лежать под розовым кустом у замка. Все логично.

— А штанины отрезали, чтобы легче было перевязывать поврежденные ноги.

— Именно.

— И кудри сбрили, чтобы удобней обрабатывать рану на голове.

— Само собой!

— До чего же просто!

— Проще некуда. Похоже, картина рисуется такая. Камердинер с кучером поехали в город, так как раненому (кто бы он ни был) требовалась срочная и квалифицированная помощь. Нам известно, что камердинер и Пит-конюх уехали среди ночи. Вернее, раз они поехали в Лондон среди ночи, значит, требовалась больница и незамедлительно. Но хотя и вынужденные некими необычными обстоятельствами, сами по себе действия камердинера никакой загадки не представляют, тем более не составляют преступления. Ясно, что, желая уберечь от излишнего беспокойства обитателей замка, в особенности же больного и впечатлительного лорда, камердинер решает до времени скрыть ночное происшествие, потому и говорит экономке лишь об отъезде в Лондон, не называя причины столь несвоевременного отъезда. А она, не найдя другого объяснения происходящему, домысливает остальное. Кстати, все это хорошо согласуется с характеристикой камердинера, как человека умелого, расторопного и ответственного. Кажется, все логично. Но убийства, о котором рассказывал мистер Торлин, это все-таки не объясняет, хотя связь большеногого с ночным происшествием очевидна. Потому необходимо поговорить с раненым, чтобы уразуметь картину преступления. Для этого требуется выяснить, где находится раненый, в какой из больниц.

— А может, это все-таки несчастный случай?

— О нет, Ватсон, случаем тут и не пахнет. Закрытая на алебарду дверь учителя определенно об этом говорит.

Несмотря на больную лодыжку, Холмс довольно быстро оделся и вышел. Время до обеда тянулось однообразно и мучительно, точно в ночное дежурство у постели выздоравливающего, когда все волнения позади и нет никаких эмоций — ни положительных, ни отрицательных — как у вареной трески. Холмс появился незадолго до обеда, сильно хромая, побледневший, но довольный и таинственно сообщил:

— Искал большеногого — нашел безногого!

Я вздрогнул от его слов.

— Кстати, о ногах: о своей я не вспоминал все утро, и сейчас, на лестнице, она решительно о себе напомнила. Посмотрите, Ватсон, что с ней?

Размотав повязку, я ахнул:

— Так не годится, Холмс, если вы не будете жалеть свою ногу…

— …она не пожалеет меня и отомстит самым коварным образом?

— Именно так.

— И вы предлагаете оказать ей положенные знаки внимания?

— Хотя бы самые необходимые, Холмс.

— Согласен, Ватсон.

— Тогда предлагаю, как особу многоуважаемую, пристроить ее повыше.

— Ничего не имею против.

Сделав йодную сетку, я перебинтовал лодыжку и подложил под ногу крепкую диванную подушку.

— Ну как?

— Превосходно, Ватсон, кажется, от таких почестей она потеряла дар речи, во всяком случае, перестала с назойливостью о себе напоминать и отвлекать меня от серьезных мыслей.

— Я рад, что вы, наконец, пришли к взаимопониманию.

— К полному.

Холмс блаженно запрокинулся на подушки и, прикрыв глаза, стал ритмично постукивать пальцами по обшивке дивана. Это продолжалось так долго, что я не выдержал и спросил, маскируя свое примитивное любопытство естественным интересом врача:

— Значит, ампутация?

Холмс наконец вспомнил о моем существовании и, не открывая глаз, отвечал:

— Да, ампутация обеих ног.

— По щиколотку или по колено?

— Пока не знаю.

— Как же вы его отыскали, Холмс, да еще так быстро?

— Это было не трудно. Я исходил из двух соображений: во-первых, раненому Голиафу решили помочь, во-вторых, решили этого не афишировать. Скажите, Ватсон, как врач, подходит ли для этого Чарингкросская лечебница?

— Думаю, не очень, слишком большая, много навещающих, сплетни, пересуды. Хотя, с другой стороны, первая помощь там оказывается быстро именно из-за большого штата и нескольких операционных.

— Именно так я и рассуждал, потому стал искать другие, более подходящие к случаю больницы, поблизости от Мортимер-стрит. «Сайлент кост»[12], например, слишком роскошная, туда кого попало не возьмут, а возьмут, так будут задавать много вопросов, к тому же и стоит она в неприятной близости от полицейского участка. А вот более скромная, но вполне приличная, «Хаус оф мерси»[13] вполне подошла бы. Прячется она в маленьком тихом парке, и в ней три корпуса с отделением для особых случаев. Решив начать с нее — я не ошибся. Холмс неожиданно приподнялся и сел.

— Так что хватит прохлаждаться, друг мой, перебинтуйте потуже мою несчастную ногу, чтобы она и пикнуть не смела, и вперед — на штурм больницы! Пистолеты не нужны, оденьтесь посолидней — булавочку там, перстенек, трость.

Спорить было бесполезно, потому я в который раз перебинтовал многострадальную лодыжку Холмса, в который раз подивился его удивительному мужеству и терпению и в который раз припомнил библейскую мудрость, любимую поговорку моего деда: «Терпеливый муж — лучше крепкого». Одевшись в соответствии с пожеланиями Холмса и поигрывая своей любимой тростью, я возможно более небрежно поинтересовался:

— Что, опять будем кого-то отвлекать?

— Да. Всего минут пятнадцать.

— Собаку?

— Нет, на сей раз женщину.

— Разъяренную?

— Напротив, достаточно уравновешенную.

— Тростью по забору?

— Ну уж нет, Ватсон! С ней, я думаю, такой номер не пройдет. От этого она взъярится много больше любой собаки.

Холмс дал мне весьма нехитрые инструкции: я должен был отвлекать внимание некоей миссис Крафтинг, старшей сестры больницы «Хаус оф мерси», рассказывая о престарелой тетушке, которую надо бы пристроить на недельку-другую в приличное и тихое место.

— Миссис Крафтинг подозрительна, как все женщины, Ватсон, и так же легковерна. Но вы — профессионал, и от вас она, конечно, не будет ждать подвоха. А тем временем я кое-что разузнаю. Когда услышите трижды свист дрозда, быстро закругляйтесь, откланивайтесь и, не оглядываясь, идите домой. Не оглядываясь, Ватсон, потому что вслед вам могут смотреть и старшая сестра, и санитар, и ночной сторож. А у них не должно возникнуть никаких подозрений. И ни полслова о больных, у них лежащих! Все, что нужно, я уже выяснил. Выходите теперь же, без меня. Больница в начале Уимпол-стрит с левой стороны, сразу за магазином письменных принадлежностей «Смита и Палмерстона».

— А, припоминаю… в глубине сада, над входом полукругом название.

— Верно, красными буквами по зеленому полю «Хаус оф мерси». Только прошу вас, не спешите, а то я знаю ваш армейский шаг; идите так, будто ведете под руку свою престарелую тетушку, и, не ожидая меня, приступайте.

Я поступил в соответствии с инструкциями Холмса, и уже спустя сорок минут так же неспешно, как и туда, шел обратно с сознанием исполненного долга, когда какой-то высокий «кокни» в допотопной шляпе, красном шарфе и самого расхлябанного вида, обгоняя, толкнул меня и, удивленно присвистнув вместо извинения, исчез в проходном дворе недалеко от нашего дома. У меня же мелькнула мысль — не исключено, что этот колоритный молодчик, знакомый Холмса, даже, возможно, персонаж моих будущих записок. Один из тех типов, кто черный ход обычно предпочитает парадному.

Когда же из промозглой сырости улиц я вошел в наш дом, то еще с порога заказал миссис Хадсон две кружки горячего какао, а поднявшись в нашу хорошо натопленную гостиную, к своему удивлению, застал Холмса таким, каким оставил какой-нибудь час назад, в его любимом мышиного цвета халате и с больной ногой, горделиво громоздящейся на диванной подушке. Я был немало этим озадачен, но Холмс предварил мои недоумения, воскликнув весело:

— Вы были на высоте, Ватсон!

Я вздохнул с облегчением.

— Да, похоже, я справился с вашим несложным заданием. Правда, в последний момент там произошла какая-то суматоха, и миссис Крафтинг пояснила, убегая, что это очень странный больной от которого они то и дело ждут всяких сюрпризов. Но тут, заслышав свист дрозда, я спокойно ретировался.

— Вы поступили совершенно правильно, Ватсон. А больной, которому стало плохо, и был объектом моего наблюдения, это, как вы понимаете, наш Голиаф. И пока, Ватсон, вы самоотверженно и изобретательно втирали очки бдительной миссис Крафтинг, я был свидетелем одного очень примечательного разговора, который и могу поведать вам, дословно и в лицах.

Кстати, разыскать больного труда не составило, и я еще днем это сделал. Подразумевалось, что он лежит в отдельной палате и на первом этаже, тяжелых больных так обыкновенно и кладут и по лестницам не таскают, а больница старая и без лифта. К тому же в изоляторах разрешается курить, а по крепкому «Кавендишу», которым тянуло из крайней форточки, его бы нашел и слепой. Больной был пострижен очень коротко, неумелой или торопливой рукой, его густые черные волосы нелепо, как у неандертальца, дыбились над низким лбом и густыми черными бровями. Роста он был высоченного и сложения самого могучего, так что стандартная больничная койка была бы ему безнадежно мала, если бы не ампутированные по колено ноги. Свет большой масляной лампы был уже по-ночному привернут. Больной лежал с закрытыми глазами, посасывая трубку, и мычал. Мычание это попеременно переходило то в жалкий вой, то в бравурное пение, трубку же он вытаскивал изо рта лишь затем, чтобы на всю больницу выкрикнуть: «О! Я счастливчик! О! Какой же я счастливчик!» Впечатление было жутковатым и давало все основания полагать, что повредился этот счастливчик не только ногами, но и головой.

Неожиданно из-за гардины вышел незнакомец, напугав бедолагу чуть не до смерти, потому что ни на санитара, ни на врача, ни на какого другого больничного жителя он не походил. Представьте, широкополая шляпа, сдвинутая на глаза, красный шарф, черные перчатки и кожаные штаны. В общем, некая «темная личность с темным прошлым».

— Постойте, Холмс, пять минут назад я столкнулся с этим типом, причем в полном смысле этого слова!

— Что ж, его появление на Бейкер-стрит можно считать более чем оправданным, а то, что вы его видели, поможет вам, друг мой, лучше представить дальнейшее. Так вот, Ватсон, темная личность в красном шарфе встала перед больным и ухмыльнулась:

— Не куксись, парень, и не горлань на всю богадельню. Я по делу.

— Кто таков? — спросил больной, пытаясь за дерзким тоном маскировать свой испуг.

— А ты кто таков, чтобы о том любопытствовать? — в свою очередь поинтересовался Красный шарф.

— Я Пуде… — больной осекся, но сделал вид, что закашлялся.

Красный шарф живо отреагировал:

— Ах, Пудинг? В таком случае я Кекс.

Больной невольно усмехнулся:

— И впрямь Кекс[14]. Ну, говори тогда, зачем приперся, жить надоело?

— Если бы мне жить надоело, сидел бы я теперь под лиловым абажурчиком, дул бы ром из граненого стаканчика и листал бы в «Таймсе» историйку с продолжением, к примеру, «Этюд в сер-бур-малиновом тоне», дожидаясь, пока какой-нибудь досужий трущобный висельник, злыми дядями науськанный, мне гаечным ключом пробор поправит. А не колесил бы многи мили, как резвый пойнтер, выслеживая дичь!

— Ну, и что за дичь ты выслеживал?

— Да так, одного чижика.

— Всего-то?

— Всего-то!

— И выследил?

— Выследить-то выследил…

— …а поймать не вышло? Гы-гы!

— А поймать не вышло. Увы! Увы!

— А я здесь каким боком?

— Ты его знаешь, а он мне нужен позарез, — и на простыню больного упал соверен.

— Эге, подкуп свидетеля?

— Это в том случае, если прокурором — больничный сторож, а понятыми — мои дружки, но сторож на прокурора не тянет, образования не то, а дружки мои на понятых и подавно, личиками не впечатляют.

— Ну и трепло же ты, Кекс, просто шик!

— Так вот, не знаю, как там его у вас кличут, для меня он просто «Б. Г.». Понимаешь — «Б. Г.».

От этих слов больной побелел, как простыня, до половины закрывавшая его широкую волосатую грудь, судорога электрическим разрядом прошла по его искалеченному телу, и он тяжело застонал.

Красный шарф сжалился над несчастным:

— Слушай, Пудинг, ты мне ничего не должен и я тебе ничего не должен, но этот неуловимый чижик должен мне очень много! И я его достану, хоть из-под земли.

— Вот туда за ним и отправляйся!

— Так он что же… «того»?

— Именно, что «того»! Трех дней нету.

— Да будет земля ему пухом…

— А вот пухом земля навряд будет бедняге Бену.

— Ага, понял, это его так у вас кличут?

— Его уже никак не кличут. Ни у нас ни где еще. И понимать тебе тут нечего, — огрызнулся больной.

— Он, что же, был твоим дружком? — догадался Красный шарф.

— Дружком, кружком или пирожком — те-бя не ка-са-ет-ся!

— Ладно, не ершись, Пудинг, а скажи лучше напоследок, как найти Одноухого Боцмана, Черного Марселя или хотя бы Пита Пистоля?

— А ты настырный, мудрила! — злобно проговорил больной и вдруг прибавил совсем другим тоном: — Принеси выпить, Кексик! Ску-ко-та-а без выпивки! Принеси, и я тебе ей-ей расскажу все, что знаю про этих уродов.

— На, держи! — и Красный шарф, как фокусник, вытащил из-за пазухи бутылку джина.

Тогда, с жадностью отпив половину, больной наконец разговорился:

— Одноухий? Он с Синим Дылдой и Гнилым Джоном дела делал, с ними и на тот свет отлетел. Пит Пистоль? Ценный был малый в наших делах, но уж больно мстительный. Чистый граф Монтекристо. Ему по нечаянности мозоль отдавишь, а он тебе за то — ногу отчекрыжит. Ну и нарвался однажды. Джек-кок его под горячую руку и… кокнул. Ха-ха. Страшно вспомнить. А Черный Марсель в Америку подался с Фанфароном и коротышкой Мо. И тамошние, слышно, этим очень недовольны. Фанфарон же, по слухам, уже покойником заделался. А вообще-то я мало знаю про чужих пташек, а в нашем курятнике никого больше и не осталось, только Билл да я. И мне уж не летать, разве крыльями махать.

Больной быстро хмелел, и тогда Красный шарф рискнул ему еще раз напомнить о его несчастном дружке.

— Так что же сталось с беднягой Беном?

— А ты кто таков, чтоб об этом спрашивать?

— Я это я! Если ты еще не понял, — отвечал Красный шарф, веско тыча себя большим пальцем в грудь.

Больной смерил собеседника мутным взглядом и, похоже, согласился с этим на редкость исчерпывающим определением, потому что уже доверительнее сообщил:

— С беднягой Беном сталось что-то ужасное… Мы расстались с ним на пороге «Страшной комнаты». Он вошел в нее и… будь я неладен… испарился в пять секунд. Но кричал при этом, как тридцать дьяволов, связанных вместе, когда летят в тартарары! Крик его я долго слышал из преисподней! И до сих пор ночами слышу. А ведь предупреждали же его умные люди, что из «Страшной комнаты» живыми не выходят. Я, правда, вышел, но такой вот ценой! — и он указал бутылкой на два обрубка, туго обтянутых кровавыми бинтами. Глаза его вдруг налились бешенством и он прохрипел, едва сдерживаясь: — А теперь, парень, не зли меня. Проваливай давай, «Кекс» ты там, «Шмекс» или «Кусок торта»!!!

И тогда Красный шарф показал ему перстень.

Больной вздрогнул, заморгал, как от дыма, желтые его зубы громко застучали, руки ослабели, бутылка вывернулась и стала тихонько поливать ему простыню, а он жалостно и тоскливо, как природный попрошайка, затянул на одной ноте:

— Быть не может! Перстенек этот… у Гла… у Глаза… в ту ночь был… когда мы отправились в эту… тре-кля-тую ком-на-ту! И буковки это его! Доподлинные его бри-лли-ан-то-вые буковки! Свет тогда на них играл лунный… из высоченного коридорного окна, и мне тех минут ни-по-чем… не забыть! Мы ждали боя часов, и в жизни своей я так не дрейфил… Ох, как я дрейфил, мама родная! Видать, предчувствовала душенька моя весь этот ужас. А он-то стоял и кольцом своим любовался, как девка приданым. И теперь перстенек этот должен быть не где еще… как в преисподней… У самого, стало быть… у дьявола… — закончил он шепотом и от этой мысли мгновенно протрезвел, выкатил свои и без того навыкате глаза, отшвырнул бутылку и взревел во всю мощь своих богатырских легких: — Дьявол! Дьявол переодетый!! Ловите!!! Ловите, джентльмены!!! За красный шарф!!! Уйдет паскуда!! Уй-де-е-е-т!!!

Но Красный шарф исчез так же внезапно, как появился, а по коридору застучали каблучки миссис Крафтинг, больничные боты санитара и шлепанцы ночного сторожа.

Поясню исключительно для истории, что Красный шарф, он же Кекс, был не кто иной, как ваш покорный слуга…

— Ах, вот оно что-о-о-о? А я уж и думаю, где вы, Холмс, так хорошо прятались во время этого интересного разговора.

— Прятался я под весьма непритязательным, но живописным нарядом, потому что больше прятаться было негде.

— Так, значит, это вы толкнули меня у подворотни? — прищурился я на Холмса.

— Простите великодушно, друг мой, слишком уж вошел в роль, да и больно беспечный был у вас вид, а ведь дело еще не завершено.

Мы от души посмеялись.

— Здорово же у вас все получилось, Холмс, как хорошо отрепетированный спектакль!

— Ну, не все вышло, как было задумано, Ватсон, хотя без репетиции не обошлось. Признаться, я долго ломал голову, в какой манере и с какой притчей подкатиться к нашему больному, пока не понял, только такому же бандиту он сможет что-либо открыть. Перед всеми другими представителями рода человеческого этот детина будет изображать сиротку Эдди, жертву рока и порока, украденного цыганами из колясочки в нежном возрасте. Потому и пришлось мне взять быка за рога. Может, я и переборщил с эффектами, зато больной наш сразу понял, что разыгрывать сиротку Эдди сейчас решительно не стоит, а требуется, напротив, со всей определенностью показать этому залетному наглецу, Кексу, с кем тот имеет дело. Вот, взгляните, Ватсон, из-за этого самого перстня меня и приняли за дьявола, — и Холмс подал мне старинной работы перстень с монограммой «Б. Г.», изящно украшенный изумрудами и бриллиантами, по внутренней стороне которого был награвирован девиз на французском языке: «Tout ou rien!»[15] и дата — 1588 год…

— Откуда он у вас? — подивился я.

— О, это отдельная история. Расскажу, когда закончу дело. Сейчас, Ватсон, настало время подумать и подвести кое-какие итоги перед последним рывком.

Итак, что мы имеем? Больной, несмотря на мою щедрость и посулы, несмотря на свое весьма плачевное состояние, не захотел, однако, называть кличек — ни своей, ни дружков, и требовалось его как-то разговорить или хотя бы раззадорить, что я и сделал, назвав ему несколько знаменитых имен преступного мира. Разговорился он мало, но все же сболтнул вполне достаточно для того, чтобы найти разгадку. Он сказал, что их осталось двое из всего «курятника», это он и Билл, что старина Бен, трех дней не будет, как пошел к праотцам. Он проговорился, незаметно для себя, трижды назвав несчастного своего дружка Беном, а потом сказав, что это перстенек Глаза! И что «Б. Г.» — его инициалы. А, кроме того, когда больной хотел назвать себя, он явно осекся, успев, однако, произнести: «Я Пуде…»

Не Пуди… как если бы был Пудинг, а Пуде… то есть Пудель. И, конечно, я сразу узнал эти наспех обстриженные Авессаломовы кудри, которые, по всему, и были причиной его клички. Теперь проверим по картотеке, кто такой Пудель. Сдается мне… — но Холмс не договорил, а промычав что-то невразумительное, взял один из ящиков картотеки и придвинулся ближе к лампе.

Во всем доме только картотека да скрипка имели свое место и содержались в исключительном порядке, все остальное в этом доме находилось в состоянии хаотическом и непредсказуемом.

— Так я и думал… Пудель — это один из банды покойного Генри Грегсона, более известного как Гарри Дребадан. А раз от банды осталось трое, то ясно, что это на днях погибший Бен Глаз, Пудель и некий Билл, на которого он ссылался. Значит, теперь только Пудель и Билл остались из всего «курятника». Но в банде уже был Б. Г., это некий Бен Гламур, правая рука Гарри Дребадана. А что если Бен Гламур и Бен Глаз — одно и то же лицо? Данные у меня о банде довольно старые и неполные, что если Бен Гламур поменял кличку? Конечно, клички так просто не меняют, имена, фамилии — сколько угодно, но не клички, и происходит это всегда по очень серьезному поводу. Почему кличка Глаз? Может, потому, что у него всего один и остался? Интересно, если так! Тогда все становится понятным. И Нельсон с черной повязкой на глазу, с которым боролся учитель, обретает плоть и кровь! Это неплохое предположение, друг мой!

— Но, Холмс, это пока всего лишь предположение, а на одних предположениях далеко не уедешь.

— Как знать. Посмотрим, что у нас имеется на Бен Гламура. Холмс стал перебирать карточки и наконец отыскал нужное: — Ну, вот, пожалуйста: Бенджамин Филипп Анри виконт де Гранвилье, потомок древних французских аристократов или на английский манер Бен Гранвель. Кличка в банде Бен Гламур. Был замешан в деле… Погодите-ка! Похоже мы с ним знакомы! Ну, Ватсон, нам кажется повезло и здорово повезло. Это уже не одни гадания и предположения, а кое что посущественней. Сдается мне что именно с Бен Гламуром я имел однажды дело, которое едва не стало моим последним.

— Как?

— Да так. Этот тип одно время подвизался в департаменте профессора Мориарти, тогда-то мы с ним и схлестнулись, только в те времена он еще не был одноглазым. У Мориарти он конечно же не прижился, профессор был поборник строгой дисциплины и субординации, а этот молодчик — противник и того и другого. Анархист в чистом виде. Уверен — это он. Красавец шатен со зловещей улыбкой анаконды и черной повязкой на глазу, как живописно обрисовал его наш учитель. Черной повязки тогда, понятно, не было, а все остальное было. Среднего роста, проворный, как мальчишка, и злобный, как дьявол. Это я испытал на себе сполна. Уверен, это он! Да и вряд ли в одной банде могли быть два человека со столь схожими характеристиками и одинаковыми инициалами. Будем считать, что таинственного Б. Г. мы идентифицировали, и кто убит, теперь ясно. Где — тоже. Остается прояснить: как убит, кем и почему? Я занимался тогда делами на континенте и не следил за событиями в Англии, вот и о разгроме банды Дребодана узнал задним числом и не слишком подробно. Но подробности я в ближайшее время раздобуду. Тогда и Биллом займемся.

— Ну, а сейчас, Ватсон, — ваш отчет.

— Отчет? А я уж было подумал…

— Нет-нет, Ватсон, отчет мне очень нужен… И подробный.

Я достал свой блокнот и стал его перелистывать.

— Порядка у меня здесь мало, а вот подробностей предостаточно. Начнем, пожалуй, с кухарки. Мэгги Миллем рослая, поджарая, и по виду еще крепкая старуха, страдает, однако, печенью, об этом говорят желтоватые белки…

— Погодите, Ватсон, сейчас нет необходимости ставить диагноз бедной женщине, кроме медицинских впечатлений, что вам запомнилось более всего?

— Более всего? Ну, чепчик запомнился. Уж очень он старомодный. У моей бабушки был такой же еще в 1869 году.

— Ну, это другая крайность, друг мой. Вы слишком большое значение придаете внешнему. Для писателя, конечно, и эта сторона небезынтересна, но все же сосредоточьтесь на характерах и поведении.

— Попробую, хотя характер тетушки Мэг определить трудновато, манера у нее какая-то суетливая, неискренняя, и отвечала она все время невпопад. Мне кажется, она что-то скрывает. Честно говоря, она мне сразу не понравилась; зеленые глаза, тонкий рот, высокий рост, рыжеватые волосы — в народе принято считать приметами колдуний. Я, конечно, в это не верю, но все же, когда непонятно, что у женщины на уме… Вот миссис Вайс — дело другое, это сама учтивость и достоинство, и хоть была она явно уставшей, держалась, между тем, как королева, и виду не подавала, а ее неподдельное дружелюбие просто покоряло. В разговоре на редкость внимательна. В отличие от кухарки, не прячет глаз, но и не ест вас ими исподтишка. Ума острого, хоть и не слишком образованна. Одевается строго и одновременно щеголевато, как хороший тон предписывает одеваться истинной леди. И хоть не красавица, однако очень эффектна.

— Да, она встревожена, Ватсон, очень чем-то встревожена и боится себя выдать, отсюда эта осмотрительность в разговоре и маска «неподдельного дружелюбия», а ей, похоже, плакать хочется. Кухарка же человек стеснительный, даже диковатый, оттого смеется некстати, напускает на себя ей несвойственное, вот и кажется, будто она что-то скрывает, а скрывает она только то, что не привыкла к чужим. К тому же в плите у нее что-то «сидело», отсюда раздвоенность мыслей, суетливость и ответы невпопад. Хотя… кто ее знает? Все это лишь беглые впечатления. Ну а мужчины, какое они произвели на вас впечатление?

Я опять сверился с записями:

— Ну, что сказать? Лорд меня просто очаровал, прекрасный старик, несмотря на свой маскарад и эти зеленые очки. Подлинный аристократ. Слуга его, Фил, прямо скажем, никакой. Его и описать-то не опишешь. Бесцветная какая-то личность. Вот братец его, Пит — конюх, другое дело, молодец армейского образца, немножко угрюм и грубоват с виду, но это, похоже, у них в роду, в остальном же оставляет весьма приятное впечатление. Ну, а камердинер — это, я вам доложу, прямо бриллиант чистой воды. Я непременно выведу его в своих записках как образец всех достоинств. Хотя…

— Что хотя? — насторожился Холмс.

— Ну, это так… мимолетное впечатление…

— Интересно!

— Думаю, если бы такому человеку пришлось хранить тайну, он хранил бы ее не хуже какого-нибудь самурая.

— Почему вы так думаете, Ватсон?

— Сам не знаю. Есть в этом человеке какая-то загадка. Кстати, и учитель наш тоже меня поразил. Пока я рассматривал его по эту сторону баррикад, я многому просто не придавал значения, а теперь, когда понадобилось всех уравнять в подозрении, кое-что и в нем меня заинтересовало.

— Что именно?

— Ну, хотя бы его манера появляться в самый неожиданный момент. У нас-то он соловьем разливался, наболтал с три короба, был как-то уж слишком рассеян, а тут глазами стреляет, что сокол ловчий… Думаю, Холмс, он гораздо более себе на уме, чем нам всем представляется. Что же касается Фредди, мальчик очень мил и безусловно с большими задатками, очень развитой для своих лет, довольно своенравный, и интересы у него, прямо сказать, не детские, но судить о нем я бы не взялся. О детях вообще судить трудно, много в них случайного и обманчивого, можно очень ошибиться в характеристике. Хотя, похоже, я и со взрослыми ошибся и не больно-то вам помог.

— Говоря по правде, Ватсон, многого я и не ждал, но помочь вы мне все-таки помогли, и даже очень.

— Чем же?

— Ну, во-первых, характеристики ваши отнюдь не лишены интереса. Вы весьма наблюдательны, друг мой, этого не отнимешь. А во-вторых, вы разбередили улей, вы так пристально всех рассматривали, что они, вольно или невольно, скрытничая с вами, откровенничали со мной больше, чем сами того хотели, просто из неосознанного желания оправдаться. Вы их спровоцировали на откровенность со мной. Переполненные страхом и подозрениями, они просто не были готовы держать оборону. Нет, вы, несомненно, мне помогли став как бы ускорителем процесса, эдаким катализатором. Они, зная обо мне из ваших остроумных книжек, ждали, конечно, каверзных вопросов, тонких подвохов и непременных орлиных взглядов, а я, сделав вид, что путешествую для собственного удовольствия, не задал им, заметьте, ни одного вопроса, наоборот, был сдержан и приветлив. С женщинами поболтал о французских рецептах, с камердинером — о рыбалке и выпивке, с тихим Филом — о старых временах и его любимых розах. Кухарка Мэгги вышла на меня поглазеть, даже не маскируя своего наивного любопытства и некоторой враждебности к заезжей знаменитости, а я признался ей, что с детства люблю запах только что сваренного яблочного компота, чем сразу привел ее в умиление. В общем, я их успокоил на свой счет. Таковы мои методы, Ватсон. Никакого давления, никакого разнюхивания. А между тем узнал я все, что хотел, и, смею думать, даже больше. Я почувствовал атмосферу этого дома. То, что, сидя на Бейкер-стрит, одним умом смоделировать невозможно. Атмосферу размеренной и беспечальной жизни, без внутренних конфликтов. Стало быть, конфликт, поразивший обитателей Фатрифорта, внешний и разрешился он убийством. А потом, этот тихий пруд снова затянулся ряской повседневности.

— Тогда уж не тихий пруд, а тихий омут, в котором черти водятся.

— Что ж, может и так. Но давайте-ка все же продолжим отчет об остальном.

Я снова полистал записи.

— Как вы мне объяснили, Холмс, вас интересовала последняя по коридору дверь справа, на втором, третьем и четвертом этажах?

— Да, Только погодите, Ватсон, дайтека попробую сам угадать, что вы там обнаружили, а вы меня, в случае чего, поправите.

— Интересно, — не скрыл я своего удивления.

— Так вот, на втором этаже дверь без ручки, к тому же покрашена в цвет стены, а соседняя с ней заперта? Правильно?

— Правильно… Я, собственно, и не уверен, была ли там дверь вообще? Похоже, там просто дверная ниша. А вот та, что рядом с этой нишей, и впрямь заперта.

— Отлично, Ватсон, пойдем дальше. Комната на третьем этаже имела какой-нибудь мрачный символ на лепном фризе.

— Да, — подтвердил я удивленно, — на фризе вместо обычных амуров с цветочками и музыкальных инструментов — зеркало, череп и песочные часы.

— Понятно, символы тайны, смерти и времени, а комната при этом крепко заперта. Так?

— Так. Дверь даже не трепыхнулась под моей рукой.

— На четвертом этаже, Ватсон, комната не была закрыта, а на полу — отчетливые следы.

— Именно! — изумленно подтвердил я. — Но скажите, Холмс, откуда вы знаете все это, если не видели своими глазами?

— Почему же не видел, все прекрасно видел.

Я озадаченно воззрился на Холмса:

— Но, насколько мне известно, вы не покидали своего кресла на первом этаже?

— Совершенно верно, не покидал.

— Тогда что же, остается… спиритизм?

— Умоляю, Ватсон, не поминайте при мне этот ваш любимый спиритизм, он ставит все с ног на голову, сводит на нет все мое искусство сыщика, не предлагая ничего взамен, и к лицу лишь старым девам, которым уже ничто не к лицу. Все много проще, друг мой. Древние мудрецы гораздо более зорким глазом считали ум. Обычный глаз может смотреть и не видеть. Вот вы смотрели на одинокую колею. Смотрели и не видели. А ум если уж смотрит, то и видит. Я видел все это, потому что раз-мыш-лял! Но я вас кажется перебил.

— Нет-нет, Холмс, мне было очень интересно это ваше ирреальное расследование, — совершенно искренне заверил я.

— Ну, так дополним его реальным вашим.

— Что ж дополним.

И я стал рассказывать, входя во все подробности с усердием зубрилы, не желавшего упустить ничего из вызубренного, хотя и считал, что Холмс слушает меня более из снисхождения.

Поэтому и закончил рассказ без особого энтузиазма.

И каково же было мне услышать…

— Превосходно, Ватсон! Пре-вос-ход-но! По крайней мере, два момента из вашего рассказа являются поистине ключевыми, и без вас я не скоро бы до них додумался! — он даже привскочил от возбуждения, но лодыжка заставила его снова лечь.

— Вы молодчина, Ватсон! В вас дремлет незаурядный актер и такой же незаурядный, простите за откровенность, авантюрист! Пожалуй, я сам не справился бы с этим заданием лучше.

Не надо объяснять, как я был польщен и тронут, в кои-то веки сподобившись такой похвалы, потому и решился спросить:

— А какие это два момента, Холмс, можете сказать?

— Охотно! Первый момент — царапина на подметке «Вильямса и Аттисона», второй — детский спектакль!

— А кровавые следы в подвале? — напомнил я, невольно понизив голос.

— О да, эпизод этот весьма впечатляющ! Следы, ведущие в подвал, лужа крови, кровавый носок, тень на ступенях, осторожные шаги и душераздирающий звук крышки… все эти драматические подробности несомненно украсят очередной ваш рассказ, Ватсон, но нашему делу, увы, вряд ли помогут.

— Как?!

— Да так, похоже, это не более чем побочные эффекты.

— Побочные эффекты, Холмс? Но у меня до сих пор мурашки по коже, как вспомню.

— Думаю, они и у того, кто крался тогда в подвал.

Побочные эффекты?! Я пожал плечами, вспомнив, как бешено колотилось мое сердце, когда из-за закрытой двери прачечной до меня донесся зловещий звук крышки бака.

Холмс как-то виновато улыбнулся и, будто отвечая на мои мысли, произнес:

— Друг мой, вам осталось потерпеть совсем немного. Обещаю, что отвечу на все ваши вопросы и недоумения. А теперь время дорого.

Я непроизвольно вздохнул.

— Уверяю вас, Ватсон, если в течение ближайшего часа я не раскрою это дело, можете со спокойной совестью обозвать меня «скотлендярдовцем»!

— В течение ближайшего часа?! Вы не оговорились, Холмс?

— Нет, не оговорился, мне требуется только как следует сосредоточиться. Какая-то малая малость постоянно от меня ускользает… — в досаде он махнул рукой.

Подумать только, ему осталась какая-то малость, а я давно уже перестал понимать что бы то ни было. И сейчас, когда путаница образовала совершенно головоломный узел, и не было, кажется, никакой надежды его распутать, я ждал, что Холмс, как славный македонский полководец, соберется с силами и просто разрубит его одним махом. Потому и уселся поудобнее, желая со всем вниманием наблюдать эффектную развязку. За окнами шумел сильный дождь, поглощая все звуки и краски. В дождь всегда хорошо думается, создается ощущение отгороженности от мира и особенной внутренней тишины. Я сидел с «Вестником психологии» на коленях, но не читал, а исподволь разглядывал моего друга. Лицо Холмса осунулось, темные волосы, обычно тщательно расчесанные на косой пробор, теперь растрепались, лихорадочный взгляд блуждал, и мыслями своими он явно пребывал не здесь. Мне припомнился один вдохновенный афганский аскет в час намаза, когда-то меня поразивший, сходство было удивительное.

Время тянулось медленно, дождь все усиливался, я встал и подошел к окну. Дома на противоположной стороне Бейкер-стрит казались призрачными, полупрозрачными и пустыми внутри, как в страшном детском сне, когда невозможно отличить свой дом от чужого и непередаваемый ужас сжимает сердце. «Ты потерялся! И никогда больше не попадешь домой. Никогда-никогда!» И дождь, будто желая предельно обострить тягостное впечатление, захлестал по стеклам с новой силой, окончательно стерев и без того размытые очертания домов.

Но тут Холмс передвинул настольную лампу, и она, золотым пятном отразившись в окне, мгновенно разрушила этот фантастический мир.

— Не вспомните ли, Ватсон, когда была разгромлена банда Дребадана?

— Лет пять-шесть тому, точнее не скажу… хотя погодите, это же было в год кончины нашей незабвенной королевы.

— Значит, в девятьсот первом. Хорошо бы найти подшивки и выудить из них какие-нибудь сведения, а всего лучше — словесный портрет.

Желая хоть чем-нибудь помочь делу, я предложил Холмсу сходить в библиотеку, но он решил проблему иначе, вышел на лестницу и кликнул нашу хозяйку, которая стряпала ужин:

— Миссис Хадсон, где у вас старые подшивки «Таймса»?

— На чердаке, за сундуком на белой этажерке, мистер Холмс. Если время терпит, я после ужина вам их принесу. Там очень пыльно, и теперь мне не с руки на них отвлекаться.

— Нет-нет, благодарю, миссис Хадсон, я сам!

Недолго думая, он ринулся на чердак, а спустя две минуты, пропыленный, но довольный, уже чихал над нужными ему номерами «Таймса», потирая несчастную свою лодыжку.

— Вот и объявление, где назначается награда за головы трех оставшихся бандитов… А вот и их приметы…Так и есть! Бен Гранвель, кличка Бен Глаз, прежняя кличка Бен Гламур. Так, так… среднего роста, стройный, сухощавый, шатен, волосы волнистые, зубы ровные. На левом глазу черная повязка. По виду — лет тридцати с небольшим, по манерам и речи — джентльмен, отменно красивый и изысканный.

— Да, я помню его. Хорошо помню. Про такие лица говорят «точеное», их мало портит даже старость.

— Но почему же, Холмс, этот «отменно красивый и изысканный джентльмен» так мало маскировал свое увечье, когда существуют, по крайней мере, две такие возможности, как темные очки или искусственный глаз? Ведь черная повязка — самая вопиющая из примет.

— Не знаю, Ватсон. Об этом я уже думал.

— Может, он подражал князю Потемхину или же самому фельдмаршалу Кутузоффу? — продемонстрировал я свои познания в военной истории.

— Не надо ходить за море, Ватсон, да еще так далеко, если только он не подражал адмиралу Нельсону, он мог с большим успехом подражать самому «Веселому Роджеру», каким его теперь любят изображать в книжках и журналах!

— Ха-ха-ха! Хорошая шутка, Холмс!

— Хотя, возможно, ему действительно нравилась вся эта изысканная компания одноглазых знаменитостей, Ватсон, и он хотел по праву ей принадлежать, потому и не стеснялся своего увечья и даже бравировал им.

— Пожалуй, лучше и не объяснить этой странности с повязкой, Холмс.

— Погодите, Ватсон, вот, кажется, и таинственный Билл! Так-так-так… и его приметы: высокого роста, сухощавый шатен, густые брови, глубоко посаженные глаза, лицо удлиненное, аскетичное, весьма выразительное, возраста неопределенного, где-то в пределах от сорока пяти до шестидесяти. Вам это кого-нибудь напоминает, Ватсон?

— Напоминает и даже очень…

— Кого же?

— Вас, Холмс! — брякнул я, недолго думая.

— П… пожалуй. Только, сдается мне, это все же не я.

— Ха-ха-ха!

— Погодите, Ватсон, смеяться.

— Может, это слуга Фил? Или камердинер? Или сам лорд? Может, старина Айк Бут? — продолжил я свои предположения.

— Только не все одновременно! В одном вы правы, друг мой, это весьма распространенный английский тип.

— Похоже на то.

— Но… постойте, Ватсон! Кажется, я что-то упустил…

Холмс согнулся пред лампой, заново пробегая глазами уже читанное, и вдруг, оторвавшись от картотеки, уставился на меня невидящими глазами. Какая-то внезапная догадка ошеломила его, и я понял, что гаданиям нашим пришел конец.

— Шрам, Ватсон!!! Шрам за левым ухом в виде двух когтей!

Вид у Холмса в эту минуту был совершенно потерянный. Похоже было, что он допустил какую-то очень серьезную промашку.

— Ватсон, я величайший на свете английский тугодум! Это же Билл Читатель! Дербиширское дело! — почти простонал он, вскакивая с места. — О!!! Я несчастный «скотлендярдовец»! Оружие! Быстро! Вопрос жизни и смерти!

Мы одновременно ринулись за револьверами, за нашими «виблеями», Холмс к комоду за «метрополием», я в свою спальню за «бульдогом», на ходу надевая сюртук, ухватил с этажерки пачку патронов и полетел к вешалке. Холмс, к этому времени уже скрылся за дверью черного хода. Я не мог действовать так стремительно; у него были мокасины, а у меня шнурки, и они никак не хотели завязываться. А тут еще некстати задребезжал входной звонок и миссис Хадсон доложила о посетителе. Я велел его звать, но думал, конечно, только о злополучных шнурках. Завязав наконец второй ботинок и разогнувшись, я… нос к носу столкнулся с нашим гостем. Радостно ему кивнув, я развел руками в знак извинения, но объяснять ничего не стал, так как сам в ту минуту мало что понимал. Чтобы не показаться окончательным невежей, я крикнул озадаченной миссис Хадсон, чтобы она напоила нашего гостя чаем, а сам, накинув плащ и схватив «Наших бьют», вылетел на улицу. Я не припомню такой гонки. Чтобы покрыть разрыв, возникший из-за проклятых шнурков, я должен был развить свою предельную скорость. Ветер свистел в ушах, как бывает только во время хорошего галопа. Правда, у меня было преимущество, так как Холмс все еще здорово хромал, и потому я его скоро нагнал. К нам уже катил кеб, и я, еще не отдышавшись как следует, спросил не из любопытства, которого в ту минуту не испытывал, а так, машинально:

— Куда мы?

Холмс горестно махнул рукой:

— Куда же еще, в замок, конечно!

Тут как раз подъехал кеб.

— Так не кстати ли вам будет повидаться с камердинером?

— Именно за этим мы туда и едем! — отрезал Холмс и так нетерпеливо рванул на себя дверцу, что едва не сорвал ее с петель.

— Но тогда…

— Садитесь, Ватсон, некогда! — поторопил он меня, пролезая в кеб.

— Но послушайте, Холмс…

— После, Ватсон, время не терпит!

— Да стойте же, Холмс! Это важно!!!

— Теперь все неважно, кроме камердинера.

— Но камердинер сидит у вас на диване и пьет ваш чай, если только еще не выпил! — отчеканил я, как мог более хладнокровно и внушительно.

— Что???

— Уверяю вас, Холмс, это так! Я столкнулся с ним нос к носу минуту тому назад!

— Так что же вы все время молчали, Ватсон!!!

— Я?! Мол-ча-ал???

— Быстрее! Он может уйти!

— От нас не уйдет!!! — крикнул я грозно и полетел к дому, яростно размахивая тростью.

— Вы черным, я парадным!!! — скомандовал Холмс.

Не знаю, что подумал о нас старик кебмен, что подумала тихая миссис Хадсон, если она в это время смотрела из окна, или другие наши соотечественники, но вид двух джентльменов, с воинственными криками летевших наперегонки по тихой Бейкер-стрит, думаю, надолго запечатлелся в их памяти. Когда мы один за другим ворвались в гостиную, у меня разом отлегло от сердца. Вопреки разыгравшемуся воображению я увидел вполне мирную картину: мистер Нортинг сидел на диване, вытянув на середину гостиной свои длинные ноги, и безмятежно предавался чтению, перед ним на подносе дымился только что заваренный чайник и стояла чистая чашка. Видимо, наш вид его озадачил, потому что, отложив в сторону моего «Доктора Джеккила и мистера Хайда», он поднялся и озабоченно спросил:

— Вам помочь, джентльмены?

Но так сразу ответить мы не могли, во-первых, нам требовалось отдышаться, во-вторых, собраться с мыслями. Мой друг был теперь похож на загнанную гончую, я, всего вероятней, на полумертвого бульдога. Но когда Холмс заговорил, голос его был тверд, и я не сразу заметил в его руке револьвер:

— Читаешь, Читатель?

И этот глуповатый вопрос, и сам выспренний тон Холмса просто ошеломили меня. Уж не сошел ли с ума мой бедный друг? Что такого подозрительного нашел он в этом благовоспитаннейшем человеке?

— Где мальчик? Где учитель? Я не спрашиваю, где лорд Фатрифорт… и твой дружок Бен Глаз, потому что мне это хорошо известно! — проговорил Холмс зловеще понизив голос.

И хотя эти чудовищные обвинения и вся эта мелодраматическая сцена явно поразили нашего гостя, но в несравненно меньшей степени, чем меня самого. Во всяком случае он лишь печально улыбнулся и произнес с большим достоинством, четко отчеканивая слова и умело выдерживая паузы:

— Уверен, джентльмены, что и молодой лорд Фатрифорт, и милейший мистер Торлин — в замке, и теперь… — камердинер не торопясь достал свой «Брегет», щелкнул крышкой, — …и теперь, по всей вероятности, ужинают.

— Ужинают?!

— Я в этом не сомневаюсь. Таким образом, спешить нам решительно некуда. Ни вам, ни мне, джентльмены.

В подтверждение своих слов он неожиданно сел, игнорируя все еще направленный на него пистолет, и добавил:

— Не знаю, мистер Холмс, каким непостижимым образом стало вам известно про лорда Фатрифорта и про несчастного Бен Глаза, однако, смею думать, известно вам не все. Поэтому об остальном вы узнаете из моей рукописи, — и он указал на толстую зеленую тетрадь, лежащую на середине нашего стола.

Холмс, как бы нехотя, убрал в карман оружие и бросил нетерпеливый взгляд на загадочную тетрадь, как голодный нищий бросает его на дымящуюся тарелку супа. Гость наш между тем поднялся так же неожиданно, как до того сел, посмотрел очень внимательно на Холмса, потом так же внимательно на меня, будто хотел запечатлеть нас в своей памяти раз и навсегда:

— Если я вам понадоблюсь, мистер Холмс, пришлите за мной на Мортимер-стрит, восемь. Всего хорошего, джентльмены, — произнес он с полуулыбкой, поклонился и вышел.

Холмс при этом не произнес ни слова и не сделал ни малейшей попытки остановить нашего удивительного гостя. И вид у него был скорее задумчивый и расстроенный, нежели гневный. Я был в недоумении. После бешеной гонки последних минут и грозного заявления Холмса эта сцена представлялась мне совершенно невозможной. Я схватил со стола дымящийся чайник, налил себе чаю и выпил его залпом, как джин, и, как джин, он ожег мне горло. Холмс достал из буфета другую чашку и выпил таким же образом. Потом сунул свой «метрополий» в верхний ящик комода, под перчатки и… расхохотался.

Надо сказать, я был немало этим озадачен, как пять минут назад был озадачен прямо противоположной его реакцией.

— Что тут смешного, Холмс?

— Ха-ха-ха! Ну как же, Ватсон, не смешно? Только подумайте! Ха-ха-ха! Мы собираемся ехать сотню миль за преступником, а он, на тебе… В это самое время… Ха-ха-ха! Почитывает наши книжки на нашем диване в ожидании нашего чая! Ха-ха-ха!

— Что, право, за ребячество, Холмс? Почему вы не задержали его, если считаете преступником? Он же теперь скроется! — воскликнул я, быть может, несколько более возбужденно, чем следовало.

— Успокойтесь, Ватсон, он не скроется.

— Откуда такая уверенность? Неужели после того, как вы в него целили, он будет дожидаться другого случая? — не унимался я, готовый по первому же намеку повторить марафон, чтобы догнать загадочного нашего врага.

— Говорю вам, друг мой, успокойтесь. Камердинер пришел к нам с этой тетрадью совершенно добровольно. И заметьте, решил раскрыть нам свои карты раньше, чем был приперт нами к стенке. Так сказать, сдался на милость победителей, прежде чем был побежден.

— Сдался? А если так же легко, как сдался, он передумает?

— Не передумает.

— Но почему? Откуда такая уверенность, Холмс!

— Это ведь не поспешно нацарапанная записка, Ватсон, а толстая рукопись. Очевидно, прежде чем предпринять подобный труд, ее автор взвесил все за и против, да и здесь не метался в сомнениях, а спокойно предавался чтению, как человек, принявший непоколебимое решение. А ведь мог и вовсе не приходить.

— Но помилуйте, зачем же ему сдаваться на милость победителя, если он так успешно до сих пор маскировался? Это просто нелогично, Холмс! Глупо и нелогично с его стороны! Другое дело, если он не виновен.

— И еще как нелогично, и еще как глупо, учитывая его козыри! А виновен он вне всякого сомнения. Но именно это меня в конце концов и убедило. Его поступок неординарен, неужели вы не видите?

— Я уже ничего не вижу и отказываюсь что-либо понимать!

— Ну, представьте себе ситуацию, Ватсон, хотя бы в шахматах: я случайно делаю промах, очень выгодный для вас, но вместо того, чтобы этим воспользоваться и выиграть вчистую, вы спокойно пропускаете свой ход и проигрываете. В шахматах так не бывает, да и в жизни бывает нечасто. Этот человек должен быть либо глупым, чрезвычайно глупым, фантастически глупым. Либо очень мудрым, которому проигрыш в данном случае предпочтительней выигрыша. Но глупость я решительно отмел, ведь садясь играть в те же шахматы, вы, прежде всего, оцениваете уровень противника и не сядете играть с каким-нибудь троглодитом. А я оценил своего противника сразу и очень высоко, и считать его поведение глупостью не имею оснований. Так что не отвлекайте меня, Ватсон, в ближайшие… — Холмс приподнял зеленую тетрадь и пролистнул большим пальцем ее страницы, оценивая объем… — в ближайший час. — но, видимо, заметив что-то в моем лице, спохватился: — Ах, простите, дружище, я конечно же неисправимый эгоист.

Будьте добры, сядьте здесь, и если вам угодно, прочтите это вслух, — он передал мне рукопись, а сам прикрыл глаза по своему обыкновению и приготовился слушать. Я же, накинув на плечи свою домашнюю куртку, уселся наискосок от него и, раскрыл таинственную тетрадь.