Шерлок Холмс и страшная комната. Неизвестная рукопись доктора Ватсона

Эпилог

Как-то прогуливаясь с Холмсом по Лондону, мы присели покурить на скамейку Кавендиш-сквера, тем охотнее, что денек был изумительно сухой и теплый, а сквер на диво пустой.

— Знаете, Холмс, теперь, когда с этим делом покончено, я невольно сравнил его с предыдущим. Как писатель, конечно. Сравнил, так сказать, двух ваших «героев». Хромого лекаря с Билом Читателем. И нашел интересные параллели.

— Любопытно послушать!

— Вот первый из них Джек Вестерберд. Кто он? Человек из хорошего общества, наделенный многими талантами, изначально поставленный судьбой в самые выгодные условия для того, чтобы эти таланты преумножать. Однако, вопреки всему он начинает культивировать в себе зло, кажется, вовсе несвойственное его благородной природе. И доходит в этом до мыслимых пределов, вконец разрушая свою личность. Превращаясь в ужас всего Лондона, в Хромого лекаря.

В противоположность ему Бил Нортинг будучи еще подростком скатился на самое дно общества и донельзя ожесточившись окончательно уже закоснел во зле. Но вот, этот бандит, знаменитый бандит, за голову которого назначена изрядная награда начинает, вдруг, титаническими усилиями выгребать против течения. Вопреки всему! И преуспевает в этом. Не стану вдаваться в детали, которые вам известны лучше чем кому бы то ни было. Скажу об одном. Каждый из этих людей бросил вызов своей среде и своей судьбе. Каждый из них будто взращивал в себе некоего двойника, точнее, антипода, изо дня в день потакая ему во всем, ломая ему в угоду свои принципы и привычки. А потом антипод этот вдруг вырос да и пересилил! До неузнаваемости изменив личность и того и другого. Одного — так, другого — иначе.

— Что ж, Ватсон, похоже Стивенсон произвел на вас глубокое впечатление. Или это… Уайльд?

— Вы все смеетесь, Холмс.

— Совсем чуть-чуть, и не столько над вами, друг мой, сколько над нынешней модой объяснять все психологические проблемы раздвоением личности.

— Так вы, Холмс, против психоанализа?

— Что вы, Ватсон, могу ли я… быть против какого бы то ни было анализа? Но продолжайте, пожалуйста.

— Продолжу. Иной скажет: Джеку Вестерберду не повезло, он полжизни провел в инвалидном кресле, озлобился и так далее. Допустим. Но ведь судьба смилостивилась же над Хромым лекарем и даровала ему шанс. Но это не пошло ему на пользу, и, поднявшись с инвалидного кресла, он стал еще хуже, чем был. А вконец озлобиться была возможность и у Била Нортинга за столько-то лет в банде. Разве не мог он поступить так, как подучал его поступить Бен Глаз, а именно, воспользовавшись своим положением, похитить наследника, взять огромный выкуп, а потом убить и всех свидетелей. Дело для бандита не новое. Ну, а с богатствами Фатрифортов Бил Читатель мог бы вознестись так высоко, как никому и не снилось, и легко замести все следы. Но однажды переродившись, он предпочел оставаться всего лишь слугой. Верным слугой своему благодетелю. И заметьте, даже угроза тюрьмы не заставила этого человека покривить душой.

Нет, Фортуна даровала им вполне равные шансы…

— Что ж, этот психологический этюд не лишен интереса.

— Да уж, психология преступника как будто должна интересовать сыщика, — вспылил я, задетый за живое подобной сухостью.

— Согласен, Ватсон, но увы, как не интересна психология сама по себе, все же это не точная наука, чтобы можно было на нее опереться в расследовании. Вот задним числом уяснить себе кое-какие моменты с ее помощью очень даже можно. Помните, например, когда в саду мы беседовали с камердинером, как с лордом Фатрифортом… Ведь я был загипнотизирован этой гениальной игрой. Хотя, конечно, это было что-то большее — перевоплощение, внутренне очень сродное актеру. И ведь отметил же я шрам в виде двух когтей на шее мнимого лорда. Шрамы я фиксирую машинально как возможные приметы. Но все-таки не вспомнил, кто и что говорил мне про такой шрам, и уверяю вас, Ватсон, лодыжка тут ни при чем. Мы иной раз боимся разрушить впечатлившую нас иллюзию от спектакля, оттого и не спешим за кулисы. Вот и учитель сказал, что похожий шрам видел у лорда, но, кажется, с другой стороны. Если бы он хотел, то легко бы догадался, кто есть кто! Но в глубине души, в подсознании, как теперь выражаются, он не хотел таких чудовищных разоблачений. Потому даже гипноз не заставил его это припомнить. Наша память, Ватсон, как напарник в бридже, всегда нам подыгрывает. Мы с легкостью забываем то, о чем помнить нам невыгодно и с такой же легкостью выуживаем из памяти ничтожные мелочи, если они нам льстят. Учитель, сам того не зная, был просто под обаянием личности камердинера, как тот, в свою очередь, под обаянием лорда Фатрифорта. Поэтому в глубине души был убежден: раз его кумир поступает так, а не иначе — значит, так и надо. Уверен, Ватсон, дело в этом. Память наша как фантик с картинкой: вот скатали фантик в шарик — и нет картинки. И хотя она тут, но ее не видно! А расправь фантик — и она опять видна. Только вот что любопытно один шарик мы хотим расправить и рассмотреть, а другой, такой же, отчего-то нет.

— Да, в психологии теперь открывают много любопытного.

— Меня в основном интересует психология преступника.

— Ну, а меня, психология сыщика, — заметил я улыбаясь.

Покинув сквер, мы вскоре очутились на Мортимер-стрит и дойдя до особняка Фатрифортов, решили уж свернуть в тот памятный нам тупик моего дебоширства. Я не был здесь с того самого вечера, когда волею судеб устроил для лондонцев свой сольный концерт, потому и ожидал уже уколов совести или чегото подобного, но вопреки ожиданию отделался только легкомысленным удивлением протрезвевшего кутилы "Эко ведь… меня занесло вчера!"

Сквозь чугунную ограду желтел осенний сад.

— Стойте, Ватсон, слышите?

Я прислушался. Из сада Фатрифортов доносилось какое-то бравурное пение, сопровождаемое странным бряцанием. Правда, по сравнению с моим тогдашним пением, это можно было бы назвать лишь умиротворенным мурлыканьем.

Холмс живо отреагировал:

— Похоже, Ватсон, это тихое местечко вдохновляет людей на публичные выступления, только послушайте. Я вслушался.

Тут из-за кустов выскочила самоходная коляска и дребезжа покатила по желтой листве кудрявого инвалида. Остановившись у пышно разросшегося куста боярышника, гигант вытянул свои ручищи, прищурился, клацнул раз-другой большими садовыми ножницами, сдвинул набекрень белый пикейный картуз и, возобновив свое прерванное пение, бодро покатил дальше.

Когда бывший бандит скрылся из глаз, Холмс усмехнулся:

— Что ж, Ватсон, никогда не слышал такого краткого и точного восхваления дружбы. А главное, такого восхитительно-жизнерадостного пения. «Лишь с одним сравню я дружбу настоящим благом, плыть по морю штормовому под пиратским флагом!» Не про нас ли это, Ватсон!?

— Ну, уж под пиратским флагом мы с вами, Холмс, не часто плаваем.

— Зато очень часто за пиратским, друг мой, а это несравненно лучшее.

— Для нас, пожалуй.

— Думаю, и для Била Читателя это лучше, да и для Эда Пуделя тоже раз он поет.

Весь обратный путь мы, как школьники, сбежавшие с уроков, болтали всякий веселый вздор. А когда пришли домой, нас ждал еще один и уже последний сюрприз, касающийся дела Фатрифортов.

Теплый солнечный денек неожиданно закончился холодным и промозглым вечером, когда особенно ценишь уют, чай с ромом и мирные домашние занятия. Мы были поглощены каждый своим делом. Холмс пополнял новыми сведениями свою уникальную картотеку, миссис Хадсон, судя по запахам, долетавшим до нас, готовила грибной соус для картофельных котлет, а я составлял план повести под названием «Страшная комната», припоминая детали этой несравненной эпопеи, когда раздался звонок. Минуту спустя миссис Хадсон доложила:

— Мистер Торлин.

— О! Просите!

Молодой учитель, загорелый и сияющий, вошел в гостиную.

— Здравствуйте, мистер Холмс! Здравствуйте, доктор Ватсон! Памятуя ваше приглашение посетить вас как-нибудь, решил вот зайти. Надеюсь, не помешал…

— Нисколько, присаживайтесь. Мы очень рады.

Воспользовавшись случаем, пока Холмс давал распоряжения миссис Хадсон и не отнял у меня инициативы в разговоре, я задал нашему гостю тот единственный вопрос, на который пока не получил ответа ни от него, ни от Холмса.

— Вот чего я не могу взять в толк, мистер Торлин, почему это вам тогда приснился именно Одноглазый?

— Да, да, Ватсон, это очень интересный вопрос… — живо отозвался Холмс с другого конца нашей гостиной, — но, думаю, ответ на него не так уж и сложен: наш друг где-нибудь да видел его, но потом, возможно, из-за страшного падения под копыта лошади позабыл. Уверен, что недалек от истины.

— Вы совершенно правы, мистер Холмс! — воскликнул учитель, обведя нас загадочным взглядом, — собственно, с этим я к вам и шел.

— Любопытно послушать.

— Но давайте уж объясню все по порядку. Не далее как вчера я побывал на сеансе гипнотизера, вернее, гипнотизерши. Это весьма знаменитая личность из Парижа…

— Кто именно: Леруа? Монфаз? Жанвилье?

— Не угадали, мистер Холмс…

— Думаю, это мадам Гвиньоль? — поспешил я продемонстрировать свою осведомленность.

— Совершенно верно, доктор Ватсон.

— Как? «…неужели и Саул во пророцех?» Она же всего лишь гадалка, — подивился Холмс.

— Времена меняются, дорогой Холмс, теперь ни гадалок, ни ворожей, ни колдунов нет, только гипнотизеры, спириты, в крайнем случае, психоаналитики. Я не большой знаток подобных вещей, но мне попалась брошюрка, повествующая о деятельности этой дамы и я просветился на ее счет.

— Вот и я в точности так же! — оживился мистер Торлин, — теперь в каждой лавке вам предлагают такие брошюрки.

— Да что там, в лавках! — воскликнул я запальчиво, — на днях мне попалась заметка в одном солидном медицинском журнале в разделе психологии. Представляете себе заголовок: «Реклама и подсознание»! Так я, признаться, зачитался!

— Вот о подсознании-то я и хотел сказать, извините за это новомодное словцо, но теперь без него никто, кажется, не хочет обходиться. Из рекламки я знал, что сеансы мадам Гвиньоль проходят в одном благотворительном обществе, и вот решил сходить. Денег не пожалел и взял билет в первый ряд, чтобы хоть что-нибудь видеть. Я заранее настроился быть предельно объективным. Ведь известно, что к таким вещам у нас относятся или совершенно скептически, или уж совершенно фанатически. Потому, решив составить собственное мнение, я внимательно слушал всю предысторию, как выразилась мадам, ее парапсихологических исследований и всего того, что она сочла нужным поведать публике. Излишне говорить о том, что интерес мой нарастал с каждой минутой и непосредственно перед экспериментом вырос в ту меру, о которой только и может мечтать подобного рода экспериментатор.

— Надо сказать, что одета гипнотизерша была весьма претенциозно: сине-зеленое все в блестках платье, павлиньи перья в прическе, множество восточных браслетов с синими и зелеными камнями, слишком крупными, чтобы быть сапфирами и изумрудами. Все это создавало какой-то чуть не цирковой эффект. Самой же замечательной деталью туалета был кулон с изумрудом уж вовсе ненормальных размеров.

Холмс сидел, откинувшись на спинку кресла, прикрыв веки, длинные его пальцы нервно вертели трубку, я же замер, почувствовав, что вот сейчас, наконец, откроется мучившая меня тайна.

Ветер внезапно изменил направление и зазвенел оконными стеклами, и этот несколько неожиданный аккомпанемент усилил фантастическое в рассказе учителя.

— Впечатление от голоса гипнотизерши на редкость глубокого и выразительного портила однако, излишняя аффектация, а манерность жестов и движений сильно отдавали театром и я уж опасался, не разразится ли эта «дива» какой-нибудь подходящей к случаю арией. Оттого, наверно, слово «шарлатанство» без конца приходило мне на ум. Вдруг, оборвав себя, как мне показалось, на полуслове, эта экзальтированная примадонна спускается со сцены и… прямиком ко мне! Я было встал перед дамой, но она заставила меня сесть властным прикосновением своей, весьма увесистой руки и очень пристально на меня посмотрела. И хотя такая манера у гипнотизеров в ходу, смотреть на нее в упор показалось мне верхом неприличия, и, чтобы избежать неловкости, я непроизвольно опустил глаза и буквально наткнулся ими на гигантский изумруд… и уже не мог от него оторваться. Гипнотизерша еще что-то говорила, говорила и говорила, но… я уже ничего не понимал, не видел и не слышал… и только прекрасный изумруд долго еще кружился в моем сознании… или подсознании, уж и не знаю. Почему она подошла именно ко мне? Возможно, почувствовала мою впечатлительность или мой скептицизм, а может просто я был ближе других вот и решила начать с меня.

Не буду отягощать свой рассказ ненужными подробностями того, чем закончился этот сеанс. Скажу о главном. Я пришел в страшное смятение и едва в состоянии был скрыть это, потому что после сеанса вспомнил много такого, что меня в буквальном смысле потрясло. Я вам клялся, что никогда раньше не видел этого «Нельсона», с которым боролся во сне. Так вот, я его видел! Причем видел дважды!

Холмс легким движением руки развеял дым от трубки и едва заметно усмехнулся, учитель же напротив сделался мрачен и напряжен, как будто те страшные воспоминания надвинулись на него грозя новой бедой:

— В тот день, заходя в книжный магазин на Харлей-стрит, я разглядел в большом зеркале против двери красавца, который шел следом за мной. Небольшой рост, мальчишеская грация и черная повязка на глазу делали его похожим на Трафальгарского героя. Я прошел в дверь, ожидая, что «Нельсон» этот пройдет следом, и приостановился, желая лучше его рассмотреть, но он только заглянул в магазин и прошел мимо. Купив все нужное и выйдя из магазина, я свернул на Девоншир-стрит, когда на бешеной скорости мне навстречу выкатил кеб. Вы знаете, как носятся по Лондону эти сумасшедшие. Тут кто-то и произнес над самым моим ухом: «Весьма сожалею, месье», — и толкнул меня под самые копыта… Я мгновенно потерял равновесие, ноги мои подогнулись, но упал я не сразу, а в каком-то сумасшедшем кульбите пролетел мостовую и достиг противоположной бровки тротуара, когда лошадиные подковы были уже в двух дюймах от моего лица. Не знаю, что меня спасло? То ли кебмен успел уже как-то отреагировать, то ли умная лошадка сама исхитрилась меня не задеть, а то ли сказались уроки верховой езды, важным элементом которых является отработка падений. Но в тот роковой миг память зафиксировала множество не относящихся к делу подробностей. Сначала я увидел дорогие коричневой кожи сапожки, потом серый с иголочки костюм, дорогую шляпу, а потом уж и всего господина в перспективе Девоншир-стрит. Он оглянулся только раз, но я хорошо его разглядел и подивился красоте и изяществу этого одноглазого щеголя, который пристально на меня посмотрел своим единственным глазом и… улыбнулся… А меня, как молния, пронзила мысль — это мой убийца. Ведь в тот момент я не знал, джентльмены, что легко отделался. Сознание стремительно гасло, я был уверен, что умираю… И только последний этот миг развернулся предо мною длинной и подробной панорамой. Если бы я захотел, то долго бы мог расписывать ее детали: обод колеса, которое едва меня не раздавило и еще двигалось куда-то в сторону, отполированные подковы на копытах лошади, перевернутые дома, людей, деревья, рыжего кота на сером столбе, тоже перевернутого, множество разнообразных городских звуков и свою собственную руку, которая порхала у меня перед глазами, будто дирижируя этой какофонией… тут я как раз долетел до бровки тротуара, стукнулся об нее, повалился на бок и мои очки — драгоценные мои глаза — от меня упрыгали. Все разом превратилось в цветной туман.

— Я умер! — крикнул я напоследок, но как-то неуверенно, как кричит человек своему слуге «Меня нет дома!», завидя в окне нежеланного гостя. Пружина, державшая в напряжении мой разум, ослабла, цветной туман превратился в черный… И я потерял сознание.

Когда я очнулся, меня окружала толпа.

Какой-то знаток уличных происшествий протянул разочарованно:

— Тоже мне, событие, а он жив-живехонек!

— Была охота на живого пялиться, — поддержал его другой кровожадный зевака.

— Очнулся, бедненький! Слава Создателю! — облегченно вздохнула впечатлительная дама в зеленом, поднося к глазам кружевной платочек.

— Лосадка! Лосадка! Лосадка! — верещал толстый розовый малыш, сидя на руках у толстой розовой кормилицы.

— Везет же некоторым, — хохотнул басовитый студент.

— Привратность случая при совпадении обстоятельств! — заметил философ в полинявшем цилиндре.

— Ве-зу-у-ха! — лаконично подытожил какой-то мастеровой почесывая за ухом.

И вот, убедившись, что я живой и почти здоровый, толпа быстро поредела. А меня усадили в кеб, под колесами которого мне не суждено было погибнуть. Молодой полицейский развернул свой новенький блокнот и деловито постучав по нему карандашом принялся опрашивать главного свидетеля. Бедняга кебмен, белый как флаг капитуляции, нес со страху невесть что, не переставая трястись:

— Вот, посмотрите, леди и джентльмены, ведь сами лезут не зная куды! Лезут и лезут, прах им в ноздрю! Экие, Гам-ле-е-ты задумчивые! За има не уследишь, так они, и на Биг-Бен взлезут не чухнутся. Посмотрите, господин полицейский, на ихны стеклы толстенные, об брусчатку стукнувшись, не побились! — и кебмен, прежде чем передать очки мне, поглядел в них сам и дал глянуть полицейскому.

— Чего ж в них разглядеть-то можно? А ничего — ничегошеньки! Хомут с оглоблей спутаешь в телескопы эдакие глядя. Жену законную от конного полицейского не отличишь, при всем желании. Плетку мне в глотку ежели лгу. Один туман только и можно разглядеть лондонский! И вот отвечай за таковских, а я человек семейный и у меня девять ртов и мой десятый. Дрожь меня пронзи! Жена, мать лежачая, золовка, пять человек мальчишек, мал мала меньше, и Бетти-пацанка, всем нянька и служанка. Это понимать надобно и в расчет брать! А этим, очкастым мечтателям, парламент должон запретить по улице шастать без сопровожатых людей. Вот мое мнение честного гражданина, исправного налогоплательщика и вопиющего к закону отца семейства! Да живет и здравствует наш король Эдуард сто тридцать три года и еще сколько пожелает его дорогая женушка! Ура-ура!

Я цитирую пред вами, джентльмены, весь этот вздор с тем только, чтобы показать, до какой степени точности память хранит то, что ум давно со счетов списал.

— Нет, нет подробности ваши очаровательны, — не удержался я от похвалы.

Холмс, в подтверждение моих слов, меланхолично кивнул, не вынимая трубки изо рта.

— И все-таки я не понимаю, джентльмены, зачем этот одноглазый толкнул меня? Ведь теперь очевидно, что сделал он это нарочно?

— Все ваши страхи, мистер Торлин, имели под собой самую реальную подоплеку. За вами в самом деле следили, и тот, кто толкнул вас под колеса, действительно злоумышлял на Фатрифортов, и чтобы вы ему не помешали, негодяй выбрал для начала самый простой способ от вас отделаться. Ведь падение под экипаж человека в таких очках не вызвало бы особых подозрений. И вы конечно чудом спаслись.

— Но, ведь я даже не подозревал…

— Неудивительно. Лицо этого Нельсона крепко запечатлелось в глубине вашей души, потому выс и поразил зловещий голос ночного гостя, и столь тревожное чувство породило сюжет вашего страшного сна. Потому и боролись вы с этим врагом не на жизнь, а на смерть, и сцена драки дополнилась правдоподобными деталями, куда легко вписались и пропасть и разбитое окно и предсмертный вопль Одноглазого. Но… к сожалению, мистер Торлин, это все, что на сегодняшний день я могу вам открыть… Остальное, в интересах Фатрифортов, останется тайной. Пусть вас утешит сознание, того, что благодаря вам было предотвращено чудовищное злодеяние. И та казавшаяся неотвратимой беда, которая грозила Фатрифортам, отныне грозить им не будет. Теперь вы можете быть совершенно спокойны и за себя, и за своего подопечного, и за всех обитателей замка.

— Но…

— Никаких но! — торжественно возгласил Холмс, — поверьте мне, это одно из тех редких дел, разглашение которых не меньшее зло, чем самое преступление. Не любопытствуйте более, дорогой друг, и не пытайтесь приподнять завесу этой тайны. Так будет лучше для всех.

— Что ж, я верю вам, мистер Холмс, и благодарен вам за…

— О нет, я тут ни при чем! Совершенно ни при чем, уверяю вас! Я был всего лишь следопытом, и то недостаточно проворным, который пришел на место, когда все уже было кончено, и по остывшим следам воссоздал всю картину происшедшего; картину той смертельной схватки, в которой старый матерый волк уничтожил бешеного шакала.

И хотя Холмс закончил свой монолог и продолжать по всему не собирался, учитель не пошевелился. Он был погружен в глубокую задумчивость, я же со своей стороны не хотел прерывать столь естественной паузы, ненужными замечаниями, отлично понимая, что части всей этой удивительной головоломки должны встать на свои места и четко отпечатлеться в сознании, не говоря уже об изрядном эмоциональном потрясении которое тоже должно было как-то устаканиться. Все это я испытал на себе не раз. Часы на камине неспешно отстукивали минуты, а мы в этой уютной тишине каждый по своему, приводили в порядок свои впечатления связанные с делом Фатрифортов. Хорошо знакомое чувство: спектакль с блеском завершен, но финальная сцена не отпускает. Хочется немного помедлить, пропитаться до конца тонкой и волнующей атмосферой драмы и осмыслить ее итог. Минуты будто нарочно замедляют ход и занавес не спешит падать. Наконец опомнившись, учитель вскочил с места, сдернул очки, и в глазах его будто сверкнула молния.

— Я благодарю вас за все, мистер Холмс, и вас, доктор Ватсон и … — но тут он осекся, ничего более не сказав.

Холмс протянул свою длинную руку, снял что-то с каминной полки и отдал мистеру Торлину.

— Вот, возьмите на память, для вашего альбома.

Это была лучшая, на мой взгляд, фотография и единственная, где мы были сняты вместе, туманным утром на Бейкер-стрит у подъезда нашего дома.

— Между прочим, Холмс, вы отдали единственную фотографию, где мы сняты вместе, — решил я попенять моему другу, когда мы остались одни.

— Неужто, Ватсон?

— Увы, это так.

— Что ж, дорогой друг, ради вас я готов на любую жертву, завтра же пошлем за Бобом Сэвелом, и он восполнит пробел. У него теперь новое ателье на Эдвард-роуд.

— О да, он почтет за честь исправить такой вопиющий недочет. Кстати, Холмс, почему вы так не любите фотографироваться? Вы являете собой редчайшее исключение из общего правила…

— И, таким образом, становлюсь в один ряд с редкими уродами, преуспевающими аферистами и с суеверными племенами какой-нибудь Патагонии.

— Ха-ха-ха! Именно.

— Но ведь я и во многом другом являюсь исключением из общего правила, не так ли, Ватсон? И притом, как вы тонко заметили, редчайшим исключением. Потому что думающий человек не может не являться исключением из общего правила.

Я усмехнулся такой заносчивости.

— Но все-таки, Холмс, вы не ответили на вопрос, почему вы не любите фотографироваться, хотя на редкость фотогеничны.

— Знаете, Ватсон, на фотографию теперь смотрят, как на некий неоспоримый факт. Или на достойный всяческого доверия оригинал, а на живого человека, как на копию, или того хуже, на сырой необработанный материал. Такой взгляд на вещи мне не по вкусу. Живой человек весь состоит из мимолетностей, а фотография улавливает только одну из них, зачастую не самую характерную.

— Во всяком случае, отданная вами фотография была явно исключением из этого правила, — с сожалением констатировал я.

— Возможно, как и все сколько-нибудь талантливое.

Мы одновременно закурили и долго сидели молча.

— Слушайте, Холмс, а не устроить ли нам маленькую домашнюю пирушку с шампанским, по случаю блестящего завершения дела?

— Против пирушки и шампанского ничего не имею. Только, Ватсон, не называйте это дело блестящим. Я считаю его в большой степени своей неудачей.

Я онемел от удивления.

— Неудачей? Вы, Холмс, просто бессовестно кокетничаете.

— Нет, Ватсон, кокетничает обыкновенно тот кто боится хвастать в открытую. Я же, как вы знаете, хвастать не боюсь, как не боюсь и ошибки признавать, потому, что с большим с уважением отношусь к фактам. Вот и мое послание Лестрейду нахожу я редким шедевром, а мои промахи в этом деле редкой бестолковщиной. Ничего не поделаешь — и то и другое факт!

Да, именно так, Ватсон. Даже со своей любимой картотекой я не сумел вовремя разобраться и отчет ваш выслушал с большим опозданием. Конечно и лодыжка виновата, она здорово сбивала с толку. Боль страшна не столько сама по себе, сколько тем, что обрывая тонкие нити памяти столь важные в логическом построении, сокрушает хрупкие с такой тщательностью возводимые аналитические конструкции, чем вносит в голову катастрофическую путаницу. И это дело запомнится мне как самое сумбурное. Но… и самое уникальное во всей моей практике. Даже возможно и во всей истории сыска! Да, да, друг мой!

Я развел руками:

— Но все ваши дела по-своему уникальны, Холмс. Рутинными делами вы не занимаетесь…

— Я о другом, Ватсон. Вспомните, насколько в этом деле все было необычным, даже анекдотичным.

И Холмс только что совершенно серьезный, заговорил вдруг в неподражаемой буффонадной манере подозрительно напоминающей скороговорку Нола Дживса:

— С чего все началось, джентльмены, и… чем закончилось? Одному сыщику замечу скобках (сверх проницательной и ловкой знаменитости) рассказали сон! Да, да сон! Страшный сон! Но ведь и только. Отчего сыщик этот незамедлительно задалась вопросом, а не таит ли в себе этот сон… э-э… г-м-м… некоего загадочного убийства? Удивляться не приходится, этому жадному до работы фанатику подозрительной может показаться даже пустая шляпная коробка, пересохшая чернильница или испачканный известкой носок. Но в любом убийстве, даже в самом глупеньком, как мы все хорошо знаем из книг, наличествует место преступления, хоть какой-нибудь свидетель и уж как минимум сам убитый. Здесь же ничего этого не было и в помине. Однако нашего джентльмена это нимало не смутило, напротив он так рьяно взялся за дело, что даже вывихнул себе лодыжку. И вы думаете, он отступился? Ничуть не бывало! Не такой это человек! Просто взял да и передоверил все своему другу. Славному другу, благо тот оказался под рукой. И пока его друг занимался делом, сам лишь трубочкой попыхивал сидя в кресле и давая свои указания. И представьте только, несмотря ни на что, преступника они нашли. Точнее это преступник их нашел, неожиданно заявившись по всем хорошо известному адресу с подробным отчетом о своей преступной деятельности. Чем значительно все упростил. А единственную в деле улику и вовсе раздобыла птица! Только принесла ее не сыщику, а пастуху, который не нашел ничего лучше как зарыть ее в землю и наши энтузиасты едва не лишились единственного вещественного доказательства.

— Ха, ха, ха! Послушайте, Холмс, если когда-нибудь в Лондоне переведутся преступники и вы останетесь без работы… не унывайте, а примите мой совет: идите на сцену. Станете вторым Ирвингом!

— Браво, Ватсон! Вы великолепны! Конечно не надо быть тонким наблюдателем, чтобы заметить мою страсть к перевоплощению, но надо быть воистину другом, чтобы с таким воодушевлением это высказать! Однако же, чем становиться вторым Ирвингом… э… м…

— …не лучше ли, оставаться первым Холмсом, хотите вы сказать?

— М… да, Ватсон, примерно это я и имел в виду.

— Что ж, Холмс, случай и вправду здорово подыграл вам в этом деле.

— О случай, случай! Что другое может вносить такую неразбериху в жизнь и так разнообразить нашу скучную повседневность! И что бы мы сыщики без него делали?

— Но и для нашего брата писателя случай — самый желанный гость. Редкий персонаж способен так убедительно действовать, с такой легкостью и удивлять, и смешить, и ужасать.

— И все же рассчитывать на случай не стоит, Ватсон, это очень своенравный парень, и никогда не знаешь, за какую команду он играет. Потому случай и не является таким неизменным победителем в деле, как логика и интуиция…

— Зато он один удостоился почетного звания «Всесильный»!

— Он также всесилен, как и всенеудобен.

— Потому что не хочет укладываться в прокрустово ложе логики?

— Именно, Ватсон.

— Думаю, Холмс, он действует подобно живому человеку и бунтует против любых ограничений.

— Расследование, Ватсон — это логическая задача, а то, что не укладывается в строго-логические рамки, как не верти — лирика. Розочки и стрекозочки на полях трактата по химии. Красиво, познавательно, но к делу не относится. Пусть этим занимаются писатели, поэты, кто угодно. Сыщики этим заниматься не должны. Конечно, вы очень талантливо сдабриваете ваши рассказы всякого рода лирическими зарисовочками, часто весьма убедительными, но это ничего не меняет.

— Однако, Холмс, не только логика помогает выявить истину, а зачастую и противоположное ей, то, что не поддается никаким измерениям, вычислениям и расчетам, но что, тем не менее, никак не следует сбрасывать со счетов. Конечно, вы цените себя исключительно за аналитические способности и привыкли думать, что благополучный исход расследования заслуга дедуктивного метода. То есть целиком ваша заслуга.

— А разве это не так?

— Так, да не так.

— Куда это вас заносит, Ватсон?

— Сейчас увидите. Возьмем теперешний случай; разве не заслуга мистера Торлина, которому приснился сон, и он не нашел ничего лучшего, как прийти к вам, ни к психиатру, ни к гадалке, ни, на худой конец, в Скотланд-Ярд, а прямо к Шерлоку Холмсу! Разве не заслуга Била Читателя, который так доверял Шерлоку Холмсу, что пришел и сдался на его милость, открыв свои козыри. Не зря, значит, оба они изучали вас по газетам и портретам. И тот и другой понадеялись на вас и не обманулись. А значит, даже и по одним газетным статейкам, и по моим, как вы говорите, лирическим зарисовочкам они сделали о вас весьма верный вывод. Да и старина Айк Бут вряд ли бы открылся инспектору Лестрейду и его молодцам. Скажу более, если бы не доверие этих людей, Холмс, вам не пришлось бы применить на практике и ваши таланты. Мы просто никогда не узнали бы об этом деле, и оно осталось бы сокрытым от нас, как зарытый в землю перстень Бен Глаза.

Я говорил горячо и убежденно, как, кажется, не говорил еще никогда в жизни. Конечно я не ожидал аплодисментов… Но полная тишина, нарушаемая только тиканьем часов, да унылым пением дымохода, меня все же смутила. Холмс блаженно попыхивал трубкой, протянув свои длинные ноги к камину, в зрачках его метались огненные языки и еще что-то неуловимое. На мою тираду он не ответил, ни словом, только неопределенно хмыкнул.

Что ж, по крайней мере, я высказался, а он выслушал. Иначе бы не хмыкнул.

Позже, заканчивая работу над «Страшной комнатой», я спросил его мнения, стоит ли подредактировать и подсократить рукопись Била Читателя? На мой взгляд, хотя наш «конкистадор» выражался достаточно литературно, а местами даже изысканно, он все же не умел отделять важное от второстепенного, сокращать длинноты, не упуская смысла, и вести последовательное повествование без ненужных отступлений и топтания на месте. Но Холмс заявил, что не считает данные особенности недостатками, поскольку сами обстоятельства мало способствовали гладкости стиля, излишние же подробности, как и обилие прямой речи, объясняются, скорее всего, желанием точнее передать факты и не погрешить против истины. Потому он посоветовал не портить эту беспримерную исповедь излишней литературной обработкой.

Так я и сделал, исправил по мере сил только грамматические ошибки и опустил повторы.

Желая как можно скорее набросать эту повесть, что называется по горячим следам, я стал быстро восстанавливать по записям и памяти все перипетии этого, беспрецидентного дела, но вопреки ожиданиям закончить работу не успел. Одно нашумевшее убийство надолго оторвало нас от нормальной человеческой жизни. Кстати, если бы не Холмс личность убитого могла бы так и остаться для всех тайной, поскольку голова у бедняги отсутствовала, а документы при нем бывшие оказались фальшивкой. «О, Бедный Йорик!», неожиданно воскликнул мой друг с неподдельной горечью в голосе. Оказалось, что по уникальному и малозаметному дефекту ладони он опознал в покойнике Вильгельма Уилборна — знакомца своей юности. Но это был не единственный сюрприз и не самый удивительный из тех что нас ждал. Убийца, которого Холмс взял с поличным в подвале старинного дома на маленькой Кросби Роу, некто Джуди Робинсон по кличке Птенчик, вполне респектабельная, но на редкость бесцветная личность, при дознании проговорился, что убитый им Вильгельм Уилборн, не кто иной, как пресловутый Вилли Чемодан. Даже для всезнайки Холмса это было откровением. Легендарный фальшивомонетчик — его школьный приятель!!!??? Но факты были налицо. Интересно, что взят был Птенчик ровно в тот момент когда ухватившись за роковой чемодан своего патрона, тащил его из хитроумного тайника умиротворенно напевая на избитый мотив шарманки: "Подайте мне мой старый шарабан, я повезу на нем свой старый чемодан!" Известно что исключительная находчивость и крайняя осторожность, делали Вилли неуловимым для Скотленд-Ярда, да и с преступным миром он вел свои дела весьма ловко, обезопасив себя казалось со всех сторон. Только вот против вероломства единственного своего помощника, скучного, невзрачного, но такого незаменимого Птенчика, он все же, оказался бессилен… И в одно несчастное утро его обезглавленный труп был обнаружен в ванной отеля "Эксельсиор". По словам Холмса, до того как старина Уилборн стал тем кем стал, он, был известен многим как весьма успешный ученый-изобретатель, заядлый театрал, короткий приятель нелюдимого Реджинальда Месгрейва, отчаянный франт и вообще на редкость занятный малый. Ничто в те далекие годы не предвещало столь выдающейся криминальной карьеры этому обаятельному и оригинальному гению. Холмс со вздохом сожаления высказал уверенность в том, что сложись жизнь бедняги Уилборна иначе, им наверняка гордилась бы старушка Англия, как гордится теперь Фарадеем и Джоулем.

По этому поводу мне вспомнилось неоднократное высказывание Холмса, о том, что будь его собственные принципы иными, а воспитание не столь традиционным — Скотленд-Ярд имел бы в его лице весьма и весьма опасного преступника, а уголовный мир не менее опасного собрата. Но к счастью для человечества с Холмсом ничего подобного не случилось.

По завершении дела Вилли Чемодана я поспешил к моей долготерпеливой жене, к моим осиротевшим пациентам и к моим заброшенным литературным занятиям. Потому с Холмсом мы не виделисьв плоть до начала зимы, до того дня когда я принес на его суд свою новую рукопись.

Прочитав «Страшную комнату», и своей иронической улыбкой выразив некоторое одобрение прочитанному, что он делал отнюдь не всегда, Холмс посоветовал с публикацией подождать. Конечно, я и сам понимал — должно пройти время, прежде чем «Страшная комната» увидит свет.

— На сколько же, по-вашему, ее законсервировать, Холмс?

Мой друг на мгновение задумался, выдохнул серию аккуратных колечек дыма и спокойно произнес, глядя в потолок,

— Лет на сто, я думаю.

— На сто лет???!!! — возопил я.

— Поверьте мне, Ватсон, она от этого только выиграет.

И я… поверил.