Сквозь джунгли Непала

ГЛАВА ПЯТАЯ ЗАТЕРЯННЫЙ МИР

Утром нас разбудил голос.

— С праздником, саб! — Лал Бахадур, заглянувший к нам в палатку, в приветствии сложил на груди ладони.

— Спасибо, Лал Бахадур.

У входа в палатку за его спиной мы увидели и других рабочих. Все они сделали намастэ и дружно поздравляли Николая Ивановича с рождением первой внучки.

Нам также было приятно их внимание, тем более что, кажется, никто из нас не говорил им об этом накануне. У Николая Ивановича настроение приподнятое, хотя дома он, вероятно, теперь бы отдыхал, а в Непале это для него обыкновенный трудовой день. В Москве, конечно, уже выпал снег, чистый, еще не успевший загрязниться, он нарядно припушил деревья и оконные карнизы, и мороз озорно пощипывал носы и уши вечно куда-то торопящихся москвичей.

А здесь стояла жара. Мы ехали на головном слоне. Солнце, как обычно, нещадно палило наши голые по пояс тела. Все так загорели, что многих издали почти невозможно было отличить по цвету кожи от местных жителей.

Мы следовали в один из самых отдаленных районов страны, где летом во время муссонов и тропических ливней местность бывает безнадежно отрезана от остального мира потоками воды.

Здесь же под могучими ногами нашего слона мягко шуршал мелкий песок огромного солнечного пляжа, по которому неторопливо протекал небольшой ручей. Вдали виднелась густая полоса джунглей.

Погонщик, осмотревшись, равнодушно направил слона к ручью.

— Ковал, — лениво сообщил он.

«Слава богу, скоро река», — подумал я. Но погонщик, видя, что мы смотрим куда-то вдаль, показал рукой на ручей.

Мы не сразу поверили, что эта тихая водичка и есть та неукротимая река, которая, своенравно меняя русло, надолго загоняет людей в свои деревни и изолирует их от внешнего мира на все время муссонов, когда с неба на землю низвергаются потоки дождя.

Невдалеке виднелась деревня Керабари Она совсем невелика, но довольно широко известна в Непале. Во времена хозяйничания в стране семейства Рана здесь были заповедные охотничьи места премьер-министров. Когда кончались дожди и сходила вода, могущественные махараджи приезжали сюда охотиться на тигров, медведей и оленей. Слуги разбивали рядом с Керабари лагерь и устраивали засады, гнали зверей на «охотников», которых те и убивали из совершенно безопасных укрытий. Это было скорее истребление животных, чем охота на них. Но глухие джунгли так густо населены всяким зверьем, что даже подобные охоты не в состоянии были отпугнуть животных от этих мест.

Пока мы обсуждали вопрос, где разбить лагерь, появились местные жители. После приветствий наиболее смелые из них, видя наши затруднения в подыскании подходящего места, единодушно рекомендовали прежнюю охотничью стоянку владетельных Рана и охотно, целой гурьбой, проводили нас туда.

Это было ровное и сухое место, а источник вполне разрешал проблему водоснабжения. Реки, берущие начало в Гималайских горах, несут в своих водах мириады мельчайших частичек слюды, которые под лучами солнца придают их водам вид сверкающего серебряного клинка. Это, правда, очень красиво, особенно в сочетании с зеленью джунглей и синевой гор, но очень плохо отражается на желудках. Из-за такой воды в деревнях масса случаев желудочно-кишечных заболеваний, особенно у детей. Поэтому мы предпочитали брать воду в источнике, где вода била из-под земли.

Итак, место выбрано, начали ставить палатки. Хотелось управиться поскорее, так как к нам все подходили и подходили новые гости. Многие пришли в лагерь издалека, пройдя несколько десятков километров, чтобы посмотреть на советских людей.

Усевшись за походные столы, мы дружно принялись за обед. Он прошел весело, под неослабным наблюдением нескольких десятков карих глаз. Усевшись на корточки вокруг нас, местные жители, молча, с большим вниманием наблюдали, как мы едим. Изредка они обменивались друг с другом короткими фразами. Когда я встречался взглядами с кем-нибудь из них, они улыбались и одобрительно кивали головами.

После обеда, когда мы принялись разбирать вещи и приводить лагерь в порядок, наши гости по мере своих сил старались оказать помощь. Более молодые расчищали площадки, носили сучья для костра. Остальные, лишь только заподозрив, что кому-либо из нас требуется какой-нибудь предмет, немедленно кидались в палатку и приносили первое, что попадалось под руку. Им, видимо, нравились наши палатки и обилие в них незнакомых вещей, поэтому они так охотно бегали туда.

— Саб! — молодой парень, внимательно глядя мне в глаза, подал штатив, неизвестно зачем вынесенный из палатки.

Я отрицательно покачал головой, и парень, бросив штатив, исчез. Через мгновение он опять оказался передо мной.

— Саб! — в руках у него кисточка для бритья.

Наконец все приведено в порядок, и мы расположились у костра, который разожгли наши гости. Они сели напротив нас в своей традиционной позе — на корточках.

Заметно выделявшийся среди других гостей молодой человек — это был местный помещик — приветствовал нас от имени односельчан. Пока он выступал с традиционным приветствием, мы с удовольствием разглядывали его. Он был необыкновенно красив. Чистое с небольшим румянцем смуглое лицо, высокий лоб, темные, глубокие глаза, прекрасной формы нос и яркие чувственные губы. Одет он был с некоторым небрежным изяществом. Белые узкие брюки, стоптанные на босу ногу ботинки, вельветовая куртка с окантовкой из кожи и на голове черная топи.

Закончив приветствие, он небрежным движением откинул со лба прядь волнистых волос. И я заметил, что все девушки украдкой поглядывают на своего помещика, видно, что он привлекал их не только своим положением и красноречием.

Затем он рассказал нам о самой деревне.

— Наша деревня называется Керабарикемп. Раньше она называлась просто Керабари, но когда к нам приезжали на охоту премьер-министры Рана, они разбивали здесь свой лагерь — кемп (по-английски). И теперь ее зовут Керабарикемп. Около нашей деревни течет река Ковал. Горы от нас примерно в двенадцати милях, а за рекой начинаются джунгли. В них много тигров, медведей, оленей и масса всевозможных птиц.

…А ночью в лесах появляются белые всадники. Как только стемнеет, двое в белом на белых конях выезжают из лесу и движутся вдоль реки в горы. В полночь, когда луна ярко светит над деревней, они возвращаются и исчезают в лесу. Много лет наблюдаем мы за ними, их видели еще отцы наших дедов, но никто не обнаруживал их следов. Они словно растворяются в лесу. Садху говорят, что это духи павших воинов, которые охраняют нашу деревню…

По тому, как рассказчик, приглушив голос, заговорил о таинственных всадниках и по благоговейной тишине, воцарившейся среди наших гостей, мы поняли, что эту старинную легенду жители деревни бережно хранят и верят в нее. В Непале каждая деревня имеет свою, особую легенду.

— А много-много лет назад в наших местах был центр сильного цивилизованного царства, — продолжал молодой человек. В миле от нас стоял дворец царя. Сейчас от дворца не осталось и следа. На его месте крестьяне при распашке поля обнаружили колодец. Говорят, что оттуда до горы с двумя вершинами ведет подземный ход длиной около десяти миль. А в горах находится храм Сатасиганга (то есть восемьдесят седьмая Ганга).

Двадцать лет назад в пещерах около этого храма еще жили отшельники — садху, но после землетрясения они ушли, так как пещеры разрушились. Но храм и сейчас стоит на вершине горы, и он хорошо сохранился. Внутри него находится изображение бога Шивы и много древних книг из пальмовых листьев. Каждые четыре месяца, в полнолуние, храм посещают садху. Они собираются на вершине горы и поют гимны. Их пение слышно вокруг.

В пещерах мальчишки до сих пор находят оружие древних монахов. Там его еще осталось немало, иногда даже раздаются выстрелы из пушки, и вскоре после этого, каким бы ни был безоблачным день, начинает идти сильный дождь. Наши жители знают об этом, и, как только раздается выстрел, все ждут дождя. А в этом году после нескольких таких выстрелов началось сильное наводнение…

Мы не сомневались, что таинственные выстрелы — это проделки приближающейся грозы в горах, но история с храмом заинтересовала нас, и мы ждали от рассказчика новых сведений. Но он с достоинством поднялся и сделал намастэ. Остальные гости последовали его примеру.

— Пора спать, — помещик ослепительно улыбнулся, — завтра я вас поведу в горы.

Пока шла беседа, быстро и незаметно наступила темнота. Наши гости заспешили домой, пляшущее пламя костра скользило по их светлым одеждам. Как только затихли голоса гостей, мы отчетливо услышали звуки ночных джунглей. Среди них особенно выделялся вой шакалов, похожий на отчаянные крики попавших в беду людей.

Утром меня разбудили встревоженные голоса. «Тигры!» — невольно мелькнула мысль, и я, быстро схватив винтовку, выскочил из палатки. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густую пелену утренних испарений. Я разглядел сначала только силуэты людей, бурно размахивавших руками, некоторые из них то и дело указывали куда-то в направлении джунглей. Подойдя ближе, я заметил, что рабочие внимательно всматривались в песок под ногами. И тут я сам обнаружил, что среди палаток петляла дорожка, проложенная огромными кошачьими лапами. Около палатки повара Лари следов оказалось особенно много.

Как потом пошутил Лал Бахадур, тигр слишком долго выбирал между Лари и другими продуктами, пока наступившее утро не заставило убраться его восвояси. По виду нашего повара было заметно, что его взволновало подобное внимание хозяина леса. Нам предстояло жить в непосредственном соседстве с тиграми, и это никого из нас, даже самых заядлых романтиков, не радовало.

Я отправился в свою палатку, где уже, конечно, хозяйничал Пурна Бахадур. Он всегда раньше всех на ногах и до нашего пробуждения успевал сделать многое.

С первого дня своего появления в партии Пурна Бахадур добровольно взял на себя роль нашего опекуна, и мы постоянно ощущали его заботы о нашем удобстве и безопасности. Каждый из нас, вспоминая Непал, думаю, обязательно вспоминает и Пурну Бахадура, всегда доброжелательного и заботливого, старательного и неунывающего, типичного сына своей страны.

Ему сорок пять лет. Немало видел на своем веку этот человек. Он исходил всю свою страну вдоль и поперек, служил у англичан в батальоне гуркхов в Малайе. В Катманду осталась его семья; для того чтобы ее прокормить, он вынужден наниматься на работу в различные экспедиции, надолго уходить в горы или джунгли. Почти все деньги он, как и большинство наших рабочих, отсылал домой, оставляя себе лишь на самое необходимое.

Раннее солнце уже успело разогнать туман, но утро было прохладное, свежее и бодрящее. Мы себя чувствовали как дома в этот ранний час, хотя рабочие зябко поеживались глядя, как мы по пояс обмывались холодной водой.

Нам предстояло отправиться на разведку камня, пригодного для строительства будущей дороги, которого, по словам местных жителей, много в соседних горах. На первый взгляд может показаться странным, что в стране, изобилующей горами и горными реками, нет подходящего для строительства камня. Однако это так. Реки, берущие начало в заоблачных высотах гималайских вершин, еще по пути к равнине превращают камень в мелкий песок. Это и вынуждало нас искать камень довольно далеко в горах.

Нашим проводником был вчерашний гость — помещик. Мы должны были заехать за ним в деревню. И вот мы уселись на слонов и тронулись в путь. Дорога сначала шла по открытому месту, затем углубилась в лес. Наша слониха Ратан Коли, меланхолично помахивая хоботом, неторопясь перешагивала кое-где поваленные стволы деревьев. Иногда она на ходу срывала ветви и отправляла их в рот. Большая любительница почесаться, как и все слоны, Ратан Коли, увидев на дороге подходящую палку, подобрала ее и, зажав самым кончиком хобота, с удовольствием чесала себе бока. Такое почесывание, конечно, могли выдержать только слоновьи бока.

Дорога вывела нас опять к реке. Ратан Коли, шагая по песку, с удовольствием запустила хобот в воду и словно из брандспойта обдала себя сильной струей под брюхо. Мы при этом постарались задрать повыше ноги.

Вскоре показалась бамбуковая рощица. На ее краю сидело небольшое семейство обезьян, играя, видимо, в какую-то очень интересную игру. Обезьяны были настолько увлечены, что не заметили, как мы почти вплотную приблизились к ним. Но наконец и они приметили слона. Вожак издал громкий крик, стая стремительно бросилась к бамбуковой роще и с визгом в мгновение ока оказалось на самых макушках толстого бамбука.

В это время слониха отбросила в сторону свою чесалку и запустила хобот в слой пыли, покрывавшей дорогу. В следующее мгновение все вокруг погрузилось во мрак, стало трудно дышать, пыль и песок забили рот и уши. С трудом откашлявшись и сняв очки, на стеклах которых густо осела пыль, мы неудержимо расхохотались, тыча друг в друга пальцами. Наши белые рубашки, пробковые шлемы, лица и руки стали темно-серыми. Погонщик имел такой же вид, но к происшедшему отнесся безразлично. Он только вежливо улыбался, глядя, как мы покатываемся со смеху. Только Ратан Коли была невозмутимо спокойна. Она довольно часто проделывала с нами такие штуки, но в этот раз ее проделка была как нельзя некстати, так как испортила нам парадный вид. Оставалось только смеяться над своими злоключениями и привести себя в порядок, так как деревня была совсем рядом.

Мы остановились у помещичьего дома. Дом в два этажа, сравнительно небольшой, весь утопающий в зелени, с массой разнообразных пристроек. К нам сразу же из-за всех углов выбежало много людей, в основном женщины и дети. Ребятишки с радостными возгласами «хатти, хатти!» восторженно закружились около слонов, наперебой объясняя что-то друг другу. Затем вышел и сам хозяин с ружьем за плечами. Поздоровавшись с нами, он забрался на спину Ратан Коли и помахал оттуда на прощание рукой своим домочадцам. И вдруг из окна неожиданно вырвался громкий, отчаянный плач ребенка, затем из-за сарая, торопливо перебирая ножонками, выскочил голышом шоколадного цвета мальчуган лет пяти и, громко всхлипывая, давясь слезами, кинулся к слонихе и бесстрашно, словно столб, обхватил ее толстенную ногу. Он что-то лепетал, заливаясь слезами, и Ратан Коли, повернув голову, внимательно наблюдала за мальчиком умными глазами.

Все дружно засмеялись. Мальчик, задыхаясь от волнения, пуская пузыри, умоляюще просил Ратан Коли:

— Хатти, хатти… не забирай моего папу… я буду хорошо себя вести…

Горькие рыдания не дали ему договорить…

Неподдельное горе ребенка всех так растрогало, что мы стали просить отца разрешить взять мальчугана на спину слона. Погонщик заставил слониху присесть, и несколько мужских рук невольно потянулись к ребенку. Оказавшись на слоне, мальчик сразу же успокоился, его черные, как бусинки, папины с раскосинкой глаза счастливо засияли, и он спокойно стал переходить с рук на руки. Он что-то радостно мурлыкал, оживленно вертел головой, и маленький хохолок на его макушке смешно прыгал из стороны в сторону. Упругое коричневое тельце пахло молоком и детской чистотой. Все это напоминало далекий дом, и мы долго не отдавали мальчугана слугам помещика, которые шли за нами до самого леса.

Деревня и провожавшие люди остались позади. Наш путь лежал вдоль реки Ковал, берущей начало в горах Сивалик. Сначала мы двигались по правому берегу реки, по самой кромке леса, или, как его называют непальцы, джангл, что означает не джунгли, а именно лес. Издали в некоторых местах он напоминает наши подмосковные леса, но вблизи сразу ощущаешь разницу. Даже неопытный глаз замечает незнакомые виды деревьев, таких, как сал, сису и десятки других неизвестных у нас пород.

Погонщики выстроили слонов в колонну, так как каждый слон норовил идти последним. Слоны очень не любят, когда кто-нибудь движется сзади, и это, видимо, одна из причин, по которой вряд ли кому удалось видеть слона запряженного в повозку. Но погонщики быстро установили порядок и очередность движения.

Слоны шли не торопясь, и мы чувствовали себя удобно. Несмотря на широкую и с виду удобную спину слона, ездить на нем без привычки не очень приятное занятие, а на таком слоне, как Ратан Коли, просто адские муки. Эта слониха кроме своей медлительности отличалась еще и необыкновенной сухопаростью, и каждый ее шаг болезненно отзывался на наших телах, так как ее огромные лопатки ходили под нами ходуном, от такой встряски мы первые дни не находили на себе живого места. При этом каждый миг рискуешь скатиться вниз, упасть с трехметровой высоты. Поэтому все время приходилось менять положение и искать место поудобнее на импровизированном седле — мешке риса.

На седле каждому досталась своя небольшая площадка, на которой надо было сидеть, свесив ноги вниз и держась за веревку, которая укреплена рядом с соседом, сидящим за твоей спиной. Каждый шаг слона кидал седока в сторону и заставлял его лихорадочно натягивать веревку, а соседа — подпрыгивать в такт с твоим движением. Через полчаса все «пассажиры» приспособились, и только после этого можно было направить внимание на что-либо другое.

Обычно слон сам выбирает дорогу, погонщик только подправляет его ногами. Чтобы не идти по песку высохшего русла, слон свернул к оврагам, густо заросшим кустарником и травой. Сидя на его спине, как-то не верилось, что трава настолько высока, что совершенно скрывает валежник, состоящий из толстенных стволов сала. Впечатление было такое, будто слон двигается по расчищенной зеленой лужайке, а не среди бурелома и пней.

Чем дальше углублялись в лес, тем гуще он становился, тем чаще попадались незнакомые деревья и растения. Их так много и они так необычны, что я с глубоким сожалением начинал понимать, насколько бедны были мои познания в ботанике. Будь на моем месте хотя бы ботаник-любитель, сколько интересных и новых растений нашел бы он для себя и, может быть, для науки.

А пока что от более близкого соприкосновения с растительным миром меня, кроме моего невежества, предохранял также и пробковый шлем. Он принимал на себя удары ветвей и особенно тяжелых шишек, то и дело падавших с деревьев. Срываясь с макушек тропических великанов, они приобретали ускорение камня, пущенного пращой, и после каждого такого попадания в ушах стоял легкий звон, из-за которого не сразу было слышно, что говорил сопровождавший нас непальский полицейский Мохан. Он охотно объяснял названия каждого листка и шишки, поминутно падавших на наши головы и колени, и рассказывал, где и для чего они применяются.

— Вот эту, например, — он с ловкостью жонглера поймал на лету шишку, спасая мою голову от удара, — надо отварить в горячей воде, дать ей отстояться два дня и получится прекрасное средство от лихорадки. А этот лист, — он уже сжимал толстый зеленый овал, чем-то напоминавший лист фикуса, — нужно просто время от времени жевать, и у тебя всегда будет хорошо работать…

Слон оступился, и Мохан, хватаясь одной рукой за веревку, чтобы не скатиться вниз, другой похлопал себя по животу.

— Я, саб, родился в этих местах. Много раз моя мать, хотя этого и не разрешает наш религиозный закон, драла мне уши за любопытство, но я снова убегал в лес, чтобы послушать крик оленя, по следам которого идет тигр. А потом, когда я вырос, мне пришлось покинуть родные места — надо было кормить себя самого, помогать семье…

Вдруг кто-то сильно потянул назад мою ногу, я, напрягшись из последних сил, уцепился за веревку, чтобы удержаться наверху, но какая-то неведомая рука неудержимо стягивала меня вниз, до боли скрутив ступню. И тут я услышал хруст. Сначала мне показалось, что мне оторвали ногу, но затем почувствовал, что больше никто не тянет, и я вновь уселся на свое место, потирая чуть было не вывихнутую ногу. Хруст, оказалось, имел лишь отдаленную связь с моей ногой. Наша слониха вот уже несколько минут тянула за собой, как трал, съедобную лиану толщиной в детскую руку и на ходу сокращала ее длину, усердно хрустя зубами.

В лесу огромное количество лиан самого разнообразного вида. Есть лианы толщиной с палец, иным может позавидовать даже ствол дерева среднего размера. Причудливо переплетаясь, они образуют своеобразные камуфляжные сетки, перекрывающие лес вдоль и поперек: одни тесно обвивают деревья, как бы составляя с ними единое целое, другие длинными гирляндами свисают с широко раскинутых ветвей, касаясь земли.

Слоны шли довольно ровно и легко, пока тянулся саловый лес. Эта необычайно твердая порода деревьев хорошо известна и индийским строителям, и железнодорожникам, и английским морякам. Сал широко используется в строительстве. Из него изготовляют фермы мостов, балки домов, шпалы, мебель. В непальских домах встречаются стулья и кресла из сала.

Еще в конце XVIII века первый представитель английской Ост-Индской компании, побывавший в Непале, полковник Киркпатрик, в своих докладах губернатору Бенгалии писал о сале как о прекрасном материале для мачт и палуб английских кораблей. Относительно мачт полковник ошибался, сал очень хрупок, и при валке леса ствол дерева часто разбивается на куски, как сосулька. Но палубные покрытия из сала практически вечны; дерево настолько крепко, что в него с трудом удается забить гвоздь, и, видимо, благодаря своей необыкновенной твердости оно не входит в меню тропических жучков-древоточцев.

Хищнически истребляя лес ради огромных прибылей, правители Рана в течение столетия продавали сал за границу. Да и сейчас, несмотря на ряд ограничительных законов, не разрешающих сдавать в подряд саловые леса, производится их нерациональная вырубка.

Если бы путник пошел от деревни Хараинча на восток по единственной проселочной дороге, ведущей через джунгли к лесному селению Какум, то он услышал бы грохот падающих деревьев-великанов и крики людей. Там одной европейской фирмой ведутся крупные лесоразработки. От зари до зари не умолкает визг ручных пил.

…Слоны гуськом шли по саловой роще. На высоте нескольких десятков метров шумела не очень густая крона деревьев, похожая чем-то на наши дубы, только с узенькими, как у лавра, листочками. Изредка слон, обнюхивая деревья, поднимал хобот и разочарованно опускал его: около сала мало съедобной растительности, кроме травы, которую слоны не едят.

От долгой езды у нас отекли ноги. Перекинув их через широкий круп Ратан Коли, я пересел на другую сторону, и передо мной открылся совсем другой вид. Я увидел плоскую песчаную полосу пересохшего русла реки. Она тянулась вдаль до самых гор.

Буйные, глубоко насыщенные краски Гималаев кажутся даже несколько неправдоподобными. Вся природа предстает перед взором какой-то совершенно необыкновенной декорацией, созданной необузданной фантазией. Необъятный простор, хрустальная чистота воздуха, кажется он даже тихо-тихо звенит, когда смотришь вдаль на сверкающие снега.

Только Николай Рерих, исходивший многие-многие километры в Гималаях, мог достаточно точно и достоверно передать в своих картинах дикие красоты этих мест.

Когда-то, будучи на выставке Рериха в Москве, на Кузнецком мосту, я вместе с друзьями восхищался красками его картин, хотя они и казались тогда излишне яркими и декоративными.

В Гималаях же любые краски художника меркли в сравнении с бездной синевы неба и густой зеленью джунглей. Первая гряда, за ней еще цепь гор и где-то в заоблачной дымке последняя ступень Гималаев с величайшей вершиной мира Сагарматхой (Джомолунгма), что по-непальски означает «над морем выступающая».

Нам, конечно, трудно было представить себе, где находится море, но «выступающая над морем» была перед глазами. Ошеломленные открывшейся картиной, как завороженные смотрели мы на ее белоснежную вершину. Слоны шли и шли, монотонно раскачивая нас на своих спинах, а горы, такие же недосягаемые, все стояли перед глазами; сколько бы мы ни приближались к ним, они настолько же удалялись от нас.

Густые и мрачные джунгли в районе гор начинаются сразу. Пройдя открытое место, наши слоны буквально вломились в густую, переплетенную лианами чащобу. Внизу корявые, поваленные деревья, почти высохшая, но все еще очень высокая трава; вверху — плотная крыша густой листвы, через которую едва пробивался солнечный свет. Внезапно наступивший полумрак казался еще более зловещим из-за тяжелого, насыщенного испарениями воздуха и настороженной тишины, которую нарушали лишь шаги наших слонов и изредка тревожные крики птиц и животных. Сразу сменилось и настроение. Мы уже не глядели беззаботно по сторонам, раскрыв рты от восхищения, а напряженно всматривались вперед. Перед нами мелькала палка погонщика. Он раздвигал ею ветви и иногда бил по голове слона. Изредка мы останавливались — это слоны ломали хоботом ветки деревьев или густо переплетенные лианы, преграждавшие дорогу. Но вот слоны нашли какую-то звериную тропу и зашагали свободнее. Через несколько минут они, как по команде, остановились и, круто повернув головы, медленно зашевелили хоботами. Все их поведение обнаруживало настороженность и собранность. Никто из погонщиков не сделал попытки тронуть слонов с места. Сами они тоже сидели неподвижно, вслушиваясь в шорохи джунглей. Их тревога передалась нам.

— Баг! — шепотом сказал мне погонщик, махнув куда-то рукой.

Помещик зарядил на всякий случай ружье, я сделал то же самое. Мы все внимательно наблюдали за оврагом, с которого слоны не сводили глаз. И вдруг в зарослях промелькнуло полосатое, красное с черным, поджарое тело. Тигр медленно проскользнул между стволов, переплетенных лианами, и исчез в глубине леса. Еще через мгновение слоны, спокойно покачивая хоботами, тронулись в путь. Это означало, что опасность миновала.

Вскоре мы без особых приключений достигли маленького болота, расположенного в мрачном ущелье, пересекли его и остановились в недоумении. Среди девственных джунглей, словно тихая лагуна в бушующем океане, мирно разрослась банановая роща. Но наше недоумение быстро рассеялось. Оказалось, мы достигли первого лагеря пещерных отшельников садху и их банановой плантации. Разыскать это место без посторонней помощи практически невозможно. Дорога на слонах с проводниками, хорошо знающими место, заняла у нас около четырех часов.

С облегчением мы слезли со слонов и размяли затекшие ноги. Геологи разобрали свои инструменты и, не задерживаясь, ушли на разведку камня. Я остался с погонщиками и полицейским Моханом. Времени у нас было достаточно, и мы решили осмотреть покинутые владения садху. Недалеко от поляны, где остановились слоны, виднелось возвышение. На нем — окруженная деревьями площадка, сложенная из камня и покрытая сверху ровным слоем глины. На ней садху поют гимны и отдыхают после длительных молении. Рядом с площадкой на дереве болталось прикрепленное проволокой полинявшее от дождей красное полотнище. На нем сделанная мелом надпись «Рам». Это имя легендарного героя индийской мифологии «Рамаяны», ушедшего, по преданию, на двенадцать лет в лес. А садху считают себя его последователями. Под деревом лежал камень с углублением, до краев заполненный пеплом. Видимо, отшельники были здесь совсем недавно. Рядом небольшая каменная фигурка бога Шивы и около нее второй камень и тоже с углублением. Но углубление его чисто. Сюда отшельники наливали молоко — жертвоприношение богу.

Осмотрев площадку, мы спустились вниз по узкой тропинке к банановой роще. Там уже хозяйничали наши слоны. Они с удовольствием уплетали стволы бананов и их листья.

Откуда-то издалека по ущелью долетел до нас легкий стук молотков геологов. Мы пошли на эти звуки вдоль горной речушки, в которую со всех сторон впадали ручейки с красноватой водой — в ней много железа.

Полицейский ушел вперед, и мы настигли его только в глубине темного ущелья. В руках у нашего гида лежали какие-то красивые, переливающиеся разными цветами камни.

— Это все драгоценности, — задумчиво разглядывая их, сказал Мохан, — но их нужно долго обрабатывать, — и он небрежно швырнул камни в сторону.

По-видимому, этот район очень богат полезными ископаемыми. Беда в том, что по-настоящему их некому искать. Мохан сказал мне, что в этих местах несколько лет назад была лишь одна экспедиция от Коси-проекта. Это были индийцы с английскими советниками. Экспедиция обнаружила месторождение каменного угля, серные источники и россыпи драгоценных камней.

Подняв небольшой кусок железной руды, Мохан объяснил секрет изготовления магнита: кусок руды нужно завернуть в шкуру буйвола, затем зарыть на некоторое время в землю и… магнит готов.

Дорогу нам преградила огромная скала. Где-то на ее вершине брала свое начало маленькая речка. Она низвергалась вниз красивым водопадом. На фоне сумрачного сурового ущелья искрящиеся брызги казались особенно эффектными.

Там, где брал начало водопад, высоко над нами был виден небольшой храм. Задрав головы, мы с интересом рассматривали его строгие очертания. Непонятно, как его могли соорудить на такой скале. Стены скалы почти отвесные. Забраться туда может далеко не каждый. Я спросил полицейского, каким образом он узнал сюда дорогу и был ли он в храме. Мохан ответил:

— Когда я был маленький, мы мальчишками очень часто бегали сюда смотреть на садху. Родители нас не пускали, но мы вечером выслеживали отшельников и шли по их следам. Так я узнал путь к ущелью. А когда отшельники уходили, мы лазили на ту высокую гору. В храме мало интересного. Внутри стоит изображение бога Шивы и засохшие цветы. Сбоку целая стопочка каких-то книг и корзина завернутых в трубочку листьев. Вот, пожалуй, и все, что там есть!

Упоминание о книгах придало мне храбрости, я разулся и босиком пополз вверх по скале. Снизу меня подбадривали голоса погонщиков. Нащупывая босыми ногами выступы, я довольно быстро поднимался все выше и выше, однако вскоре уперся в совершенно гладкую стену и остановился. Подался вправо, влево. Пока я раздумывал, что мне делать дальше, до меня донесся смех. Взглянув вниз, я судорожно вцепился пальцами в выступающие камни. Люди подо мною казались крошечными, а ущелье бездонным. И вдруг я понял, что я плохой альпинист и что мне нет дороги вперед, но и вниз я спуститься не мог. Там, видимо, не догадывались о моем отчаянном положении и, громко смеясь, шутили по моему адресу. Но вскоре они сообразили, в чем дело, и смех умолк, от этого стало, пожалуй, еще тоскливее.

Вдруг за моей спиной мелькнула какая-то тень. Я оглянулся. Примерно на том же уровне, на котором находился я, словно маятник, раскачивался на лиане Мохан. Вот он ухватился за другую лиану и, подлетев ко мне, как воздушный акробат в цирке, протянул ее мне. Я успел поймать лиану, однако все же не рискнул сразу воспользоваться ею. Но мой спаситель уверенно стал спускаться вниз, нисколько не сомневаясь, что я следую за ним. И я, рискнув, начал спускаться вниз. Вскоре я был на дне ущелья. Через некоторое время вернулись геологи, и мы поспешили в путь, чтобы засветло возвратиться в лагерь.

На этот раз наши проводники избрали более короткую дорогу — напрямик через джунгли, еще более дремучие, чем те, которыми мы пробирались сюда. По дороге домой мы забрели в деревню, где живут члены малоизвестного племени сантал. Люди этой деревни никогда не видели европейцев, и мы с взаимным интересом рассматривали друг друга. Они были одеты, как и все жители тераев: мужчины — в набедренные повязки, женщины — в сари, а детишки до десяти-двенадцатилетнего возраста — в костюмы Адама.

Свое генеалогическое древо санталы ведут от очень древних племен, когда-то населявших Индийский субконтинент. К настоящему времени санталы почти полностью вытеснены из основных земледельческих районов Индийского субконтинента и продолжают жить в западнобенгальских джунглях, в труднопроходимых лесах горного Ассама, в южноиндийских горах и в непальских джунглях. Из-за оторванности племени от окружающего мира санталы сохранили древние обычаи. Они занимаются земледелием, охотой, скотоводством и даже меновой торговлей. Санталы сохранили самобытность культуры. Из их настенных рисунков можно многое узнать о жизни и быте членов этого племени.

Санталы говорят на своем особом языке, и по-непальски большинство из них знают только числительные. Но эти познания им просто необходимы, так как зимой после сезона дождей они ходят на ближайший рынок, который находится в десяти километрах, где обменивают свои товары на рис, соль, масло и хлопчатобумажные ткани, необходимые мужчинам для набедренных повязок, а женщинам для сари. Взамен они предлагают лекарственные травы и редкие растения, из которых особым спросом пользуется так называемая кхакси. Ее жесткие листья после просушки используются как наждачная бумага для шлифовки твердых пород дерева, кхакси пользуется большим спросом у ремесленников, которые за нее хорошо платят.

Собственного риса, выращиваемого на небольших участках, жителям деревни не хватает, и они прикупают его на базаре. Земледелием, как и домашним хозяйством, занимаются в основном женщины, мужчины ходят на охоту и собирают в джунглях лекарственные травы и другие растения для рынка. Вооружены они копьем, луком и стрелами. Древко лука сделано из целого бамбука, а тетива — из тонкого слоя разрезанного вдоль бамбукового ствола. Закрепив один конец тетевы к луку корою лианы, охотник с силой упирается в середину древка ногой и, согнув бамбук в дугу, привязывает другой конец тетивы. Лук получается настолько упругим, что натянуть тетиву очень нелегко. Стрелы изготовлены из высушенного тростника. Наконечники стрел железные, самодельные. Для охоты на птиц на стрелы вместо железных наконечников надевают деревянные, а иногда костяные набалдашники, которыми глушат птицу. Этим оружием охотники владеют виртуозно, промахи даже по маленьким птицам очень редки.

Женщины племени, особенно молодые девушки, очень стройны и красивы, но и пожилые женщины по-девичьи гибки и подвижны. Мы не заметили никаких признаков их подчиненного положения в племени, пожалуй, наоборот, женщины в доме командуют мужчинами. Возможно, это еще пережитки матриархата.

Интересен обычай бракосочетания санталов.

Когда у девушки появляется желание обзавестись собственной семьей, она сама выбирает себе возлюбленного, и осчастливленный жених платит за такое внимание сорок пять рупий родителям невесты на будущую свадьбу. И сразу после этого, задолго до брачного пира, жених поселяется в дом, живет там и работает наравне со всеми членами семьи. Если жених до свадьбы разонравится невесте, она его просто-напросто прогоняет и выбирает другого. Правда, при этом учитывается моральный ущерб, понесенный посрамленным изгнанником, и родители возвращают ему не сорок пять рупий, а девяносто, то есть выплачивается дополнительно сорок пять рупий, как они выражаются «за хлопоты».

Свадьба, а вернее посвящение в мужья, происходит в один из праздников. Все претенденты на руку невесты соревнуются в стрельбе из лука. Невеста достается самому меткому стрелку. Но обычно все в деревне знают, кто по сердцу невесте, так как жених уже долгое время живет в ее доме, и у них часто к этому времени рождается двое-трое детей. Поэтому все остальные «соперники», такие же хорошие стрелки из лука, «мажут», и невеста достается победителю. После такого соревнования «жених» официально становится мужем.

Все жители деревни живут очень дружно, словно одна большая семья, и в трудную минуту все приходят на помощь к тому, кто в ней нуждается. Ссор почти никогда не бывает.

Управляет деревней и вершит суд — маджихаран (самый старший), который выбирается всеми взрослыми жителями из числа самых старых и «мудрых» мужчин. Обычно «мудрец» и самый богатый в деревне.

…Времени до захода солнца оставалось мало, и мы, тепло попрощавшись с жителями деревни, отправились дальше.

Но вот наконец наш лагерь. Мы опять в Керабарикемпе. Можно сказать, дома. Слезли со слонов, изрядно утомленные дорогой. Слоны пошли к месту своей ночевки, к берегу реки. Там их должны были кормить специально приготовленными «голубцами», представлявшими собой круто посоленный сырой рис, который туго завернут в банановые листья, перевязанные корой. Ужин слона состоял из десяти-пятнадцати таких голубцов, их клали слонам прямо в рот, и они их глотали почти не прожевывая.

А о нашем ужине позаботился господин Барма. Он пообещал нам «королевскую еду», а пока, перед ужином, предложил познакомиться с интересным гостем — достопримечательностью здешних мест — 135-летним старцем из соседней деревни.

Старик сидел в окружении десятка своих потомков до четвертого поколения — правнуков и праправнуков. Сыновья и дочери его уже давно умерли в преклонном возрасте.

Старик, гордо восседая на стуле, довольно поглядывал сильно подслеповатыми глазами на своих родственников и соседей: он был польщен вниманием людей, приехавших из далекой страны.

На голове у старика повязанное в виде чалмы грязное, видавшее виды полотенце. Под ним годами нечесанная шевелюра еще темных волос, перепутанных в клубок. На коричневом, кое-где покрытом струпьями теле рваная до колен рубашка, под ней набедренная повязка. В руке он держал ветку дерева ним, или, как его еще называли местные жители, пипал, и время от времени засовывал в рот и чистил ею зубы — это своеобразное дерево-зубочистка. С веточкой этого дерева можно часто видеть людей Непала. Они ею чистят зубы после каждого приема пищи. После того как взлохмаченная, как кисточка для бритья, ветка выбрасывается, непалец одаряет вас ослепительной улыбкой белых зубов. Видимо, благодаря дереву ним в Непале мало распространены заболевания зубов.

Медленно, с большими паузами, старик рассказывал о себе:

— Мое имя Могула. Я родился очень давно, еще до того, как в Катманду появился махараджа Джанг Бахадур Рана[7]. Моему отцу было девяносто пять лет, когда он шестьдесят лет тому назад умер от лихорадки. Было у меня две жены, семнадцать детей и сейчас живы более двухсот внуков и правнуков. Некоторых из них я почти не знаю, но вот этого, — старик положил руку на голову совершенно голенького лет четырех мальчугана, — вот этого я знаю хорошо — это внук моего любимого внука Бахадура.

Мальчик застеснялся и спрятался за спину своего пращура.

— Здоровье у меня до сих пор хорошее, только почти нет зубов, а это плохо — нечем жевать табак. Да и вижу неважно. Слух еще острый, а вот за лавочкой присматривать трудно, не могу быстро считать деньги. Торговлей я стал заниматься недавно, лет сорок назад, только после того, как меня часто стала навещать проклятая лихорадка — овул. Вот и торгую всякой снедью. А до этого я всю жизнь рыбачил на реке Тамакоси.

У меня до сих пор остались рыбацкие привычки: я все делаю сам и каждый день совершаю прогулки, иногда прохожу пешком по двенадцати миль. Наверно, я бессмертен, — улыбнулся он беззубым ртом, — хочу прожить еще столько же. Ведь недавно, когда мне было не то сто десять, не то сто пятнадцать лет, у меня родился сын, да еще какой — здоровый и крепкий! К сожалению, мальчик умер от лихорадки. Наверно, и сейчас еще бы мог родиться, да что-то молодые девушки перестали меня любить, видно, плохо стал ухаживать за ними, — старик лукаво подмигнул подслеповатым глазом. — А ведь три года назад я чуть было не женился на восемнадцатилетней красавице. Но ей, наверно, не понравилась моя лавчонка. Пожила она со мной несколько дней и ушла к богатому. А старух я не люблю, уж больно они неповоротливы и сварливы, — он достал табак, завернутый в тряпку, и принялся его жевать.

— А что вы едите, дедушка? — спросил я.

— Да, наверно, все — пью молоко, ем мясо, рис, иногда пью вино. Больше всего я люблю рыбу. Бывало, сваришь ее прямо на берегу вместе с рисом и сразу чувствуешь прилив сил. А здесь рыбы нет, да и рис дорогой.

Нашим гостям настало время идти домой, а нам — ужинать. Мы попрощались, пожелав им доброй ночи и. благополучного пути. Они в ответ сделали намастэ и во главе со стариком исчезли в сгустившейся темноте.

Мы направились в палатку ужинать. Уже у входа по запаху почувствовали, что нас ждала не традиционная рисовая каша, а нечто новое и необычное. Да и вид Бармы подтверждал наши догадки. Он таинственно улыбался и от нетерпения довольно потирал руки. Таким же удовольствием сияло и лицо нашего повара Лари. Лари торжественно принес большую дымящуюся миску и поставил ее перед нами на стол.

— Любимое кушанье короля! — объявил Барма.

Мы не смогли сдержать наших восклицаний. Это было действительно нечто необычное! В жирном бульоне, словно жесткие щетки, плавали куски щетинистой кожи дикого кабана.

Барма подбадривал нас, и мы, словно смакуя, медленно пили бульон небольшими глотками.

Мы расхваливали царское блюдо и горячо благодарили Барму и Лари за внимание. Ведь не их вина, что наши вкусы расходятся с королевскими.

После ужина по установившейся традиции мы садились вокруг костра и слушали различные истории, рассказываемые непальцами. Среди наших рабочих были люди из дальних районов страны, и в этих беседах удавалось узнавать много интересного об обычаях народов Непала.

На этот раз рассказчик попался особенно интересный.

Это был невысокого роста, круглоголовый, со скуластым монгольского типа лицом представитель племени тамангов. Таманги отличаются трудолюбием, тихим ровным характером и немногословней. Это качество выработала у них суровая жизнь в горах. Из рассказа нашего товарища мы узнали, что таманги живут на северо-западе Непала, этнически близки тибетцам. Они занимаются скотоводством и исповедуют буддизм. Суровые природные условия гор и скудные средства существования заставляют мужское население племени уходить на заработки в южные районы страны или наниматься на военную службу к англичанам. Из них английские колонизаторы издавна формировали специальные батальоны гуркхов для подавления национально-освободительного движения в колониях.

Однако в повседневной жизни таманги на редкость тихие и смирные люди, очень отзывчивые и заботливые. Всегда подтянутые, они неторопливо передвигаются упругой походкой акробатов; кажется, подбрось их в воздух, и они все равно встанут на ноги.

Одеты они обычно в длинную, чуть выше колен, серую рубашку, поверх ее короткая жилетка, плотно облегающая фигуру. Вместо штанов, которые они носят только в горах, на них дхоти — длинный кусок белой хлопчатобумажной ткани, искусно навернутый ниже пояса. Под дхоти талия туго перехвачена широким куском материи — муджетро, чтобы не журчало в животе, как выразился один таманг, за поясом — кукри.

Кукри — знаменитый непальский нож, неотъемлемая часть туалета мужского населения страны. И пользуются здесь им с большим искусством, особенно горцы. Этот большой изогнутый нож заменяет вилку и топор, пилу и бритву. Большие бревна для костра рубятся с помощью кукри. Им прокладывают путь в непроходимых джунглях, совершают жертвоприношения богам у берегов рек, украшают стены богатых домов и, наконец, используют как оружие.

Кукри изготавливают ремесленники почти во всех городах Непала, но особенной славой пользуются умельцы из Бхадрапура.

Для изготовления хорошего кукри требуется особая сталь и высокое искусство оружейника. Процесс изготовления стали очень кропотлив и необычен. Сначала из руды выплавляют кустарным способом чугун. Затем этот чугун крошат на мелкие кусочки, обволакивают их тестом, и изготовленные таким образом шарики скармливают курам и индейкам. Затем их помет собирают, просеивают и отобранные крошки металла вновь переплавляют. Полученная сталь идет на изготовление кукри самого высокого качества. Кукри настолько остро оттачивают, что ими можно бриться.

Настоящий таманг не вынимает кукри из ножен без необходимости. Вынувший его без нужды должен уколоть себе ухо с тем, чтобы капелька крови на лезвии ножа, вкладываемого в ножны, искупила его легкомыслие. Это суровый обычай людей, не привыкших шутить с тем, что несет с собой смерть. Верные до конца в дружбе, непримиримые во вражде, таманги, несмотря на свою воинственность, очень милые и искренние люди. Их честность и непосредственность неоднократно трогали нас. Так случилось и в тот вечер. Видя, что мы устали и хотим спать, таманг застегнул вход в палатку и, оставив лишь внизу маленькую дырку, ползком вылез через нее наружу. На миг появилась его голова и руки. Он нам сделал намастэ и вытащил зажженную лампу из палатки. Ночью он был дежурным и собирался сторожить наш лагерь.

А мы крепко заснули под неугомонный многоголосный вой шакалов, вышедших на охоту за бродячими собаками.

Несколько дней тому назад, когда я зашел в одну из лесных деревень в районе Бакры, все ее хижины оказались пустыми. Я подумал, что люди находятся на полях. Но потом выяснилось, что жители местных деревень, помня, что такое рановские чиновники из Катманду и вообще появление господ в их местах, принимали нас за представителей правительства и убегали из деревень. Раньше, во времена правления семейства Рана, район реки Бакры был местом ссылки рановских чиновников. Провинившиеся чиновники, попав в ссылку, бесчинствовали в этих районах, забирая все съестное у крестьян. Этот же район был местом охоты членов семейства Рана и их гостей, которые со своими слугами обирали до нитки местных жителей.

В результате бегства крестьян мы не могли купить никакого продовольствия и питались только компотом. Вечером в поисках продуктов мы решили отправиться в одну из близлежащих от лагеря деревень — в селение Бирнабари. Прошли небольшой саловый лес паркового типа со спокойными лужайками и летними цветами, выглядывающими из ярко-зеленой травы. Когда вошли в деревню, нас встретила группа празднично одетых людей во главе со старостой. Пройдя лабиринт коротких улочек, мы миновали несколько чистеньких хижин, на которых сидели прирученные павлины, и площадку — центр деревни, где копошились дети и куры вместе с маленькими черными поросятами. Затем вышли к току — месту, где обычно очищают рис. Нас усадили в тени раскидистого дерева на деревянную кровать, покрытую белой простыней. Принесли мандаринов и орешков. Затем из-за угла хижины вышла пожилая женщина с книгой в руках. Она остановилась посредине тока на гладко подметенной глиняной площадке и, все время перебирая пальцами страницы какой-то книги, долго собиралась с мыслями, затем открыла нужную ей страницу и начала скороговоркой читать. Минут двадцать мы слушали ее, не понимая ни единого слова. Но вот женщина кончила чтение, улыбнулась нам, поблагодарив за внимание, и, подойдя к Николаю Ивановичу, отдала ему книгу. Николай Иванович повертел ее в руках и передал мне. Открыв книгу, я увидел, что она напечатана латинским шрифтом на местном языке; взглянув на титульный лист, я понял, что держу в руках Библию.

По своему вероисповеданию жители этой деревни были христианами, и в нас они увидели братьев во Христе. Библия, которую они хранили у себя, доказывала, что они не забыли миссионера, обратившего их на «путь истинный». О том, что этот миссионер был здесь сравнительно недавно, красноречиво свидетельствовал год издания — 1950. Барма удивился непальским христианам не меньше, чем мы. Ведь в Непале последние европейские миссионеры были в 1767 году, когда их изгнал король — объединитель страны Притхви Нараян Шах. С тех пор в Непале было запрещено распространять любые религиозные учения, кроме индуизма и буддизма.

Пока мы разговаривали, Лари обошел все дома, но так и не смог купить ничего съестного.

Так, с новыми впечатлениями, но с пустым желудком мы возвратились в свой лагерь.

В тот вечер мы и наши рабочие сидели на сухом пайке. Каждому досталось по содовой лепешке и опять по чашке сладкого компота. Чтобы мы не думали о своих пустых желудках, Барма собрал нас в кружок, посредине усадил семидесятилетнего старика Манбиррая, главного среди погонщиков слонов. Старик посмотрел на своих друзей погонщиков, которые уселись рядом с ним, и, словно ожидая их благословения, подняв кверху голову, четким, размеренным голосом рассказал следующее:

— За слонами в Непале ухаживают с большим вниманием, так как они считаются собственностью короля. Каждому слону выделяется прислуга, принадлежащая к особой касте погонщиков. Самый низший чин погонщика, приставленного к слону, называется маут. Выше него стоят поцуа и фанит. Они кормят слона, ухаживают за ним и управляют животным.

Поцуа во время похода стоит всегда на тазовых костях слона. Когда же возникает необходимость заставить слона быстро двигаться, то поцуа берет привязанную на веревке деревянную грушу, утыканную гвоздями, и время от времени бросает ее под хвост слону, причиняя ему острую боль.

Фанит сидит на голове у слона и, опустив ноги под уши, давит на них, словно на педали, управляя таким образом движением своей живой машины.

В руке у фанита привязанная к веревке палка, которой он иногда резким движением бьет слона по голове. После каждого такого удара слышен глухой, словно из пустой бочки, звук. Слон от боли вертит хоботом, но не делает даже малейшей попытки к сопротивлению. На голове у слона, рядом с ногой фанита, зацеплен за веревку крюк в виде рыболовного крючка. Когда слон не подчиняется фаниту, тот берет в руки крюк и сильно бросает его вперед в морду слона, стараясь попасть ему между глаз.

Слон иногда даже вскрикивает от боли, хлопает ушами и мотает хоботом. Так наказывают слона во время пути.

Маут, поцуа и фанит также и главные няньки слона. Вся ответственность за его жизнь и поведение лежит на этих трех лицах. Следует заметить, что они очень часто меняются ролями. Но, как правило, основную заботу о слоне несет на себе маут. Он обычно бывает и маутом, и фанитом, и поцуа одновременно. За выполнение своих обязанностей погонщики получают довольно большие деньги. Фанит получает пять рупий в день. Поцуа и маут по три. Это не считая тех денег, которые они прикарманивают за счет слона, которому ежедневно выделяется на питание пятнадцать рупий. У этих лиц, непосредственно связанных со слонами, есть начальники, которые находятся на месте стоянки слонов и играют целый день в кости.

Первый из них — раут, под его властью постоянная стоянка слонов в десять-четырнадцать голов: ближайшая к нам была расположена в местечке Хараинча. Выше раута — доронга, в подчинении которого несколько раутов. Затем идет межа, главный распорядитель всех слонов страны со своим помощником — субба. Оба они проживают постоянно в столице Непала — Катманду.

Почти во всех важнейших районах страны имеются стоянки, к каждой в среднем приписано по десять слонов. Всего в стране в настоящее время около семисот голов. В это число входят также слоны, находящиеся в личной собственности у джаминдаров — помещиков.

Пища обычного рабочего слона весьма разнообразна: дважды в день каждый слон получает по два фунта красного сахара-сырца и двести граммов соли, завернутых в голубцы. Кроме того, слону дают рисовые отруби, которые размешивают в чистой воде и выливают ему прямо в рот. Когда слон хочет есть или пить, он издает звуки, похожие на хрюканье и писк поросенка. Пьют слоны только свежую воду. В реках они полощут хобот и рот. Нередко погонщики во время похода направляют слонов по рисовым полям, и те с удовольствием поедают сочные ростки зеленого риса. Часто во время уборки слонам достается уже убранный рис.

Если верить словам Манбиррая, то слоны едят куриное и козлиное мясо, курят и даже пьют вино. Фрукты, вино, мясо и табак дают только боевым слонам, то есть тем, которые используются для королевской охоты. Курят боевые слоны после еды. Им подают бамбуковую трубку, набитую табаком, которая называется хуккэ. За один раз слон выкуривает осьмушку махорки. Вино боевым слонам дают ежедневно, около двух бутылок по 0,75 литра, крепостью в 60–70 градусов. Перед выходом слона на охоту порция водки увеличивается. Мясо слоны едят в рисовом супе, в мелко нарубленном виде. Что касается фруктов, то слоны едят в основном ананасы и бананы. Мандарины и другие цитрусовые слонов не привлекают.

Интересно смотреть на спящих слонов. Наблюдая за ними во время сна, я невольно вспоминал курьезное описание этих могучих животных в какой-то дореволюционной книжке по естествознанию. Там говорилось следующее: слоны спят стоя. Ночью, чтобы не упасть, исполины прислоняются к огромному дереву. Отсюда и возникло их название. Ночью охотники тихо подбираются к ним и спиливают деревья, на которые опираются слоны, и те падают вместе с деревом. Атак как слоны самостоятельно не могут подняться на ноги, то они становятся добычей хитроумных охотников.

Все это очень похоже на охотничий анекдот, хотя и написано в научно-популярной книжке. Там же говорилось, что слоны очень боятся мышей, поскольку те забираются глубоко в хобот или между пальцами и вгрызаются в тело.

Слоны действительно спят, прислонившись к дереву, но совсем не так, как указано в той книжке. Спящий слон чем-то неуловимо напоминает ребенка. Он лежит у дерева, привалившись к нему спиной, как к стенке, вытянув ноги, засунув хобот в рот, как малыш кулачок, и тихо похрапывает. Если его ночью осветить фонариком, то он сонно поднимает голову, вытащив изо рта хобот, и начинает им нюхать воздух. А узнав своего, слон вновь спокойно засыпает. У слонов очень хорошее обоняние. Ночью они по запаху определяют приближение тигра, по запаху находят дорогу домой. У слонов есть свои причуды. По натуре вообще это храброе животное, но встречаются среди них и трусы. Старая легенда о том, что слоны якобы боятся мышей, не получила, по моим наблюдениям, подтверждения. Слоны на мышей не обращают внимания, а то, что мыши забираются к ним между пальцев, не выдерживает никакой критики. У слона нога, как тумба, где нет ни одной дырочки, где бы могла поместиться мышь. Правда, слоны очень боятся муравьев, которые залезают к ним в хобот и ползают по слизистой оболочке, причиняя большие мучения. Часто от этого слоны даже бесятся. Вот почему слон всегда спит с хоботом во рту, а когда идет мимо муравьиной кучи, поднимает хобот высоко вверх.

Некоторые слоны боятся собак и все до одного — шума пролетающего над головой самолета.

Не любят они также и запаха керосина. Погонщики считают, что от керосина у слона облезает кожа. Однако это не соответствует действительности. Я сам как-то пролил керосин, сидя на спине слона, и ничего не случилось. Слон только все время поворачивал в мою сторону голову и водил хоботом. Вероятно, запах керосина отбивает другие запахи леса, а это обстоятельство вызывает у них тревогу.

Слоны прекрасно плавают. Во время половодья можно видеть в воде поднятые кверху хоботы — это слоны без устали пересекают десятки километров водного пространства, спасая пострадавших людей. Раньше при правлении семейства Рана в Непале, когда через большие реки, как, например, Коси, не было лодочной или паромной переправы, слонов использовали вместо лодок. На слонах транспортировали людей и грузы, тем более что для них не страшны крокодилы, а этими тварями кишат все большие реки страны.

Слонов оберегают от холода. Они весьма подвержены простудным заболеваниям. Один премьер-министр из семейства Рана, Джудха Шамшер Рана, послал в подарок тибетскому далай-ламе двух слонов. Однако в горах на пути следования в Тибет слоны погибли от холода.

Другой, не менее опасной для жизни слонов, болезнью является кожное заболевание корпачхау, нечто вроде слоновьей рожи. Бывают случаи, когда слона спасают своеобразным лекарством. Для его приготовления берут прядь человеческих волос, мешают их с бальзамом. Затем накаливают на огне металлический прут и опускают одним концом в этот состав и сразу же прикладывают к ране. При таком методе лечения слон может, конечно, наделать массу глупостей, поэтому ноги слона предварительно связывают огромными в два пальца толщиной цепями. Обычно раны лечат простым хирургическим вмешательством или их просто промывают водой, затем набивают песком и замазывают глиной, как дупло дерева.

Не знаю, как все остальные семьсот слонов Непала, но наши пять слонов были когда-то дикими, их люди поймали и заставили работать на человека. Вместе с чувством свободы бывшие дикие слоны теряют также и инстинкт продолжения рода. Наши слонихи были совершенно нечувствительны к присутствию слонов самцов. И все же слонята родятся.

Появившийся на свет слоненок до трехлетнего возраста беспечно бегает около своей матери, наслаждаясь жизнью, затем его приписывают к какой-либо стоянке или продают. Некоторые из них становятся боевыми слонами. Об одном таком знаменитом боевом слоне нам рассказал Манбиррая. Во время правления в Непале семейства Рана был слон по имени Бизули Прасад. Однажды премьер-министр сидел на спине Бизули Прасада и в погоне за стадом диких слонов далеко углубился в лес. Преследуемые слоны повернули на своих врагов. Прирученные слоны разбежались по лесу, только один Бизули Прасад не сдвинулся с места. Он по команде погонщика взял хоботом специально выкованный для него меч и бесстрашно ринулся на своих диких собратьев.

Как потом рассказал поцуа, его слон налетел на вожака и ударом меча, зажатым в хоботе, разрубил его надвое, а остальные слоны, испугавшись, разбежались по лесу.

С этих пор Бизули Прасад стал царем слонов Непала. Для его обслуживания премьер-министр выделил специальную свиту людей и четырех слонов-слуг, которые носили на своих спинах боевые доспехи и продукты питания для Бизули Прасада.

Когда умер Бизули Прасад, Манбиррая не знает, но помнит, что на нем ездил на охоту английский король Георг V. После смерти слона в его голове были обнаружены четыре «жемчужины». Они до настоящего времени хранятся в национальном музее в Катманду. По словам Манбиррая, охотятся на слонов не только из-за их клыков, но и для того, чтобы добыть этот «жемчуг». Непальцы верят, что — слоновый жемчуг приносит счастье его обладателю, поэтому он ценится дороже, чем слоновая кость.

Утром переезжали в новый лагерь.

Караван со скрипом потянулся по проселочной дороге, а мы пошли напрямик через речку. Вскоре на одном из берегов у притока реки мы увидели песчаный продолговатый холмик, из которого торчали четыре бамбуковые палочки с наброшенным на них куском белой материи. Сооружение напоминало маленький шатер. Сбоку от него росли кустики красных цветов, а между ними лежала перевернутая вверх дном глиняная чаша. Рядом виднелись обгорелые поленья, видимо, остатки костра. Но их было совсем мало. Все это по своему внешнему виду напоминало могилу. Но известно, что приверженцы индуизма не хоронят своих покойников в земле, а сжигают. Однако это была могила. Как потом рассказал Барма, в Непале считают, что если человек умрет от оспы, то его нужно похоронить в земле, а не сжигать. Если умершего от оспы сжечь, считают непальцы, то зараза может распространиться с дымом на всех окружающих. А чтобы покойнику не было обидно за то, что его не оделили высшей почестью, связанной с уходом в другой мир, — сожжением, рядом с могилой устраивают маленький костер, который иммитирует церемонию сожжения. На могилу умершего ставят чашу с водой, чтобы душа покойника ночью еще до ухода из тела могла пить. Когда же чаша оказывается перевернутой, то это означает, что душа ушла в нирвану и больше не нуждается в материальной поддержке земного мира.

Пока мы разглядывали эту необычную для Непала могилу, наши повозки скрылись из виду. Чтобы сократить путь, мы с Борисом решили идти прямо через лес, минуя проселочные дороги. Мы прошли через большую поляну и на самой опушке увидели пожилого непальца, который сидел на сваленном дереве. Он сделал намастэ. Мы ответили на приветствие и пошли дальше, пытаясь углубиться в джунгли.

— Саб! — вдруг окликнул нас старик. Мы обернулись. Он, похлопывая по дереву рукой, пригласил нас сесть рядом с собой. Мы подошли, сели. Старик что-то сказал на своем наречии. Я не понял, но решил, что он хочет закурить и протянул сигареты. Он с благодарностью закивал головой и, затянувшись, довольно улыбнулся. Мы посидели, покурили, молча улыбаясь друг другу. Когда догорела сигарета, мы поклонились старику, поблагодарив за компанию, и направились в лес. Но только было хотели углубиться в чащу, как опять услышали:

— Саб! — старик с улыбкой показывал на место рядом с собой. Мы вернулись. Закурили по второй. Вскоре к нам присоединился еще один непалец. Угостили и его. Когда мы собрались в путь, опять повторилось все снова, только теперь нас приглашали уже двое. «Наверно, какой-нибудь обычай», — подумали мы и, не желая его нарушать, вернулись. Но обычай оказался очень странным, то же самое повторилось еще дважды. Мы уже стали нервничать, так как нужно было успеть догнать наши повозки.

И тут нас выручил полицейский Мохан, неожиданно появившийся на поляне. Он, оказывается, ходил по поручению Бармы в деревню, для того чтобы узнать, не остались ли наши люди в долгу у местного населения. Я попросил его объяснить, что здесь происходит, почему эти люди не хотят отпускать нас. Полицейский, перебросившись с ними несколькими словами, объяснил, что в лесу бродят тигры и одним, хотя и с оружием, ходить по джунглям очень опасно. Поэтому на опушке у дороги прохожие ждут себе попутчиков. Тигры очень редко нападают на группы людей.

Я спросил через Мохана, сколько же человек они будут еще ждать.

— Человек пять-шесть…

— Так сколько же времени им придется здесь сидеть?

Старик равнодушно пожал плечами.

— Да хоть неделю, — усмехнулся полицейский.

Нас такой срок явно не устраивал. Мы уже образовали группу и предложили крестьянам пойти вместе с нами. Но крестьяне, поговорив с полицейским, поднялись, сделали нам намастэ и вновь сели на бревно. Им было не по пути, и мы пошли без них по тропинке в лес. К концу дня мы вышли к огромной реке. Это была река Мая, или, как она называлась на индийской карте, Конкая. Она расположена в сорока километрах от восточной границы Непала. Почти каждые два-три года Конкая меняет свое русло. Истинное русло Маи было примерно на четыре километра западнее того, которое зафиксировано на карте.

Река Конкая священна. Вот почему, перед тем как пересечь реку, каждый должен принести ей жертву и помолиться. Барма принес общую жертву от нашего лагеря — большого козла. Для этого рано утром он с группой рабочих пришел на берег реки. Здесь козлу ударом кукри отсекли голову и кровь спустили в реку. Затем после прочтения молитвы разожгли жертвенный огонь.

Несмотря на то что был забит жертвенный козел, который своей кровью окупил все наши «грехи», и мы имели моральное право на пересечение реки, все же нам пришлось остановиться и подождать, пока Пурна Бахадур не сбегает в лавку и не купит специальные жертвоприношения, которые должен принести каждый персонально.

Лавка находилась в метрах двухстах от реки, на возвышенном месте, около главного брода. Она занимала обширный дом с несколькими пристройками. Тысячи людей пересекают Конкаю в обе стороны, и почти все, хоть и на гроши, покупают индивидуальные жертвы божественной Мае. Пока мы осматривали окрестности и особенно людей, переходившими реку вброд группами и в одиночку с высоко поднятыми выше колен сари и дхоти, появился Пурна Бахадур с зажатым в руке бумажным свертком. Он подошел к нам и протянул каждому на листке газеты красный порошок, перемешанный с рисом, внутри которого лежала монета достоинством в пять пайса. Затем чиркнул спичкой, зажег свечи и раздал их нам. Сам же одну из свечей воткнул в песок на самом берегу реки, положил содержимое бумажки на песок, омыл руки, приложил правую руку ко лбу и сделал намастэ. Затем поднял бумажку, перемешал пальцами красную пудру с рисом и стал щепотками бросать содержимое в реку. Когда на бумажке не осталось риса и пудры, он взял монету и, бросив ее в воду, вновь омыл руки, сделав намастэ.

Такую же процедуру проделали Борис и я. Когда же закончилась церемония принесения жертвоприношения, Пурна Бахадур стал песком забрасывать блестевшие в воде монеты. Мы удивились и спросили его, зачем он все это делает. Пурна Бахадур разъяснил нам, что недобросовестные индуисты ходят по мелководью и собирают монеты. Это «работа» является довольно прибыльным занятием, и есть люди, которые специально промышляют этим делом. В правоте его слов мы убедились после встречи с Николаем Ивановичем и нашими товарищами, которые, оказалось, со всем обозом ожидали нас около лавки и уже успели принести свою жертву Мае. Николай Иванович сказал, что, ожидая нас, они принесли индивидуальные жертвы. Когда же они бросили монеты в воду, один из наших погонщиков бросился в реку и стал, ухмыляясь, собирать жертвенные монеты.

Жертвоприношение кончилось, а переход через реку все еще не начинался. Этому мешало то, что при поспешных сборах засунули куда-то клетку с одноцветными голубями (у нас были белые). Этих одноцветных голубей нужно, по поверью, обязательно выпустить при самом переходе через реку (как, кстати говоря, и при охоте на тигров, иначе, считают непальцы, может случиться несчастье: в реке затянут зыбучие пески, а в лесу, если убьешь тигра, заболеешь малярией. Я заболел малярией только потому, что не выпустил голубей, объяснил мне Барма). Пурна Бахадур все же отыскал клетку с голубями, и вот птицы уже высоко в воздухе. Они делают нам крыльями последнее намастэ и скрываются где-то за лесом. Наконец начался переход.

Волы медленно вошли в реку и сразу же погрузились по брюхо. Возницы с гиканьем погоняли их, не давая остановиться, чтобы колеса повозки не завязли в песчаном дне.

Примерно на середине реки нам опять выдали по монете и попросили бросить их в воду. Когда же пересекли Маю, Пурна Бахадур молча толкнул меня в бок и, повернувшись лицом к реке, сделал ей намастэ. Его толчок означал, что я должен был выполнить тот же самый обряд.

Дальше на протяжении нескольких километров дорога шла по глубокому песку, из которого торчали стебли сухого камыша. Во время сезона дождей все левобережье заливается водой, и путь из одного района в другой оказывается отрезанным почти на полгода.

Уже к вечеру, обогнув небольшое болото, мы встретили одного из наших слонов, который, идя впереди, указывал нам путь к новому лагерю.