Славянская Масленица. Соление молодых, катание на прялках и балаганы под горами

Глава 12. Проводы русской зимы

Так современники описывали последнюю Масленицу Российской империи в Москве накануне Февральской революции 1917 года. Первая мировая война, революция, Гражданская война, как и проблемы с продовольствием в целом, не позволяли организовывать широких праздничных гуляний — по крайней мере, в больших городах. При этом в первые годы советской власти, судя по дневниковым записям, в учебных заведениях продолжали распускать на масленичные выходные, горожане старались посетить театры и достать продуктов для блинов. Однако многие отмечали, что Масленица теперь не та: нет катаний, нет еды, нет веселья. При этом в селах масленичный разгул не утихал даже в этот период. Вот как будущий советский военачальник Филипп Голиков, участник коммунистических отрядов, которые боролись в деревне с кулаками, в 1920 году описал в дневнике празднование Масленицы в деревнях Свердловской области:

^{Безбожник. Журнал М.К.Р.К.П. (большевиков): «С земными царями разделались — принимаемся за небесных». Плакат Дмитрия Моора, 1925 г.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

С первых дней советская власть меняла не только политический строй страны, но и весь сложившийся уклад — праздники не стали исключением. Крестьянский календарь был крепко связан не только с аграрным циклом, но и с событиями религиозной истории, а церковь и священнослужители оказались одними из главных врагов нового Советского государства, члены которого должны были исповедовать материалистическое отношение к миру. Поначалу партийные идеологи решили оставить старые праздники, но изменить их смысл. Так появились «красная, или комсомольская, пасха», «красное, или комсомольское, рождество», «красная свадьба» и т. д.

Во время этих праздников комсомольцы использовали традиционные элементы, однако содержание каждого ритуального действия было новым. Во время «красного рождества» среди ряженых появились маски попов, мулл, раввинов, в руках они несли чучела Христа, Будды, Магомета и плакаты с надписями: «Не бог сотворил человека, а человек бога». В таком виде процессии ходили по улицам городов, а в конце сжигали чучела на костре. Пели и колядки: на мотив Рождества Христова комсомольцы слагали новые антирелигиозные тексты:

Такими праздниками были недовольны не только обычные граждане, но и советские руководители. Они считали, что антирелигиозная пропаганда должна не оскорблять чувства верующих, а мягко воздействовать на людей, освобождая их от религиозного дурмана. В следующие годы сценарии бывших религиозных праздников пересмотрели: теперь устраивали спортивные соревнования, ставили спектакли; молодежь, как и раньше, гуляла по улицам населенных пунктов, но вместо переделанного рождественского тропаря пела новые песни под гармонь. О двойственной жизни раннего советского периода М. М. Пришвин писал в дневнике: «Согласно с этим жизнь раскололась: в данный момент у нас празднуют в городах вторники, в деревнях воскресенья, есть два Рождества, две Пасхи, Масленица разумная, с книжками борется с Масляницей безумной с пьянством, блинами»[214].

^{Рождество. Плакат Дмитрия Моора, 1925 г.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

Среди религиозных праздников Масленица упоминается редко — все-таки ее связь с религией менее четкая, чем, скажем, у Пасхи или Рождества. Однако и ее критиковали, и от нее планировали отказаться. Так, описывая советский карнавал, состоявшийся в парке Горького в 1937 году, А. Живцов противопоставляет его дореволюционному предшественнику: «Советский карнавал абсолютно свободен от всякой связи с религиозными представлениями и пережитками. Советский карнавал навсегда похоронил такие дикие забавы, как кулачные бои — обязательный атрибут Масленицы, такие грубые, неэстетичные развлечения, как обливание грязной водой, обсыпание мукой, разные нелепые состязания. История еще не знала такого благородного, человечного по своему содержанию и формам карнавала»[215].

Эти веяния легко проследить и в предваряющих этнографические статьи замечаниях. Фольклорист М. Е. Шереметева, которая описала празднование Масленицы в Калужском крае с 1929 по 1931 год, обосновывает свою публикацию, с одной стороны, необходимостью зафиксировать уходящую старину: «Революционный быт выметает остатки “языческо-православной” масляницы». С другой же стороны, она говорит, что собранный материал поможет вести «работу о вредной роли Масляницы в быту, в сельском хозяйстве»[216]^, [217]. Дальше этнограф приводит пример, как в одной из коммун вместо разгульного празднования Масленицы вовсю готовились к весеннему севу, в отличие от соседей, которые продолжали отмечать праздник. О тенденции отказываться от старых обрядов писали газеты 20-х годов. Так, в 1928 году в этом участвовала 341 деревня[218]. Однако исследователи отмечают, что таких результатов удалось добиться не введением новых праздников, а научно-просветительской работой.

С безрелигиозной обрядностью возникли проблемы. Некоторые партийные деятели полагали, что обряды не нужны вовсе, однако были и те, кто считал обряды необходимой частью человеческой жизни. Среди них выделяется фигура писателя В. Вересаева, который на страницах изданий выступал за создание обрядов, убеждая советских идеологов в том, что у человека существует естественная потребность «художественно оформлять торжественные моменты своей жизни»[219]. Вересаев критиковал новые праздники, считая их серыми и убогими. После выхода его статьи завязалась полемика, некоторые ее участники утверждали, что обряды вообще нужны «только культурно-отсталым людям, а сознательным и образованным они ни к чему»[220].

Новые советские праздники вроде Первого мая или Дня Октябрьской революции были похожи на митинги или собрания, которыми и без того была насыщена повседневность советского народа. Они совсем не давали необходимой эмоциональной разрядки участникам, потому что люди, в общем-то, не могли насладиться зрелищем — на демонстрациях они шли в колоннах и видели вокруг лишь своих сослуживцев.

Тем не менее это не означает, что тогда исчезли все традиционные праздники. Речь идет о тех торжествах, которые насаждались сверху, в которых должен был принимать участие весь советский народ — то есть такими стали официальные праздники. Неофициальная Масленица, Святки, Пасха и другие обряды, как мы показали выше, продолжали жить в деревне. Главные изменения праздничной культуры касались больших городов, в которых было уже невозможно представить себе традиционные гулянья.

Антирелигиозная кампания, начавшаяся в 1958 году, стала импульсом для создания новой обрядности. Советский народ продолжал отмечать старые праздники, которые были тесно связаны с религией. Особенно сложно было отказаться от обрядов семейных, сопровождавших человека в главные жизненные переходы, — крестины, свадьба и похороны оставались во власти старых традиций. Новые праздники осмыслялись как способ борьбы с религией:

Пик обсуждения и укоренения новых обрядов пришелся на 60-е годы после появления официального документа — Постановления Совета Министров РСФСР от 18 февраля 1964 года № 203 «О внедрении в быт советских людей новых гражданских обрядов». В печати этнографы, фольклористы, культурные деятели обсуждали необходимость народных праздников, анализировали опыт их устройства в разных местностях. Кроме того, именно тогда вышло большое количество брошюр с полнотекстовыми сценариями, рекомендованной для подготовки литературой и песнями, а на местах появились общественные комиссии по гражданским обрядам. По задумке властей, создавать новые обряды работникам домов культуры и клубов должны были помогать этнографы, которые хорошо знали народные традиции, быт и потребности народа: «К тому же важно, чтобы эти формы не “насаждались” сверху, а создавались самой жизнью, народными массами. Они должны поэтому разрабатываться на местах — в союзных и автономных республиках и в областях. Немалую долю работы в этой области должны взять на себя советские этнографы. Нельзя не заметить, что их активность в этом деле пока еще далеко не соответствует его важности и идеологической актуальности»[222].

Анализ советского праздничного опыта привел исследователей к мысли, которую высказывал В. Вересаев, — отказаться от обрядов невозможно, образовавшуюся пустоту нужно заполнить:

Фольклорист М. Н. Мельников считал, что серые, строго регламентированные собрания, в которые превратился обряд в сталинскую эпоху, отсутствие психологически необходимых при сезонных сельскохозяйственных работах народных гуляний стало одной из причин, почему молодые люди уезжали в города, а в Сибири расцветало сектантство.

^{Да здравствует пролетарский праздник 1 Мая! Плакат И. Симакова, 1925 г.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

Новый праздничный календарь опирался на этапы сельскохозяйственной деятельности — в этом он был схож с древним аграрным календарем. При этом обряды больше не были связаны с религией и учитывали изменения, которые произошли в жизни советских граждан. В результате нового обрядотворчества появился Праздник русской березки вместо Троицы, Праздник урожая вместо дожинок, Праздник русской зимы (другие варианты: Проводы русской зимы, Встреча зимы и весны) вместо Масленицы. Пасху заменили сразу два праздника — Первомай и Праздник песни. Тогда же родились многие профессиональные праздники вроде Дня тракториста, Дня шахтера, Дня животновода и т. д., сформировались сценарии гражданских свадеб — в 1959 году в Ленинграде был открыт первый в СССР Дворец бракосочетания, возникли торжественная регистрация новорожденных и гражданские похороны.

Несмотря на то что многие новые праздники включали в себя элементы старых, сказать, что они продолжали непрерывную традицию, нельзя. Во-первых, над их сценариями трудились специальные люди — праздники искусственно лишались одних обрядов и обогащались другими. Во-вторых, новые праздники теряли локальные особенности — многие клубы и дома культуры просто брали опубликованные сценарии и организовывали праздник по образцу другого населенного пункта. Происходила унификация, которая несвойственна традиционной культуре. Безусловно, в деревнях продолжали жить и традиционные элементы — за рамками организованного колхозом сценари. Именно благодаря семейной памяти у нас есть сведения, как праздновали Масленицу или Троицу до советского вмешательства.

Первый Праздник русской зимы в РСФРСР прошел в 1957 году в Сарапуле. Столичная его версия была организована с 14 по 23 февраля 1958 года в Москве в Лужниках (на Центральном стадионе имени Ленина). В его сценарии угадываются традиционные масленичные элементы: продажа блинов, пирожков, кваса, выступление артистов (отсылка к театральным постановкам в балаганах), массовые катания на тройках — то, без чего невозможно представить прежнюю Масленицу; спортивные состязания вроде перетягивания каната и бега в мешках (отголоски мужских забав: взятия снежного городка и кулачных боев).

Этот московский опыт стал тиражироваться по всей стране. В методических письмах и брошюрах подробно расписывалось, как должен проходить праздник. Авторы с гордостью отмечали изменения в обряде: если раньше праздник был стихийным, с драками и пьяным разгулом, то сейчас, благодаря органам культуры и партийным организациям, он стал интересным и доставлял людям истинное удовольствие.

В этих книжках встречались и объяснения солярной символики блинов, широко известной сегодня:

Новый праздник отличался от Масленицы театральностью. Перед зрителями разворачивалось представление, в основе которого — четкий сценарий с распределением ролей. Тема пьесы — прощание с зимой и встреча весны, а с сельскохозяйственной точки зрения — подготовка к наступающему посевному сезону. Чтобы реализовать идею, нужны герои. Решено было вызвать Деда Мороза со Снегурочкой и саму Зиму, которая часто представляла собой соломенное чучело. Дополняли карнавал три богатыря — как символ мужества, силы, вслед за ними часто приезжали передовики производства.

И конечно, Весна, которая после завершения праздника должна была вступить в свои права.

Обрядность 1960-х годов унаследовала от раннего советского праздника любовь к плакатам: центральные площади украшали как шуточные высказывания вроде «В зимний холод — всякий молод», так и серьезные «Наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!», лозунгами оформляли грузовые машины: «Товарищи животноводы! Подарим XXIV съезду перевыполнение плана!» и «Встретим весну с отлично подготовленной техникой!»[228]. Смысл праздника проговаривался в слове устном, Дед Мороз начинал действо с подобного стихотворения:

Дальше обычно следовали рассказы о трудовых подвигах села, чествование лучших работников. Дед Мороз, Снегурочка, иногда сама Зима в стихах рассказывали о достижениях:

Все эти уважаемые люди приезжали на праздник на тройках — теперь катание на лошадях стало привилегией отличившихся. Все остальные были зрителями, а не полноценными участниками этого ритуала. Однако очередь доходила и до них: после торжественной части ведущие заводили хороводы, игры, устраивали состязания, например гонки на одной лыже, городки, перетягивание каната. Лучших игроков награждали — где-то талонами на бесплатные блины и пельмени, где-то ценными призами.

Для всех желающих устраивали торговлю: пекли и тут же продавали блины, бублики, пряники, конфеты.

Обязательный атрибут — чай, в самоварах или просто больших кастрюлях. В большинстве населенных пунктов продавали не только еду — к Проводам организовывали большую ярмарку: привозили одежду, обувь, спорттовары, радиоприемники, телевизоры^[232].

Неизменным был ледяной столб — забравшись на него, можно было достать, к примеру, часы-будильник, бутылку шампанского, одеколон, мяч, валенки.

В Самойловском районе Саратовской области чаще всего люди вспоминали о лотерее, которую организовывал колхоз:

В Сибири сохранили взятие снежного городка — молодежь строила из снежных кирпичей крепость и защищала ее от противника. Во многих местах сооружали карусели, снежные горы и даже целые снежные городки — со снежными бабами и другими фигурами.

^{Сжигание чучела Масленицы.}

^{Danee Terno / Shutterstock}

Завершалось представление сжиганием чучела, которое обычно олицетворяло Зиму. В это время к людям на тройке лошадей выезжала красавица Весна. Массовое гулянье продолжалось под концерт самодеятельности.

В некоторых регионах чучело, как и в старину, сжигали вечером, в сумерках. Например, в Саранске было такое:

Надо сказать, что не везде чучела олицетворяли зиму. Так, в селе Бобрышево в Курской области сжигали «пьяницу», «лодыря», «хулигана» и «жулика» — то есть олицетворение пороков, от которых люди хотели избавиться. В Гагарине, сообщает автор, сжигали чучело войны: «Ненавидят люди войну, наш праздник — это праздник мира»^[235]. Этот прием перейдет в постперестроечную современную Масленицу — чучело до сих пор принимает облик того, что мы хотим прогнать, уничтожить. Так было в период пандемии — на Масленицу жгли чучело ковида, надеясь таким символическим способом избавиться от болезни.

^{Столб с призами на Бакшевской Маслянице, 2024 г.}

^{Фото В. Комаровой}

Во многих сценариях Весна принимала трудовую эстафету у Зимы — слушала рапорт о готовности к посевной и обещала, что и в ее сезон советские граждане будут трудиться так же хорошо.

Однако и в этот раз новые обряды не везде внедрялись хорошо: в статьях встречается критика прошедших праздников в отдельных районах. Авторы обращают внимание на формальный подход, отсутствие красочности, глубокого содержания. Например, предлагать людям кататься на тройках в городе — не лучшая идея, так как лошадей мало, а значит, попробовать забаву может меньшая часть участников. Высказывали претензии и к песням: старая обрядовая уже не может удовлетворить советского человека, а новых не написали, — поэтому Проводы русской зимы, например, в Новосибирске сопровождала джазовая музыка. Тем не менее постепенно сценарии Проводов зимы устоялись, а советский народ полюбил новый праздник.

Проводы русской зимы стали классическим примером советского «обрядотворчества» — явления сложного и двойственного. С одной стороны, это был успешный проект власти по укрощению и идеологизации традиции. Праздник стал инструментом вытеснения религии и прославления трудовых достижений. С другой стороны, это был вынужденный компромисс государства с народом. Власть, хоть и с опозданием, осознала, что «потребность человека художественно оформлять торжественные моменты своей жизни» (как писал В. Вересаев) неуничтожима. Разрешив праздник в идеологически выхолощенном виде, она легализовала саму возможность народного веселья.