Сочинение на свободную тему

День сбора металлолома — знаю, день сдачи макулатуры — понятно, день птиц — ясно, даже день повышенных отметок в одной школе устраивали к разным там праздникам, а вот день откровенности — на такое мероприятие я попал впервые. Оказывается, это день вопросов и ответов: задай любой вопрос и получишь ответ. От кого? Да от своих же одноклассников. Кто хочет, может встать и сказать, что он думает по тому или иному поводу. Вопросы можно задавать заранее, устно или письменно. Эту игру, говорят, Щеглова изобрела. Вот ею мы сегодня и ознаменовали первый день весенних каникул.

Правда, сначала был обыкновенный воскресник. Спасали природу. В этой школе всегда что-нибудь спасают. То мы обеспечивали болельщиков на стадионе, когда там проходил зимний спортивный праздник; то совершали марш-бросок за город «болеть» на мотокроссе, потому что, оказывается, все мы члены ДОСААФ; то в экстренном порядке сдавали взносы и вступали в общество Красного Креста и Красного Полумесяца. Раз в месяц по какой-то там разнарядке мы должны покупать билеты на спектакли в драмтеатр — у него все время горит план, — и нас на электричке возят в областной центр. А тут еще под боком у школы Дом культуры, там проводятся разные мероприятия: собрания, встречи, диспуты… Иногда в зале почему-то оказывается много незанятых мест, и тогда без нашей помощи тоже не обойтись.

Кто-то откуда-то звонит нашей Бэле-завучу, она делает круглые глаза и непроницаемое лицо, что означает важность момента, и обходит восьмые и девятые классы. «Ведите себя прилично. Вы взрослые люди», — снимая с урока, строго напутствует она нас.

Ну, а на днях Бэла сообщила всей школе о том, что охрана природы — наш, то есть учащейся молодежи, наипервейший долг. Конкретный долг девятого «А», оказалось, — городская больница, вернее, сквер, в котором она расположена.

И вот чуть солнышко пригрело, у нас воскресник: соскребали прошлогодние листья, мели дорожки, деревья окапывали, одним словом, боролись с мусором и какими-то древесными вредителями, которые вот-вот проснутся и примутся за свое вредительское дело.

Потом, когда с этим было покончено, Щеглова подбросила идею — провести день откровенности на открытом воздухе.

И тут, Евгения Дмитриевна, вы вопросик массам:

«Можно мне принять участие?»

Сколько учусь, первый раз такое встречаю, чтобы учитель у школьников разрешение спрашивал. Другие-то свое присутствие категорическим правом считают или долгом даже: как бы чего не вышло, кто нас в случае чего на путь истины наставит? А вы вот, пожалуйста, — можно мне принять участие? Очень у нас всем нравится игра в такую демократию.

Щеглова объявила день откровенности открытым. Первым, конечно, был вопрос о счастье. Его задали письменно, сразу в нескольких записках, раньше еще, в школе, и Щеглова принесла их с собой.

По этому вопросу выступал мой сосед по парте Торшеров. Он даже листочки принес — подготовился. Но потом сунул их обратно: наверное, стыдно стало — на свежем воздухе и по бумажке. Изложил своими словами что к чему, теоретически, даже две цитаты великих людей привел, чтобы обосновать.

А Дроздов и тут случая не пропустил, крикнул:

«Ты сам-то когда-нибудь живое счастье видел?»

«Видел», — говорит Торшер. И давай рассказывать о судоверфи. Оказывается, у него там брат работает, не то сварщиком, не то сборщиком. И выходило у Торшера, что строить рыболовецкие сейнеры и кричать «ура!», когда эти сейнеры на воду спускаются и в первый рейс уходят, — и есть наивысшее для человека счастье. До того мой сосед договорился, что во всеуслышание заявил: только получит аттестат — прямым ходом на судоверфь, в бригаду к брату.

Девчонки сразу же на любовь разговор перевели: «любовь возвышает», «любовь делает человека счастливым»… Заикнулись о Татьяне Лариной, но парни недовольно загудели: говорить только о присутствующих. О присутствующих говорить не захотели, поэтому вечную тему оставили и от любви индивидуальной перешли к любви вообще, ко всему человечеству. Служить людям — вот в чем истинное счастье. И сразу в пример Неруша.

«Да ладно вам, — отмахнулся Юрик. — Я то при чем?»

Капустина выступила и сказала, что счастье — это когда сбываются настоящие мечты, то есть происходит что-то огромное, выходящее за пределы обычных, повседневных дел, например, полет в космос, мировой рекорд, открытие новой звезды, и что это обязательно должно быть связано с большим эмоциональным и физическим напряжением, чтобы ощутить счастье как следует.

Влез Сапрыкин. Он сказал, что нечего витать в космосе, когда на земле жить скучно, и потребовал объяснить — почему? Желающих объяснить не было: с Сапрыкой никто не хотел связываться — баламутный парень.

Нет, нашелся все же такой человек, и, конечно же, им оказалась Чередникова. Марина сперва попросила, чтобы Сапрыкин не обижался за откровенность, и сказала, что скука у него от лени.

«Что я, последний двоечник?» — запел было Сапрыка.

Да не так-то легко Маринку с мысли сбить. Она ему:

«Хочешь правду — слушай, иначе какой смысл было вопрос задавать? Дело не только в отметках. Живет человек: ест, спит, ходит в школу — все это самый предельный минимум. А вокруг еще столько замечательного: музыка, интересные люди, просто снег под ногами, облака, звезды над головой. И вот когда ты этого не видишь, не чувствуешь, не переживаешь, это и есть лень, не просто физическая, а лень души. Так жить действительно скучно. Человек должен мечтать, нельзя жить без мечты. Просто жить и ни к чему не стремиться — тогда зачем жить?» — вот что сказала Чередникова Сапрыке.

Ленька выслушал и, удивительно, не стал спорить, отвернулся от Маринки, даже в сторону отошел — наверно, чтобы никто не мешал ему переваривать то, что услышал.

«Счастливым может быть лишь человек, который честен и справедлив», — изрек Григорьев.

Говорит, а сам на меня смотрит. Так и знал — кинешь камешек. Ты что, Григорьев, теперь так и будешь подковыривать? Ничего не скажешь, справедливый приемчик нашел.

У Зябловой свое мнение обнаружилось. Томка считает, что счастье вполне материально: нет войны, в магазинах всего полно, люди хорошо одеваются, мы имеем возможность учиться — разве не об этом мечтали наши отцы и деды, когда совершали революцию и дрались с фашистами? Все достигнуто, и в этом счастье людей.

Щегловой выступление Зябловой не понравилось: магазины, красивая одежда — слишком уж все приземленно, а человек жив не хлебом единым.

«И хлебом тоже, — возразил Воротников. И начал развивать мысль: — Вот, например, в Ленинграде во время блокады…»

Нонка вовремя остановила его правильные мысли:

«Про блокаду всем известно. Речь сейчас о нас самих. Слишком хорошо мы живем. Нас одевают, кормят, выполняют все наши желания и от всего берегут: от гриппа, от жары, от холода, от забот…»

«Ты что, сухарями предлагаешь питаться?» — спросил близнец Ромка Цигвинцев.

Нонка ему:

«Дело не в сухарях. Просто должно быть уважение ко всему, что у нас сегодня есть. А мы никогда об этом не задумываемся, берем и всё».

«Ну правильно, пока берем, а окончим школу, начнем раздавать долги: родителям — за ботинки и учебники, Воротникову — полтора рубля за подержанные гантели, что мне сплавил», — это Дрозда от умных разговоров на юмор потянуло.

Щеглова такого потерпеть не могла и начала накаляться. Но вовремя вмешался наш классный руководитель. Для начала вы, Евгения Дмитриевна, поддержали Воротникова. У того аж уши покраснели от радости — оказывается, это у него реакция на похвалу. Потом вы высказали свою точку зрения вообще.

Оказалось, что вам нравится наш спор и вы считаете, что в споре правы все. Построить дом, а потом видеть, как в него въезжают новоселы, — счастье; построить корабль и проводить его в первое плавание — счастье; преодолеть притяжение Земли и выйти в космос, из другого мира увидеть нашу планету — счастье. И вернуться назад, на Землю, — тоже счастье, потому что жизнь на Земле хороша и даже прекрасна. Просто не каждый задумывается об этом. Мы живем, делаем свое дело, а между тем из самых простых дел и поступков одного человека складывается дело всего общества, каждый человек — участник этого большого всеобщего дела, каждый, кто расценивает свою собственную жизнь с позиций полезности и кто сознает свой гражданский долг. Но если у человека нет цели, если он лишен высших идеалов, — это трагично и для самого человека, и для окружающих. Надо не просто жить, а еще понять и объяснить самого себя, для чего ты есть.

Ну, что я говорил?! Классный руководитель и есть классный руководитель! Быстренько вы наши рассуждения к общему знаменателю привели.

Красивый разговор получился. А на самом деле? Взять хотя бы Торшера. Не верю я, Торшер, твоим выступлениям насчет судоверфи. В рабочие собрался, а сам за каждый трояк переживаешь. Какая тебе разница в отметках, если ты на судоверфь пойдешь? Небось, получишь на следующий год аттестат, сразу о братовой бригаде забудешь, в институт побежишь: где тут мое местечко? И любой на твоем месте так поступит, тут и думать нечего.

Капустина вон о счастье в глобальных масштабах мечтает, о потрясающих эмоциях. А кому в классе не известно, что ее собственные мечты такие же куцые, как платьица, в которых она в школу ходит. На переменах у нее одни разговоры: то ах-ох, у Гуровой новые туфли, то она на ком-то потрясный брючный костюмчик увидела, то вычитала про новый лак для ногтей… Вот это и есть ее счастье.

От Неруша допытывались, счастлив он или нет. За любое поручение наш Юрик хватается, как будто всю жизнь о нем и мечтал; услужить готов кому угодно и в чем угодно; что бы ни попросили, отдаст не задумываясь. В классе только и слышно: «Юрик, поднеси», «Юрик, сходи», «Юрик, достань»… Одним он книги в библиотеку заносит, другим достает пластинки или кассеты с записями, да еще сам их и переписывает на своем магнитофоне, за третьих в раздевалке дежурит, моет окна, готовит доклад или викторину, за себя и за тех, кому некогда по «уважительной причине», грузит на машину металлолом, занимает очередь в школьном буфете… Наверное, Неруш родился с таким рефлексом — за других свою шею подставлять.

Ты, Юрик, все равно что крючок, на который все, кому не лень, могут свои дела вешать. Вешают, да над тобой же и посмеиваются. Может, ты все это за счастье считаешь? А не суета это? И надо ли тебе суетиться? Ведь, говорят, с сердцем у тебя что-то не в порядке. Вот и поберег бы его, все равно тебя на всех не хватит.

Щеглову наша хорошая жизнь забеспокоила. Ну, хорошая наступила жизнь, так и что, мы должны об этом помнить каждую минуту и все время кого-то благодарить? Этому радоваться надо, вот и все. И вообще, не слишком ли мы мудрствуем? Счастье — сплошное служение человечеству. Когда же тогда другими делами заниматься: делать уроки, ходить в магазин за хлебом, кино смотреть, если кругом только одно служение?