Сочинение на свободную тему

С ДОВЕРИЕМ И НА РАВНЫХ

Максим в этот день дежурил по классу и потому задержался. А когда спустился вниз, в раздевалку, увидел Жеку. Она только что надела плащ и теперь стояла перед зеркалом, повязывая шарфик.

— Ты не торопишься, Ланской? — спросила она Максима.

— Нет, вроде… — ответил он.

— Не сможешь проводить меня немного?

Он повел плечом, что должно было означать: не очень-то рад, но, раз уж просят, куда деваться.

— Вот и хорошо, — Жека словно не заметила его недовольства. — Мне еще в магазин надо забежать, а тут вот. — Она подняла руки — в одной сумка, набитая тетрадями, в другой большая стопка таких же тетрадей, — пожаловалась: — Проверочные сразу во всех восьмых.

Максим забрал у нее стопку, и они пошли.

— Все спросить тебя хочу, как вы тогда с отцом Николая до дома добрались? — поинтересовалась Жека.

«К чему бы такой разговор?» — подумал Максим. Он вспомнил, как неудобно было идти по улице рядом с пьяным, как опасался, что его увидит кто-нибудь знакомый. Но ответил другое:

— А что там добираться? Привели, хозяйке сдали — и до свидания.

— Сколько бед приносит эта водка, — сказала Жека с горечью.

— Отправил бы Дрозд своего отца в лечебницу. Там бы его быстро отучили пить.

Однако Жека оптимизма Максима не разделила.

— А знаешь, у Николая ведь еще три сестренки маленьких. И мама не работает: прибаливает. Да и с малышами кому-то надо… Не так просто с этим лечением… И с пьющим отцом — несчастье.

«Одни водку пьют, у других голова за них должна болеть», — думал Максим, шагая рядом с Жекой.

Они пришли в центр. Жека зашла в гастроном. Максим остался на улице. Через большие окна он видел, как она ходит по магазину, роется в сумке, отыскивая кошелек с деньгами, стоит в очереди у кассы, у прилавка, потом прикидывает, как бы втиснуть покупки в и без того полную сумку…

— Думал, учителей только одна проблема волнует — наша успеваемость, а они еще и по магазинам ходят, — пошутил Максим, когда Жека вышла на улицу.

— Ходят, — кивнула учительница. — Покупают сахар, колбасу и макароны. Даже квашеная капуста им, представь, нужна. А некоторые, например, любят свежие батоны, такие, чтоб корочка хрустела. — Она показала бумажный кулек, из которого выглядывал аппетитно подрумяненный батон, и засмеялась.

Небольшого росточка — едва ему до плеча, тоненькая и такая вот, с сумкой через плечо, из которой торчит горлышко кефирной бутылки, с батонам под мышкой, Жека совсем не походила на учительницу, да еще и классного руководителя. Вместе с ним одноклассница из школы возвращается, идут они, говорят о всякой всячине, любой вопрос ей можно задать…

«Как же, любой! — спохватился Максим. — Сейчас же напустит на себя, начнет поучать».

— Ты что-то хотел сказать? — Жека догадалась.

— Да вот… — Максим замялся. — Спросить хочу, — решился он все же. — О том разговоре, в день откровенности. Помните? Тогда вы все наши разговоры о счастье быстренько к общему знаменателю привели… И о хлебе насущном, и о полезности обществу… А вы сами лично… счастливы? Возитесь с нами, переживаете всякие наши дела, над тетрадками вечерами просиживаете. Из-за Колькиного отца вот и то расстраиваетесь… А мы что — были и ушли. Другие будут и тоже уйдут… И потом еще другие… А вы всегда будете оставаться в школе, в одних и тех же стенах, ученики разные, а трудности с ними одни и те же… В чем же тогда оно, ваше счастье? Только с доверием и на равных.

Жека посмотрела на Максима внимательно, кивнула головой.

— В прошлом году мы Мирона Борисовича на пенсию провожали, — начала она неторопливо. — Поздравления, подарки на память. Ну и сожаление, конечно, о том, что из школы уходит. А он знаешь, что нам ответил? «Уроки я давать больше не буду, это верно, но из школы не ухожу. Я просто не могу уйти из школы, потому что давно растворился в ней навсегда и целиком. И старость мою не жалейте. Я не состарился, я раздал жизнь по кусочкам всем моим ученикам и отразился в их жизни. И счастлив, что так себя употребил».

После некоторого молчания Жека доверительно дотронулась до его руки.

— Я ведь, как и ты, тоже новичок в школе. Второй год только, как институт закончила. Ой, сколько еще впереди! — Она даже глаза зажмурила. — Годы и годы… Но когда стану совсем-совсем старенькой, мне бы хотелось, чтобы я смогла сказать о своей жизни так, как Мирон Борисович сказал: я раздала свою жизнь по кусочкам и отразилась в своих учениках. Получится ли? — спросила она сама себя. — Вот, работаю… Интересно в школе. А это уже немало, когда интересно, правда?

Она подождала подтверждения своей мысли. Максим молчал.

— Интересно и трудно порой бывает. Скажем, с тобой, думаешь легко?

— И потруднее есть, — неопределенно ответил Максим.

— Есть и потруднее, — согласилась Жека. — И все же я хочу задать вопрос именно тебе, Максим. Только без обид, с доверием и на равных, как ты сам хотел. Идет?

— Идет.

— Ты неглупый, думающий человек. Гордый. Чувства собственного достоинства не лишен… Но твои поступки иногда, как бы тебе сказать, — она поискала нужное определение, — противоречат элементарной логике.

— Это вы об окне?

— Нет… Я о компании, с которой ты общаешься. Тебе действительно нравится бывать в обществе этого Чумы?

— А вы откуда знаете про Чуму? — Максим растерялся.

— Разве это самое важное?.. Не верю, что тебе там, у них, интересно.

Вот, оказывается, в чем дело, к чему Жека о Колькином отце-выпивохе вспомнила. С подходцем начала. Откуда она о Чуме знает?.. И что знает о нем и делах «стаи»?.. Неужели и о той женщине с сумочкой?..

Максим испугался. И сразу, по привычной инерции сопротивления девятому «А» — Жека была тоже частью класса, — он резко, запальчиво ответил:

— Каждый живет, как умеет. У меня своя компания для прогулок по улице. Григорьев вон, ваш знаменитый правдолюбец, в одиночку кафе посещает… В школе праведник, в кафе — калымщик: песенки под гитару поет, деньгу зашибает. По-вашему, это можно?

Жека даже не упрекнула. Просто смотрела на него с грустным сожалением. Потом сказала:

— Да, я знаю, что Валентин работает вечерами в «Космосе». — Спокойно сказала — не удивил ее Максим своим открытием. — А тебе разве не известно, почему он там работает?.. Ты побывай у него дома — узнаешь. Кстати, в школу Григорьев почему-то сегодня не пришел, вот и выяснишь. Считай это поручением… А за то, что проводил, спасибо. И до свидания.

— До свидания. Тетради ваши…

Она забрала тетради и ушла в подъезд.

Максим побрел домой. Настроение у него испортилось. Он недоволен был собой: сам Жеку на разговор вызвал, на откровенность напросился, сам же от нее первый и спрятался за Григорьева. Нагрубил человеку. И как так бывает: не хочешь что-то делать, а получается? В сердцах он отшвырнул попавшую под ногу сухую ветку.

И вдруг услышал:

— Привет, Граф!

Обернулся — Чума со своими телохранителями: слева Шнурок, справа Вася Конь с гитарой.