Сочинение на свободную тему

«Я ИМ ТАКОЕ УСТРОЮ…»

Вот уж где меньше всего Максим опасался его встретить, так это в книжном магазине. Он зашел в подписной отдел справиться об очередном томе подписки и только повернулся от прилавка, как нос к носу столкнулся с Чумой.

— Привет, Граф! — Чума подал руку.

— Здравствуй. — Максим протянул ему свою.

— Ты чо здесь?

— Насчет подписки…

— А я вот, — показал Чума, — справочник автослесаря оторвал.

Максим неловко потоптался перед ним и направился к выходу.

— Торопишься? — Чума не отставал.

— Не так чтобы…

— Мне тоже спешить некуда. Они уже были на улице.

Побрели мимо детского кафе «Чебурашка», миновали гостиницу, повернули за угол, пере, секли небольшой скверик перед универмагом и оказались на смотровой площадке.

Вниз уходила широкая, обрамленная ажурной решеткой лестница с молочно-белыми светильниками и скамейками на промежуточных площадках. Она спускалась с городской площади к самой реке. За рекой — степь.

— Красотуха здесь летом, — сказал Чума.

Летом пока еще и не пахло. И в красоту не очень верилось: вода в реке казалась отсюда стыло-серой, ее движение угадывалось только по редким, медленно плывущим льдинам. Степь лежала скучно-серая, плоская, дальний край ее сливался с размытой зыбкой мглой неба. Из степи налетал ветер, порывистый, колючий. Пролетали редкие сиротливые снежинки. Было зябко и неуютно… Максим передернул плечами. Чума тоже замерз. Потянул Максима с площадки.

— А ты ничего, клёвый мужик, — похвалил он Максима, шагая рядом. — Я, когда тебя зажали в беседке, рассыпешься, думал. Гляжу — стоишь. И стихи выдал — будь здоров. В сам деле, что ль, после школы в артисты подашься?

— Может, и в артисты. Там видно будет, — ответил Максим. А про себя подумал: «Темно было, вот и показалось, что стою. На самом-то деле еще как сыпался».

Он рассматривал вечернего своего знакомого при дневном свете. В плечах Чума был плотен, но ростом невысок, лицо широкое, курносый нос, толстые губы. Не таким-то уж и грозным казался он сейчас. Парень как парень. И чего он его испугался тогда?

— Зачем тебе автослесарное дело? — показав глазами на книгу, поинтересовался Максим. — Ты же говорил, в строительном техническом обучаешься.

— Это пахан там меня обучает. — Чума пренебрежительно сплюнул.

— А ты?

— А я шофером хочу. То ли дело, сел за баранку, даванул на стартер — и вперед. Сегодня здесь, завтра там. И никаких тебе начальников, мастеров там разных, бригадиров. Думаешь, не профессия?

— Почему? Кому что нравится…

— Да уж лучше, чем кирпичи класть. Все равно шофером стану. Семен меня в строители, а я — шофером.

Разговаривая, они миновали центр и оказались на незнакомой Максиму улочке. Начал валить мокрый снег.

— Слышь, айда ко мне, — предложил Чума.

— К тебе?

— А чо по улицам таскаться, когда хата вот она? — показал Чума на дом, возле которого они как раз остановились. — Не дрейфь, там счас никого.

— С чего ты взял, что я дрейфлю? — Максим вскинул голову.

В начале встречи Максим был недоволен, поскорее отделаться от Чумы хотел. Теперь у него появилось любопытство — он никогда раньше не имел дела с такими парнями.

Чума достал из кармана ключ, сунул в замочную скважину в калитке, повернул — в замке тинькнуло, мелодично пропело, и он открылся. Они поднялись на крыльцо. Щелкнул замок в дверях веранды — он тоже оказался музыкальным, потом еще два — без музыки, на дверях в дом.

Чума сразу провел его в комнату. Там торцом к окну стоял полированный письменный стол — Максим никогда такого не видел — с застекленной передней стенкой. За стеклом, на полках, стояли книги. Золотом поблескивали корешки книг и из-за стеклянных дверок двух книжных шкафов. Но сами шкафы, когда Максим потянул за ручки дверок, оказались заперты. На диван по стене, от самого потолка, спускался ковер. Возле дивана стоял приемник. На другой стороне висела картина в лепной раме. Но самой большой достопримечательностью в комнате, конечно же, был магнитофон, настоящий японский «Окай» с двумя стереофоническими колонками. О таком Максим мог только мечтать.

— Твой?

— Мой, — ответил Чума без энтузиазма, вроде бы даже нехотя. И вдруг предложил: — Хочешь, покажу дом?

Максим хотел музыку послушать. Но раз хозяин предлагает экскурсию по дому…

Дом был большой. Двери некоторых комнат, как и книжные шкафы, почему-то оказались тоже запертыми. Но Чума где-то раздобыл ключи. Он открывал замки и водил Максима из комнаты в комнату, называя:

— Столовка… гостиная… спальня ихняя… кабинет Семена…

Комнаты светились диковинной, наверное, очень дорогой мебелью, поблескивали тяжелыми хрустальными люстрами и хрустальными же расставленными в разных местах вазами, рябили развешенными по стенам коврами. И на полу лежали ковры, толстые и пушистые, такие, что ступать на них было боязно.

Чума показал спрятанную за раздвигающимися панелями кладовую, выложенную голубым кафелем кухню, еще какую-то комнату. Он не хвастался, а будто выставлял напоказ что-то такое, что и показывать стыдно. Громко хлопал дверями, ступал по коврам так, словно назло кому-то мял их высокий ворс.

Максим ходил за Чумой и удивлялся: как не вяжется грубый, неряшливо одетый парень с этим лакированно-хрустальным домом, с его собственной уставленной шкафами с книгами и роскошным магнитофоном комнатой.

Вот они снова оказались на кухне. Чума открыл невысокую дверцу и стал спускаться по лестнице вниз.

В подвале под домом стояли новенькие «Жигули».

— Семена колеса. — Чума легонько постучал ногой по скатам, пробуя, как они накачаны.

— Ездил?

— Разогнался, как же… Семен с них пылинки сдувает.

Чума не стал задерживаться у машины, потянул Максима дальше, еще к одной двери там же, в гараже. Щелкнул выключатель, и Максим увидел… венки. Да, те самые, из бумажных роз и ромашек, что носят в похоронных процессиях. Венки висели на стене как раз напротив входа в комнату, не хватало только черных лент, но и ленты были наготове, нарезаны и перекинуты через спинку стула, правда, еще без надписей — ждали своих «клиентов». На столе лежали ворохами свертки цветной бумаги, мотки тонкой проволоки, кисти, куски воска, стояли пузырьки с клеем и красками.

— Не бойся, покойников здесь нет, — пошутил Чума. — Тут только веночки для них, по три пятерки за штуку… А ты думал? Скорбь, она тоже денег стоит. Семен здорово это усёк.

— Семен тебе кто, отец? — спросил наконец Максим.

— Пахан, — кивнул Чума и, сдвинув ворох бумаги, уселся на край стола. — Там у него еще теплица, — ткнул он пальцем за спину. — Из огурцов Семен тоже деньги делает. — И объяснил, увидев недоуменный взгляд Максима: — Зимой на рынке каждый огурец рублем звенит.

Они помолчали. Максим — все еще рассматривая подвальную мастерскую, Чума — думая о чем-то.

— С чего они такие? — спросил Чума вроде самого себя. — Мать горбит то здесь, то в теплице, на рынке торчит. Сам Семен, как конь, пашет. В дом барахло волокут и волокут. На черта под хвост все это?

Нет, определенно сегодняшний Чума не похож на того, уличного. К себе его, Максима, затащил, весь дом перед ним вывернул, разоткровенничался… Вроде даже сочувствия ищет. Чудно́…

Сережка Крюков, он же Чума, наверное, и сам толком не смог бы объяснить этого своего желания выговориться. Ведь не стал бы он делиться таким со Шнурком или Васей Конем и с другими из своей стаи. Не любил он их — заискивающих и нахальных, льстивых, готовых по его приказу сделать любую пакость. Слишком привычны они были Сережке. А этот, Граф, не похож на пацанов из стаи. И слушает его внимательно и серьезно. Нравилось Сережке, как слушает… И поднялось в нем что-то непривычное, запросилось наружу.

Останься они в этой комнате еще на некоторое время, наверное, он рассказал бы Максиму и о том, как в доме изо дня в день идут разговоры о деньгах, как отец, не скрывая радости, подсчитывает выручку от продажи огурцов и венков и как выдает матери на продукты, самолично определяя, на что и сколько потратить, а потом тщательно проверяет расходы. И что книги — тоже товар, который, как отец считает, со временем подскочит в цене еще больше, чем сейчас. Потому и держит их взаперти. До поры. И что магнитофонные пленки, чтоб «не гонять машину зря», хранятся под замком.

И как Максим удивился бы, узнай он, что сильного и грозного атамана стаи, желая «сделать из него человека», нещадно бьет отец, что ему достается и за порванный рукав рубашки, и за невыполненный в парнике урок по поливке огурцов, и из-за жалобы мастера училища, и за всякие другие провинности.

Может быть, о многом рассказал бы Сережка своему новому знакомому, если бы ему не помешали.

— Кто разрешил?! — вдруг услышал Максим за своей спиной.

«Семен», — догадался он сразу.

У Семена были такие же толстые губы и короткая крепкая шея, округлые плечи, высокий, с залысинами лоб и острые в сузившихся от гнева веках глаза.

— Здрасьте, — сказал ему Максим.

Семен шагнул мимо, к столу.

— Я кому запрещал сюда входить?!

Чума еще сидел на столе. Лицо его покрыла бледность. Испугался? Это тоже как-то не походило на Чуму.

— Встань, когда с тобой говорят! — Семен рванул сына за плечо и толкнул так, что тот отлетел к стене. Сверху сорвался с гвоздя и упал на него венок.

Отец снова поднял руку. Чума отшвырнул венок в сторону и схватил со стола молоток. Теперь он был таким, каким Максим видел его на улице: глаза — злые щелочки, на губах — недобрая усмешка. А лицо белое, без кровинки.

— Не подходи. Убью, — сказал Чума тихо, почти шепотом и, подняв молоток, сам шагнул навстречу Семену.

«Ударит», — понял Максим.

Семен, видно, тоже понял. И попятился.

— Ты что, сдурел, Сережка?!

Они словно поменялись ролями — теперь испуг был уже на лице отца. Он отступил в сторону от двери.

— Тронешь еще раз — кончу! — пообещал Чума и швырнул молоток на пол.

Они поднялись наверх. Максим заспешил домой. Чума вышел на улицу следом за ним.

В этот вечер они долго бродили вдвоем. Чума больше молчал. Думал о чем-то. Яростно отшвыривал попадавшие под ноги камешки. Максим тоже помалкивал. Ему пора было домой, но не хотелось оставлять Чуму одного, жаль было его.

Когда стемнело, они оказались на площади у большого стенда с портретами. Над портретами вычеканено большими буквами: «Передовые люди города».

Максим думал, просто так сюда забрели, но Чума дернул его за рукав: с одной из фотографий на них смотрел… Семен.

— Видал, как устроился? — скривил Чума губы в недоброй усмешке. — Чемодан ты с двойным дном, а не передовик, только об этом никто не знает, — сказал он уже отцу. И, размахнувшись, ударил свинчаткой.

Осыпаясь, зазвенело стекло. Для верности, чтобы совсем испортить портрет, Чума полоснул по фотографии зубьями свинчатки так, что остались две рваные полосы крест-накрест. И, не оглядываясь, пошел прочь.

— Смотаюсь из дома, — сказал Чума после долгого молчания. — Сестренку только жалко: подрастет, они и ее замордуют своими барышными делами… Не, сперва я им коммерцию поломаю… Такое что-нибудь устрою…

«Точно поломает», — подумал Максим