Сочинение на свободную тему

НИЧЕЙНЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Место в «Космосе» надо выбирать так, чтобы видеть всех входящих в зал и в то же время самому оставаться не очень заметным. Конспирация такая, Максим знал по рассказам бывавших в кафе ребят, понадобилась после того, как в «Космос» стала наведываться завуч Бэла. Вернее, вначале здесь произошла драка, и двое десятиклассников из их школы попали в милицию. Вот после этого Бэла и стала заглядывать в кафе, и не она одна, но и некоторые классные руководители, физкультурник Игорек. Весть об этом быстро распространилась среди старшеклассников…

По предложению Максима они устроились в дальнем конце зала, за колонной. Сперва сидели за столиком втроем. Потом к ним подсели две девицы. Шнурок привел их с другого конца зала.

— Здрасьте, мальчики! — сказали девицы.

— Привет! — ответил Чума и подмигнул Шнурку.

Тот зацепил ногой стул от соседнего столика, пригласил:

— Падайте.

Подруги «упали». И для начала протянули ладошки Максиму — с Чумой, похоже, они уже были знакомы:

— Инна.

— Нина.

— Граф, — представил Чума Максима.

— Ой, как интересно! — засмеялась Инна и потянулась к пачке сигарет.

У Инны была высокая, какого-то серо-сиреневого цвета прическа, загнутые кверху тяжелые от туши ресницы и перламутровые губы. Она закинула ногу за ногу, затянулась, выставив вперед подбородок, выпустила в лицо Максиму сигаретный дым.

Максим взял сигарету, сунул в губы, чиркнул спичкой и прикурил. Наверное, он что-то сделал не так: в горле резко запершило и перехватило дыхание. Он судорожно сглотнул и раскашлялся, почувствовал: на глазах выступили слезы.

Подружек это развеселило, толстушка Нина даже скопировала Максима.

Шнурок налил в рюмки вина, подал гостьям.

— За что будем пить? — последовал вопрос.

— За именинника, — ответил Чума. — У Графа сегодня день рождения.

Никакого дня рождения у Максима не было. И в кафе они попали, можно сказать, от сырости — дождь загнал. Но девицы сразу поверили и потянулись к Максиму с рюмками.

Зал понемногу наполнялся. Включили верхний свет. На эстраде появилось трое музыкантов, стали настраивать инструменты. Инна тоже начала готовиться: достала из сумочки коробочку с тушью, зеркальце и, макнув крохотной щеточкой в тушь, поводила ею по загнутым вверх ресницам, и без того уже изрядно подмазанным, потом извлекла помаду и подкрасила губы. Закончив дело, осмотрела себя в зеркало, теперь уже не в свое, маленькое, а в большое, висящее рядом на колонне: опускала тяжелые ресницы, зачем-то поджимала то нижнюю, то верхнюю губу, водила головой из стороны в сторону, легонько ударяла по прическе пальцами. Наверное, она считала себя красивой. Может, она и была красивой, только издали, потому что все на Иннином лице — и матово-бледное, и голубое, и черное — было из тюбиков и коробочек, и вся парфюмерия была с большим переборам, поэтому лезла в глаза.

Максим видел однажды, как самодеятельный художник в городском Доме культуры рисовал женскую головку. У него что-то не получалось. Тогда он взял скребок и провел им несколько раз по холсту. Вместо рисунка на холсте осталась клякса неопределенного цвета. Вот бы по Инниной парфюмерии таким скребочком. Интересно, что бы осталось от ее красоты? Максим чуть не рассмеялся, вообразив такое, да вовремя, спохватился. Покосился на Инну — не подслушала ли она его мысли?

Инна не подслушала. Она вообще ни на кого не обращала внимания, так была занята собой. Но вот она кончила обозревать свое отражение в зеркале, и взгляд ее заскользил по залу. Но на лице ничего не появилось: ни интереса, ни любопытства, она будто дремала с открытыми глазами. Вот если бы… на ее месте сейчас оказалась Чередникова. Интересно, как бы она выглядела?

Маринка — и здесь, в кафе? Ну и что?! Не может он, что ли, пофантазировать? Закрыл глаза, открыл — и вот она, Маринка. Он и в самом деле закрыл глаза, открыл — в дверях стоял… Григорьев.

Да, нарочно такого не придумаешь!

Не подозревая, что за ним наблюдают, Григорьев через зал прошел на эстраду, взял со стула гитару, стал пощипывать струны, настраивая.

Вот это номер! Григорьев-то здесь свой человек, оказывается. Понастраивал инструмент, кивнул партнерам, они расселись по местам. Оркестр громыхнул для начала что-то быстрое.

Шнурок пошептал на ухо Чуме.

— С именинника причитается шампанское, — провозгласил тот и помахал официантке рукой. А когда она подошла, показал пальцем на Максима.

Пришлось делать заказ. Стараясь говорить небрежно, как человек бывалый, Максим распорядился принести бутылку шампанского, конфет и сигареты.

Они выпили шампанское. Инна очнулась от ленивой дремы, многозначительно посмотрела на Максима. Максим встал и пригласил ее танцевать.

Потом они танцевали еще и еще. Снова заказывали вино…

— Я чо тебе сказать хотел, — Чума пододвинулся к Максиму вместе со стулом, когда девчонки отлучились «на минутку». — Эта штукатуренная, ну, Инка, на тебя глаз положила. Ты походи с ней. Она в отделе пластинок работает, в универмаге. А диски счас знаешь почем? Пять червонцев любители с ходу дают. За какой клевый можно и целый кусок отхватить.

— Как это?

— Договорись только, чтоб доставала ходовые. Скажешь ей, в убытке не будет… Остальное я на себя беру… Гро́ши будем иметь…

— Зачем тебе деньги? Ты же их ненавидишь.

— Деньги — мусор. А мусор уничтожать надо, чем больше, тем лучше.

— Так уничтожать? — Максим показал на бутылку.

— А хоть и так. Все не в кубышку, как некоторые…

— Спекулировать, значит, будем?

— Тю! Нашел спекуляцию… Людям надо — мы им даем. Они нам гроши платят, за услуги. Все довольны.

К столику вернулись девицы, и разговор прекратился…

В зале было шумно, дымно, весело. Между столиками — толчея танцующих. Шнурок выплясывал с толстушкой Ниной. Длинноногий и худой, он весь ходил, как на шарнирах. Белесая челка взмокла от пота, бледное, с крупными, как кляксы, веснушками лицо моталось из стороны в сторону. Он что-то кричал своей партнерше. Толстушка подскакивала, попеременно выбрасывая вперед туфли на толстых платформах.

Максим шел в паре с Инной. Она завесила глаза тяжелыми ресницами, положила руки ему на плечи, склонила голову так, что волосы касались его щеки. У Максима немного кружилась голова. Но вино придавало смелости. Он чувствовал себя хорошо, потому что был сам по себе и никому до него не было никакого дела. И плевать он хотел на то, что его видит Григорьев. Рядом девчонка, которой ничего не надо долго объяснять. Она сама заглядывала ему в глаза, и можно было запросто поцеловать ее в перламутровые губы, прямо сейчас или потом, когда он пойдет ее провожать. Все-таки молодец этот Чума, здорово придумал: «У Графа день рождения». Пусть будет день рождения, пусть будет музыка и вино…

— У тебя сколько наличными? — спросил Чума, когда музыка прервалась и Инка снова занялась своей парфюмерией.

Наличными у него было двадцать копеек. В веселом коловороте Максим и не подумал о том, что за выпитое и съеденное надо расплачиваться.

— Чо делать будешь, именинник?

— Он же Граф, а у графьёв счета в банках, — хихикнул Шнурок. — Давай, ваше сиятельство, чек выписывай, а мы пока на улке подождем.

Он и в самом деле засобирался, стал распихивать по карманам конфеты, выловил из остывшего гарнира недоеденный бифштекс…

Грохнул оркестр. Барабан бил прямо в виски. Яркое, пестрое мельтешило вокруг. А близко — сощуренные глаза Чумы, его толстогубая улыбочка.

«Сейчас уйдут. Смотаются. Оставят его одного. Без денег. И будет скандал. Сперва здесь, потом в милиции, потом дома и в школе», — испуганно думал Максим. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в шуме, уплыть с сигаретным дымом в открытое окно. Но он не уплывал и не растворялся. И не знал, что делать.

— Пошли, — насладившись его растерянностью, сказал Чума. — Девочкам шоколадки закажи и ждите, — бросил он Шнурку.

Ни о чем не спрашивая, Максим покорно пошел следом за Чумой мимо подозрительно покосившейся официантки, мимо эстрады с Валькой Григорьевым, мимо дремлющего в фойе швейцара на улицу.

Лил дождь. Но после душного кафе и выпитого вина это казалось даже приятным. Чума свернул в одну сторону, в другую, все дальше уводя Максима от кафе. «Наверное, к какому-нибудь знакомому своему ведет, чтобы занять денег», — думал Максим. Все-таки он молодец, его друг Чума, не бросил на расправу официанткам и милиции. Посмеялся только немного, но это ничего, это стерпеть можно. Лишь бы деньги раздобыл.

Максим даже хотел сказать Чуме, что он парень что надо, поблагодарить его, но тот вдруг зло выругался, и Максим решил помолчать.

Ни к какому знакомому они не пришли. Чума завел Максима под арку большого дома и остановился. Под аркой, как в трубе, тянуло сквозняком, в водостоке клокотала дождевая вода, в желтом круге над аркой болталась на ветру лампочка, поблескивали дождевые капли.

Чума отломил кусок отставшей от стены штукатурки и бросил в лампочку — стало темно. Они топтались в этой темноте минут пятнадцать и чего-то ждали.

Вдруг на улице послышался стук каблуков, ближе, ближе, уже под аркой. И тогда Чума шагнул навстречу.

— Добрый вечер! — сказал он негромко.

— Ой! Кто здесь?! — вскрикнул женский голос.

Женщина попятилась. Но Чума загородил ей путь к отступлению и шел на нее, оттесняя в угол.

— Тихо, тетка, тихо. Не шуми. Мы взаймы только, до получки, — приговаривал Чума через зубы.

— Что вы, ребята, что вы? — ткнувшись спиной в стенку, одно и то же испуганно повторяла женщина.

— Помочь, что ли? — Чума протянул руку к ее сумочке.

Хмель туманил голову Максима, но вот в ней словно переключилось что-то. Смысл происходящего враз дошел до сознания. Чума отбирает сумочку! Подкараулил человека и грабит! Кровь хлынула Максиму в лицо, забила в виски.

— Не надо! Не смей! — крикнул он.

— Заткнись! — огрызнулся Чума.

Он рванул сумочку у женщины. Та прижала ладони к губам, будто крик хотела сдержать.

Еще не зная, что он сделает, Максим бросился к Чуме. Но ничего не успел. Кто-то рванул его за волосы, заломил голову так, что в шее больно хрустнуло, отшвырнул. Максим ударился о стену, кажется, ободрал щеку. Повернувшись, он увидел, как, перегнувшись пополам, оседает на землю Чума.

— Успокойтесь, гражданочка, прошу вас, успокойтесь. Возьмите вашу сумочку. — Высокий, плотный мужчина говорил негромким спокойным голосом. — Сам вернешь, что отнял, или помочь? — спросил он у Чумы.

Тому, кажется, было совсем плохо: он все держался за живот и никак не мог разогнуться.

Максим взял у него сумочку и подал женщине.

— Боже мой, боже мой! Из-за какой-то десятки — да человека! — всхлипнула женщина.

— До дома вас проводить или, может, с нами пойдете, в милицию? — спросил мужчина.

— Да тут я, тут… направо первый подъезд…

— Ладно, гражданка, идите пока домой, успокойтесь. А этих я в милицию. Разберемся там.

— Бог с ними… Молодые-то… Матери дома ждут… Бог с ними…

Женщина ушла.

— Поднимайся, ну! — потребовал мужчина.

Чума кое-как поднялся. Максим осторожно крутил головой — шее было больно.

— Не вихляй, а то и тебя на колени поставлю, — пообещал мужчина, видимо подумал, что Максим собирается бежать. — Вперед! Быстро! — Он вытолкнул их под дождь.

Они пошли, подчиняясь его командам: «налево», «направо», «еще направо…» Пришли в центр, пересекли центральную улицу, позади осталось кафе, где их ждал Шнурок с девчонками, миновали городскую площадь. Милиция была совсем рядом, осталось только обойти сквер. Но мужчина не стал обходить его. Повел прямо.

Максим поворачивал голову в стороны, пытаясь избавиться от боли в шее. Чума упорно смотрел себе под ноги и, казалось, ничего не замечал вокруг: ни конвоира, ни дождя, ни дороги, брел себе по лужам понуро и все. Но как только они поравнялись с фонтаном посреди сквера, он сильно ткнул Максима в бок кулаком:

— Рви!

И прыгнул через каменный парапет прямо в фонтан.

Будто какая-то неведомая сила рванула Максима в сторону, под деревья, перебросила через скамейку, понесла напролом через кусты, по раскисшим от дождя газонам…

Опомнился, когда, запнувшись, кувырком полетел на асфальт. Он уже был далеко от сквера. Сердце бухало в груда, готовое вырваться наружу, раскрытый рот жадно ловил воздух. Но ни криков, ни шума позади — оторвался.

И сразу же тревога: что с Чумой? Вдруг он не смог убежать? Радоваться было рано.

Ежась от озноба, вздрагивая при каждом звуке, то и дело оглядываясь и озираясь по сторонам, прячась в тени деревьев, Максим побежал по улице…