Совок-16

Глава 15

Вот это было уже интересно. Очень интересно. Настолько, что я даже основательно призадумался, чтобы полностью осознать сказанное таксистом.

— Ты ничего не путаешь⁈ — не веря своему сыщицкому счастью переспросил я. — Точно, за руль⁈ Ты хочешь сказать, это был не пассажир, а шофер автобуса⁈

— Ну да! — Мурзин дёрнул плечом, словно удивляясь моей непроходимой непонятливости. — Обычный автобус, «львовский», рейсовый. К нему тот мужик из леса вышел. Спокойно так вышел, не спеша. Огляделся, по штанам себя похлопал, отряхнулся и к стоянке автобусной направился. Прямиком к своему автобусу. Дверь водительскую открыл и за руль залез. Лица его я так и не рассмотрел! — под конец своей речи обломал нас Берик. — Далековато было.

Я умолк и сосредоточенно переваривал информацию. По всему выходит, что наш главный клиент, это водила неведомого автобуса. И это полностью меняет дело. Кардинально меняет! С одной стороны, если наш убийца, это водитель с какого-то междугороднего или пригородного рейса, то радиус его передвижений и вездесущности возрастает во многие разы. И это очень грустно. Зато и вероятность его успешного розыска тоже увеличивается пропорционально. Оно понятно, что дело это долгое, кропотливое и до невозможности муторное. Но в то же время благодарное. Потому что почти беспроигрышное. И рано или поздно, а мы его всё равно установим. Эти «икарусы», «львовские» и прочие мелкие «пазики», все они непрерывно колесят по области. Каждый по своему маршруту и по своему расписанию. По всем её городам и районам, и по более-менее крупным сёлам. И за пределы области они тоже мычутся неслабо, и повсеместно. А, если еще учесть, что из ближайших городов и соседних областей на этот чертов автовокзал также приезжают тамошние водилы на своих колымагах, то объём работы сильно увеличивается. Он не просто кратно возрастает, он на порядок множится. Однако, если не запустить в работу самое мелкое и непременно качественное сыскное сито, то затеряться среди сотен таких же водил злодею будет проще простого. Особенно с учетом того, что единственный наш свидетель лица его не разглядел. Хотя не думаю, что Мурзин врёт и покрывает убийцу. Вероятнее всего, что он его действительно не разглядел.

В том, что тот неизвестный автобусник, вышедший из леса, и есть злодей, я почти был уверен. Просто исходя из здравого смысла и опыта прежней работы. Есть такая поговорка, что два снаряда в одну воронку не попадают. А тут в одном месте и сразу два схожих по направленности преступления. Да еще, практически, в одно и то же время! Никакая артиллерия здесь не канает! Нет, ребята, в данной ситуации ни о каких случайностях или совпадениях речь не идёт. Имеет место неизбежная закономерность. И я имею основания полагать, что два вылезших наружу износа, это лишь малая часть айсберга. Надводная. Если бы не смерть пацана, всё осталось бы всуе.

Да, привокзальный лес изрядно загажен и это свидетельствует о его популярности. О частой посещаемости его гражданами и гражданками, то есть. Но любое изнасилование, за очень редкими исключениями, это преступление интимного свойства. И потому лишних глаз оно не терпит. Износ, это вам не громогласная и фееричная «бакланка», исполняемая на потребу многочисленной публики и предусмотренная в нынешнем УК статьёй за номером двести шесть. Насильник и особенно насильник-педофил, это по большей части, и по своей сути есть гнусный шакал, и тихушная крыса. И присутствие общественности во время столь волнительного для него процесса, ему всегда поперёк души. Само собой, подельники, если таковые участвуют в криминальном празднике плоти, тут в счет не идут. Так что волей несчастного случая, два упыря независимо друг от друга оказались в одной норе. Образно выражаясь. Очень уж удачно для них сложилось, что человеческий муравейник автовокзала, с непрерывно снующим потоком потенциальных жертв, расположился буквально на границе с лесом. И то обстоятельство, что сортир в этом грёбаном автовокзале уже длительное время закрыт на переучет, это тоже в кассу уродов. Следовательно, при наличии у криминального элемента спроса на женские и детские тела, шансов у последних не было никаких.

— Номер автобуса запомнил? — не питая наивных надежд, спросил я, впиваясь взглядом в зеркало.

— Не-е, — мотнул головой задержанный. — Не до того мне было. У меня самого тогда… ну, вы понимаете, — он виновато потупился, попытавшись потрогать свои исцарапанные щёки. — Я больше думал, как обратно на стоянку пройти, чтобы никто не увидел. Морда-то вон, как расцарапана. Ну и та баба… она же следом за мной могла из леса выскочить. Вокруг толпа народа, а она, не дай бог, орать бы начала…

— А цвет автобуса? продолжил наседать я. Может, какие-то надписи на нём были? Рисунки? Эмблема предприятия какая-то или полосы там, к примеру, цветные?

У меня теплилась надежда на повальное увлечение советских людей украшательством своих транспортных средств. Неважно, будь то велосипед, самосвал или бульдозер. И стар, и млад упорно пытались хоть как-то вырваться из всеобщей, и по-казарменному единообразной серости совка. Для чего и лепили на свою технику всяческие нештатные катафоты и самопальные молдинги. И даже цыганскую бахрому с купеческими кистями вешали на лобовик изнутри.

Мурзин сморщил лоб, силясь вспомнить. Видно было, что он добросовестно старается. Поскольку хорошо понимает, что от его ответов зависит, в какой камере, и в чьей компании он проведёт ближайшую ночь.

— Обычный цвет, — наконец выдавил он из себя очередную пустоту. — Красно-белый. Белый верх, красный низ. Как и все «львовские». Да, всё правильно, это не «ЛиАЗ» был, тот квадратный. А эти «львовские», они, как мыльницы. Про надписи… не, не было на нём никаких надписей. Может, сзади и было чего, но я не разглядел. Он наискось стоял, мордой к лесу. Я потому и заметил, что тот мужик в кабину залез.

— А про водилу что еще можешь сказать? — неожиданно подключился до того молчавший Игумнов. Голос его звучал жёстко, но я уловил в нём нотки той самой академической въедливости. Которая, даст бог, не замылится и не пропадёт со временем. И вкупе с прочими его добродетелями сделает из него хорошего опера. — Лицо, фигура, одежда? Во что он был одет?

— Обычно он был одет, — тяжело вздохнув, опять не смог порадовать нас иденцифицирующими деталями Мурзин, — Вроде бы рубашка тёмная какая-то на нём была. На голове ничего, только волосы. Роста небольшого и да, плечи у него, как мне показалось, узкие очень были. Или, наоборот, голова большая… А в остальном, я ж говорю, обычный мужик. Не толстый и не худой. Лет под сорок, наверное, или, может, чуть меньше.

— Лицо? И волосы у него какие? Какого цвета?

— Ну не видел я его лица! — с какой-то обречённой злостью выкрикнул Мурзин. — Далеко до него было, метров тридцать, не меньше. Да и не до того мне было, вы поймите! У меня у самого тогда… — он снова дёрнул рукой, едва слышно звякнув наручниками. — Я ж вам говорил уже. А волосы вроде бы желтые. Как у меня, короткие волосы, мужик-то взрослый!

— Погоди, — я развернулся к нему всем корпусом. — Ты хочешь сказать, что этот мужик вышел из леса, сел в автобус и уехал, при том, что буквально за несколько минут до этого там, в глубине, был задушен ребёнок? Им задушен! Он, что, не выглядел взволнованным? Не озирался? Не суетился?

Мурзин пожал плечами, насколько это ему позволили скованные руки.

— Не видно было, что взволнован. Спокойный был. Вышел из-за деревьев, огляделся, коленки на штанах отряхнул и к своему «скотовозу» почапал. Неторопливо, как будто с обеда шел. Меня он не заметил, я из-за кустов еще не вышел.

— Ладно, — подвёл я черту под первичной частью опроса. — Значит, так, ты его левую руку к себе пристегни! — протянул я Антону ключи от браслетов.

— А ты сейчас нам будешь сочинение писать! На тему «Как я провёл лето», — вытащил я из своего портфеля лист бумаги и авторучку из кармана, — Ты ведь хочешь, чтобы суд к тебе снисхождение проявил? — подмигнул я нахохлившемуся Мурзину, — Или мы без чистосердечного обойдёмся? Нам-то с моим товарищем похеру, экспертиза по-любому нашу правоту подтвердит! Но тогда, если без чистухи, то суд тебе автоматом года три-четыре к сроку довесит!

По напряженной физиономии сексуального обидчика нефтедобывающей отрасли СССР пронеслись судорожные всполохи сомнений и иных мыслительных процессов. Сначала на его лбу, а потом и носу появилась испарина. Мужик явно пребывал в жутком напряге, путаясь в суетных соображениях относительно предложенного ему выбора. Если честно, то главная моя надежда была на его прежнюю судимость. Парадокс, но иногда проще обыграть бывшего сидельца, чем растерянно-упёртого первохода. Лица ранее судимые, они по своей наивности почему-то считают себя сведущими в уголовно-процессуальных игрищах. Только лишь исходя из прежних своих сидок. И по этой причине многие из них пытаются самостоятельно принимать решения по спасению от ментовского коварства. Рациональные, как им ошибочно представляется. Всё же это очень хорошо, что в нынешние благословенные времена с момента задержания адвокат жуликам не положен.

— Ну, что, лишенец, будешь «чистуху» писать или зря мы тебе этот подарок пообещали? — лениво нахмурился я и медленно начал отводить руку с бумажкой от Мурзина.

— Буду! — наконец-то решился таксист и свободной уже правой рукой выхватил у меня листок.

— Погоди! — отдав ему еще и самописку, полез я в задний карман пассажирского сиденья, — На вот, подложи! — протянул я Берику атлас автомобильных дорог в твёрдой книжной обложке.

Опрашивать Мурзина своей рукой я не стал. Поленился. Можно было бы даже не опросить его, а полноценно допросить протоколом допроса. Бланки-то у меня при себе имеются. И пофиг, что дело по изнасилованию гражданки Пшалговской пока еще не возбуждено. Время допроса сейчас можно не проставлять, а прокурорский следак потом выпишет мне отдельное поручение на данное следственное действие. Уж, чего-чего, а допросил бы я Мурзина не хуже любого прокурорского следователя! Но лень. Пусть этот упырь собственноручно корябает свою признанку! И следак тоже не барин, не переломится, и сам пускай злодея допросит.

Надиктовав Мурзину его чистосердечное признание во вчерашнем изнасиловании гражданки Пшалговской И. М., я забрал у него бумагу. И спрятав её в портфель, с хрустом потянулся. Удовлетворённо и с благостным осознанием того, что еще один гадский урод не только найден, но еще пойман, и обезврежен. И, что вскорости он будет посажен в казённый чулан. А, стало быть, в ближайшие лет восемь-девять никто от его преступных проявлений не пострадает.

— Поздравляю вас, коллега! — устало подмигнул я старшему инспектору Игумнову, — С боевым, как говорится, крещением! С первым раскрытием тяжкого преступления против личности! Орден тебе за этого похотливого мурзилку вряд ли дадут, а вот премию рублей, этак, аж в двадцать, это запросто, это вполне возможно!

— А тебе? — не проявив безудержной радости, соответствующей моменту, поинтересовался бывший педагог-историк, — Тебе, что, премию не дадут? Которая, аж в двадцать рублей?

— Хрен его знает, может, и мне дадут. Я был бы не против…- не стал я упираться и гневить судьбу относительно возможного прибытка, — Но это маловероятно. Во-первых, это ты у нас в паре старший, а, во-вторых… Во-вторых, у меня с майором Тютюнником давно уже сложились непростые отношения. Эксклюзивные, можно сказать, отношения!

— Ладно, чего-то отвлеклись мы! — отринул я мысли о материальном поощрении, — Хочешь, не хочешь, а обещанное выполнять надо, в прокуратуру сейчас поедем! Будем гражданина Мурзина прокурорскому следователю сдавать. Ты как, поедешь в прокуратуру, Берик? Или всё же тебя сразу в ИВС отвезти? Тогда ты даже на ужин еще успеешь! — вопросительно и с отеческой заботой посмотрел я на таксиста. В очередной раз с удовлетворением отметив, как он моментально посерел лицом.

— Не надо в ИВС, начальник! — поперхнувшись на первом слове и дав петуха на втором, заблажил насильник, — Вы же обещали! Я же вам во всём признался и исключительно всё вам про преступника рассказал!

И снова я испытал профессиональное удовлетворение. Нет, похоже, что не откажется Мурзин от своего признания в ближайшие два-три часа. Значит, успеет прокурорский следак его допросить так, как надо. Однако, медлить всё равно не стоит, надо его везти куда полагается, пока он в нужной кондиции. И сдавать по описи и по подследственности. А дальше пусть у прокурорского на его счет мозги с зубами потеют. Заодно и свой приоритет в раскрытии тяжкого состава за собой застолбим. На этот счет в моей голове уже появились кое-какие мысли. Н-да…

Я завёл мотор. А мысли да, мысли давно уже в голове не скакали. Они мало-помалу упорядочились и постепенно укладывались в ёлочку. Как паркетные плашки. Стало быть, водила автобуса… Это не просто зацепка, это реальное направление розыска. И еще это огромный пласт работы. Для начала нужно будет поднимать все пассажирские автопредприятия нашей области, которые участвуют в междугородних перевозках. И методично шерстить все автобусные парки, все маршруты, которые проходили через автовокзал вчера во второй половине дня. Аккуратно через диспетчеров точковать графики и путевые листы. И главное — искать мужика с прической желтого цвета, и с непропорционально большой головой. Или же с уродливо-узкими плечами. Как у приснопамятного Дмитрия Алкогольевича Медведева из моей прошлой-будущей жизни. Чьи богатырские плечи, насколько мне помнится, не выходили за ширину его изящных и проспиртованных ушей…

Но это всё потом, это завтра. А пока мы едем в городскую прокуратуру. К старшему следователю Колычеву. Тем более, что я ему вчера клятвенно пообещал привезти сегодня вещдоки. Обнаруженные в лесу старшим опером Игумновым.

Я рулил и параллельно с этим думал, что было бы очень неплохо, если бы маньячное дело отписали вчерашнему следаку. Худо-бедно, но с ним какое-то взаимопонимание у нас уже сложилось. И таки да, вероятность того, что дело по вчерашнему убийству ребёнка навесят на товарища Колычева, действительно, была существенной. В прокуратуре и, особенно, если не в районной, а в городской и выше, такого вала уголовных дел, как в милиции, нет. И потому прокурор или же его зам по следствию может себе позволить отписать дело тому следаку, который выезжал на преступление. Оно и логично, ибо следователь, собирающий первичный материал, зная, что и дальше будет с ним работать, халтурить нипочем не станет. Просто потому, что себе это дороже выйдет.

В горпрокуратуру мы ввалились втроём. Времена нынче стоят хоть и осенние, но всё же застойно-вегетарианские. То бишь, вяло-мягкие. Эпоха непуганых и, тем паче, нестреляных еще бюрократов. В том смысле, что на входе надзирающего за законом городского органа, милицейского поста не оказалось.

Заглянув в ближайшую от входа дверь, я узнал, что старший следователь Колычев обитает на втором этаже в двести тринадцатом кабинете. Туда мы всем скопом и направились.

Для приличия постучав в нужную дверь, я решительно потянул её на себя. И сразу же вежливо поздоровался с сидящим за столом Владимиром Васильевичем. С младшим советником юстиции товарищем Колычевым. Судя по тому, что других рабочих столов в этом помещении не наблюдалось, этого сотрудника в данной организации ценили высоко.

По началу близоруко прищурившись в нашу сторону, старший следак недовольно нахмурился. Но узнав нас с Игумновым, волокущих под руки скованного Мурзина, он расслабился и заметно оживился.

— О, как! Корнеев из Октябрьского РОВД, если не ошибаюсь⁈ — протянул он, с интересом разглядывая наш «трофей». — А это кто с вами? — указал он взглядом в сторону изрядно помятого Мурзина с заведёнными назад руками.

— Свидетель по делу об убийстве на автовокзале, товарищ советник юстиции! — авансом повысил я в чине прокурорского следака, чётко отрапортовав ему. — Гражданин Мурзин Берик… Ахматович — запнувшись на секунду, я всё же вспомнил отчество таксиста. — И попутно он еще является подозреваемым в совершении изнасилования. В отношении гражданки Пшалговской. Ирины Михайловны. Вчера он находился на месте преступления и видел подозреваемого в убийстве малолетнего Баунова. Данный задержанный в содеянном сознался и теперь готов дать вам признательные показания в части, себя касающейся. Официально и, как положено, под протокол! Я правильно говорю, гражданин Мурзин Берик? Ты ведь готов? — несильно, но чувствительно поддёрнул я наручники со скованными руками за спиной Берика. — Или в ИВС поедем?

Берик затравленно озирался и, кривясь от туго затянутых браслетов, стоически молчал. Я еще раз и сильнее дёрнул его за наручники.

— Готов… — глухо промычал он, тряся головой, словно паралитик после инсульта, — Я да, я готов дать показания!

— Свидетель, говоришь? Да еще и подозреваемый? — на этот раз неподдельно удивился старший следователь Колычев.

Он встал из-за стола, и, подойдя ближе, обошел всех нас по кругу.

— А чего он в наручниках? Буйный, что ли? — вернувшись к своему рабочему месту, он взял со стола очки и нацепил их себе на нос.

— Не особо, но при задержании оказал активное сопротивление и пытался скрыться, — без спросу вмешался в разговор Игумнов, и я мысленно похвалил его за быструю реакцию и инициативу. — Пришлось применить физическую силу и спецсредства. Наручники, то есть, надеть.

— Хм, -младший советник юстиции вновь прошёлся вокруг Мурзина, как акула вокруг тонущего корабля.

— Выведи его на пару минут! — велел я Антону, кивнув на сексуального активиста, — Я пояснить хочу кое-что товарищу следователю! Владимир Васильевич, пять минут, не больше! По существу дела! — вопросительно глянул я на старшего следователя Колычева, — Мне кажется, это важно…