Совок-16

Глава 6

Подходить к незнакомому следователю прокуратуры вместе с Захарченко я не стал. Слишком уж озабоченным и важным он выглядел. Да и мало ли как там у них сложится разговор. Прокурорские, они изначально ко всем ментам относятся предвзято. Нет, не по злобе собственной души, а токмо исходя из своей корпоративной принадлежности. Которая априори предписывает им усматривать в милицейских служителях личную корысть и склонность к садизму в отношении граждан. И это всё помимо иных второстепенных мелочей, навроде повсеместного сокрытия преступлений от регистрации и учета. Да-да, именно так и надрачивает их вышестоящее руководство. Причем, делает это интенсивно и непрерывно. Требуя показателей по части выявления безобразий и разоблачения оборотней в погонах.

Короче говоря, как человек до мозга костей интеллигентный и крайне осторожный, за межведомственным диалогом старших товарищей я решил понаблюдать со стороны. Так и оставаясь на расстоянии десятка шагов, я исподволь следил за общением Захарченко и прокурорского следака. И то, что я видел, меня не вдохновляло и нисколько не радовало.

Самого их разговора я не слышал, но оно мне и не было нужно. Мне и без аудиосопровождения картинки было понятно, как сейчас складывается их разговор.

Я с самого начала понимал, что мои хотелки вряд ли понравятся прокурорскому следаку. Помимо того, что на него свалится лишняя работа, которая в этом мире радует только дураков, прокурорскому товарищу придётся вписывать в протокол осмотра какие-то непонятные женские трусы и другие предметы дамского обихода. Никак не соотносящиеся с уже осмотренным изнасилованным и убитым ребёнком. И ребёнком, к тому же, мужского пола. К которому труселя с объёмной задницы взрослой тётки вряд ли могут быть причастны. Как и буржуйская косметика. Оно понятно, что этот следак не из глухой деревенской зажопины, а из городской прокуратуры областного центра. Но и в этом случае он не сам господь бог, и даже не его племянник! Над ним самим помимо давлеющего УПК, всякого проверяющего и надзирающего начальства пруд пруди. А поскольку данное дело, а это вне всяких сомнений, уже попало в категорию резонансных, проверять его движение будут регулярно и тщательно. Выдёргивая следака и его руководство на всякого рода совещания и высокие заслушивания. И дрючить его будет не только свой городской прокурор, но и областной. Который его грешной задницей тоже не поленится оскоромиться. А это значит, что любую лишнюю шелуху, никак процессуально не привязанную к составу и событию данного преступления, сразу же обнаружат. Её заметят неминуемо. И не когда-нибудь потом, а в самом скором времени.

Судя по безрадостному лицу моего начальника и по нервной экспрессии прокурорского следака, что-то ему раздраженно втолковывающего, взаимопонимания между ними так и не сложилось. Похоже, что наступил тот самый кульминационный момент, когда имеет смысл наплевать на приличия и даже на служебную субординацию. И прямо сейчас проявить никем не прошенную инициативу, которая, как я сам подозреваю, в недалёком будущем мне же и выйдет боком. Да, скорее всего, так оно и будет, однако, мне почему-то не хочется, чтобы серия детских убийств продолжилась дальше. И, чтобы она осталась нераскрытой, я так же категорически против!

— Товарищ советник юстиции, разрешите кратко изложить свои соображения? — подступил я к прокурорскому следаку, который в эту самую секунду менторским тоном что-то втолковывал Захарченко.

— Что⁈ А вы, молодой человек, собственно, кто? — поправив на переносице солидные дымчатые очки, недовольно уставился на меня младший советник.

Открыв уже рот, представиться ему я не успел. Вместо меня это сделал капитан. И сделал он это, глядя на меня так, словно я только что наступил ему на истерзанную подагрой ногу. Либо на еще на какую-то эрогенную конечность его организма.

— Черте что! — недовольно дёрнув головой, раздраженно проскрежетал прокурорский, — И этот туда же! Послушайте, юноша, а, может быть, для всех будет лучше, если каждый займётся своим делом⁈ Или вам, действительно, заняться нечем?

Суровый очкарик с майорскими петлицами одёрнул китель и, отвернувшись от меня, снова всё своё внимание обратил на Захарченко. Но выплеснуть внезапно вспыхнувшее из-за меня дополнительное раздражение на шефа я ему не дал.

— И всё же я настаиваю! При всём моём уважении к прокуратуре! — подшагнул я этаким мелким бесом к следаку еще ближе, — Вы меня простите, товарищ советник юстиции, но я не знаю вашего имени-отчества! — преданно пожирая глазами прокурорского, сделал я искреннее простодушие на своём лице.

Своего начальника, который по отношению ко мне чувств своих уже не скрывал и смотрел на меня зверем, я старательно не замечал. И глазами с ним встречаться избегал.

— Колычев Владимир Васильевич! — неохотно отозвался младший советник на моё предложение познакомиться, — Я старший следователь городской прокуратуры! Хорошо, старший лейтенант, я слушаю вас! Говорите! Только быстро и по существу! — короткими рубленными фразами пролаял он, глядя на меня, как на надоедливую муху.

Прекрасно понимая всю сложившуюся ситуацию и отлично представляя какой сейчас будет немедленная реакция прокурорского на мои доводы, я начал не с начала, а с конца.

— Владимир Васильевич, в качестве мальчика для битья я предлагаю вам себя! Я имею в виду, для порки вышестоящим руководством! — широко улыбнувшись и, чтобы еще сильнее сбить программные настройки опешившего следака, выпалил я, — Я так понимаю, что вы сюда выехали потому что сегодня дежурите от города? И, стало быть, совсем не факт, что именно вам это дело потом отпишут? — сделал я короткую секундную паузу, тем самым проявив минимально необходимую вежливость. — Да, осмотр вы, как я понимаю, уже провели, но что вам мешает выдать районному оперу с этой земли отдельное поручение? То есть, мне?

— Какое еще отдельное поручение? — мрачно нахмурился советник юстиции Колычев.

Я немного напрягся, потому что наступил тот самый миг, который между прошлым и будущим. И за который следовало держаться обеими руками. Не дай бог, если сейчас этот очкастый павлин придёт к выводу, что какой-то районный опер из внутренних органов нахально пытается им манипулировать! Им, процессуально независимым лицом из городской прокуратуры!

Такого святотатства не потерпит ни один следак. Не то, что из прокуратуры городского уровня, а даже из обычного сельского районного ОВД. А этот товарищ не селянин, этот давно уже уверовал, что он по отношению к нам с Захарченко является, если и не небожителем, то почти таковым.

— Хотя с другой стороны, если дело всё же отпишут вам, то тогда, тем более, такое ваше решение сочтут необычайно мудрым! И даже чрезвычайно добросовестным! — еще подобострастнее растянул я губы в простецкой улыбке туповатого служаки из пролетарских окраин.

— Это еще почему? — снизошел и всё же не стал сердиться сбитый с толку моими словами товарищ Колычев.

— Так ведь вечер, смеркается уже! Сами посмотрите! — обвёл я взглядом сгущающиеся сумерки, — Вы же, наверняка, время в протоколе осмотра указали? Соответственно, для любого проверяющего всё будет выглядеть более, чем обоснованно! Значит, и законно! — уверенно выдал я вслух очевидную аксиому, — А я в строгом соответствии с вашим поручением дополнительно осмотрю прилегающие заросли и, если вдруг изыму что-то лишнее, то с вас спроса никакого! Я же не вы, я же обычный районный опер! Могу же я по своей усердной тупости проявить излишнее рвение⁈

Для пущей убедительности я даже подвигал плечами, показывая тем самым, какие очевидные вещи я в данный исторический момент излагаю. Не услышав возражений, я продолжил смущать следака уже более уверенно.

— Наоборот, всем вышестоящим товарищам будет видно и понятно, с какой тщательностью вы, уважаемый Владимир Васильевич, отнеслись к расследованию этого непростого дела! Дела, повлёкшего серьёзный резонанс в нашем советском обществе!

Опять не дождавшись недовольного окрика от прокурорского товарища, я принялся развивать свою мысль дальше. Уж коли не спешит советник пресекать мою демагогию, то имеет смысл этим воспользоваться в самой полной мере.

— Да вы сами подумайте, кто в таком случае посмеет вас упрекнуть в том, что вы якобы засоряете дело оформлением лишних следственных действий? И, соответственно, имитацией следственной работы⁈ Поверьте, товарищ советник, при таком раскладе сработает совсем другой принцип! Тут, чем больше в деле бумажек, тем, вы уж меня извините, чище окажется задница!

Уточнять, что пока еще не совсем чистая задница принадлежит присутствующему здесь старшему следователю Колычеву, я благоразумно не стал.

Следует отметить, что пока я нёс всю эту, кстати, не лишенную здравого смысла ахинею, младший советник юстиции ошеломлённо хлопал глазами и дисциплинированно молчал. Заместитель начальника Октябрьского РОВД тоже своего рта не открывал, но он, в отличие от нашего прокурорского коллеги, смотрел на меня более осмысленно. Но гораздо менее приветливо. Видимо, он ожидал, что за мой искромётный экспромт перед городской прокуратурой придётся отвечать не мне, а ему. Лично и по максимально завышенному прейскуранту.

Нет, как всё же это хорошо, когда тебе на вид всего двадцать с небольшим, а на самом деле почти шестьдесят! Не по состоянию мышц, печени и поджелудочной железы, а по богатству разума, профессионального опыта и житейской мудрости. Когда не только на окружающих женщин, но и на любое начальство ты смотришь проще и без малейшей опаски. Независимо от того, насколько оно, это начальство, зашорено коммунистической партийностью и своими высокими должностями. Как же упоительно смотреть на всех них без своей прежней юношеской робости! Что на самых красивых и стервозных баб, что на руководящих товарищей любого уровня. Без почитания их божественной избранности и какого-либо превосходства над собой! Заранее, то есть, наперёд и лучше их самих зная, как они поведут себя в том или ином случае. И своим, далёким от нынешних стандартов, поведением эти случаи для них создавая…

— Да-а, надо же, какой прыткий юноша… — не то одобрительно, не то с удивлением поделился своей оценкой с Захарченко прокурорский следак, — У вас там в Октябрьском все оперативные сотрудники такие? — с неопределённым выражением лица покосившись на меня, поинтересовался у Виталия Николаевича младший советник.

Уже после окончания первой фразы товарища Колычева я понял, что мои доводы до его разума дошли. Всё-таки, что ни говори, а психология у нас с ним одинаковая. Как ни крути, но и он, и я, мы оба следователи. А это значит, что мыслим мы с ним одинаковыми категориями. Особенно, если учесть, что я на порядок умнее его и еще на два, а то и на все три порядка опытнее.

Старший следователь Колычев пока еще только учится стратегическому мышлению. Постигает, так сказать, основы и верхи этой непростой науки. А мне его, это самое административно-следственное мышление, даже и преподавать уже лень. Из-за отсутствия в нём неизведанных и тёмных для меня углов. И его скучной обыденности в части, касающейся межведомственных и межличностных отношений.

— Таких немного! — на всякий случай честно ответил младшему советнику Захарченко, — Но мне кажется, что сейчас Корнеев дело говорит! Пусть изымет, что он там в лесу насобирал, а потом уже видно будет!

С минуту, никак не меньше, старший следователь Колычев колебался и размышлял над моим предложением и словами капитана. Затем решившись, махнул рукой, будто сделал ставку на ипподроме и полез в «РАФик». Я уже было хотел вслух разочароваться в прокурорском советнике, но вовремя заметил, что усевшись на пассажирское сиденье, он достал из своей папки какой-то бланк и начал заполнять его «шапку». Предварительно подложив под него через копирку второй экземпляр. Понятно, что для наполнения корок уголовного дела подтверждением своей ударной работы.

— Подойдите ближе, Корнеев! — оторвавшись от своей писанины, потребовал он через открытую дверь авто, — И удостоверение своё дайте сюда, я ваши данные перепишу! — смерил он меня мрачным взглядом, — Или вы хотите, чтобы прошло по большому кругу, через обе наши канцелярии моё поручение получить? А, может, мне его в ваш РОВД по почте послать? Вы официально желаете?

По почте я не захотел. И не только потому, что найти и официально изъять пропуск мадам Пшалговской, а также её трусы я хотел сегодняшним числом. В первую очередь я опасался, что не выдав мне своё отдельное поручение немедленно, младший советник юстиции может передумать. И не важно, когда он это сделает. Через первые пять минут по дороге в прокуратуру или, когда уже он вернётся в свой кабинет.

Поэтому не медля ни секунды я достал из нагрудного кармана ксиву и протянул её майору прокурорских войск. Надиктовывать старшему следователю горпрокуратуры более удобное для себя содержание поручения я не стал. Своевременно и очень здраво рассудив, что это моё действо будет им воспринято, как личное ему оскорбление.

Потом, когда уже получил в руки вожделенный документ но, не обнаружив в своей папке бланков протокола осмотра, я снова потревожил товарища Колычева. И под тяжелым взглядом своего начальника эти бумажки от него получил. Клятвенно заверив младшего советника в том, что все улики вместе с протоколом я завезу завтра в прокуратуру, поспешно кинулся в чащобу за автовокзал. Так как не был достаточно уверен, что отчаянно смелый педагог Антон, запросто способный любую женскую сиську вправить на её штатное место, может так же легко и долго находиться в тёмном уже лесу. Да еще в одиночку.

Но старший опер Игумнов оказался настоящим мужиком. И с поста, на который я его определил, самовольно не снялся. Он стоял на прежнем месте, хотя и довольным он тоже не выглядел. Но это ничего, это мелочи. Он просто еще не знает, что охранять пудреницу и бабские трусы в течение сорока минут, это ни разу не тяготы и, тем более, никакие ни лишения. А, если и они, то не полноценные и весьма условные. Даже в неприветливом лесу, стремительно погружающимся в ночную темноту. Это просто отдых на службе и ничего более. Вот, если бы он остался там же, но на пару с расчленённым трупом двухнедельной давности, тогда другое дело. С сопутствующим амбре и с суетливо копошащимися в нём прожорливыми опарышами… И не на сорок минут, а на всю ночь до самого утра! Пока неспешные старшие товарищи не пришлют на смену такого же бедолагу-опера на пару с участковым. С неправедно мобилизованной чьей-то машиной, как это зачастую бывает. Постольку, поскольку наше голодное Поволжье, это вам не сытая и просвещенная Москва с её инфраструктурой и цивилизацией. И штатных труповозок здесь никогда не было и сейчас их тоже нет. И еще очень долго не будет. Н-да…

Но это всё неуместная при данных обстоятельствах лирика и старческое брюзжание изрядно пожившего мента. Нещадно битого по голове жизнью, стальной трубой и двумя контузиями. А пока, хочу я того или нет, но надо работать.

Само собой разумеется, что интимную часть туалета орсовской начальницы из Нефтегорска, как и прочие её губнушки и пудреницы, изымал я по-махновски. Очень быстро и заботясь лишь о том, чтобы, не дай бог, не наследить на них своими потожировыми отпечатками. То есть, без какого-либо, даже самого минимального соответствия нормам действующего ныне УПК РСФСР. Да и как их соблюсти, все эти нормы, не к ночи упомянутого закона⁈ Ну где я сейчас найду понятых? Идти в здание автовокзала и всеми правдами, а, скорее всего, неправдами принуждать советских граждан? К тому, чтобы пёрлись они со мной в совсем уже непроглядную лесную темноту? В этот ночной и коварно засранный другими советскими гражданами лес? Да пока я этих понятых рекрутирую, лес настолько погрузится во тьму, что я в нём не то, что улик, я в нём и Антона-то, свет Евгеньевича Игумнова вряд ли смогу отыскать! Придётся опять специально обученную собаку из питомника УВД вызывать, но на этот раз уже для поисков старшего опера. Нет уж, я пока сделаю всё надёжно и правильно! А понятых в протокол осмотра впишу завтра. Тоже надёжных и безотказных. Не тот это случай, чтобы проявлять тупой педантизм и принципиальность. Потому как нипочем не сумеет мадам Пшалговская отказаться от своих заграничных труселей! Даже, если сильно захочет, не дам я ей такой возможности!