Совок-16

Глава 19

Мы с Игумновым уже почти вышли из РОВД.

— Корнеев! — как резаный в кормушку стеклянной витрины ОДЧ проорал мне дежурный, — Хорошо, что ты еще не свалил! Тютюнник тебя назад требует! Бегом к нему в кабинет!

У Тютюнника, кроме него самого, сидел инспектор «угла» по учётам. Подснежник, стоящий на должности опера, но занимающийся только учетами. Худой, как старый архивный гвоздь, капитан с говорящей фамилией Савчук. И за каким-то бесом без предупреждения явившийся в РОВД старший следователь городской прокуратуры младший советник юстиции Колычев. Прокурорский с утра выглядел так, словно успел уже поссориться как минимум с секретаршей областного прокурора. А так же со всей советской властью и с собственной печенью.

— Присаживайся, Корнеев! — буркнул внезапный и нежданный Колычев, кивая мне на стул. — Не икалось тебе? — ехидно поинтересовался он. Пока ты дрых, мы без тебя работали! И сейчас вот… — он как-то неопределенно поводил носом над столом с ворохом бумаг.

— Я, товарищ советник, предавался сну исключительно в интересах следствия, — серьёзно ответил я своему временному факультативному руководителю. — На выспанную голову у меня разум лучше работает. И еще розыскные мероприятия быстрее придумываются.

Колычев скривил рот, состроив на физиономии кисляк, но промолчал. Тютюнник тоже не повёлся на мою провокационную бодрость.

— Значит так! По твоему вчерашнему плану. Товарищ Савчук оперативно подсуетился и уже подготовил по учётам ГАИ список автопредприятий города. И даже области, где работают междугородние автобусы. В том числе и ЛАЗы. Но не все вообще ЛАЗы, а те, что ходят на дальнем плече.

Худосочный Савчук молча пододвинул ко мне еще одну папку. Внутри лежали машинописные листы, телефонограммы, какие-то проекты запросов. А поверх всего — составленный от руки список АТП. С пометками по конкретным колоннам и приписанным к ним моделям. Работал инспектор по учётам явно не за страх, а за привычку. Которая в данном случае не уступила бы совести любого стахановца. Жаль, что такие люди в милиции ценились гораздо меньше, чем следовало бы. А ведь часто именно они и вытаскивали с того света чужую, но красивую оперативную мысль. Превращая её в пригодный для работы материал.

— По старым аналогам? — спросил я.

Савчук впервые поднял на меня глаза.

— Дал в ИЦ область. По насильственным, по развратным, по мужеложству, по линии несовершеннолетних, если проходили взрослые мужики с транспортной привязкой. Но быстро не будет. Центральная картотека тебе не буфет. Пока поднял только местные материалы и пару ориентировок из спецподборки УВД. Там одна муть, но смотреть надо.

— В спецфонде кто копается? — спросил я.

— Я и копаюсь, — сухо ответил он. — У тебя, Корнеев, на это времени нет. Да и допуска к нашей пыли у тебя не больше, чем у колхозного пастуха к Большой советской энциклопедии.

Я уважительно кивнул. Ответ был правильный. Милицейская нежность старших товарищей к молодым сослуживцам обычно и выражается в таком виде. Если на тебя не орут и не делают вид, что ты идиот, значит, тебя уже в каком-то смысле ценят. Где-то в глубине своей заскорузлой души.

Колычев перевернул передо мной ещё одну бумагу.

— Это мои запросы, — сказал он. — На истребование путёвок, журналов выхода на линию, карточек закрепления, журналов подмен и сведений по ремонту и резерву. Чтобы вас в автопредприятиях не посылали в культурной форме. Если будут упираться — звоните мне оттуда. Но пока без самодеятельных выемок, пока я не скажу. Ни к чему раньше времени нагнетать, и так город гудит!

— Жаль, — вздохнул я. — Я уже настроился быть уважаемым человеком с понятыми.

— Ты сначала научись быть уважаемым человеком без понятых, — буркнул прокурорский следак. — И ещё, Корнеев. По автовокзалу и шофёрской среде тебе бы, конечно, не помешал толковый «шурик». Но за утро я тебе подсобный аппарат из воздуха не вылеплю. Я слышал, ты парень не бедный, если есть «дрожжи» на кармане, ты не жадничай. Я обещаю, что матпомощь тебе пробью! По «девятке» провести не получится, ты слишком молодой еще. Но только чтоб тратился не по симпатии к красивым бабам, а по только делу и за конкретную информацию!

— Я, товарищ майор, женщин исключительно в государственных интересах использую! Через то и холостой пока! — горестно вздохнул я.

— Это ты вон товарищу Колычеву расскажи, — недоверчиво хмыкнул Тютюнник. Колычев посмотрел на меня так, будто при желании мог бы уже сейчас посадить лет на пять не только меня, но и саму мою физиономию, отдельно от остального организма.

— И ещё одно, — сказал он. — Не заводитесь раньше времени на красивые версии. Межгород — это бумажная помойка. Один и тот же автобус может быть закреплён за одним водителем, а в рейс выйти с другим. Вернуться с третьим, а в журнал попасть четвёртым. Так что сначала режьте материю по документам, потом проверяйте ногами.

— Это мы умеем! — бодро заверил я майора.

— Вот и покажете, что умеете! — не поддался на мою жизнерадостность он.

Когда мы вышли из кабинета, Игумнов уже ждал в коридоре. Я передал ему папку, и мы, не теряя времени, спустились к машине.

— Что у нас? — спросил он, устраиваясь рядом.

— Всё как в доброй советской песне, — ответил я, заводя двигатель. — Бумаги, надежды, учетная пыль и уверенность начальства, что два районных опера сейчас за день разберут такую автобусную шараду, на которую в реальной жизни следовало бы выделять батальон оперов и три десятка единиц автотранспорта. А еще три канистры бензина на каждую машину и освобождённого диспетчера на всё это мероприятие. Но есть и хорошее. По линии дали добро. И в перспективе по деньгам на агентуру, которой у нас с тобой пока нет. В общем, Тютюнник не зажался. Но больше трёх червонцев он нам не компенсирует.

— То есть можем поить Наталью чаем за государственный счёт?

— Можем. Но только не разоряя свой семейный бюджет. На такую, как Наталья, чай не действует. Там либо искреннее уважение, либо наличность.

Первым на очереди стояло городское пассажирское автотранспортное предприятие ПАТП №1. Не единственное, конечно. Но зато самое жирное по межгороду. И, если верить Савчуку, самое мутное по подменам. А мутная вода, она, как известно, или рыбу рожает, или глистов. Подозреваю, что в нашем случае там будет и то, и другое.

Достав из кармана брюк полученные от Тютюнника талоны на бензин, я их переместил в служебное удостоверение. Где им, по древнейшей ментовской традиции и надлежало храниться. Вместе с резервным червонцем, который всегда там. Машину я еще вчера заправил под пробку, поэтому талоны пусть будут нашим НЗ.

На проходной ПАТП нас остановила строгая пожилая женщина в форменной кацавейке и с необъятной грудью матери-героини семи пятилеток. По выражению её лица было ясно: если завтра родина велит ей грудью оборонять склад бэушных покрышек, она не только оборонит. Но ещё и внесёт в журнал учета, кто к этим покрышкам подходил без уважения.

— Куда собрались? — спросила она. — Это режимный объект!

— Если, в общем, то собрались мы в светлое будущее, — ответил я. — А пока только к вашему начальству. Уголовный розыск! — раскрыл я перед её носом своё служебное удостоверение. Следуем к путёвкам, карточкам закрепления, журналам выхода и к журналам подмен. Ну и ко всей прочей вашей автобусной поэзии.

Она посмотрела на удостоверение так недоверчиво, будто надеялась увидеть в нём грубейшую орфографическую ошибку. И на этом основании выгнать нас обратно к машине. Не увидела. Пришлось нас пропустить.

Автопредприятие встретило нас запахом мазута и мокрой резины. И слесарного мата, когда мы проходили мимо ремзоны. Во дворе стояли ЛАЗы. Большие, пузатые и лобастые. Напомнившие мне своим видом усталых людей. Которых всю жизнь заставляли перевозить чужие чемоданы, нервные семейства и пахнущую луком действительность. Возле распахнутых ворот ремонтного цеха несколько шофёров одновременно курили и спорили. Так страстно, будто решали судьбу мирового пролетариата. Дальше у мойки две бабы в клеёнчатых фартуках и резиновых сапогах ругались с толстым водителем в щегольской форменной фуражке. Который, по их мнению, пригнал машину не после линии, а после перевозки диких животных. Больных стихийной диареей.

Начальника эксплуатации, который нам с Антоном представился Зиновьевым Алексеем Семёновичем, все звали запросто и не утруждая себя субординацией. Это был тяжёлый, квадратный мужчина лет пятидесяти, с руками, способными при желании свернуть шею не только гаечному ключу на тридцать два, но и более мелкому после него начальству. Читал он бумаги медленно и, скорее всего, не потому что тупил. А потому что не любил, когда его торопят на его же территории.

— Межгород вам, значит, понадобился, — сказал он наконец. — И именно ЛАЗы.

— Именно, — подтвердил я. — За указанный здесь период! — ткнул я пальцем в колычевский запрос. — Причём не все подряд, а те модели, что на дальние плечи ставят. Красно-белые. И все замены по ним. Такой же масти. Кто закреплён, кто реально вышел, кто подменял, кто сошёл в ремонт, кто резервом ходил.

Семёныч пессимистично хмыкнул.

— Долго же вам рыться во всех бумагах придётся!

— В лесу у автовокзала ребёнка убили, —недружественно оскалился я. — Так что теперь речь не про объём работы. Который, кстати, будут отрабатывать ваши подчинённые! Или спорить станете и права свои отстаивать?

Он тяжело посмотрел на меня, покивал и нажал кнопку селектора.

— Тамара Сергеевна, зайдите! И Жигалина пригласите. Со всеми журналами.

Тамара Сергеевна оказалась старшей диспетчершей и самой элитной породы. Суховатая и собранная. Лет сорока. С лицом женщины, умеющей одним взглядом заставить не только опоздавшего водителя, но и автобус почувствовать себя виноватым. Жигалин же был изваян из другой глины. Жилистый, шустрый, с глазами мелкого хозяйственного беса. Который точно знает, где что лежит, кто что подправил, кто какой лист в журнале переписал. А, если и не знает, то хотя бы догадывается. Таких я люблю и не люблю одновременно. Без них в советском хозяйстве ничего не работает. И с ними тоже почти ничего не работает. Как надо.

Пока они таскали на стол нужные нам журналы, путёвки и карточки, я через окно обратил внимание на одну деталь. На морде стоявшего во дворе ЛАЗа блестела металлическая надпись. Слово «Турист». Не картонка, не маршрутная табличка, а именно заводской никель. Мелкая деталь, но очень к месту. Я подошел ближе к окну, всмотрелся и вернулся назад к столу.

— Жигалин, — мягко произнёс я, — объясни мне по-простому. У вас «Турист» — это что? Рейс? Линия? Или просто очередная советская попытка назвать автобус красивее, чем он едет?

Мужик непонятливо моргнул.

— Да какой рейс… Это ж модель такая. Ну, не совсем модель… шильдик. На некоторых львовских. Комфортабельный, вроде как. Их потому на межгород больше и ставят.

Я внутренне даже повеселел. Вот и отлично. Значит, не надо плодить отдельную туристическую вселенную. Не «туристы», а обычный межгород. Только на более удобных ЛАЗах. То есть линия поиска не расползалась, а, наоборот, сужалась.

— Алексей Семёнович, — обратился я к эксплуататору автобусов, — Тогда мне ещё проще. Только междугородние ЛАЗы этой серии и все подмены по ним.

— Не проще, — буркнул Семёныч. — Хлопотнее.

— Ну, это уже ваши производственные переживания, — не стал я проявлять сочувствия. — Тем более, что Тамара Сергеевна нам поможет! — строго посмотрел я на старшего диспетчера. Безуспешно пытающуюся меня обогнуть по направлению выхода из кабинета своего начальника.

С ней и с Игумновым мы сели за отдельный стол. По совету автобусной царицы Тамары я расчертил лист, разделив его на колонки. Автобус, модель, колонна, маршрут, время выхода, время возврата, закреплённый водитель. Затем фактический водитель, напарник, подмена, ремонт, резерв, исправления в путёвке. И кто правил. Игумнов работал рядом, быстро и сосредоточенно. Оказывается, когда надо, он умел не говорить вообще ничего лишнего. А это для опера иногда полезнее самого витиеватого красноречия.

Час через полтора канцелярских раскопок, в моей голове начала складываться первая тропинка к злодею.

Автобус ЛАЗ-699. Межгород и поставленный на дальнее плечо. Выходивший во второй половине дня через центральный автовокзал. По карточке закрепления за ним числился водитель Борис Лисовец. Сорок один год. Светлые волосы. Рост средний. Плечи, по тем же словам диспетчера, неширокие. Репутация по женской части паршивая. Ибо хам, липуч, пару раз на него жаловались работницы предприятия. В нужный нам день автобус проходил через нужное окно времени. Возврат — с задержкой почти на сорок минут. В путёвке — исправление времени. В журнале подмен — пусто. То есть по бумаге всё сходилось почти до противности. Даже слишком.

— Вот он, сука! — негромко сказал Игумнов, ткнув пальцем в фамилию.

— Не суетитесь, молодой человек! — окоротил я напарника. — Пока что он у нас не сука, а всего лишь перспективный кандидат на неприятный разговор.

Тамара Сергеевна, когда услышала фамилию, чуть поджала губы.

— Этот может нагадить где угодно, — сказала она. — Только не пойман ещё ни разу. С женщинами мерзкий. И по жизни очень хитрый.

— А где он сейчас? — спросил я добрую женщину.

— Если не на линии, то либо в шофёрской, либо дома.

— А на линии должен быть?

— Сегодня уже нет. Выходил утром. Должен был минут сорок, как вернуться. Он с четырёх утра сегодня работал.

Мы не стали ждать. Шофёрская располагалась совсем неподалёку. Сразу за ремзоной.

Внутри помещения стоял вечный мужской туман из искуренной махры, злости и непатриотичных речей. Не тех, что в приличном обществе слывут цензурными. В частности о том, что родное государство снова не ценит труд простого шофёра.

При нашем появлении диалоги присутствующих сразу стали неинтересными, а лица стяжателей честными. Честные шофёрские лица я всегда ценил и любил отдельно. За их детскую искренность во взгляде.

Лисовец сидел у окна, лениво щелкал семечки и что-то рассказывал двум таким же водилам. Светлый, среднего роста, с блеклым лицом, тонковатой шеей. Увидев нас, посторонних и не по-пролетарски одетых он не испугался, но напрягся. Для начала это уже было неплохо.

— Борис Лисовец? — спросил я.

— Ну.

— Корнеев. Уголовный розыск. Поговорить надо! — как и церберше на проходной, ткнул я ему в нос раскрытую ксиву.

— Прямо тут?

— Нет, гражданин Лисовец, лучше это сделать в тишине. Здесь у вас слишком высокая культура общения, а мы с коллегой к такому стилю непривычны!

В пустом боксе ремзоны поначалу он держался нагловато. Это тоже было неплохо. Люди его породы, когда без нужды начинают защищаться нахальством, часто сами себя выдают преждевременной суетой. Я спросил про вчерашний день, про его маршрут. Потом про задержку возврата, про исправление в путёвке. Он юлить не стал, но отвечал широко, с нарочитой обидой человека, которого без вины записали в преступники. Только за то, что у него сложный характер и за то, что привередливые диспетчера его не понимают.

— Опоздал потому, что радиатор потёк, — сказал он. — Вода ушла. На трассе стояли. Потом ещё доливал. Потом уже в парке оформлялись.

— Кто подтвердит?

— Напарник. Механик. Хоть кто. Чего мне врать? — начавший успокаиваться Лисовец пожал плечами.

— А исправление в путёвке кто вносил?

— Не я. Тамара, наверное. Или Жигалин. Я не писарь, я водитель!

— А в лес за автовокзалом вчера не заходили?

Он посмотрел на меня уже внимательнее и в глазах его вновь появилось прежнее беспокойство.

— Зачем мне в лес? — пожал он неширокими плечами, — Я на автовокзал по работе заехал, а не грибы собирать! Не был я ни в каком лесу.

— Ну не был и не был! — не стал я упираться и бычить, — А вот еще говорят, что женщины на вас жаловались.

— И что? На меня и тёща может пожаловаться, если я её назад в деревню выселю!

— Да бог с ней, с тёщей! — снова без препирательств сдался я, — Тёща твоя, я так думаю, она ещё живая. А вот мальчик, которого в том лесу убили, он не живой!

После этой фразы наш клиент сбился. Не на слова. На интонацию. Это был хороший признак. Значит, тема его царапнула. Но чем? Страхом разоблачения? Пониманием? Или просто обычным человеческим рефлексом, когда при тебе вдруг упоминают убитого ребёнка? С примеркой его смерти к тебе?

Далее мы подробно допросили его протоколом допроса свидетеля. Потом пошли ломать версию дальше. Механик подтвердил, что автобус действительно вернулся позже. Но вот затем начались неприятные для нашей красивой теории мелочи. Напарник Лисовца, хмурый, пузатый шофёр по фамилии Шляхтин, клялся, что в нужный день Лисовец на трассе не стоял, а вообще ехал не на том автобусе. С утра по колонне была произведена внезапная рокировка. Закреплённая машина пошла в резерв из-за проблем с тормозами, а на линию Лисовец вышел на подменном ЛАЗе с другим номером. В журнале подмен записи почему-то не было, зато в ремонтной ведомости числился тот самый междугородний ЛАЗ. На который мы уже мысленно надели удавку. Дальше больше. Тамара Сергеевна, когда я прижал её уже в диспетчерской, вспомнила, что исправление времени в путёвке делала не потому, что Лисовец задержался, а потому, что поздно вернулся сменщик с чужой машины. А Жигалин в суматохе сунул ей не тот бланк. А потом и пройдоха Жигалин, почесав когда-то деформированный и криво сросшийся нос, признал, что карточка закрепления у них вообще давно живёт отдельной жизнью. И что фактический выпуск машин по ней сверять, это всё равно, что ловить глиста в ведре с вазелином.

По всему выходило, что удобный для нас Лисовец не при делах. Версия разваливалась на глазах, и разваливалась не от наших сомнений, а от самой советской транспортной реальности. То есть всерьёз и по-настоящему.

Когда мы вышли во двор, Игумнов с досадой захлопнул блокнот. Будто хотел прихлопнуть всю шофёрскую братию разом.

— Сволочь же! — обиженно посмотрел он на меня. — Всё при нём, ведь подходит же по всем статьям…

— При нём, — согласился я. И да, сволочь. — Только не наша. Обычный козёл. Баб цепляет и диспетчерам хамит. Но не тот, кто нам нужен. И вот это особенно обидно. Потому что бумага под него легла, как невеста под честное обещание.

— Полдня в помойку! — тяжело вздохнул историк Игумнов.

— Ерунду говоришь! Что полдня, так это не шибко и жалко! Считай, что это твоя плата за обучение. И потом вот, что еще, инспектор Антон. Межгород, это автономная от советской власти секта. В которой автобус может быть один, путёвка другая, водитель третий, а правда четвёртая. И все они друг с другом не знакомы. Ладно, будем считать, что эту лавочку мы отработали. Поедем дальше!

Следующей вехой у нас в списке числилось областное производственное автотранспортное предприятие. Где по теории Савчука сходились ещё два междугородних ЛАЗа нужной нам наружности. Там для конструктивного взаимодействия нам досталась молодая диспетчерша Алла Черненко. Прежде, чем следовать рекомендации заместителя директора, мы с Антоном не поленились пройтись по территории. И о будущем источнике навели справки. Две разные бабы про диспетчера Аллу шепнули нам немного. Одна назвала её «гордой», другая — «не дурой». В переводе с женского на русский это означало, что девка она не простодырая. Что, скорее всего, знает много, говорит мало и, что цену себе она тоже представляет.

Несмотря на то, что это ПАТП было областного пошиба, оно оказалось погрязнее первого. Но зато, как-то душевнее в своей сермяжно-посконной грязи. Тут шофёры ругались не беспричинно и не строевым матом, а с выдумкой. Ремзона здесь гудела, как недовольный улей, погрязнув в трудовом энтузиазме. А женская часть предприятия, включая диспетчерскую и бухгалтерию, держалась единым монолитом. Слишком уж недоверчивые и строгие глаза были у всех без исключения фрау и мамзелей, попадавшихся мне навстречу. Опыт работы с дамами из ТТУ подсказывал мне, что ломиться на амбразуру грудью бессмысленно. Сплоченный женский коллектив в обороне, это не дверь в оранжерею, а наглухо запертый сейф. Его не прошибают. Его открывают ювелирно сделанными отмычками. С применением смазывающих лубрикантов. То есть, улыбкой, лаской и цветистыми комплиментами. Нужного результата порой можно добиться правильно заданным пошлым вопросом. А так же восторженно-льстивым выражением лица. Как у недалёкого, но очень искреннего человека. Который в собеседницу уже отчаянно и навсегда влюбился, но пока еще как-то умудряется себя сдерживать. Чтобы в порыве богоугодной страсти не сграбастать самую красивую в мире барышню и не утащить её в укромный угол. Для прочтения ей собственных стихов о своих к ней чувствах.

Когда мы заявились в диспетчерскую, Алла сидела за столом у окна. Лет двадцать пять, не больше. Русая, тонкая, с хорошей высокой шеей и большими серыми глазами. С лицом не красавицы, а именно той барышни, которую замечают именно потому, что она ничего специально для этого не делает. Из тех, кому лишняя улыбка не нужна. Такие божественные фемины и так знают, что они принцессы. А все мужики, крутящиеся шмелями вокруг них, самые обыкновенные дураки.

При нашем появлении она не только не улыбнулась, она и бровью не повела. Только посмотрела в нашу сторону строгим диспетчерским взглядом. Думаю даже, что намного внимательнее, чем на местных самцов шоферской сущности.

— Вы по какому вопросу, товарищи? — голосом снежной баронессы спросила она.

— Товарищ здесь пока один! — сказал я, показывая удостоверение, одновременно кивая на Игумнова. — А я не товарищ, я опер! Это ещё хуже. — грустно улыбнулся я изумившейся таким вступлением девушке, — Мне бы с вами поговорить, Алла Сергеевна! И желательно, чтобы вы были со мной предельно откровенны. Как со своим женским доктором при очередной задержке…

Глаза барышни расширились и начали перемещаться на лоб. Как при родах неопределённого количества ребёнков. Единовременно и у одной и той же мамки. Так очень редко, но случается, что всё же бывает. Когда уже и третьему пуповину перевязали, и даже отсекли, а они всё лезут и лезут. Один за другим. Как мокрые суслики из залитой водой норы…

На душе сразу стало спокойнее и светлее. Того, чего я хотел, я добился. Все предпосылки для продуктивной работы с источником созданы. Дамочка теперь пребывает в нужной мне кондиции и готова к разговору по моим правилам…