Совок-16

Глава 18

Утром я проснулся с таким ощущением, будто и не спал вовсе. А всю ночь, как самый молодой и самый виноватый дежурный по автопарку, принимал и выпускал красно-белые междугородние ЛАЗы. Они мне и снились. Один за другим, как на параде советского автобусостроения. И в каждом за рулём сидел какой-то один и тот же хрен. С большой желтой головой и узкими плечами. Только лица у него не было. Вместо лица — серая размытая клякса. Как, если бы художник, уже почти дорисовав портрет, в последний момент провёл по нему мокрой тряпкой. Оттого и проснулся я злой, словно участковый, у которого на опорном пункте прорвало канализацию во время приёма граждан.

Однако злость злостью, а вставать всё равно пришлось. Будильник в комнате Паны и Лизы отзвенел свои мерзкие трели и в квартире зашевелилась утренняя жизнь. Поворочавшись ещё с минуту, я понял, что валяться дальше бессмысленно. Тем более, что сегодня меня к одиннадцати часам в своём кабинете городской прокуратуры будет ждать товарищ Колычев. С планом розыскных мероприятий, которые я ему пообещал предоставить. А до этого мне ещё предстоит пережить встречу с моим новым непосредственным начальством в лице майора Тютюнника. И еще непонятно, какая из этих двух встреч для меня будет более волнительной.

Старший следователь прокуратуры, при всём своём служебном высокомерии, человек хотя бы логичный. С ним как-то можно разговаривать через результат. А вот майор Тютюнник, хоть и тоже далеко не дурак, но кроме результата имел ещё и очень специфический характер. Причём характер не сахарный, а тот самый, который барственно-советский. И к тому же замешанный на оскорбленном его самолюбии. Мною. А так же на извечно актуальном проценте раскрываемости и на праве лично решать, кто у него в розыске есть герой, а кто есть бесполезная скотина. Склонная к самостийному корнеевскому волюнтаризму.

Пана, увидев меня в трусах и на кухне, посмотрела без одобрения. А еще так, будто заранее была уверена, что я сейчас проглочу чай насухую и даже не жуя заварку. Потом всухомятку закину в себя два бутерброда и отбуду в свой, богом проклятый, райотдел. И сделаю это прежде, чем она успеет начать утреннюю идеологическую дискуссию о нравственном облике советской милиции. Которая дожила до двадцати трёх лет, а всё никак не может определиться и разобраться со своими женщинами. Впрочем, затевать неудобный для меня разговор она не стала. Только пододвинула мне кружку с парящим чаем и, заметив моё хмурое лицо, спросила:

— У нас в институте говорят, что в городе страшные дела творятся? Скажи, Серёжа, это правда? Опять какие-то там твои трупы?

— Пока ещё не мои, — буркнул я, намазывая хлеб маслом. — Пока ещё городские. И почему опять⁈ — оскорбился я, вспомнив о гаражном подвале с упокоенным мной военным бандформированием, — Хотя да, есть такая неприятная вероятность, что очень скоро они станут и моими тоже.

— Ты бы ел медленнее, — сочувственно глядя на меня, вздохнула она. — У тебя вид такой, как будто тебя уже кто-то бешеный укусил.

— Укусил, — честно признался я, не опускаясь до отрицаний очевидного. — Причём ещё вчера. И не кто-нибудь, а служебная инициатива. Собственная.

Пана неодобрительно покачала головой, но видя, что я спешу всерьёз, дальше тему развивать не стала. И, видимо, за последние месяцы она уже кое-что уразумела. Например, что в некоторых случаях советовать мне что-либо так же полезно, как убеждать паровоз не дымить. Я выпил поданный ею чай, поблагодарил за заботу и пошел одеваться. Потом подхватил папку, в которой кроме обязательного набора бланков лежал еще и мой, ещё вчера вечером наскоро набросанный черновик плана. И, не поминая господа бога всуе, отбыл к месту служения советскому правохранению.

В Октябрьский РОВД сегодня я приехал пораньше. Движимый не трудовым энтузиазмом, боже упаси, а из сугубо шкурного расчета и инстинкта самосохранения. Хотелось до общей утренней суеты увидеть кого-нибудь из своих. Дабы сориентироваться и понять степень душевных разрушений начальства, которые произвёл вчерашний звонок Колычева. В чувствительной и ранимой психике Тютюнника. Ну и вообще подготовиться морально. Поскольку идти к начальнику уголовного розыска неподготовленным — это всё равно, что маршировать босиком и без штагов. Особливо, если через строй злобствующих разведёнок. Которым только что раздали корзины с обломками кирпичей и указали на тебя, как на злостного и потомственного неплательщика алиментов.

В кабинете, ранее который на паях делили Гриненко и Гусаров, а теперь еще и мы с Игумновым, было пусто. Пахло вчерашним выкуренным табаком и пыльной бумагой. И тем особым милицейским духом, в котором неуловимо присутствуют одеколон «Полёт», сигареты «Ту-134» и пережёванное начальственным аппаратом человеческое самолюбие. За боковиной моего стола сиротливо, но вызывающе тускло блестели три пустые бутылки «Столичной». Аккуратно, стараясь не звенеть, я завернул их по одной в газету с обманчивым названием «Правда». И засунув в нижний ящик стола, уселся на свой стул. Достал чистый лист и принялся приводить в систему всё то, что вчера крутилось в голове. Вперемешку с Нефтегорском, Пшалговской, Мурзиным, лесом и автобусами.

Задача вырисовывалась масштабной. Почти неприлично огромной для полутора оперов и одной прокурорской мечты о скором раскрытии висяка. Автотранспортные предприятия области, имеющие в своём автопарке ЛАЗы и маршруты, проходящие через наш автовокзал. Путевые листы. Водители, подходящие по возрасту и, желательно, по приметам. Далее старые нераскрытые дела сексуальной направленности по детям и подросткам. Затем лесной массив. Потом снова таксисты. И так далее, и тому подобное…

Я как раз дошёл до второго пункта, когда дверь отворилась и в кабинет вошёл Игумнов. Вид у него был такой, словно он не из дому приехал, а добросовестно отбывал ночную повинность в борделе для нижних чинов. Впрочем, какие еще могут быть бордели в нынешние времена, если секс в стране официально отсутствует… Серый, небритый, с глазами советского преподавателя истории на кафедре «История КПСС». Которому без предупреждения показали настоящую, не отредактированную никем родословную Мозеса Мордехая Леви. В широких коммунистических кругах горделиво именуемого Карлом Марксом. А еще продемонстрировали с моей помощью истинную изнанку советского правопорядка.

— Доброе утро, старшой! — поприветствовал я Антона Евгеньевича. — Ты чего такой смурной, будто тебе ночью приснилась мировая революция? И лично Троцкий с ледорубом в руках и в женском исподнем?

— Ты не поверишь, Корнеев, мне снился ты, — мрачно ответил он, кладя на стол папку,похожую на мою. — Ты и товарищ Тютюнник. Причём ты всё время что-то ему объяснял, а орал он почему-то на меня!

— Это не сон, дружище, это предвидение грядущего! Орального и неизбежного… — утешил я его, стараясь не думать о двусмысленности фразы. — Милость божья. Ты ей отмечен и ровно потому мы с тобой живы, и пока еще на свободе. Иначе бы совсем беда была бы…

Игумнов не улыбнулся. Только снял свой модный болоньевый плащ, примостил его на вешалку и сел рядом.

— Гриненко сейчас внизу встретил, он там с мужиками курит, — сосредоточенно глядя перед собой в одну точку, сообщил он. — В общем, Стас просил передать, если ты уже здесь, то сидеть нам на месте смирно и готовиться к сеансу однополой любви. Он, правда, это по-другому назвал, но смысл тот же. Сказал, что Тютюнник со вчерашнего вечера на нас сильно злой. Ему, как мне дали знать, после нашего отъезда из прокуратуры Колычев вчера звонил. Потом ещё из городской уголовки кто-то. А уже после всего этого и Стас тоже имел с ним тяжёлый разговор.

— Не бери в голову, Стас имеет тяжёлые разговоры с ним уже не первый год! — философски заметил я. — Неприятно, конечно, но ничего, он привычный.

— Он так не считает, — неодобрительно глянув на меня, сухо возразил Антон на мою черствость.

— Потому и живёт слишком нервно, — пожал я плечами. — Но зато в хорошей квартире…

Мы помолчали. Я тем временем дописал ещё несколько строк. Потом перечитал написанное и вдруг почувствовал, что тревога, с которой я сюда ехал, уже не давит. А только неприятно поскрипывает своими старческими суставами где-то на заднем плане. Это был хороший признак. Значит, голова моя включилась и сработал старый служебный инстинкт. Если тебя тебя сейчас будут бить, то в этом случае лучше заранее предусмотреть все болевые точки и эрогенные зоны на своём теле. И разложить понимание данного процесса в своей голове системно. В первую очередь те причины и поводы, по которым тебя будут тиранить. А так же, что и чем ты сможешь на это паскудство ответить.

Долго сидеть в неизвестности нам, разумеется, не дали. Минут через десять в кабинет зашел мой друган Гриненко. Вид у Стаса был тот самый, который бывает у хорошего, а потому перед всеми виноватого опера. Который снова оказался между двумя и более, огнями. Потому как и нелюбимому начальнику непосредственно подчинён, и своего лепшего друга от того гниды уберечь пытается. А стало быть, вынужден изощрённо изворачиваться. Как нерестящаяся щука в браконьерских сетях.

— На выход, братья-герои! — буркнул он. — К отцу родному пойдём. Ждёт сука… И да, Серёга, ты уж соберись, и сосредоточься! Эта падла мне и так с утра уже объяснил, кто я есть такой. В МВД и в этой жизни. Но ты учти, злой он именно на тебя!

— Это он зря, — искренне посочувствовал я руководству. — Со мной всё понятно, тут спорить трудно, но ты-то у нас самый лучший из образцовых милиционеров!

— Да иди ты к чёрту! Я же, правда, не шучу, он кипятком вчера ссал! И сейчас всё еще им писается… — без оголтелой злобы ответил Стас. — Ладно, пошли.

В кабинете Тютюнника уже собрались почти все. Сам майор сидел за столом с таким лицом, будто бы этой ночью его лично вызвали в областное УВД. Где ртом генерала Данкова повторно и бессовестно обманули с обкомовской квартирой на Садовой. И с дополнительным отпуском в Крыму. А еще ко всему прочему, вместо сна заставили читать вслух приказы министра по нормам выдачи вещевого довольствия.

Справа от Тютюнника восседал его заместитель Веселов. Молчаливый и, как всегда, основательный. С тем выражением лица, с которым люди обычно присутствуют при чужих семейных скандалах. Вроде бы и не их это дело, но и отойти нельзя. Поскольку им, как людям интеллигентным, всегда и до всего есть дело.

Мы прошли в кабинет. Ближе всех к нам сидел Боря Гусаров. Делавший вид, что ему глубоко безразлично всё происходящее. Ещё двое знакомых мне оперов отделения УР так же расположились вдоль правой стены. Остальных я знал шапочно. Общая атмосфера в кабинете была гнетущей.

Когда мы с Игумновым вошли вслед за Стасом, Тютюнник медленно поднял на нас глаза. Именно поднял, а не посмотрел ими. Как Вий из гоголевского ужастика про нечистую силу из сельской местности. И в этом движении его век было столько нехорошего начальственного смысла, что даже мне в эту секунду захотелось встать смирно. И честно признаться в том, чего я пока ещё не успел натворить.

— Вот они, безнадёжно пропащие! Полюбуйтесь на них! Явились, орлы, — негромко произнёс он. — Ну что ж, это уже хорошо. А то я грешным делом подумал, что вас после вчерашних подвигов теперь только в областной прокуратуре застать можно. Или в областной управе.

Никто из присутствующих так и не засмеялся. Даже Веселов. Который юмор начальника всегда умел оценить достойно. Не скрывая своего им восхищения.

— Присаживайтесь, чего застыли⁈ — продолжил майор, указав нам два свободных стула напротив себя. — Только не расслабляйтесь…

Мы с Антоном сели у приставного стола. Я положил перед собой папку, но доставать из неё свою писанину пока не стал. Не тот был момент, чтобы махать перед демонстративно недобрым начальством своими презренными бумажками. И изображать из себя перспективный кадровый резерв тоже пока не следовало.

Тютюнник, сцепив пальцы на столе, некоторое время молча нас разглядывал. Потом повернулся к Гриненко.

— Ты мне скажи как их старший, как наставник этих ухарей, — начал он ровным голосом, и это было хуже крика, — Ты у нас с какого хера вообще в отделении старшим опером числишься? Для форсу бандитского или в качестве мебели? Или у тебя в должностных обязанностях теперь записано: «добросовестно обеспечивать бывшему следаку Корнееву и бывшему историку Игумнову условия для махновщины»? Скажи мне, Гриненко, они твои стажеры или мои⁈

Наставник Станислав окаменел лицом, но ответил нашему руководителю подчеркнуто спокойно:

— Товарищ майор, у них ситуация развивалась слишком быстро. Они же позавчера в том лесу вещдоки нашли! А потом еще и потерпевшую по износу установили! На ровном месте, можно сказать, палку по износу подняли и нераскрытые по тяжким тем самым нам разбавили.

— Я не спрашиваю, что они установили и подняли! — резко оборвал его Тютюнник. — Я тебя спрашиваю, кто здесь для вас начальник? Я или товарищ Колычев из прокуратуры? Или, может, вот этот? — он ткнул желтым от никотина пальцем в меня, — С его особенным, бл#ядь, умищем, с личными «Жигулями» и повышенной, но неуправляемой инициативностью?

Стас безмолвствовал. Я тоже счел себя не глупее его и потому так же благоразумно молчал.

— Значит так! — майор перевёл глаза уже непосредственно на нас с Игумновым. — Теперь слушайте сюда вы! Оба. То, что вчера устроили вы, называется не работа, а самовольство! Ненадлежащее исполнение служебных обязанностей с элементами неуправляемого идиотизма. Это же не случайность, что вы в первый же день службы умудрились найти на свою жопу такое тухлое резонансное дело! Затем уехать за пределы города и притащить оттуда какую-то непонятную потерпевшую! Заявления от которой у вас до последнего не было! Вот ты поясни мне, Корнеев, почему расколов таксиста, вы отвезли его не сюда в РОВД, а в эту, бл#ядь, долбанную прокуратуру? И только уже после всего этого меня поставили перед фактом⁈ Вы же мне ничего не докладывали! Ни по ходу своих действий, ни по результату.

И почему о половине ваших вчерашних подвигов узнал не от вас, а от какого-то Колычева? От старшего следователя из городской прокуратуры? Который, между прочим, имеет наглость уже распоряжаться моими людьми и указывать мне, кого и за кем закреплять! У меня, может, тоже есть своё понимание! Или вы думаете, что в уголовном розыске оно по штату не положено?

— Положено, товарищ майор, — сказал я, понимая, что дальше молчать уже будет выглядеть не как благоразумие, а как издевательство.

— Не перебивай! — мгновенно взвившись, рявкнул Тютюнник. — Когда мне понадобится твоя сраная аналитика, Корнеев, я тебе отдельно сообщу! С письменным уведомлением!

Я покорно замолк. Письменно, так письменно. А в карточку для Информцентра и учетной группы, в нужной её строке старший следователь Колычев вчера пометку всё же сделал. По моей настоятельной просьбе. Небольшую, но для Антона важную. Указав, что преступление против гражданки Пшалговской было раскрыто личным сыском. И в сводку ушли только наши фамилии. Без упоминания столпов уголовного розыска, носящих фамилии Тютюнник и Косинский.

— И ещё, — продолжил майор уже чуть тише, но оттого ещё неприятнее. — Если бы вчера ваш Мурзин вдруг дал дёру, если бы потерпевшая написала на вас жалобу, если бы следователь прокуратуры послал вас обоих к чёртовой матери, отвечать бы за всё это пришлось кому? Правильно! Мне! Потому что вы у меня в отделении числитесь! Тютюнник сделал паузу, закурил и, выпустив дым, добавил уже без прежнего нажима:

— Теперь докладывайте. Подробно. И с самого начала. Что нашли, куда ездили, кто такая она, эта ваша потерпевшая? И с чего вы взяли, что Мурзин — это, действительно, свидетель по убийству? И с какого перепуга вы решили, что убийца мальчишки — автобусник?

Вот тут уже действительно началась работа.

Я коротко переглянулся с Антоном, чтобы он не высовывал свои уши из окопа. Он едва заметно кивнул, мол, давай, раз уж ты это кашу заварил, тебе и черпак в руки. Что ж, разумно. Я откашлялся и начал.

Докладывал я без суеты и без попыток как-то оправдываться перед строгим начальством. Или, тем более, ему чем-то понравиться. Как и в прошлой жизни, когда я был не сопливым старлеем районного масштаба, а мужиком сильно старше и много опытнее, мне снова пришлось объяснять начальству, почему я поступил и сделал именно так, а не иначе. Сначала — о находке улик в лесу. О пропуске Пшалговской, о разбросанных женских вещах, о характере обстановки на месте, которая уже тогда навела меня на некую мысль. О том, что перед нами не только убийство мальчика, но и, вероятнее всего, ещё один, самостоятельный состав. Потом — о том, как через этот пропуск мы вышли на Нефтегорск. Как нашли саму Ирину Михайловну. Как она дала показания о нападении на неё в лесу за автовокзалом. Как она описала насильника. А, что важнее всего, как отловленный и сломленный Мурзин вспомнил другого человека. Водителя междугороднего автобуса, вышедшего из леса. Лет сорока, со светлыми волосами, узкими плечами и непропорционально большой головой. И, не по обстоятельствам, очень спокойного.

При словах о водителе автобуса Тютюнник слегка напрягся и хищно прищурился. Веселов тоже поднял глаза от стола. Остальные в кабинете заметно подтянулись. Даже Боря Гусаров перестал изображать нежить.

Дальше я, на вдаваясь в ненужные подробности, которыми здесь никого не удивишь, рассказал об отработке таксистов. О том, как через них вышли на Мурзина. О его задержании. О признании оного визнасилованию и разбое. О том, что по его показаниям он действительно видел в лесу того самого автобусника. И наконец — о самом главном нашем криминале, то есть, о доставлении Мурзина к Колычеву. Потом о заявлении потерпевшей и о том, что само дело по Пшалговской еще со вчерашнего возбуждено и находится в производстве горпрокуратуры.

— А по мальчишке? — спросил зам Тютюнника Веселов, впервые за всё совещание подав голос.

— А по мальчишке у нас пока только направление, — ответил я. — Но направление реальное. И самое главное, это то, что Мурзин, по моему глубокому убеждению, это определённо, не наш мокрушник.

— Это ещё почему? — сухо осведомился Тютюнник. — Откуда у тебя такая уверенность? Может, это он сам того пацана оприходовал и задавил? А теперь вам арапа заливает о каком-то автобуснике?

— Потому что у него состав преступления другой! Преступления, в котором он уже признался и сомнений, что совершил его он нет, — пояснил я. — И сущность его иная. Да, Мурзин грубый, жадный, и похотливый, но он не тот мокрушник. По женщине у него всё читается просто и примитивно — увидел, захотел, напал, испугал ножом, после чего ещё и кошелёк не постеснялся вытрусить. А по мальчишке ситуация иная. Там нет вот этого тупого, одноходового бакланства. Там другой интерес, другое поведение. И потом, Мурзин сам себя вчера вполне честно утопил по Пшалговской. Да и она его уверенно опознала. Будь он ещё и по мальчику виновен, он бы либо цеплялся до последнего, либо путался сильнее. А он на автобусника вывел быстро. С испугу, но быстро. Такие вещи я обычно чувствую.

— Чувствует он, — презрительно хмыкнув, проворчал Веселов. Но уже скорее для порядка и по привычке.

— Так точно, товарищ капитан, чувствую! — сразу же отозвался я, не желая сдавать позиций. — Если у вас есть более обоснованное мнение, отличное от нашего с Игумновым, я готов внимательно вас слушать!

— Хватит! — оборвал нас Тютюнник. — Не на базаре. Дальше.

Я кивнул и перешёл к результатам по Колычеву. Сообщил, что тот возбудил уголовное дело в отношении Мурзина по двум статьям и принял его в своё производство. По изнасилованию и разбою. Что потерпевшая допрошена, и что сам старший следователь уже вчера дал понять: по убийству мальчика ему нужен не только расколовшийся Мурзин и красивый набор бумаг, а направление розыска. Реальное и обоснованное. А потому он ждёт нас с Игумновым с планом розыскных мероприятий и намерен формально закрепить за собой обоих.

На этом месте Тютюнник опять посуровел.

— Про это мне уже сказали! — сказал он. — Лично и не только ваш Колычев. Перед фактом поставили! Так что не надо мне тут, Корнеев, пересказывать желания товарища Колычева, да еще с выражением. Я и без тебя знаю, что прокурорские очень любят чужими руками жар загребать. Дальше у тебя что?

Вот тут я и положил на его стол свою шпаргалку.

— Вот предварительный план оперативно-розыскных мероприятий, товарищ майор!

Он некоторое время смотрел на бумагу, разбирая мои каракули, потом на меня. Видимо, решая, не швырнуть ли её сразу мне в лицо для укрепления перед коллективом своего авторитета и служебной вертикали. Но всё же взял в руки. Потом надел очки. И начал читать.

В кабинете стало тихо. Даже слишком тихо. Только часы у него на стене цокали, да сигарета в начальственной пепельнице медленно истлевала. Читал он слишком долго для такого не шибко объёмного текста. Иногда хмыкал, иногда едва заметно шевелил нижней губой. Один раз поднял на меня внимательный взгляд, но ничего не сказал и снова уткнулся в бумажку. Я в это время старательно делал осторожно-безмятежное лицо. Хотя на самом деле прекрасно понимал, что именно сейчас решается, будет ли признана вчерашняя самодеятельность работой. Или же нас с Антоном сначала оттаскают за уши, а потом постараются тормознуть в райотделе, не отдавая Колычеву. И предпринять меры для отстранения от оперативного сопровождения данного дела к чертовой матери.

Наконец Тютюнник снял очки и положил их на стол.

— Ну что ж, — произнёс он без прежней злости. — Не скажу, что это шедевр оперативной мысли, но признаю, что это и не полный бред. Сынок, это, в общем-то, рабочая бумага. И я бы даже сказал, толковая.

Сидевший у стены народ заметно оживился. Стас незаметно выдохнул. Игумнов, по-моему, тоже.

— Только давайте сразу без иллюзий и фантазий! — продолжил майор. — Объём работы тут такой, что вдвоём вы его не переварите и, тем более, не перелопатите. И втроём вы его тоже не переварите. Значит, будем резать твою писульку по живому и вычленять главное. Первое — автобусы и маршруты! Это да, это основное. Все АТП по городу и области, имеющие ЛАЗы, особенно, само собой, междугородние. Сами, через ГАИ УВД запросим списки автопредприятий, маршрутов и водителей. По приметам, по времени прохождения через автовокзал, по путевым. Тут без бумажек не обойтись. Веселов, возьмёшь под свой личный контроль работу с учётами и запросами. Сегодня же!

Веселов молча кивнул.

— Второе, — Тютюнник постучал пальцем по листу, — Старые, аналогичные по направленности преступления. Это тоже верно. Только не надо мне тут размахиваться на весь Союз. Город, область и, если всплывёт что-то явно похожее по соседям, тогда уже будем думать дальше. Гусаров, поднимешь у нас всё, что было по детям, подросткам, лесополосам, удавкам, половым составам и по прочей мрази. За пять лет. Если надо — сядешь в архиве ночевать!

Борис недовольно поморщился, но спорить с майором не стал.

— Третье — лес! — войдя в рабочий ритм, продолжал Тютюнник. — Место это проклятое, сплетни о нём теперь ещё неделю город жевать будет. И раз уж там, как выяснилось, у нас два разных состава нарисовались, значит, прошариться там надо ещё раз. Но уже с головой и более внимательно. Не толпой, но и не для имитации кипучей деятельности. И прямо сегодня, Корнеев, жопу в горсть и ищите нож, который ваш Мурзин, со слов следствия, выкинул. Раз уж Корнеев его в блокнот записал, пусть не пропадает зря трудовая мысль. Не обольщайтесь в его признанке, ножом мы его крепко к разбою привяжем! Гриненко, за поиски ножа отвечаешь ты!

Стас кивнул.

— И четвёртое, — Тютюнник перевёл взгляд на меня. — Таксисты. Их вы уже пошевелили, и, как ни странно, не без пользы. Значит, продолжать вы и будете. Но теперь уже без скандала и аккуратно. Без ваших вчерашних фокусов. Мне потом ещё не хватало, чтобы весь таксомоторный парк коллективную жалобу накатал, что вы у них трудовые показатели и социалистическое соревнование сорвали.

— Так они бы и без жалобы сорвали, — не удержался я. — Они вчера от организованной поездки на Тухачевского едва хором не поседели…

— Я наслышан уже, — сухо отозвался Тютюнник. — И действиями вашими не восторгаюсь. С таксистами работать надо тоньше. Однако, не они у нас главный приз. Нам автобусник нужен. А потому всё, что может дать наводку на автобус и на его водилу, всё мне сюда на стол! — прихлопнул майор ладонью мою бумажку, — Да, и вот тут еще, — он снова посмотрел в мой лист, — У тебя Наталья какая-то фигурирует. Торговкой записана. Это ещё кто?

— Торговка и есть, — ответил я. — Семечками на автовокзале торгует. К таксистскому миру близка, языком работает охотно, а головой ещё охотнее. Через неё можно аккуратно послушать, кто из водил что видел и кто с автобусниками в приятельстве. И вообще кто из междугородников имеет странные наклонности или непонятные привычки.

— То есть, баба, — с бесконечным начальственным скепсисом уточнил Тютюнник.

— Женщина, — поправил я. — Женщины, они практически тоже люди, товарищ майор! А на мой субъективный взгляд, даже лучше мужиков! Фигура у них красивее и ноги не такие волосатые! — решился я высказать своё суждение.

— Ну-ну… Ты пошути мне еще, Корнеев! — отмахнулся он от моих главных жизненных принципов. — Ладно. Работай и через свою женщину тоже. Только смотри мне, чтобы эта твоя агентурная романтика по всему городу не раззвонила, что милиция какого-то автобусника ищет. Утечёт — я тебя сам, как котёнка придушу и спишу как небоевую потерю личного состава.

— Понял, товарищ майор! — смирился я с полученной угрозой.

— Надеюсь, — буркнул он и снова взглянул на лист. — Машина твоя пойдёт в дело. Не зря ты мне в первый же день про бензин и амортизацию пел. Считай, что по бензину вопрос решён. Талоны я тебе завтра дам. Литров на двадцать пока… Но амортизацию, Корнеев, ты можешь себе отдельно в тетрадку записать, а потом детям своим рассказывать. И не криви рожу! Государство у нас, старлей, доброе и порой даже чрезмерно, но не до такой степени.

В кабинете наконец-то послышались первые смешки. Я тоже усмехнулся, давая понять районному королю сыскарского юмора, что оценил его остроумие.

— Спасибо и на этом, товарищ майор. Век помнить буду! И детям своим закажу!

— Не благодари, — не поняв моей саркастичной весёлости, сурово ответил Тютюнник. — Это не премия, а производственная необходимость. И вообще, ты сильно не обольщайся! То, что ты вчера не совсем обосрался, это не означает, что ты у меня теперь в любимчиках ходить будешь! Просто у тебя всё случайно получилось полезное. Я так полагаю! — тяжелым взглядом медленно оглядел он оперов, — Случайно, — это здесь ключевое слово, если ты не понял. Усвоил?

— Так точно, усвоил! — расслабившись, переступил я с ноги на ногу.

— Вот и хорошо. А теперь слушайте все. С этого момента Корнеев и Игумнов работают по убийству мальчика и по автобусному направлению! На прокурорского Колычева. Но работают от нашего отделения, а не сами по себе. Это значит, что вся полученная информация и все бумажки только через меня. Все выезды за пределы города, если это не горит синим пламенем, только по согласованию со мной! Все сколь-нибудь ощутимые результаты сразу мне на стол и немедленно! Не к концу дня, не завтра и не когда настроение придёт, а сразу. Если ещё раз узнаю о каких-то успехах своих подчинённых от прокурорских или от вышестоящих коллег, то сразу же выгоню к чёртовой матери обоих! Одного назад в следствие, а второго вообще не знаю куда. Да, хоть в ЖЭК лектором-общественником. Мне такие самостоятельные самородки в отделении не нужны! Всем всё понятно?

— Понятно, товарищ майор! — впервые за всё совещание вдруг подал голос Игумнов.

Тютюнник посмотрел на него чуть мягче, чем секунду назад смотрел на меня.

— Во-во! Ты-то, Антон, хотя бы внешне на нормального человека похож, — произнёс он. — Поэтому особенно не позорься. И держись от этого, — он неодобрительно кивнул в мою сторону, — на разумной дистанции. А то он тебя очень быстро плохому научит!

— Уже учит, — честно признался Игумнов, легко слив меня и даже не посмотрев в мою сторону.

В кабинете не стесняясь хохотнули. Даже Тютюнник криво осклабился.

После этой безобразной выходки моего напарника стал обстановка разрядилась окончательно. Дальше пошла рабочая рутина. Уточняли детали. Кто именно и в каком АТП будет проявлять чудеса сыска. Через кого получится быстрее пробить междугородние маршруты. Надо ли сразу подключать городскую уголовку или пока обойтись своими силами. Дабы раньше времени не вспугнуть злодея. И стоит ли поднимать на ноги диспетчеров автовокзала или сначала аккуратно поработать с их рабочими бумагами. Я настаивал, что сначала тихо собрать документацию, а уже потом выходить на людей. Тютюнник с этим согласился. Потом заговорили о старых делах. Борис вспомнил какой-то давний эпизод с подростком в пригороде, который тогда списали на бродягу и пьяный несчастный случай. Стас заметил, что надо бы ещё поднять все жалобы по приставаниям в районе автовокзала. Особенно к несовершеннолетним. которые в своё время не доросли до уголовных дел и остались в отказных. Эта мысль мне понравилась. Такие материалы, действительно, порой лежат мёртвым грузом.До тех пор, пока не случится настоящий и не выяснится, что в отказных давно уже лежали первые звонки будущего серийника.

В какой-то момент Тютюнник неожиданно спросил:

— А потерпевшая эта, Пшалговская, её хорошо отработали?

— Качественно отработали, не видела она нашего мокрушника! — ответил я. — Я её вчера весь день по этому поводу тиранил!

— Очень плохо! — неодобрительно посмотрел на меня майор, словно это я виноват, что Ирина Михайловна не увидела второго упыря. — Нам портрет злодея нужен. Пусть даже очень примерный. Плохой портрет лучше, чем совсем никакого. И ещё… — он посмотрел на меня поверх очков. — Корнеев, если уж тебе так везёт на баб, то смотри, не только трепись с ними, а толк добывай. Чтобы от всей этой твоей лирики хоть какая-то польза была. А то про тебя уже не только по нашему райотделу сплетни ходят!

— Стараюсь соответствовать высокому званию советского милиционера, товарищ майор, — с максимально серьёзным видом заверил я.

— Вижу я, как ты стараешься, — проворчал он, но, как мне показалось, без прежней злобы.

Совещание протянулось ещё минут двадцать. По сути, оно уже превратилось в нормальную рабочую тягомотину. Только с опозданием на сутки и после положенной в таких случаях начальственной грозы. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что майор Тютюнник, при всей его неприязни ко мне, всё-таки неплохой оперский начальник. Не пустая бюрократическая кукла. Обижается, злится, хамит, но суть понимает. И, что самое главное, личную обиду от дела отделять умеет. А в нашем ремесле это уже немало. И даже больше скажу — это редкость. Ибо начальников, способных ради результата временно забыть, что ты испортил им служебное самочувствие, всегда было гораздо меньше. Чем начальников, готовых утопить полезного для дела сотрудника только за то, что тот невольно напомнил им о их ущемлённом самомнении.

Когда всё главное проговорили, Тютюнник собрал бумажки в стопку, постучал ими о стол, выравнивая, и подвёл итог:

— Всё. Разбежались работать. Веселов — запросы. Гусаров — старые материалы. Стас — лес и повторная местность. Эти двое, — он снова глянул на нас с Игумновым, — ко мне вечером ещё раз зайдут и доложат, что успели по АТП и по таксистам. И имейте в виду оба, если к вечеру у вас по-прежнему будет только список красивых мыслей и никакого движения, я вас сам к Колычеву отвезу. И подарю вас ему, но уже насовсем. Пусть он вас у себя на шкаф посадит и любуется.

Народ начал подниматься. Стулья заскрипели, папки зашелестели, в кабинете сразу стало тесно и буднично. Гроза закончилась. Остался наэлекризованный воздух после неё и работа. Самая обычная, тяжёлая, скучная.

Я уже тоже собрался было встать со стула, но Тютюнник задержал меня взглядом.

— А ты останься, Корнеев. Игумнов, ты тоже.

Когда остальные соратники вышли, майор закрыл дверь и, глядя на нас, некоторое время молчал. Потом достал из пачки сигарету, закурил и сказал уже совсем другим голосом:

— Ты, Корнеев, парень, похоже, не совсем пустой. Но, если ещё раз вот так через мою голову прыгнешь, я тебя пришибу. Не потому, что начальник я чересчур обидчивый. Хотя и это тоже. Но больше потому, что такие прыжки до добра обычно никого не доводят. Сегодня тебе повезло, а завтра нет. И тогда ты не надейся, никакой Колычев тебе не поможет. Он следак. У него своя задница и только своя правда. Ты понял меня, старлей?

— Понял, товарищ майор, — ответил я уже без всякой иронии.

— Надеюсь на это, — буркнул он. — И ещё. Ты вчера верно разделил эпизоды. Там, в лесу, действительно, похоже, два состава. Женщина — отдельно, мальчик — отдельно. За это ты зацепился правильно. Держись этой линии и не давай никому свалить всё в одну помойную кучу. Хоть и велик соблазн. Если начнут тащить Мурзина ещё и на мальчишку только ради красивой отчётности, мы потом настоящего злодея не найдём.

За эти произнесённые Тютюнником слова, я снова подумал о нём уважительно. Не за доброту, которой у него ко мне не было, а за то, что он умеет отделять мух от котлет. Даже в ущерб своему начальственному комфорту.

— Ладно, ступайте! А то Колычев, чего доброго, Дергачеву звонить начнёт и жаловаться, что я его расследование саботирую!

Мы с Игумновым вышли из кабинета уже не как вызванные на ковёр недоумки, а как люди, на которых официально навесили пусть и неподъёмную, но, во всяком случае, достойную работу. В коридоре было людно, шумно, кто-то тащил кипу дел, кто-то курил у открытой форточки, дежурный орал в телефон. Самая обычная милицейская проза. Только теперь в этой прозе для нас с Антоном появился маршрут.

— Ну что, — спросил я, когда мы свернули к своему кабинету, — ожил?

— Не до конца, — признался Игумнов. — Но, по крайней мере, теперь я хотя бы понимаю, за что именно меня сегодня вечером начальник гнобить будет.

— Никто тебя гнобить не будет, — успокоил я его. — Наоборот, если всё сложится, тебе ещё и благодарность вынесут. Бумажную. С занесением в личное дело.

— Думаешь? Впрочем, после демонстрации твоих вчерашних методов я уже ничему не удивлюсь.

— Вот и славно, — сказал я. — Значит, ты постепенно превращаешься из историка в человека! То есть, становишься полноценным инспектором уголовного розыска! Советским сыщиком, можно сказать.

В кабинете я первым делом снова разложил на столе свой пасквиль, теперь уже весь исчерканный начальственными пометками, и вдруг почувствовал редкое, почти забытое удовольствие. Дело, ещё вчера бывшее хаосом из леса, мёртвого ребёнка, чужой женской беды, какого-то таксиста и мутного автобусника, внезапно обрело скелет и реальные очертания. Жёсткий, неудобный, бюрократический, но всё-таки скелет. А на такой кости уже можно наращивать мясо.

Передо мной лежали две дороги. Автопредприятия. Затем старые дела и лес. И в конце каждой могло ждать либо пустое топтание по кругу, либо тот самый большеголовый водила, который вчера слишком спокойно вышел из леса. Из того места, где нормальным людям делать было нечего.

Я взял трубку телефонного аппарата и начал двигаться в сторону раскрытия по самому приятному направлению. В сторону Эльвиры Юрьевны Клюйко. Потому что даже в делах о смерти и людской мерзости иногда лучше всего начинать с женщины. Которая умеет слушать, помнить и помогать реальным делом. А самое главное, говорить ровно столько, сколько нужно.