Совок-16

Глава 4

Когда подъехали к автовокзалу, там уже были все. За стеклянным двухэтажным зданием помимо дежурной смены нашего РОВД, в небольшом отдалении толпилось десятка полтора людей. Одетых по гражданке и в форменное обмундирование разных цветов. В серо-синем милицейском и почти до черноты синемм прокурорском. Оставив обе машины рядом с нашей ровэдэшной «буханкой» и дежурным «рафиком» городского УВД, мы всем скопом двинулись к месту преступления

— Слушай, а чего это Захарченко делает вид, что он ни хрена не в курсе про те дела? Я про те, которые трёхлетней давности? — придержал я за локоть Гриненко, притормозив его от остальной нашей компании. — Ни за что не поверю, что он такое мог забыть! Или это он так придуривается? Тогда зачем?

Стас, достав из кармана пачку «Пегаса», прикурил сигарету и мрачно огляделся по сторонам.

— Не забыл он и не придуривается, — глубоко затянувшись и выдохнув, ответил друг, — Нечего ему забывать. Захарченко меньше, чем за год до твоего прихода в наш район из Киева вернулся. Он там «вышку» закончил, назад приехал и Дергачев его сразу на эту должность поставил. А до Киева Николаич в Октябрьском у нас розыском два года командовал. Он с начальника «угла» на учебу уехал, Тютюнник на его место сел.

В голове наступило посветлевшее утро. Хоть в этом вопросе какая-то ясность! Вроде бы и хрен с ней, с этой туманной эпидерсией, впрямую она меня всё равно не касается. Однако, непонимание в таких, как бы второстепенных деталях, порой хуже занозы в мозжечке. Особенно в таком пытливом, как у меня. Надоедливо свербит и очень неприятно чешется.

Труп пацанёнка, как и в случае трёхлетней давности, был обнаружен в кустах неподалёку за общественным сортиром. По предварительному мнению судмедэксперта его смерть, так же, как и тогда, наступила в результате механической асфиксии. На что явно указывали странгуляционные следы на шее потерпевшего.

Пока Захарченко беседовал в кругу районного прокурора и начальства из городского УВД, я осторожно протиснулся к сидевшему на раскладном стульчике прокурорскому следаку. Им оказался ранее незнакомый мне мужик с майорскими звездами в петлицах форменного кителя. Он под диктовку судмедэксперта как раз был занят тем, что заполнял протокол осмотра. И судя по тому, что мне удалось услышать, осмотр трупа начался совсем недавно. А это значит, что с приездом на место мы не припозднились.

Со слов эксперта однозначно выходило, что совершенное преступление не было спонтанным. На это указывало слишком многое. В том числе и то, что задний проход жертвы оказался измазан вазелином, либо какой-то другой смазкой. Химические подробности потом выяснит назначенная прокурорским следаком экспертиза. Все уже установленные на данный момент данные указывают на то, что упырь, совершивший это злодеяние, к нему обстоятельно готовился. Выбирал место, жертву и реквизит.

— Ты кто такой? — кто-то грубо взял меня за локоть сзади, — А ну-ка, документы сюда!

Обернувшись на зычный голос, я увидел перед собой рослого мужика лет тридцати пяти с сердитым лицом. Скорее всего, это был мой коллега из внутренних органов. Так подумал я, неторопливо доставая из кармана удостоверение. Да, он определённо не прокурорский, тот бы руками незнакомого человека хватать не стал. А раз в лицо его я не знаю, значит, это родственное и социально близкое к милиции хамло. Либо из УВД города, либо из областного управления. И сто процентов, что опер из уголовки.

— Не хер тебе здесь без толку топтаться! — мельком бросив взгляд на раскрытую в моих руках ксиву, раздраженно произнёс неприветливый мужик, — Иди отсюда, делом лучше займись! Пройдись вокруг, — мосластый верзила махнул рукой, указывая на окрестности, — Чем черт не шутит, вдруг повезёт и ты кого-то из очевидцев найдёшь! В кассы и зал ожидания ты не суйся, там уже без тебя работают. И вот, что еще, если вдруг кого-то надыбаешь, ты тогда сразу ко мне его тащи! Любого, пусть хоть самого косвенного, ты его всё равно ко мне тащи! Понял меня?

Кто он, этот сердитый распорядитель, мне было сейчас совсем не интересно. Этих начальников надо мной теперешним, как собак нерезаных! Но само собой разумеется, что он здесь не посторонний. Это наверняка, какой-нибудь безответственный ответственный от руководства, страдающий здесь по части оперативных служб. Либо, и, что вероятнее всего, это какой-нибудь старший опер по линии «А» из городского или областного УВД.

В любом случае, перечить ему я не стал и, вежливо кивнув, послушно отошел в сторону. Поискав глазами Стаса, увидел его рядом с нашим райотдельским экспертом-криминалистом. Они о чем-то деловито и негромко переговаривались. Скромно стоявший рядом с ними Игумнов, к более опытным товарищам не прислушивался. Вместо этого, он молча, но с самым живейшим любопытством озирался по сторонам.

— Чего это Косинский до тебя дое#бался? — обеспокоенно задал мне вопрос Гриненко, когда я к ним подошел вплотную, — Ты это, смотри, ты с ним будь осторожнее! И на будущее, Серёга, ты на всякий случай имей в виду, что он к нашему райотделу неровно дышит! В том смысле, что ни любви, ни уважения к нам он не испытывает!

Как оказалось, не уважающий Октябрьский РОВД мужик, это есть ни кто иной, как заместитель начальника уголовного розыска городского УВД. Некий Косинский Борис Константинович. БэКа, как несколько раз и без какого-либо пиетета к личности замнача городского «угла», обозвал его Стас.

— А вот и отец родной прибыли-с! — поморщившись, как от незрелого цитруса, произнёс мой наставник. — Сейчас начнётся наша весёлая жизнь!

Достав из кармана пачку, он хотел вытянуть из неё очередную сигарету, но передумал и сунул её обратно.

— Вот, что, мужики, вы тут по кругу лес обойдите и осмотритесь, пока еще светло. Только слишком далеко не углубляйтесь! И осторожнее будьте, там где-то кинолог с собачкой рыщет! — выдал старший опер-наставник нам с Антоном распоряжение, — А я пока пойду мудрые указания от руководства получать! — тяжко вздохнув и сплюнув на усеянную бычками и битым стеклом землю, Гриненко без энтузиазма двинулся навстречу Тютюннику.

Автовокзал областного центра располагался на самом краю достаточно большого лесного массива. Который в свою очередь разделял собой два городских района и одной из своих сторон через несколько километров спускался к Волге. Это был никакой ни парк. Без какого-либо преувеличения его вполне можно было назвать самым настоящим лесом. К словам Стаса я отнёсся со всей серьёзностью. Если милицейская собака со своим специально обученным человеком вряд ли смогут в этих дебрях заблудиться, то для нас со старшим опером Игумновым такая вероятность была вполне реальной. Особенно, с учетом стремительно надвигающихся осенних сумерек.

— Ну, что, пошли, старшой! — окликнул я теперь уже бывшего педагога, но всё еще действующего ценителя женщин, выдёргивая его из состояния сторонней созерцательности, — Станислав Геннадьевич как всегда прав, работать надо, само собой это преступление не раскроется!

Я тоже окинул взглядом округу, отметив, что машин канареечного окраса рядом с моей «тройкой» изрядно прибавилось.

— Ты же у нас вроде как дипломированный историк? Стало быть, самое главное, ты под ноги себе повнимательнее смотри! Улики уликами, а в чьё-то говно тут запросто наступить можно! Это тебе, дорогой товарищ Антон, и есть, самый, что ни на есть, диалектический материализм!

Напарника по личному сыску я взбодрил вовсе не заради красного словца или веселящего прикола. Сделал я это, исходя из объективности соцреализма и самой элементарной прозы жизни. Потому как, лето красное, с его легкомысленными тёплыми погодами, располагающими к романтизму и посещению кустов прошло совсем недавно. И все прилегающие к автовокзалу заросли наверняка сейчас густо заминированы дерьмом. Не только собачьего, но и преимущественно человеческого происхождения. А так же использованными резино-техническими изделиями №2 Армавирского завода и прочим бытовым мусором. Благополучно оставшимся от гостей города и от малосознательных местных жителей. К тому же здешнюю автомобильную стоянку, вплотную расположенную к автостанции, в вечернее и ночное время давно, и активно используют все, кому не лень. Как таксисты, торгующие из-под полы левой водкой, так и прелюбодействующие парочки из числа аморальных аборигенов.

Лесную чащобу мы с напарником прочесывали уже больше часа. Следуя впереди, я внимательно всматривался себе под ноги. Бросая взгляды по сторонам, я, как и учили, двигался по спирали слева направо. Не забывая прислушиваться и отслеживать звуки городского шума, чтобы не слишком уйти вглубь лесного массива. И опасливо ожидая, что в любой момент из кустов на нас с Игумновым может выскочить псина, о которой меня заботливо предупредил Стас. И которая, тут можно не сомневаться, рыскает по тутошним кустам без намордника и без поводка.

— Сергей, погоди, а это нас как-то может интересовать? — откуда-то из-за спины и сбоку донёсся до меня голос историка, ненадолго, как он сам признался, ставшего сыщиком.

Обернувшись направо, я рассмотрел через пожелтевший куст какого-то чапыжника Антона, стоявшего в нескольких шагах позади. Подцепив на палку какую-то светлую тряпку, он заинтересованно её рассматривал.

— Что это? — подойдя ближе, я так и не понял, что он разглядывает.

— Трусы… — удивлённо пожал плечами Антон Евгеньевич, с неподдельным интересом продолжая визуально исследовать свою находку, — Женские! — уже более уверенно уточнил он, поудобнее перехватив палку и поднеся подцепленную на неё тряпку ближе к глазам.

Теперь уже и я отчетливо видел, что добычей старшего опера Игумнова является не что иное, как самая интимная деталь женского туалета. Перехватив из его руки прут с рогулькой, на которой висела затейливая тряпочка, я пригляделся к трофею пристальней. Да, прав Антон, никаких сомнений быть не может, это труселя! И труселя, безусловно, женские. Потому что трусов с кружевной тесьмой советские мужики обычно не носят. Во всяком случае, в данную эпоху развитого социализма и тотального мануфактурного дефицита. Недавно завершенное мной дело по цыганской спекуляции, самое достоверное тому подтверждение! В теперешних магазинах и обыкновенных-то трусов днём с огнём не сыщешь, если только это не армейский сатин доколенного фасона! А уж таких-то, с явной претензией на изящность, только по величайшему блату достать можно. Именно, что достать, а не просто пойти и просто купить! Как это делают бездуховные буржуи где-нибудь на своём загнивающем западе. Там, где свирепствует голод, сплошная безработица и где непрерывно линчуют негров. Вместо плакатов и лозунгов беспорядочно развешивая их на столбах и деревьях.

— Замри и стой на месте! — резко скомандовал я старшему по должности, заметив, как он вознамерился шагнуть в сторону, — Ты стой, а я пока осмотрюсь! И считай, что ты на минном поле стоишь! Ни шагу назад! Вперёд и в сторону тоже нельзя!

Да, трусы на самом деле порванные! Но выброшенными по причине заношенной ветхости они не выглядят. А это может означать только одно. То, что это непреднамеренная утрата! Ткань смотрится свежей и не затёртой. Наши советские женщины, неизбалованные «шанелями» и «кутюрами», такие вещи берегут и носят до последнего. До махрящихся ниток и протёртых дыр. Надевая их, если уже не на свидания, то хотя бы на субботник или на дачу. Или в самом крайнем случае, при месячных. В любом случае, чтобы выбросить такую фактурную, да, чего там, такую статусную вещь, ни у одной строительницы коммунизма рука никогда не поднимется!

Тщательно изучив подвергнутый безжалостному вандализму артефакт и отдельно закрепив в мозгу заграничную этикетку, я возвернул его историку.

— Держи крепко, дружище! — без улыбки и уже совсем без какого-либо намёка на юмор в своём собственном мозгу, велел я зоркому погорельцу на бабьих сиськах, — Держи и береги, как полковое знамя! Антон, ты ведь в армии служил, ты же на присяге знамя целовал? — задавая эти скрепные вопросы, встретился я взглядом с дамским угодником, невольно занявшим моё место в иерархии отделения уголовного розыска.

Антон виновато улыбнулся и удрученно покачал из стороны в сторону головой. Всем своим видом показывая, что он и рад был бы послужить по военному департаменту, но как-то не сложилось. Что по какому-то странному недоразумению не довелось ему испытать все тяготы и лишения воинской службы.

— Тогда, тем более, береги! — еще суровее озвучил я свой призыв, — Тебе это сразу за два года воинской повинности зачтётся! С занесением в военный билет, как непосредственное участие в боевых действиях!

Далее, не теряя ни единой секунды я продолжил вглядывался себе под ноги. Одновременно с этим перекатывая в голове крамольные раздумья относительно издержек социализма и дефицита приличных бабьих трусов. Не оставляя при этом тщетных попыток упорядочить отдельные здравые, но пока еще неясные мысли. Да, в голове что-то из догадок уже роилось, но стройной картинки пока еще никак сложить не удавалось.

Наплевав на брезгливость и напрочь забыв про опасность ступить в чьи-то экскременты, я наклонился к земле. И буквально по сантиметрам начал изучать подножное пространство. Кляня судьбу за то, что световой день с каждой минутой неумолимо переходит в сумерки. А кусты и деревья, густо разросшиеся вокруг, еще больше ухудшают и без того хреновую видимость.

Я медленно обошел по кругу столбом замершего старшего опера Игумнова. И, опустившись на корточки, пошел гусиным шагом по дуге. Как старатель, ищущий крупицы золота, я до рези в глазах пытался что-нибудь высмотреть в прелой листве и в траве.

— А ты чего ищешь? — не рискнув пошевелиться и развернуться лицом ко мне, севшим от волнения голосом поинтересовался Игумнов.

— Сам пока еще не знаю! — с абсолютной честностью ответил я, — Ты не мешай, отвлекаешь!

А разум в это самое время работал сам по себе. На автомате. Отмечая, что позавчера, пусть и недолго, но всё же моросил дождик. Это раз! И утреннюю сегодняшнюю росу тоже списать с природных счетов никак невозможно. Это два! А белый нажопник, даже с учетом того, что он изрядно порван, выглядит так, будто бы его совсем недавно сняли со штатного филейного места!

Зрительный нерв и вооруженный логикой разум озарились вспышкой счастья. В метре от себя, в переплетении пожухлой травы я увидел женскую пудреницу! Какого-то благородного тёмно-фиолетового оттенка. А следом такого же цвета губнушку и еще какую-то косметическую мелочь с вкраплениями полимера всë того же цвета. Эвон оно как! Это, что ж такое выходит, товарищи дорогие⁈ Богатые трусы, да еще и косметика, по всем статьям трусам этим соответствующая! Не какая-то там дешевая разнокалиберная солянка, купленная по случаю и в разных местах. А совсем напротив! Все эти предметы и это совершенно точно, из одного и самого настоящего косметического набора! И, судя по виду, набор этот тоже заграничный. Как и кружевные труселя с импортной этикеткой. Нет, товарищи, ни одна советская женщина такие драгоценные артефакты по доброй воле по обосранным кустам разбрасывать не станет! Такие вещи наши советские женщины самым близким своим подругам на их день рождения не подарят! Даже, если назавтра по телевизору официально объявят конец света…

Дальше, в шагах четырёх-пяти меня и вовсе ждала радость несусветная. Под кустом я увидел раскрытый кошелёк и почти наизнанку вывернутую женскую сумку. Точнее сказать, дамскую сумочку.

Кошель я трогать не стал, а вот в сумку заглянул. Аккуратно подцепив её за вискозную, а, может быть, даже шелковую подкладку. Сначала оглядев находку снаружи, заглянул вовнутрь. Все три отсека, в том числе и тот, который застёгивался на «молнию», были пусты. Я уже хотел было опустить выпотрошенный ридикюль назад на землю, когда заметил еще один небольшой кармашек в его нутре. Он был из того же материала, что и подкладочная ткань, поэтому и оказался почти невидим. Сунув в него указательный и средний палец, я ощутил ими склизкую пластиковую поверхность. Начхав на вероятность того, что на пластике останутся мои пальцы, я вытащил его наружу. И увидев, что находится в моих руках, совершенно точно понял, что где-то над облаками живёт и трепещет крылышками покровительствующий сыскарям ангел. В моих руках был пропуск! С отчётливой женской фотографией!

— Скажите, коллега, а вы только по форме груди способны социальный статус женщины определить? — от внезапно нахлынувшей эйфории позволил я себе проявить фривольную весёлость, — А впрочем, чего это я… Всё, дружище! Кончились наши с тобой трудовые будни! Мы свой номер на сегодня отработали! Теперь, уважаемый Антон Евгеньевич, ты с чистой совестью можешь выдохнуть и сойти с места и с полным на то основанием считать себя опером! Старшим! И скажи мне еще пожалуйста, но только скажи честно, и со всей своей педагогической откровенностью! Как маммолог профессиональный маммологу начинающему. Вы, историки, все такие везучие?