Совок-16

Глава 16

— Ну, хорошо, говори, — Колычев уселся обратно за стол и жестом указал мне на стул напротив себя. Сам он, впрочем, опустил голову и теперь внимательно рассматривал меня поверх окуляров. — Ты только давай, покороче, Корнеев. У меня сегодня и без тебя дел по горло. Мне сегодня в восемнадцать часов с этим делом к прокурору на доклад идти!

Я присел на предложенный стул, стараясь не расслабляться. С прокурорскими в подобных ситуациях в любом случае шутки плохи. Даже с учетом того, что момент сейчас, конечно, благоприятный и пришел я к Колычеву не с пустыми руками. Но, как минимум, съезжать при разговоре с уважительного тона нельзя ни в коем случае. Всё-таки это надзирающий орган! И не абы какого, а городского уровня…

— Владимир Васильевич, ситуация у нас такая. Тот тип в коридоре, Мурзин, — я кивнул в сторону двери, — это не просто урод, который вчера приличную женщину в лесу обиходил. Он, можно сказать, помимо прочего есть наш золотой ключик к раскрытию убийства мальчишки. Он видел убийцу. Пусть недолго, издалека, но лично! Своими глазами.

Колычев отложил очки и опустил руки на столе в замок. Радости он не выразил, напротив, лицо его сделалось непроницаемым.

— И что же он там видел? Если говоришь, что вы его ко мне притащили как подозреваемого по сто семнадцатой, а не как свидетеля по сто второй?

— В том-то и дело, что он видел, как из леса, практически, со стороны места преступления, где был изнасилован и убит пацан, вышел мужик. Спокойно так вышел, отряхнулся и сел за руль рейсового автобуса. И точно также спокойно уехал, когда в тот автобус пассажиры загрузились. Куда уехал, пока неизвестно. Да, согласен, лица его Мурзин не разглядел, поскольку далеко было. Но он запомнил главное: тот мужик был водителем того автобуса. Он сам шофер и уверенно утверждает, что автобус был производства львовского завода! И цвет автобуса он запомнил! Стало быть, есть все основания полагать, что наш убийца является профессиональным водилой, закреплённым за конкретной единицей транспорта! Тут ведь главное, что сел он за руль, а не в салон, не на пассажирское место!

Колычев слушал молча, лишь изредка постукивая костяшками пальцев по столу. Было видно, что добытая нами информация равнодушным его не оставила. Но осторожный скептицизм опытного следователя брал своё. И тут понять младшего советника юстиции можно. Ляпнет что-то не то на докладе у городского прокурора, и тот сразу же отсыплет ему на орехи. Да, по самое, по самое первое число! Потому как дело это, мягко говоря, непростое и уже громкое. Следовательно, сам прокурор точно также сидит на кукане в связи с ним. Крепко сидит. И к тому же, на кукане из колючей проволоки. У более старших, и страшных товарищей. Я даже рискну предположить, что городской прокурор, несмотря на то, что состоит в партии большевиков и потому является убеждённым атеистом, уже второй день непрерывно молится богам всех конфессий. Включая иудаизм и вуду. Бьёт поклоны, лишь бы только следственное управление областной прокуратуры забрало себе это уголовное дело. Как общественно-резонансное. Это только в идиотских фильмах про борьбу с преступностью опера и следаки слёзно обижаются на то, что вышестоящие коллеги у них забирают висяки и проблемные дела подобного толка. На самом деле, дураков-мазохистов, горестно рыдающих, что с их шеи сняли тяжкое ярмо, я не встречал ни разу. Ни в этой, ни в прошлой милицейских жизнях.

— Ну, допустим, — наконец произнёс старший следователь Колычев. — Допустим, ваш Мурзин не врёт и не пытается перевести стрелки. Или что-либо для себя лично выторговать. Но что дальше? Фоторобота нет и, судя по вашим словам, не будет. Номер автобуса он тоже не запомнил и маршрут не знает. Только цвет автобуса и то, что он «львовский». Корнеев, таких машин по области — сотни!

— Не сотни! — не согласился я, подавшись вперёд. — Десятки. От силы, несколько десятков! Но далеко не все они вчера после обеда торчали на нашем автовокзале. И не у всех водителей узкие плечи и большая голова. И, главное, не у всех водителей есть причина шастать по лесу в рабочее время, а потом давить детей. Будем проверять всех похожих на причастность к подобным преступлениям! И по учетам обязательно пройдёмся. Это не пустышка, Владимир Васильевич, тут есть с чем работать!

Колычев скептически хмыкнул, но в глазах его мелькнул интерес.

— Узкие плечи и большая голова? Это всё, что он запомнил?

— Плюс возраст — около сорока. И волосы светлые, короткие. Одет обычно, рубашка тёмная. И еще одна деталь, Владимир Васильевич — он не выглядел взволнованным! Вышел из леса, отряхнулся и пошёл к автобусу как ни в чём не бывало. Это вам не случайный прохожий, который зашёл в кустики по нужде. Это человек, который только что совершил убийство и абсолютно спокоен. Опытный, хладнокровный. Полагаю, не в первый раз. Насколько мне известно, на том же месте у же было совершено аналогичное преступление. Несколько лет назад. Тоже пацанёнок и тоже изнасилование с его последующим убийством! — я осторожно встретился с глазами прокурорского. — Как вы думаете, Владимир Васильевич, может, это серия? Маньяк? — пустил я пробный шар.

А вот здесь реакция была моментальной. Младший советник юстиции вскинулся, как ошпаренный. Будто бы я щедро сыпанул жгучего перца на его воспалённый от острой гонореи хер.

— Ты что такое говоришь, Корнеев⁈ Ты совсем разум потерял? — свистящим змеиным шепотом вызверился он в мою сторону, — Ты этого не говорил, а я этого не слышал! Ты понял меня, Корнеев⁈

Пришлось заверить старшего следователя, что я его понял. Согласившись, что я ничего не говорил про серию и про маньяка, а он ничего про это не слышал.

Следователь с искренней обидой посмотрел на меня, потом потянулся за одинокой папиросой, лежащей в керамической пепельнице. И чуть успокоившись, закурил, пуская дым в потолок. Несколько секунд он молчал, обдумывая услышанную от меня еретичную крамолу. Категорически недопустимую и идеологически вредную при существующем общественно-политическом строе.

— Ладно, Корнеев, допустим, я готов принять вашу версию в качестве одной из рабочих. Но у меня в производстве дело, возбужденное по факту изнасилования и убийства малолетнего. Преступление особо тяжкое. А на вашем Мурзине изнасилование установленной вами гражданки, как вы утверждаете. Ну и, что вы в этой связи предлагаете? — включил наивного идиота старший следак.

Видимо, прознав вчера от Тютюнника, либо от Косинского, что я только сутки, как начал службу в уголовке, он решил не отказывать себе в мелкой радости. И слегка отомстить мне за всплеск кортизола, которым я его угостил минуту назад. По-простецки предложив версию с маньяком и его серией изнасилований. И убийств.

Что ж, поглумиться надо мной у товарища Колычева есть возможность. Тем более, что заявления от потерпевшей у меня как не было вчера, так и нет и сегодня.

— Я предлагаю не делить пока шкуру неубитого медведя, — пожал я плечами, изображая глубокие раздумья. Понимая, что сейчас нужно очень аккуратно брать прокурорского быка за его надзирающие рога.

— Насильник Мурзин готов дать показания по обоим эпизодам. Можно сказать, чистосердечное признание, которое, кстати, он уже собственноручно написал. А по убийству Баунова он даст подробные свидетельские показания. То есть, всё, что он вчера увидел. Но если мы сейчас начнём тянуть резину и ничего толком не закрепим, ситуация может в корне поменяться! Если вы его не арестуете, его увезут в ИВС и посадят в общую камеру. Тогда я не исключаю, что к утру он может, и передумать. Поскольку предмета торга уже не будет. Или, не дай бог, кто-то из его сокамерников подскажет ему, что давать показания на убийцу себе дороже. А так — он у вас всегда будет под рукой, в следственном изоляторе. Вы же сами минуту назад сказали, что вам к прокурору на доклад идти сегодня! Вот и пойдёте с к нему с готовым результатом. Пусть и с промежуточным, но всё же с конкретным, с честно наработанным результатом! Заодно и санкцию на арест Мурзина он вам даст! Вот только потом, если совсем по-хорошему, вам бы мурзинское дело кому-то передать было бы лучше! — как бы между делом добавил я, ожидая, что по этому поводу последуют вопросы.

Однако, вопросов не последовало. Скорее всего, следак пропустил последнюю мою фразу мимо ушей.

Колычев глубоко затянулся, потом медленно выпустил дым. Было заметно, что мои аргументы относительно его продуктивной работы по обнаружению свидетеля ложатся на благодатную почву. Кроме того, параллельный подъём износа и ощутимый задел на раскрытие резонансного убийства, это не мелочь! Это уже не просто дежурная отмазка от сердитого и нервного руководства. Это более, чем реальный показатель и весомое достижение, полученное, само собой, в результате напряженной работы. Его, старшего следователя Колычева, работы. А там, чем черт не шутит, это карьерный рост и, в скором времени еще одна звезда в петлицу! И, что не менее приятно, это репутационные преференции в профессиональной среде. Тем более, что делить лавры с никому не ведомыми районными операми нет никакой нужды. В любом случае, идти к прокурору лучше с бройлерной синицей в руках, чем просто с планом следственных действий и фигой в кармане.

— Скажите, Владимир Васильевич, а приказ о составе группы уже подписан? — закинул я удочку, прерывая напряженную задумчивость младшего советника, — Вы уже определились, кто от нашего РОВД будет осуществлять оперативное сопровождение этого дела?

— Не знаю… — всё еще оставаясь в плену своих мыслей и глядя сквозь меня, пробормотал следак, — Пока еще не определились. А что? — вскинул он на меня глаза, снова ставшие живыми и подозрительными, — Хотите поучаствовать с вашим напарником?

— Так мы вроде бы и так уже участвуем! — изобразил я на лице ревниво-обиженное недоумение. — Разве не так⁈ Или, может, вам кто-то кроме нас хоть какой-то результат уже принёс? — простодушно распахнул я свои, переполненные комсомольским трудолюбием, глаза.

Секунд пять прокурорский молчал, что-то высматривая в моём простецком лице. Очевидно, прикидывая, чего он больше с меня и Антона поимеет. Мёда или гумуса. То добро, что он уже от нас получил, оно в зачет не идёт. Ибо уже оказанная услуга, это теперь никакая не услуга. И потому никакой стоимости не имеет.

— А ваш начальник, Тютюнник? — видимо, что-то для себя решив, вдруг спросил Колычев, прищурившись. — Он в курсе, что вы тут свидетеля по этому делу в прокуратуру привезли? Вместо того чтобы сначала к себе в райотдел его притащить?

А не такой уж он и пенёк, этот младший советник! Если еще окажется, что он не шибко гнилой, то вполне возможно, что мы сработаемся.

И да, вопрос прокурорского следака, он не просто скользкий. Этим вопросом товарищ Колычев меня сейчас тестирует. И вполне возможно, что от моего ответа зависит его окончательное решение. А для нас со старшим опером Игумновым, действительно, самым лучшим вариантом было бы войти в группу по раскрытию этого убийства. Дабы не мыкаться на побегушках у старожилов райотдельского «угла» в качестве бесправных стажеров. В унизительных и неблагодарных поисках каких-нибудь похищенных с чердака простыней. Истирая при этом свои ноги до самых коленных суставов.

— И вот, что еще, Корнеев, я почему-то не вижу заявления этой Пшалговской! Я ведь не ошибся, фамилия потерпевшей Пшалговская, так? — с раздраженной ухмылкой, ничего хорошего мне не обещающей, уставился на меня окончательно оживший и взбодрившийся Колычев, — Вы мне с чем предлагаете идти к прокурору города? Скажите, Корнеев, вы действительно полагаете, что я пойду за санкцией на арест вашего Мурзина, не имея на руках заявления потерпевшей⁈ Не признав её потерпевшей и не допросив её в этом статусе?

Своими бестактными, но, не спорю, процессуально обоснованными вопросами, следак безжалостно бил меня по воспалённому гнойнику. Вопросами, которые самого меня мучили уже давно, с самого момента задержания Мурзина. Договариваясь о завтрашней встрече с Ириной Михайловной по поводу её приезда в Октябрьский РОВД и составления портрета Берика, я немного не рассчитал со временем. Поскольку и предположить не мог, что её подлого обидчика отловлю уже сегодня. Знать бы обо всём заранее, я бы тогда из Нефтегорска сегодня нипочем без неё не уехал! Не знаю как, при помощи кнута в виде наручников или пряника в виде посулов жениться, но непременно уволок бы её из НГДУ. И привёз бы её с собой. И было бы тогда всем нам счастье! Здесь, очень большое и прямо сейчас! Всем, кроме Мурзина, разумеется…

— На этот счет вы не беспокойтесь, Владимир Васильевич, потерпевшую я вам через два часа доставлю! Вот сюда! В этот самый кабинет! — до невозможности уверенным голосом произнёс я извечную оперскую клятву. Выдаваемую время от времени различным следакам любого пошиба. Относительно неминуемой и скорой доставки потерпевших, и свидетелей. — Вы не волнуйтесь на этот счет и начинайте пока с Мурзиным работать! А я прямо сейчас за гражданкой Пшалговской отправлюсь! Обещаю, два часа, не больше!

Я смотрел в глаза товарища Колычева прямо, честно и очень уверенно. Как и следует делать в подобных случаях. Прекрасно понимая, что он сейчас обо мне думает. По крайней мере, догадываясь о его мыслях. О себе лично и обо всём уголовном розыске в общем, и целом. И ничего хорошего это ясное понимание, и эти смутные догадки мне не рисовали.

Колычев докурил папиросу и тщательно затушил её в пепельнице. Потом встал, подошёл к окну, постоял там, глядя на серую осеннюю улицу. Наконец повернулся ко мне.

— Ладно, черт с тобой, Корнеев. Уговорил. Давайте вашего Мурзина. И признание его тоже сюда давайте! Будем работать. Но, чтобы к семнадцати часам ты вместе с этой вашей Пшалговской стояли передо мной! — впился в меня своими прокурорскими зерцалами младший советник юстиции Колычев. — И не дай бог, тебе меня перед прокурором подставить, ты понял меня, Корнеев⁈

Я мысленно выдохнул. И горячо заверил старшего следователя горпрокуратуры в том, что понял всё и очень хорошо. Итак, полдела сделано. Теперь главное — это не спугнуть оперскую удачу. Эту бессовестно капризную и чересчур ветреную стерву… Затем я извлёк из портфеля мурзинский опус и протянул следователю. Тот внимательно с ним ознакомился и, подняв на меня толстые окуляры, насмешливо хмыкнул.

— Надо же! Пишет он коряво, как первоклассник из вспомогательной школы, но излагает так, будто юридический факультет с отличием окончил! Интересно, кто это ему с формулировками помогал, а, Корнеев? Скажи мне, у тебя все подозреваемые так квалифицированно сознаются?

Сочтя данный вопрос прокурорского работника, если не провокационным, то уж точно, риторическим, оправдываться я не стал. Лишь сухо заметив советнику, что всё написанное Мурзиным на его листке с признанием, изложено им собственноручно.

— Ну-ну… — скептически поджав губы, в ответ на мою сентенцию недоверчиво покивал головой прокурорский следак, — Бумажка хорошая, спора нет. Но только лишь бы он потом на суде от своих показаний в отказ не пошел! Ох, смотри мне, Корнеев!

— Спасибо за доверие, Владимир Васильевич! — решив смиренной вежливостью ответить на недоверие, но воздержавшись от щелчка каблуками, поблагодарил я Колычева, — Даже не сомневайтесь, злодей вину свою осознал, в содеянном раскаялся и уже ни от чего не откажется! Облегчит перед вами свою черную душу под протокол и с чистой совестью, аки голубь на тюрьму поедет!

С этими словами я вышел в коридор, где Игумнов терпеливо стоял рядом с понурым Мурзиным. Надо сказать, что старший опер с непривычки выглядел несколько растерянным. Всё-таки вокруг стены прокуратуры, старший следователь в почти черном траурном мундире и с майорскими звёздами в петлицах. И плюсом ко всему еще строгий, и подчеркнуто официальный тон товарища Колычева. Всё это, видимо, сильно отличалось от привычной и милой сердцу Игумнова атмосферы. Которой он прежде так вольно дышал на кафедре «Истории КПСС».

— Заводи клиента! — коротко бросил я Антону. — Товарищ старший следователь готов принять его признание. Да, и вот что еще! Ты останешься здесь, а я пока по-быстрому сгоняю обратно в Нефтегорск. Привезу Ирину Михайловну. Будем окончательно закреплять клиента!

Мы ввели опасливо зыркавшего по сторонам Мурзина в кабинет. Колычев сидел за столом с видом суровым и официальным. На носу у него холодно поблёскивали стёклами очки, а на столешнице перед ним лежали бланки постановлений, протоколов допроса и авторучка.

— Садитесь, гражданин Мурзин, — кивнул он на стул посередине комнаты. — Снимите с него наручники, — обратился он ко мне.

Я вопросительно глянул на Берика. Тот, хоть и выглядел помятым, буйствовать, судя по всему, не собирался.

Пожав плечами, я подчинился процессуально независимому лицу. Тем более, что лицо это было прокурорской принадлежности. Достав ключик, я поочередно щёлкнул замками браслетов. Мурзин облегчённо потёр запястья. Но сняв браслеты, я автоматически вспомнил, как при задержании этот сексуальный пират и разбойник активно оказывал нам с Антоном сопротивление. И без колебаний присел перед Мурзиным на корточки.

— Ну-ка, штанину правую подними! — скомандовал я ему, — Подними, я сказал! Ты оглох, что ли? Правую и быстро!

Растерявшийся и ничего не понимающий сексуальный разбойник торопливо задрал брючину на правой ноге.

Я защелкнул на его щиколотке одну из двух секций браслетов. На этот раз, сознательно оставив максимум пространства между ногой и металлом скобы. Чтобы она, как можно свободнее болталась на конечности упыря. Коснись чего, эффекта от такой слабины будет в разы больше.

— Вторую браслетку ты себе в носок заправь! — распорядился я, побрезговав прикасаться к мурзинскому шкарпету, от которого существенно пованивало несвежей синтетикой.

— Зачем? — не понимая происходящего удивлённо выпучил на меня свои зырки Берик.

Младший советник юстиции Колычев и старший инспектор уголовного розыска Игумнов так же пребывали в аналогичной недоумённости. И тоже воспринимали мои действия без видимого одобрения.

— Чтобы эта железяка при обычной ходьбе не болталась и по кости тебя больно не колотила! — равнодушно пояснил я проявленный по отношению к нему гуманизм в виде доброго совета. — И учти, Мурзин, если ты вдруг по какой-то причине задумаешь сдриснуть и вдаришься бечь, то сразу же об этом пожалеешь! Ты уже после десяти шагов своего побега горькими слезами заплачешь! — заверил я потенциального каторжанина. Почти не преувеличивая болезненных последствий от спринтерского рывка с подобной опцией.

Всё тут по-честному, ничуть не ввёл я Берика в заблуждение. Данный способ с таким надеванием ручных браслетов на нижнюю конечность, насколько старый, настолько же и безотказный. Даже, если вторая браслетина при быстром беге не размолотит спринтеру костяшку щиколотки, чего ему избежать не удастся, то по-любому сработает разбалансировка ног. Она сама по себе далеко задержанному свалить не позволит. Проверено на практике не раз и не два. Очень трудно бежать, когда только на одной ноге висит железяка. И еще это на порядок труднее, когда она болтается и безжалостно наносит раздробляющие удары по суставам обеих щиколоток. Когда есть необходимость скрытно стреножить жулика, грамотного опера этот эффективный метод всегда выручает.