Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19

Информация о переводе:

Переводчик: Justyu_31

Редактор: Justyu_31

Русифицированная обложка: Anastasiya Pozynych

1

Мне нравится думать, что у Санты и у меня много общего. Прежде всего, это незаконное проникновение в чужое жилище. В этом деле мы оба обладаем особыми навыками, отточенными годами.

Нужный мне дом — одна из тех больших белых бетонно-стеклянных коробок, которые так любят богачи в наши дни — стоит уединённо. Я без труда перелезаю через забор, окружающий участок с восточной стороны, где, как мне известно, одна из камер с датчиком движения барахлит. И это не случайность. Точно так же моё быстрое и бесшумное передвижение вдоль сверкающего бассейна, чёрного в ночи и отражающего луну, не активирует охранные прожекторы. И это тоже не случайная неисправность.

Теперь я стою у боковой двери, той, что ведёт в дом через прихожую. Отмычки здесь больше не помогут, это уже другой уровень. Ключи ушли в прошлое. Теперь в ходу кодовые панели. Пароли, сканирование отпечатков пальцев, распознавание сетчатки глаза — всё кажется таким современным и надёжным, но взломать это почти по-детски просто, если знаешь, что делаешь и имеешь доступ. А я знаю. Прикладываю большой палец к сканеру. Дверь бесшумно щёлкает и открывается. Честно говоря, даже немного разочаровывает, насколько всё упростилось.

Я вхожу.

Собака, огромный чёрный акита по кличке Люк, сейчас у ветеринара. Тоже не случайно. Не волнуйтесь, с ним всё будет в порядке. Я не причиняю вреда животным.

Собираясь ввести код сигнализации на консоли у стены, я замечаю, что он даже не включил её. Беспечный.

Ещё одна вещь, которая объединяет Санту и меня, — это список. Я в курсе, как ты себя вёл: хорошо или плохо. Но в моём случае, если ты был совсем уж плохим парнем и умудрился разозлить не тех людей, я могу навестить тебя ночью. Мне известно, когда ты спишь и когда бодрствуешь.

Но на этом наши сходства заканчиваются.

Санта приходит, чтобы дарить подарки.

Я прихожу взять своё.

О, это место! Дворец из мрамора с прожилками, полы из выбеленного дерева и потолки высотой в четыре с половиной метра. Я бывала здесь раньше, но прохожусь по нему сейчас, просто чтобы убедиться, что всё осталось так, как я помню. Провожу рукой по дивану, который выглядит как застывший бетон. Мне известно, что он на удивление мягкий и пружинит, словно губка. На полках и низких столиках расставлены простые, абстрактные скульптуры гуманоидов: танцующие, стоящие наготове, обнимающиеся. Мне нравится думать об этом интерьере как о сочетании космического корабля и роскошного шика.

Картины размером с рекламный щит на невероятно высоких стенах, камин, заключённый в стеклянную витрину, кухня размером с ресторан, с холодильником, который стоит дороже моей первой машины. Я не сторонница социализма, но никому не нужно столько денег. Не поймите неправильно. Мне тоже нравятся красивые вещи, но у некоторых людей их слишком много.

Я прислушиваюсь. Тишина.

Его спальня находится в конце длинного коридора, за кухней. Ровно в десять он принимает снотворное, надевает маску для сна и беруши. И, по сути, отключается. Меня забавляет его самоуверенность. Как можно чувствовать себя настолько в безопасности в этом мире, чтобы без колебаний притуплять все свои чувства, погружаясь в сон? Как можно добровольно становиться настолько уязвимым и беззащитным на целых восемь часов подряд? Именно это, больше всего другого, что у него есть, выражает его крайнюю привилегированность.

Высокая искусственная рождественская ель мерцает огнями в углу. Я заметила её ещё с улицы, когда подходила к дому. Разумеется, только белые огни, никаких украшений. Серебряная, а не зелёная. Такой модернистский намёк на праздник, лишённый всякой индивидуальности, сентиментальности или религиозного подтекста.

Всё сходится: он пуст внутри. Это первое, что я заметила в нём, — плоское, безжизненное, надменное выражение, которое иногда можно увидеть у некоторых мужчин. Как будто мир им что-то должен. Как будто они могут говорить, но не обязаны слушать. Как будто они могут брать, но отдают только тогда, когда это им выгодно. Словно другие люди существуют лишь для того, чтобы удовлетворять их потребности, и ни для чего больше. Я слышала, как он называл свой персонал NPC, неигровыми персонажами, как в видеоигре, или просто декорациями. Он вроде бы шутил, но на самом деле нет.

Я кажусь вам злой?

Но я не зла. Я просто сыта по горло. А вы разве нет?

Несмотря на всё это, в постели он оказался на удивление неплох. Внимательный, изобретательный, даже вовлечённый. Никакой грубости, просто механического качания и пыхтения. Было неплохо.

В любом случае, кто-то в ярости, или нужно отдать долг. Или он чей-то козёл отпущения. А может, часть головоломки, истинный смысл которой раскроется гораздо позже, и не факт, что мне. Это выше моей компетенции. Не моё дело. Как мне часто говорят.

Я прохожу через кухню и вижу своё отражение в стеклянных дверях, ведущих к бассейну. Стройная фигура, во всём чёрном, в бейсболке. Невозможно определить пол. Просто силуэт в тени. Призрак.

Я иду по коридору. Дверь его спальни открыта. Слышу генератор белого шума — гул, раздражающий меня своей монотонностью.

Вхожу в комнату и нависаю прямо над своей целью. Он лежит на спине, раскинув руки. Верит, что завтра взойдёт солнце. И, конечно, оно взойдёт. Но не для него.

Для этой задачи я выбрала ледоруб: быстро, эффективно, бесшумно, минимум грязи. Тот, кто его обнаружит — скорее всего, горничная — не увидит ничего, чего не сможет забыть. Это требует концентрации, физической силы и правильного упора. Ошибки недопустимы.

При других обстоятельствах такую работу пришлось бы замаскировать под несчастный случай. Передозировка, например. Автокатастрофа. Сердечный приступ. Но никаких указаний не поступало, поэтому я импровизирую.

Ледоруб лежит в длинном кармане моих брюк-карго. Я делаю вдох и тянусь за ним.

Вдруг меня пугает звук сзади. Я резко оборачиваюсь и вижу в дверном проёме спальни хрупкую фигурку: растрёпанные белокурые волосы, тонкие ножки, слишком большая ночная рубашка с блестящим единорогом, танцующим на фоне звёзд.

Эппл. Ей четыре, и её не должно быть здесь сегодня ночью.

И в тот же миг я словно переношусь во времени:

Мне восемь, и я прячусь в шкафу своей спальни, наблюдая сквозь щели, как отец избивает маму до потери сознания. Он наносит ей удары ногами, и её взгляд, кажется, встречается с моим, предостерегая меня.

Её последние слова мне:

— Оставайся здесь и не выходи, пока я не приду за тобой. Что бы ты ни услышала. Обещай мне.

Мы думали, что избавились от него. Но он выследил нас…

Сейчас у меня пересохло в горле, сердце бешено колотится в ушах.

— Привет, солнышко, — мягко шепчу я.

— Я хочу пить, — отвечает Эппл.

— Хорошо. Давай я налью тебе стакан воды.

Я подхожу к ней и легко поднимаю её на руки, удерживая на бедре. Она такая крошечная, умная и милая, серьёзно увлекается мифическими существами. Мы виделись как-то раз недавно. Наверное, поэтому она меня сейчас не боится. Или для неё я просто одна из многих странных женщин, которых она встречала в спальне отца?

— Мне приснился плохой сон, — жалуется малышка, укладывая голову мне на плечо.

— Мне жаль. Сны могут быть пугающими, но они не могут навредить тебе.

Я оглядываюсь на её отца, но он по-прежнему не шевелится.

На кухне, когда я ставлю девочку на пол, она указывает на шкафчик рядом с раковиной:

— Мои чашки там.

— Какая твоя любимая? — интересуюсь я.

— Фиолетовая, с цветочками.

— Поняла.

Я наливаю в неё воду, надеваю крышку-поилку и беру девочку за руку.

Мы возвращаемся в её комнату принцессы: в розовых и белых тонах, со стенами, расписанными природными пейзажами, с полками книг, с кучей мягких игрушек и подушек. Её кровать огромна. Девочка выглядит крошечной, как кукла, когда я снова укладываю её.

— Ты одна из подруг папы? — спрашивает она.

— Верно. Помнишь, мы тогда рисовали?

Малышка кивает, глядя на меня неуверенно. Она не помнит, но уже научилась быть вежливой, чтобы не обидеть. Нас с детства учат угождать, не ранить чувства.

— Если ты будешь здесь утром, — заявляет девочка, — папа приготовит блинчики, и мы сможем ещё порисовать.

— Мне бы очень этого хотелось. Но только если ты сейчас же снова уснёшь, хорошо?

— Ладно, — соглашается она, сонно моргая потяжелевшими веками.

Медленно выхожу из комнаты и тихо закрываю дверь. Жду, прислушиваясь, думая, встанет ли она снова. Но минуты идут. Снова тишина.

Какая колоссальная ошибка! Чёрт! Чёрт!

Согласно протоколу «Компании», я должна закончить работу сегодня ночью. А часть этого — убедиться, что не останется свидетелей. Я очень стараюсь минимизировать сопутствующий ущерб при выполнении своих заданий. Некоторым моим коллегам это безразлично, мне — нет. Я ни за что не стану убивать ребёнка. И не стану убивать её отца, чтобы она нашла его утром. Простите. Даже у меня есть свои пределы.

Моё положение на работе шаткое. Я действительно не могу позволить себе эту ошибку. За последние годы их было немало. Моя начальница намекнула, что я теряю хватку, что моё сердце больше не лежит к работе, как раньше. Я не знаю, что на это ответить и что это значит для моей профессиональной стабильности.

Плевать. Будет повторный заход.

Я возвращаюсь тем же путём через прихожую, запираю дверь позади себя. Пробираюсь по участку, перелезаю через стену, возвращаюсь, запыхавшись, к своей машине, припаркованной в миле от дома по пустынной просёлочной дороге. Сейчас я в ярости. Что, если бы Эппл действительно что-то понадобилось от её отца, находящегося в своей «амбиеновой коме»[1]? А что, если бы кто-то пришёл за ней? Отцы должны защищать своих детей, а не эгоистично удовлетворять собственные нужды. Моё отвращение к нему, которое и так было немалым, усиливается.

Я пишу сообщение своей начальнице, Норе:

Завтра Сочельник. Эппл точно будет с матерью. Я вернусь за ним тогда. Какая разница от одной ночи? Надеюсь, я не столкнусь с Сантой.

Мой телефон издаёт сигнал уведомления. Слова на экране заставляют меня немного похолодеть:

Меня трясёт, адреналин и кортизол бешено циркулируют по моей системе.

Профессиональный стресс — вот кто настоящий убийца.

2

По правде говоря, я из тех, кому не следовало вступать в брак. Мне никогда не было суждено найти своё счастье в семейном быту. Мне не была уготована такая судьба, где люди влюбляются, строят совместное будущее, заводят детей, вместе стареют и умирают. Мои родители были воплощением страха, насилия и хаоса. Поэтому неудивительно, что мой несчастливый брак быстро и грязно закончился, оставив нас обоих с незаживающими ранами.

Вот почему я не отвечаю на звонки от «Придурка», когда уведомление появляется на экране. Звонок повторяется второй и третий раз. Я установила на него рингтон «Имперский марш» Джона Уильямса и Лондонского симфонического оркестра (тема Дарта Вейдера). Не особо оригинально, но вполне уместно, учитывая его роль в моей жизни. Человек, который мог стать одним, но оказался совсем другим.

В праздничные дни люди часто впадают в сентиментальность. Скорее всего, он где-то пьян, сокрушается о своих жизненных решениях и мечтает о том, как мы «могли бы всё наладить», ведь «в некотором роде мы были хорошей парой».

Гаражные ворота открываются при моём приближении, и я заезжаю внутрь, позволяя им закрыться за мной. Жду несколько секунд, прежде чем заглушить двигатель. Я всегда играю с этим. Просто сижу здесь с работающим двигателем и закрытой дверью, пока… ничего не происходит. Говорят, это мирный способ уйти, похожий на погружение в блаженный сон.

Мой психотерапевт называет это суицидальными мыслями и обеспокоена тем, как часто я об этом думаю: как, когда, если.

— Разве не все об этом думают? — интересуюсь я однажды.

В конце концов, мы все умрём, верно? Это лишь вопрос времени. Так почему бы не уйти по собственному желанию?

— Конечно, эта тема многим приходит в голову. Но мне кажется, что вы скорее разрабатываете стратегию, рассматриваете варианты. Большинство людей цепляются за время, отпущенное им на Земле. Это норма.

— Ну, вот и объяснение. Меня никогда не обвиняли в нормальности.

— Если вы в депрессии…

Она постоянно предлагает медикаменты. Но я чиста: никаких наркотиков, алкоголя, никотина. Я поддерживаю свой организм в идеальном рабочем состоянии. В моей профессии иначе нельзя, потому что, хотя я и допускаю мысль о самоубийстве, ни за что не позволю какому-нибудь ублюдку застать меня врасплох.

— У меня нет депрессии, — заверила я её. — Давайте назовём это любопытством к смерти.

Состояние депрессии подразумевает, что когда-то ты был счастлив, что существует альтернативное состояние бытия, к которому ты стремишься. Не уверена, что когда-то испытывала такое — настоящее, продолжительное счастье. Я не знаю, как оно выглядит. Со стороны это кажется весьма иллюзорным, но, наверное, это просто моё искажённое восприятие реальности.

Глушу двигатель и задерживаюсь в полумраке гаража. До сих пор чувствую её запах на себе — чистый и нежный, ощущаю её вес в своих объятиях. Эппл.

Когда я думаю о том, как чуть не сломала ей жизнь, как любой из моих коллег мог убить её, пока она спала в своей кроватке принцессы, меня переполняет что-то почти похожее на грусть.

Меня триггернуло. В памяти всплыл образ отца, избивающего и пинающего маму, её взгляд, пересекающийся с моим сквозь щели в дверце шкафа, пока просто не потух, а тонкая струйка крови не вытекла из её рта. Что-то случилось с моим мозгом, как будто я отключилась. Шок, наверное.

— Где ты, детка? — спросил отец, когда мама затихла. Он тяжело дышал, как зверь. Я почувствовала запах крови. — Выходи. Я тебя не трону.

В тот момент раздались звуки сирен. Я всё ещё сжимала телефон в руке.

— Девять-один-один, что у вас случилось?

— Мой отец нашёл нас. Он нас убьёт.

— Ваш адрес? Оставайтесь на линии. Я с вами.

Им понадобилось двадцать две минуты.

Если бы они приехали быстрее, может быть, её удалось бы спасти. Но, видимо, в Ист-Виллидже была напряжённая ночь. Чёрная пятница, кстати. Это вульгарное, ненасытное начало праздничного сезона. Для меня — конец всего.

Я пытаюсь справиться с нахлынувшими эмоциями, как учит моя психотерапевт. Она называет это «дыханием по квадрату»: вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре, задержка на четыре. Повторять, пока нервная система не придёт в норму. Иногда это даже помогает. Но не сегодня.

Проверяю телефон, надеясь на новое сообщение от Норы, хоть немного смягчающее её последнее послание. Но ничего нет.

В конце концов, я выбираюсь из машины и направляюсь внутрь дома. Свет горит, играет музыка. Аромат готовящейся еды заставляет меня на мгновение вспомнить о «Придурке» без отвращения. Он был потрясающим поваром. Мы ели и занимались сексом, как рок-звёзды. А ещё много смеялись, имея одинаковое чёрное чувство юмора.

Из глубины моей сумки снова раздаётся его рингтон. «Придурок», должно быть, сильно пьян. Он никогда не оставляет голосовое сообщение, просто звонит, пока я не сдамся или не сдастся сам.

Когда я вхожу, то обнаруживаю Дрейка у плиты. Ставлю свою сумку на табурет у кухонного острова из кварца с прожилками. Он оборачивается, ослепляя меня улыбкой.

— Как прошло?

— Возникли непредвиденные трудности.

— Правда? — Он подходит с деревянной ложкой. — Попробуй. Осторожно, горячо.

Вкусно, но не великолепно. В кулинарии ему не достаёт чего-то важного — пожалуй, изысканности. Дрейк молод, на десять лет младше меня. Он никогда не был во Франции или Италии, да и в Манхэттен попал совсем недавно. Следовательно, некоторые нюансы в еде, в искусстве — в жизни в целом — пока ему недоступны. Когда мы только встретились, он считал «Олив Гарден»[2] рестораном высокой кухни! Но у него есть другие таланты, и он быстро учится.

— Хм, — улыбаюсь я. — Болоньезе? Превосходно! — Это не так. Но оно насыщенное, мясное. Я никогда не ем перед работой, поэтому сейчас страшно голодна. Он это знает, поэтому всегда ждёт меня с ужином. Как я уже говорила, у него есть другие достоинства.

— Итак… что случилось?

— Мы можем не говорить об этом?

Он пожимает своими хорошо развитыми плечами:

— Конечно. Поговорим, когда будешь готова.

Дрейк, как и я в прошлом, — ещё один протеже Норы. Спасённый. Говорят, она нашла его перед самым поступлением в армию, после того как он покинул систему опеки, достигнув совершеннолетия.

Меня она отыскала в общественном колледже[3], тоже сразу после выхода из-под опеки, работающую в боксёрском зале под названием «Нокаутирующий удар» и спящую в домике у бассейна его владелицы, Максин Марш. Максин научила меня драться, выплёскивать свою ярость на боксёрскую грушу. Научила защищаться. Я попала к ней четырнадцатилетней, пугающейся собственной тени. Местный полицейский поймал меня на краже в магазине, но вместо ареста отвёл к Максин, и та взяла меня под своё крыло. Когда я вышла из опеки, она дала мне приют и работу. К тому времени, когда Нора нашла меня, я была местной конкурентоспособной юниоркой в полулёгком весе, сильной, быстрой, готовой сразиться с любым противником.

«Ты особенная, детка. В тебе есть искра. Не дай им её погасить», — так говорила Максин, когда я искала спасения в спортзале после очередных школьных драм или неприятностей в приюте, куда попала в итоге. Она спасла меня от той бездны, в которую я падала, как многие потерянные девчонки, — от шеста, зависимости и смерти.

— Ты витаешь в облаках, — возвращает меня в настоящее Дрейк. Я сижу за столом, а он наливает в бокал каберне. — Расскажи мне всё.

Я делюсь с ним тем, как провалила задание, упоминаю об Эппл. Он внимательно слушает, наблюдая за мной поверх своего бокала.

— Ты поступила правильно, — резюмирует Дрейк, когда я заканчиваю.

— Нора так не думает.

До меня доносится звонок телефона, зарытого на дне сумки. Чего он хочет?

— Убеди её понять.

Дрейк наивен, всё ещё верит, что мы можем как-то влиять на ход событий. Нора выбрала его, потому что он был метким стрелком. Его приёмный отец, по-видимому, считал посещение стрельбищ хорошим способом сблизиться. Когда его талант обнаружил владелец тира, Норе поступил звонок. Её связи — глаза в неожиданных местах — ищут необычные таланты у определённого типа молодых людей: у потерянных девушек и парней, которым некуда идти и на исчезновение которых никто не обратит внимания или даже не станет переживать.

Само собой разумеется, что мне не следует спать с Дрейком: я его наставница, а он слишком молод. К несчастью, между нами существует неоспоримая сексуальная химия.

Мы даже не утруждаем себя мытьём посуды, срывая друг с друга одежду по пути в мою спальню. Он внимательный и энергичный, как лабрадудль[4]. Его молодость, его красота — бальзам на душу. Мне нравится наблюдать, как его подтянутое, мускулистое тело извивается от удовольствия подо мной, нравится чувствовать его губы на своей коже. В этой жизни так мало утешения; я сторонница того, чтобы брать его там, где можно.

После он засыпает, а я встаю, чтобы убрать на кухне. Это занятие успокаивает. Я не тороплюсь, убеждаясь, что всё безупречно чисто.

Когда заканчиваю и бросаю быстрый взгляд на телефон, вижу ещё два пропущенных от «Придурка». У него есть имя — Джулиан, но мне проще представлять его злодеем во всём, что произошло между нами. Иначе придётся столкнуться с собственными сожалениями и гадать, могло ли всё быть иначе. А на это нет времени. Что сделано, то сделано. Я игнорирую звонки, выключаю свет, проверяю, всё ли заперто.

Осматривая замок входной двери, я замечаю, как на противоположной стороне улицы гаснут фары. Там стоит чёрный внедорожник. Никто не выходит. Стёкла затонированы, поэтому отсюда я не могу разглядеть, кто внутри, но я знаю, что там кто-то есть. Наблюдает.

Я быстро перемещаюсь к напольному сейфу в кладовой, достаю свой глок и убеждаюсь, что он заряжен (хотя и так это знаю). Вернувшись к кодовой панели у входной двери, я включаю сигнализацию и активирую камеры с датчиками движения. Этот дом — настоящая крепость: пуленепробиваемые стёкла, двери с усиленными замками, каждая точка входа под наблюдением. Никто не проникнет внутрь, не будучи обнаруженным.

Когда я возвращаюсь к парадной двери и выглядываю в боковое окно, внедорожника уже нет.

Сердце бешено колотится. Чтобы убедиться, что внутри нет никого, кто ждёт, когда мы уснём, я обыскиваю дом: каждую комнату, подвал, чердак — но всё чисто.

Я сажусь на ступеньки, глядя в окно на улицу. Тихо. Дома соседей со вкусом украшены к Рождеству: мерцающие огоньки в соснах, венки с красными лентами на дверях, анимированные олени, пасущиеся во дворах, — прекрасная, беззаботная жизнь невинных.

В кармане снова пиликает телефон.

Он больше не звонит. На этот раз пишет сообщение.

Всего лишь два эмодзи: нож и Санта-Клаус.

Я некоторое время ломаю голову над этим. Он совсем сбрендил?

3

Я познакомилась с Джулианом в Вегасе, городе порока, с его развращающим великолепием и соблазнительным ложным обещанием крупного выигрыша, который может изменить жизнь. Оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, именно это место, этот момент во времени очаровали меня. Потому что помню, что чувствовала себя там иначе, чем прежде, иначе, чем буду чувствовать после.

Это было моё первое задание после года интенсивной подготовки с Норой и её командой, включавшей изучение оружия, боевых искусств, программирования, социальной инженерии, взлома и проникновения. Это были изнурительные, круглосуточные тренировки. Но в то же время я стала получать больше внимания, поддержки и своеобразной любви, которой не знала. Той любви, которая заставляет тебя поверить в свои силы, даже в те, о которых ты сам не подозреваешь.

— Ты готова, — сообщила Нора после моего последнего экзамена. — Более чем готова. Ты лучшая из всех, кого я когда-либо встречала.

— Держу пари, ты говоришь так всем девушкам.

— Нет, — одарив меня редкой улыбкой и крепко сжав моё плечо, ответила она. — Просто будь осторожна. Работа в поле отличается: больше переменных, меньше права на ошибку, элемент хаоса. Доверяй своей интуиции.

О Норе ходит столько слухов, что никто не знает, что из этого правда. Бывшая сотрудница ЦРУ. Её родители — агенты КГБ, жившие в Вашингтоне, округ Колумбия; она даже не знала, что русская, пока ей не исполнилось восемнадцать. Опальный спецназовец. Лесбиянка. Трансгендер. Снайпер из ФБР. Мне было неважно, кто она, откуда родом и каковы её заслуги. Она спасла меня. Или, по крайней мере, так выглядело на тот момент.

Возможно, если бы первое задание было где-то в другом месте — в Тампе или Детройте, Бангкоке или Париже — этого бы не случилось. Последний год я провела в уединённом поместье Норы (она называла его «фермой»), и мой мир сузился. Учёба, еда, сон — всё по расписанию, ни секунды для себя. Частный самолёт, поездка на лимузине из небольшого скрытого аэропорта через Вегас, город огней, сияющий, словно предлагающий всё на блюдечке. К моменту прибытия в «Винн»[5] я была уже ослеплена.

Джулиан ждал меня в люксе для молодожёнов — такова была наша легенда: новобрачные в Вегасе. Он притворялся крупным игроком, влиятельным венчурным инвестором, всегда ищущим следующего большого куша. Я же играла роль фитнес-инфлюенсера со ста тысячами подписчиков (спасибо IT-отделу Норы). Нашей целью был глава некой фирмы по сбору данных. В моём телефоне находился цифровой файл — его фото, биография, предпочтения и антипатии, ничего особенного. Он и его жена были свингерами. Их развратные выходные в Вегасе были хорошо известны.

Когда я ввела код и вошла в наш — шикарный, сумасшедший, о боже! — люкс, Джулиан встретил меня в прихожей и расхохотался. Это был тёплый, радушный звук, без намёка на насмешку или издёвку.

— Боже мой, ты вся пропитана Норой, — заметил он, перехватывая мои сумки и ставя их на пол.

Я не могла не оглядеться с благоговением: плюшевый угловой диван, огромный телевизор, полноценный обеденный стол, панорамные окна с беспрепятственным видом на город, уже мерцающий огнями в преддверии вечера. За двойными дверями виднелась гигантская кровать. В своей жизни я никогда не бывала в столь роскошном месте, даже близко. Дом Норы казался мне замком, но это было нечто большее.

— Сколько тебе лет? — спросил Джулиан, наблюдая за мной с весёлой улыбкой.

— А тебе? — парировала я.

— Неважно, — отрезал он, поднимая ладони. — Я не хочу знать. Послушай, ты готова к этому?

И подошёл ко мне.

— Конечно, — ответила я, стараясь придать голосу уверенности, хотя единственными, кого я лишила жизни до этого момента, были олени во владениях Норы.

«Это не так уж сильно отличается», — уверяла Нора.

Мне вспомнилась лань, которую я держала на руках, пока она истекала кровью. Не могла представить ничего хуже этого: её тёмный глаз смотрел в мои, кровь скапливалась у моих колен. В конце концов, животные невинны, люди — не особо.

— Угу, — промычал он. — Уверен, так и есть.

Джулиан. Он утверждает, что это была любовь с первого взгляда, что он увидел меня и сразу понял, что мы созданы друг для друга. Что же помню я о том моменте?

Я была молода и напугана, собиралась совершить поступок, смысл которого до конца не понимала. Его волосы выглядели так, будто их нарисовали чернильной ручкой, а подбородок был стильно выбрит. Его глаза имели странный, переливающийся оттенок орехового, когда он опустился на одно колено, достал из кармана бархатную коробочку и показал мне самый большой бриллиант — ладно, единственный бриллиант, — который я когда-либо видела.

— Элис, — начал он (это не моё имя), — ты выйдешь за меня? Ну, типа, на ближайшие семьдесят два часа.

Я не могла не улыбнуться. Неужели я сейчас проснусь от этого глупого сна?

— Да.

Джулиан надел кольцо мне на палец. Я была так счастлива, как школьница на выпускном балу. А затем он поднялся, заключил меня в свои крепкие объятия и поцеловал. Сначала нежно, потом смелее. И всё внутри меня превратилось в мороженое.

— Должна же быть химия, чтобы это выглядело правдоподобно, — прошептал он. — Что думаешь? У нас есть?

Для меня это была любовь не с первого взгляда, а с первого поцелуя.

— Да, — прошептала я, смущённо задыхаясь. — Думаю, да.

Джулиан убрал прядь волос с моего лица, затем отстранился, приняв деловой вид.

— Хорошо, — сказал он, направляясь к журнальному столику, где аккуратной стопкой лежали документы и открытый ноутбук. — Давай пройдёмся по плану.

Мне не хотелось говорить ему, что это был мой первый поцелуй.

Почему я вообще думаю о нём, о той первой ночи и обо всех последующих, когда впервые в жизни почувствовала себя в безопасности и любимой, когда меня воспринимали как женщину, а не ребёнка? Наверное, я тоже становлюсь сентиментальной в праздники.

Сейчас я подъезжаю к заброшенному торговому центру далеко за городом. Место уединённое: вокруг пустые склады и разорённые фабрики, ближайший населённый пункт — более чем в получасе езды к югу. Оружейный магазин, винный, стриптиз-бар — всё закрыто, давно не работает. Когда фабрики пришли в упадок, обанкротились и обслуживавшие рабочих бизнесы.

Я паркую машину сзади и выхожу наружу, прислушиваясь к ветру.

Стоит жуткий холод, небо затянуто туманно-серой пеленой, голые деревья прорисовывают контуры пейзажа. Я толкаю тяжёлую дверь на скрипучих петлях у чёрного входа в оружейный магазин. Бетонный пол хрустит под моими ботинками. Помещение выглядит так, будто его разграбили после зомби-апокалипсиса: полки опрокинуты, коробки с патронами рассыпаны по полу, в стенах зияют дыры, обнажая деревянные стойки и утеплитель. Я знаю, что за мной следят. Миниатюрные камеры включились, едва я вошла. В дальнем углу комнаты, за единственным уцелевшим стеллажом, находится блестящая металлическая дверь, рядом с которой установлен кодовый замок. Я ввожу свой идентификационный код.

Один раз. Второй.

Доступ закрыт.

Я сдерживаю приступ паники.

Вдруг мой телефон издаёт сигнал входящего сообщения.

Это Баз, давний помощник Норы. Поговаривают, что и любовник, но это опять же просто очередной слух. Она — загадка, завёрнутая в тайну. Если хочешь поговорить с Норой, звони Базу. Неопределённого возраста, размером с холодильник, с каменным лицом, он научил меня сражаться с противником вдвое больше меня ростом и, возможно, не победить, но хотя бы уйти. Нора называет его своим Пятницей. Эта отсылка была мне непонятна до недавнего времени.

Я питаю слабость к Базу. Нора — это сплошные острые углы и неумолимые последствия, а он всегда готов поднять меня, отряхнуть пыль и позволить попробовать снова, когда я терплю неудачу. В тренировках такое случалось часто. Я бы ни за что не показала Норе свои слёзы, но Баз был хорош в медвежьих объятиях, когда становилось тяжело.

Дверь открывается с громким жужжащим щелчком, я вхожу в лифт и хватаюсь за поручень, пока он спускается всё ниже и ниже в подвал, где расположены офисы «Компании», фирмы Норы.

Я пришла без оружия, поскольку таковы правила. Однако, после событий прошлой ночи, сообщения от Норы и давних предостережений Джулиана, звучащих в моей памяти, я чувствую себя крайне незащищённой.

— Ты когда-нибудь внимательно изучала свой контракт? — спросил он в нашу первую ночь, когда мы лежали в постели.

Правда была в том, что нет. Я честно подписывала всё, что Нора подсовывала мне, такая наивная и отчаянно стремящаяся угодить ей тогда. Я пробегала глазами по страницам, смущённая юридическим языком, притворяясь, что это не так, и ставила свою закорючку на пунктирной линии, получая в награду широкую улыбку от Норы и тёплую руку на своём плече. «Добро пожаловать в «Компанию», крошка».

— Нора когда-нибудь рассказывала тебе об оговорке о расторжении контракта?

Моим ответом было молчание.

— Оговорка о расторжении, — повторил он, как будто я его не расслышала, — подразумевает, что, если тебя поймают, ты облажаешься или поставишь фирму под угрозу каким-либо образом, «Компания» избавится от тебя без предупреждения.

— То есть, уволят, отрекутся?

— Верно. Да. В «Компании» называют это «оговоркой о ликвидации».

Я почувствовала холодное прозрение.

— Ты знаешь кого-нибудь, кого «ликвидировали»?

— Ну, я знал людей, которых теперь… просто нет, понимаешь? Не то чтобы была служебная записка и похороны. Нора выбирает тщательно, если ты ещё не заметила. Когда мы исчезаем, никто не ищет.

Это имело жестокую логику.

— Я лишь хочу сказать, — продолжил Джулиан, — убедись, что у тебя есть страховка, козырь в рукаве, на случай, если что-то пойдёт не так.

— Например, что?

— К примеру, я веду записи о каждом задании и собираю всё, что знаю о «Компании». У меня есть несколько копий, хранящихся в разных местах. В нужный момент я смогу использовать это, чтобы добиться своего освобождения. И если со мной что-то случится, у меня есть доверенное лицо, которое передаст эти документы в нужные руки.

Я кивнула, но внутри меня накрыла волна самоуверенности. Я была любимицей Норы. Она меня обожала. Мне не нужна была подстраховка. Во всяком случае, так мне тогда казалось. Но, возможно, именно так чувствует себя тот, кого спасают: всё, что не причиняет вреда, кажется любовью.

Баз ждёт меня перед дверью кабинета Норы, скрестив руки и широко расставив ноги — в позе полицейского, директора школы или тюремного надзирателя. Но улыбается, когда я подхожу. Он выглядит как настоящий зверь: сплошные мускулы, нависшие брови и мрачный взгляд, — но за этой суровой оболочкой скрывается некто плюшевый.

— Она ждёт тебя, — сообщает Баз, приобнимая меня тяжёлой рукой.

— Почему это так важно? Я приняла решение, исходя из ситуации.

Он пожимает плечами, закатывает глаза.

— Поговори с боссом. Она видит общую картину. Мы всего лишь фигуры на её шахматной доске.

Баз распахивает дверь, и я вхожу.

4

Первая ночь операции с Джулианом прошла гладко. Мы установили контакт с нашими целями за столом для блэкджека[6]: Роксаной, жилистой брюнеткой, обвешанной бриллиантами, и Ником, чересчур красивым инфантилом, который дулся, когда проигрывал. На его мускулистой руке красовалась татуировка «Честь превыше жизни», хотя в морской пехоте он никогда не служил.

Я провела день в салоне и надела платье, которое прислала мне Нора. Взглянув в зеркало, я едва узнала себя: Элис, молодая новобрачная, фитнес-блогер, богатая, ослепительная, с дорогущим кольцом на пальце. Не маленькая Пейдж, измученное дитя, спрятавшееся в шкафу и увидевшее, как отец убивает мать; не ребёнок из приёмной семьи (чья одежда всегда была чужой, подаренной или отданной, но никогда не своей), которая ложилась спать, молясь, чтобы дверь в её комнату не открылась; не та девочка-подросток, получившая полную дееспособность и оставшаяся без крыши над головой, которую по чистой случайности приютила Максин — иначе где бы я оказалась?

Нет, в Вегасе я была Элис, богатой, замужней и в безопасности, но с ножом, закреплённым на внутренней стороне бедра под моим вызывающим платьем. Моё любимое оружие. В голове всплыл образ лани, чьё горло я перерезала: её огромные глаза, дёргающаяся нога. Я чувствовала скорбь и печаль, но одновременно и силу. Больше никто никогда не посмеет меня обидеть.

После крупного выигрыша и такого количества водки, которое я никогда не видела, чтобы двое выпивали за раз, кокаина и косяка Ник стал проявлять пассивную агрессию, положив руку на мою талию и зашептав на ухо. Пейдж спряталась глубоко внутри, в то время как Элис наслаждалась вниманием, даже позволила мужчине запустить руку ей под платье, пока Роксана флиртовала с Джулианом.

— Моя любовь с Роксаной, — прошептал Ник, — великодушна. Мы оба любим делиться. Понимаешь?

Я демонстративно посмотрела на Джулиана и Роксану. Она обнимала его за шею, а он широко улыбался, затем заливисто рассмеялся над чем-то, что она сказала.

— Думаю, да, — робко ответила я.

Они были настолько возмутительно пьяны, что никто из них не заметил, что Джулиан и я сохраняли абсолютную трезвость, не прикоснувшись ни к капле спиртного.

— Тут повсюду камеры, — прошептала я Джулиану, пока наши будущие жертвы, спотыкаясь, шли впереди нас по коридору, заливисто смеясь.

— Мы призраки, — ответил Джулиан. — Элис и Стив Иган даже не существуют.

В комнате Ник разделся до нижнего белья, а Роксана сбросила платье, обнажив красное кружевное бельё. Затем она подошла ко мне, распустила мои волосы, собранные в причёску, и прикоснулась губами сначала к моей шее, а затем и к губам. Мой второй поцелуй. Она начала расстёгивать молнию моего платья, но я остановила её. Нож. Вместо этого я оттеснила её к кровати. Её глаза были пустыми. Она была настолько невменяема, зрачки расширены. Это казалось нечестным. Внезапно мне захотелось уйти, но Джулиан пригвоздил меня своим взглядом, словно понял, что я собираюсь сделать.

— Прежде всего, — начал он, схватив бутылку шампанского с барной стойки. Их апартаменты были вдвое больше наших, намного просторнее дома, где я выросла, а ночь за окном представляла собой калейдоскоп мерцающих огней. Рекламные щиты, мигающие знаки, фонтаны, бесчисленные гостиничные номера, сотни уличных представлений, фары машин, задние фонари — всё в движении. — Предлагаю тост.

Джулиан достал бокалы для шампанского из шкафа и принялся разливать. Наши жертвы целовались и не заметили, как он подсыпал фентанил[7] в бокалы. Прилично так. Я наблюдала, как он растворился, стал невидимым.

— За новых друзей и великие приключения! — произнёс Джулиан. Роксана смотрела на него с неприкрытым вожделением.

Мы все чокнулись бокалами и выпили. Только Джулиан и я не пили, оба делая вид, что прикладываем бокалы к губам. Джулиан поцеловал меня снова. Роксана и Ник целовались, как подростки на выпускном вечере.

Я придумала предлог, проскользнула в ванную и спрятала нож за унитазом. Когда я вернулась к ним, Роксана сняла с меня платье; она шаталась и говорила невнятно, глаза были стеклянными. Вчетвером мы легли на огромную кровать размера «кинг-сайз». Руки и губы касались моего тела в тех местах, где меня никогда раньше не трогали; взгляд Джулиана был прикован ко мне, пока Роксана ласкала моё лицо.

— Ты такая красивая. Такая юная, — пробормотала она, потом закрыла глаза, откинулась на подушки и затихла неподвижно.

После замер Ник. Его последним движением было обвить Роксану, словно защищая, положив руку ей на плечо.

Джулиан накрыл их простынёй и одеялом. Мы забрали их бокалы с тумбочки, стёрли отпечатки пальцев со всех поверхностей. Мы действовали спокойно, методично, как нас учили: «Никогда не паникуйте. Никогда не торопитесь». Хотя сердце колотилось, кровь шумела в ушах, я не могла отвести от них глаз, не веря, что они так неподвижны. Вернувшись в ванную, я забрала нож.

Нора ошибалась. Всё оказалось совсем иным.

Когда комната была прибрана, Джулиан подошёл к кровати и проверил пульс у Ника, затем у Роксаны, затем торжественно кивнул мне. Он был нежен с ними, уважителен. Я вспомнила слова Норы: «Это просто бизнес. И поверь, невиновных не бывает».

Мы некоторое время молча посидели на диване, наблюдая за огнями города. Джулиан обнял меня за плечи.

— Ты хорошо справилась, — похвалил он. — У тебя талант.

Талант к чему? Лжи? Убийству? Если честно, уже в ту первую ночь я поняла, что это не для меня. А это было много лет назад.

Джулиану всё давалось легче. «Мы все умрём. Какая разница, когда и как?» — говорил он. Я видела, как угасала жизнь в глазах моей матери, как отец избивал её снова и снова. Я помню, как наши взгляды встретились сквозь щели в дверце шкафа.

И поверьте, разница есть.

— Расскажи мне всё по порядку, — просит Нора сейчас.

Её кабинет пуст: лишь стол с ноутбуком и тонким, изящным мобильным телефоном на деревянной поверхности; эргономичное кресло, словно сошедшее с космического корабля; большой экран на стене, функционирующий как окно, сменяя изображения: парижская улица, вид на Гранд-Каньон с высоты птичьего полёта, могучий лес секвой, дно океана.

Она стоит прямо, её серые глаза внимательно изучают меня. Создаётся ощущение, что она видит меня насквозь.

Я рассказываю ей о произошедшем.

— Я вернусь сегодня вечером, — подытоживаю. — Эппл будет с матерью на Рождество.

— Сроки этих заданий не подлежат обсуждению, Пейдж. Ты это знаешь. Есть вещи, которые не тебе решать.

— И что бы вы предложили мне сделать?

Нора смотрит на меня своими странными серыми глазами.

— Свою работу.

Гранит — именно этот цвет ассоциируется у меня с ней. Её волосы цвета оружейной стали, серебристые, коротко стриженные, с прядью подлиннее, которую она заправляет за ухо. Черты её лица кажутся высеченными из камня. У неё бледность человека, редко бывающего на солнце.

— Не думаю, что нужно напоминать тебе, что это не первая твоя оплошность.

— Не нужно.

Она смягчается и присаживается на край стола.

— Будь со мной откровенна, Пейдж. Ты теряешь хватку? В этом нет ничего постыдного. Экстремальная работа, как эта, имеет свой срок годности, знаешь ли. У тебя ни разу не было отпуска. Может, тебе нужен отдых? Где-нибудь в тёплых краях. Я могу это устроить.

Чувствую волну облегчения: увольнять меня не собираются.

— Я не теряю хватку, — лгу я. — Со мной всё в порядке. Оба инцидента были решениями, принятыми на ходу, а не ошибками как таковыми.

Нора вздыхает, обходит свой стол, каблуки цокают по бетону.

— Вот в чём дело, — начинает она, присаживаясь. Опирается на локти и складывает пальцы домиком. — Тебе не позволено принимать решения самостоятельно. Правила просты: выполни задание в отведённое время, без свидетелей. Ты позволила ребёнку себя увидеть. То, что с ней произойдёт в результате, — на твоей совести. Ты должна следовать правилам и жить с последствиями.

Что-то сжимает моё сердце и подступает к горлу.

Я почти слышу, как говорю это: «Я устала, Нора. Я больше не хочу этим заниматься. Да, мне нужен отпуск где-нибудь в тепле. Навсегда». Но мысль о том, чтобы разочаровать её, даже сейчас, невыносима.

— Я улажу это сегодня ночью. Дайте мне шанс всё исправить. — Мне не нравится, как отчаянно звучит мой голос.

Начальница склоняет голову и снова вздыхает.

— Хорошо, — говорит она, снова глядя на меня. — А потом, возможно, перерыв, небольшой отпуск. Если мы не будем отдыхать, чтобы подзарядить батарейки, пострадает работа.

Это звучит как что-то из тех плакатов о продуктивности, которые висят в обычных офисах. Берёт ли отпуск Нора? Ездят ли они с Базом куда-нибудь в тёплые края, чтобы «подзарядить свои батарейки»? Не могу себе этого представить. Возможно, они отправляются в один из тех ледяных отелей в Скандинавии и занимаются болезненным, молчаливым сексом.

— Конечно, — соглашаюсь я. — Спасибо. Я вас не подведу.

Нора кивает, и я встаю. С Норой не принято долго задерживаться и болтать. Мы не «навёрстываем упущенное» и не переходим на личные темы. Я уже направляюсь к двери, когда она снова заговаривает:

— Пейдж, ты всегда была мне как дочь.

Мне кажется немного грустным тот факт, что она считает наши отношения похожими на отношения матери и дочери. У меня была мама; я помню её прикосновения, её смех, ощущение любви и заботы. Смутно помню. Как давно это было. Всё было иначе.

— Я так благодарна вам за всё, что вы для меня сделали, — не уверенная в искренности своих слов, оборачиваюсь к ней, а она уже сидит за компьютером, увлечённо стуча по клавишам. Бросив на неё последний взгляд, я выхожу за дверь, и знакомая тяжесть снова сжимает моё сердце.

На выходе меня поджидает Баз.

— Что с моим кодом доступа? — спрашиваю я, когда мы прощаемся.

— Не волнуйся, — улыбается он, провожая меня к лифту. — Я всё улажу.

Прежде чем двери закрываются, Баз внезапно подходит так близко ко мне, что я инстинктивно тянусь к ножу, которого нет, хватает меня за руку и притягивает к себе.

— Будь осторожна, детка, — шепчет яростно. — Игра вот-вот изменится. Для всех нас.

Когда он отпускает мою руку, я продолжаю чувствовать жар его ладони на своём предплечье.

— Что это значит? — спрашиваю, но двери закрываются, отрезая его от меня, и я остаюсь одна в лифте, который поднимается навстречу холодному дневному свету.

В машине я пытаюсь связаться с Базом, чтобы получить хоть какое-то объяснение. Показался ли он… напуганным? Но тот не отвечает. Я сижу несколько минут, задумавшись.

Вот вам и незащищённость рабочего места.

5

У меня в телефоне до сих пор хранится свадебная фотография. На ней мы с Джулианом стоим в самой безвкусной в мире свадебной часовне, оформленной в нежно-голубых тонах, под сверкающими люстрами; за белым роялем восседает пышногрудая дама в платье и с копной светлых кудрей, а потный «Элвис» проводит церемонию. Мне почти стыдно за выражение моего лица, такого нежного и полного обожания, когда я смотрю на своего новоиспечённого мужа. А Джулиан смотрит в камеру, ослепительно улыбаясь, как кинозвезда. Очевидно, мы оба думали, что влюблены. И в какой-то момент мы были «счастливы». Понимаете, о чём я? Это всё Вегас.

Первую брачную ночь мы провели в том огромном номере люкс, но утром нам пришлось расстаться. У него было другое задание, а мне нужно было вернуться, чтобы отчитаться перед Норой. Лёжа в постели на рассвете, он, должно быть, заметил мою неуверенность. Прошлая ночь казалась сном.

— Всё по-настоящему, — заверил он. — Я позвоню тебе после следующего задания, и мы где-нибудь встретимся. Что бы ни случилось, не говори Норе.

Пока небо расцветало ярко-розовым, мы вновь отдались страсти.

Очевидно, наш союз был обречён с самого начала. Сама основа наших отношений представляла собой бездну лжи, обмана и убийств. В буквальном смысле, убийств.

Разумеется, в «Компании» это так не называют. Они называют нашу работу «поиском решений». Нора — главный инженер по разработке решений.

— Решения, особенно на определённом уровне, для определённого типа клиентов, часто бывают грязными. «Компания» исправляет неправильное, — так она мне говорила, и я никогда не сомневалась в её словах. — Это ничем не отличается от работы на правительство, за исключением того, что большинство наших клиентов — из частного сектора.

Я всегда верила Норе; её слово для меня было законом и истиной.

После вчерашнего сообщения Джулиан молчит. Это даже более тревожно, чем когда он постоянно звонит и пишет. Это значит, что он отказался от попыток связаться со мной по телефону и, скорее всего, где-нибудь появится.

По дороге домой я не свожу глаз с зеркала заднего вида. Делаю круг по кварталу, проверяя наличие незнакомых машин или подозрительных личностей. Убедившись, что всё в порядке, заезжаю на подъездную дорожку. Миссис Гудман возится в своём дворе, осматривая надувного Санту, который выглядит слегка поникшим. Она машет мне рукой, и я машу в ответ. Затем заезжаю в гараж, закрываю за собой ворота. Это мой способ отгородиться от соседей. Простите, миссис Гудман. Сегодня я не настроена притворяться IT-консультантом и обсуждать, почему ваш внук игнорирует ваши электронные письма.

На телефон приходит голосовое сообщение от моего психотерапевта: «Дениз. — Это не моё имя. — Это доктор Блэк. Я обеспокоена. Вы уже второй раз пропускаете приём без предупреждения. Мне придётся выставить вам счёт. Позвоните, если хотите продолжить наши сеансы. Я чувствую, что вы не совсем честны со мной — или с собой. Не торопитесь, возьмите столько времени, сколько нужно, чтобы решить, готовы ли вы продолжать терапию».

Наши отношения глубоко ошибочны. Доктор Блэк также верит, что я внештатный IT-консультант, что меня зовут Дениз Кинг, что у меня нет страховки и я предпочитаю платить наличными. Она знает о пережитом мной в детстве насилии (в некотором роде), о стрессе на работе (в некотором смысле), о моём неудачном браке, о романе со слишком молодым коллегой, которому я должна быть наставником. Но это выдумка, созданный мной образ, в рамках которого я могу с кем-то обсудить свои чувства, если они вообще есть. Это идиотизм. Уверена, Нора сочла бы это очередной ошибкой в суждениях.

Внутри дом безупречно чист и упорядочен. Это заслуга Дрейка. С тех пор как он переехал ко мне, он взял на себя все домашние обязанности, организовал каждый ящик и шкаф, даже занялся декором. Как и у меня, у него никогда не было настоящего дома. Мы оба получаем удовольствие от создания чего-то, что напоминает его. Дрейк атакует грязь и беспорядок с почти религиозным рвением. Хотя я тоже ценю чистоту, но могу оставить свои носки на полу. Он убирает за мной без единой жалобы. Мы готовим друг для друга, стираем друг другу одежду. Большинство вечеров сидим и читаем или обсуждаем прошедший день, работу. Порой в его взгляде я вижу то же, что знаю, есть в моём, когда я смотрю на Нору: благодарность, подкреплённая любопытством — что она на самом деле думает обо мне.

«Ты всегда была мне как дочь», — эта фраза крутится в моей голове. Я разбираю её на части, словно девочка-подросток, пытающаяся понять скрытый смысл сообщения от своего парня.

Дрейка нет дома. Его мотоцикл, «Дукати», гладкий и чёрный, отсутствует в гараже. Мы не отчитываемся друг перед другом, не следим друг за другом. Один из нас может пропасть на несколько дней, и никто не задаст вопросов. Иногда (теперь уже реже) мы работаем в паре. Он хороший напарник: методичен, соблюдает все правила, проводит необходимые исследования. Ему не хватает креативности и изящества, он совсем не проявляет фантазию, как и на кухне. Он просто придерживается инструкций, делает то, что ему говорят, не задумываясь о существовании альтернативных, более эффективных методов.

Не знаю, как так выходит, но я оказываюсь в его спальне. Большинство ночей мы спим раздельно. Его кровать идеально заправлена, стол пуст. Куда бы он ни отправился, он взял свой ноутбук и телефон. Правило Норы: никогда не оставляй их без присмотра, если они не спрятаны под замком. Это собственность «Компании».

«Мы — собственность «Компании», — как-то сказал Джулиан. — Никогда не забывай об этом. Она уничтожит тебя, как секретный документ».

Я открываю ящики. Вещи Дрейка аккуратно сложены и организованы: футболки, нижнее бельё, джинсы. В шкафу висят семь идеально выглаженных чёрных рубашек на пуговицах. Торс Дрейка испещрён шрамами. Однажды его отец прижёг его сигарой, оставив большой круглый след, злой и красный, как солнце, на нежной коже между рёбрами и тазовой костью. Иногда я обнимаю его, когда ему снятся кошмары. Иногда он плачет, как ребёнок. Утешая его, я обретаю покой в эти жуткие предрассветные часы, когда все детские страхи — да и взрослые тоже — возвращаются, чтобы преследовать тебя.

Как и в кабинете Норы, здесь нет фотографий. Ни одной личной вещи ни в одном ящике. Под кроватью, под матрасом — пусто. Как будто никто из нас даже не существовал до того, как мы стали работать на «Компанию». Я ничего не привезла с собой на «ферму». Я носила то, что предоставила Нора.

Теперь у меня есть вещи. Немного, но есть. Хрустальное пресс-папье из Парижа. Нож, который подарил Джулиан. Обручальное кольцо я храню в шкатулке в тумбочке у своей кровати. Но у Дрейка ничего нет, даже клочка бумаги с его почерком. Он может собраться и уйти за пятнадцать минут, и создастся впечатление, будто его здесь никогда и не было.

— Мы призраки. Нас не существует, — заметил Джулиан той ночью в Вегасе. — Именно так, как она хочет.

На следующий день все новостные каналы Вегаса трубили о том, что тела Ника и Роксаны были обнаружены уборщиками, а их смерть наступила предположительно от передозировки наркотиков. Они были известны как любители вечеринок; случайное употребление фентанила называли частой причиной смерти среди тех, кто злоупотреблял рекреационными наркотиками. О паре, которую умершие привели в свой номер, не упоминалось. Не было и зернистых записей с камер видеонаблюдения с нашим участием в новостях, как я себе представляла.

А крупная сделка, в которой участвовал Ник, сорвалась.

«Деловое сообщество потеряло титана», — пафосно заявил один из ведущих новостей. Джулиан показал телевизору средний палец.

— Никогда больше о них не думай, — посоветовал он мне. — Просто представь, что это был сон или что-то, что ты видела по телевизору. Забудь всё; пусть детали растворятся.

Я всё ещё чувствовала мягкие губы Роксаны на своих.

— Неужели вот так просто?

— Тренируйся, и станет просто.

Я ему не поверила, но в каком-то смысле он был прав. Можно перестать об этом думать, но это всплывает во снах, как воспоминание о матери или о первой лани, которую я убила на «ферме».

К тому времени, как я вернулась к Норе, это уже угасало, как сон. Из всего, что произошло в Вегасе, осталась лишь одна фотография, сделанная на мой телефон другой невестой, ожидающей своей очереди, чтобы Элвис объявил её и её пьяного в стельку жениха мужем и женой.

Я проверяю свой телефон — лишь то последнее странное сообщение. Санта. Нож.

Мой палец зависает. Я почти кусаю губы, собираясь отправить простой вопросительный знак, но потом передумываю.

Вместо этого я спускаюсь в подвал, чтобы подготовиться к сегодняшнему вечеру. Я не могу это испортить, несмотря ни на что. Взгляд серых глаз Норы был недвусмысленным.

Всё, пути назад нет.

Мой телефон издаёт сигнал входящего сообщения.

Он присылает мне эмодзи улыбающегося фиолетового чертёнка и Санты. Популярно в это время года, видимо.

Пытаюсь придумать какую-нибудь рождественскую шутку, но моё сердце не лежит к этому. Не могу перестать думать об Эппл и о том, что Санта заберёт у неё в это Рождество. Именно в праздничный сезон была убита моя мать. Доктор Блэк, вероятно, скажет, что нам есть над чем поработать.

Меня тошнит изнутри. Я сыта по горло.

Ненавижу чёртово Рождество!

6

Дрейк всё ещё не возвращается к тому времени, как я направляюсь к дому своей цели.

Его зовут Брайс, он сорокалетний управляющий хедж-фондом[8]. Когда приходят задания, никогда не бывает информации высокого уровня, например, о том, кому цель могла навредить или почему Нора назначила конкретное «решение», которое «Компания» была нанята предоставить. Это не всегда означает устранение. Иногда это только повреждения, чтобы предупредить цель или просто вывести её из строя на время. Иногда требуется шумиха в СМИ: цель должна быть обнаружена под кайфом, в окружении проституток или что-то в этом роде, и репортёру нужен анонимный наводчик. Что-то достаточно большое, чтобы разрушить карьеру, сорвать выборы, разрушить брак.

«Тебе не обязательно знать, — ответила Нора, когда я поинтересовалась в прошлый раз. — Просто помни, что мы боремся за добро. Что мы всегда стремимся к прогрессу, движемся к свету».

В юности я безоговорочно верила каждому слову Норы, но в последнее время это начинает звучать как чушь. Возможно, именно это она имеет в виду, когда говорит, что чувствует, будто я больше этим не горю. Может быть, так люди говорят, когда ты перестаёшь верить тому, что они тебе навязывают.

Время позднее, уже за десять вечера, когда я сворачиваю на круговую подъездную дорожку Брайса. Он оставил ворота открытыми для меня. Мне известно, что его система безопасности неисправна и ни одна из камер не работает. Я «случайно» покопалась в настройках системы через приложение, чтобы не осталось записей с моим прибытием к нему домой. А ещё «случайно» знаю, где расположены все камеры на светофорах и заправках по дороге сюда. Тем не менее, я стараюсь держать капюшон поднятым и надеваю большие солнечные очки, чтобы скрыть лицо во время поездки. Сейчас повсюду глаза. Люди даже не подозревают об этом.

Дом освещён, мерцающие белые огни на высокой ёлке видны сквозь большое переднее окно. Брайс, скорее всего, ждёт меня в спальне.

Наши отношения, какими бы они ни были, незамысловаты: секс, подколки, еда — и так по кругу. В нём нет ничего особенного. По крайней мере, я не замечала ничего, кроме его математических способностей и энтузиазма в постели. Он признался, что не прочёл ни одной книги, а в школе и университете списывал, используя краткие содержания. Это меня расстроило, ведь большинство людей не признаются в таком.

Кроме биографии Стива Джобса — её он прочитал от корки до корки. Ну конечно. Потому что каждый амбициозный придурок, возомнивший себя предпринимателем, обязан осилить хотя бы её.

Экран моего телефона пестрит уведомлениями, опять звонит «Придурок». Я едва не сдаюсь и не перезваниваю ему; это уже слишком, даже для него. Даже на Рождество.

После Вегаса была череда тайных встреч в гостиничных номерах и съёмных квартирах по всему миру. Я всё ещё находилась в какой-то степени под каблуком у Норы, проживая на «ферме». Поэтому, если мы не работали вместе, Джулиан встречал меня после заданий, и мы выкраивали часы поздно ночью до раннего утра. Мы фантазировали о собственном доме, о том, чтобы открыться Норе и попросить разрешения быть вместе. Позволила бы она? Никто из нас не знал. А если бы она сказала «нет», что тогда? Больше никаких совместных заданий? Пришлось бы нарушить её правила, чтобы быть вместе?

Так продолжалось некоторое время. Джулиан настаивал на чём-то более прочном, более постоянном. Я сопротивлялась, боясь разозлить Нору, боясь… не уверена, чего именно. Что то, что у нас было, не выживет при свете дня, возможно? Что это может существовать только в тайне, в ночные часы, в укромных местах? Иногда мы ссорились из-за этого. Потом стали спорить о других вещах. Потом стало казаться, что мы только и делаем, что спорим да злимся.

— И всё же, почему вы с Джулианом расстались? — поинтересовалась доктор Блэк в нашу последнюю встречу.

— Непримиримые разногласия?

— Что это значит для вас?

— Мне кажется, в глубине души, в самом центре того, кем мы являлись, мы просто были разными людьми. Имели совершенно разные ценности.

— Например?

— У нас не совпадали этические принципы.

— Понятно. — Она произнесла это слово так протяжно, что мой ответ словно эхом вернулся ко мне. Он прозвучал неубедительно, но, вероятно, оттого, что был лишь наполовину правдой. — Не могли бы вы уточнить?

Вот почему у меня не клеилось с доктором Блэк. Всё дело в том, что я не могла открыться ей полностью. Не могла же я сказать: «Видите ли, в нашей работе наёмными убийцами мы фундаментально расходимся во мнениях относительно сопутствующего ущерба». Поэтому я и выдала что-то вроде:

— Есть определённые этические нормы в нашей деятельности консультантов по IT-безопасности — кого мы обслуживаем, что мы делаем, с какой целью, кому может быть нанесён вред, а кому нет, — по которым мы не можем прийти к компромиссу.

— Этика для вас очень важна, — заметила она.

— Именно так. То, как мы себя ведём, как относимся к другим, — это основа основ, не правда ли?

Какое лицемерие, верно?

Тем не менее, после выполнения задания я часто испытывала повышенную тревогу, чувствовала, как щупальца тьмы тянут меня вниз. Джулиан же, напротив, заряжался энергией, его наполняла какая-то странная эйфория. (Отсюда и наша свадьба в стиле Элвиса в Вегасе.) Словно он был пьян от власти. Ему хотелось веселиться, не спать всю ночь напролёт. Мне же хотелось только залезть в постель и ждать, пока рассеется тьма, снова и снова прокручивая в голове текущее задание и другие, анализируя каждую деталь, критикуя свои действия, выискивая недостатки, сокрушаясь об ошибках. Сначала он пытался утешить меня, но в конце концов просто раздражался и оставлял меня наедине с собой.

Правда заключалась в том, что Джулиан видел в этом просто работу, и ничего больше. Он настолько дегуманизировал[9] цели, что не воспринимал их как людей, а я же, наоборот, считала их, пусть и глубоко порочными, но всё же людьми. Людьми с детьми или возлюбленными, родителями или друзьями, оставшимися скорбеть. Он отказывался когда-либо называть их по именам, избегал любых новостных сообщений и никогда не хотел говорить о задании после его успешного завершения.

— Всё сводится к вере в Нору, — поведал мне Джулиан. — Ты веришь в её миссию?

— А в чём именно заключается её миссия?

— Это выше моего понимания. Выше нашего понимания.

— Как ты можешь верить в миссию, если не знаешь, в чём она заключается?

— Я верю в Нору.

— Дело не только в этом, — заметила я. — Ты делаешь это не только ради Норы. Внутри тебя есть часть, которой это нравится. Часть, которая хочет убивать.

Джулиан — ещё один спасённый, как и я, как и Дрейк. Ещё один ребёнок из приёмной семьи, которого выгнали из армии, куда он поступил сразу после восемнадцатилетия; его объяснения о причинах были расплывчатыми. Нора нашла Джулиана в трущобах за пределами Портленда, перебивающегося случайными заработками, двадцатилетнего, подумывающего о самоубийстве.

«Причина, по которой армия меня отвергла, была той же, по которой Нора меня взяла».

Сколько нас таких, выполняющих её приказы? Бог свидетель, она хорошо нам платит. Но я не думаю, что в этом главная причина, по которой мы все это делаем. У каждого из нас свои мотивы, некоторые из которых мрачнее других.

Я смотрю на телефон. В последний раз, когда мы с Джулианом разговаривали, он звонил из Стамбула.

«Недавно я обдумывал некоторые твои слова. Я скучаю по тебе…»

Но связь оборвалась, и он больше не звонил, а я не перезванивала. Думала спросить Нору, всё ли с ним в порядке, но в итоге просто не захотела знать. Не знаю, догадывалась ли она о нас и одобряла ли. Об этом никогда не заходило речи.

Брайс встречает меня у порога в кашемировом худи и потрёпанных спортивных штанах с дырой на колене. Это его стиль «скрытого богатства».

— Привет, — произносит он приглушённо. — У нас небольшая проблема.

— Какая?

Войдя внутрь, я вижу её. Эппл лежит на диване, отрешённо уставившись в свой iPad. У неё тот бледный, измученный вид, который бывает у несчастных детей. Один только взгляд на её осунувшееся лицо, на то, как она свернулась калачиком в своём пушистом халате и тапочках, заставляет моё сердце сжаться.

Брайс демонстративно закатывает глаза.

— Её мать решила провести Сочельник со своим бойфрендом. Она подбросила ребёнка сюда; все её подарки в гараже. Я не могу уложить её спать. У неё плохое настроение.

Представляете? Вот вам и блестящий пример родительской любви!

Стоя в прихожей, я осознаю всю глубину своей задницы — внезапно и резко. Я не смогу убить Брайса сегодня вечером, и мне придётся отвечать перед Норой. Это будет неприятно.

Что-то, сказанное доктором Блэк, всплывает в памяти:

— В ситуациях насилия рано или поздно вы окажетесь в безвыходном положении. Нельзя бесконечно терпеть условия, которые вам вредят. Поэтому необходимо найти выход, каковы бы ни были последствия.

Она сказала это применительно к моей матери, когда я призналась, что жалею о её решении уйти от отца, что она должна была понимать: он найдёт её и убьёт. Разумеется, я предположила, что удар в лицо или схваченная рука, его редкие пьяные вспышки гнева, были бы лучше, чем альтернатива.

— Вероятно, она хотела спасти тебя. И она спасла.

Но так ли это?

— Я позабочусь о ней, — предлагаю я. Брайс заметно расслабляется от облегчения, словно мысль о том, чтобы утешить свою несчастную четырёхлетнюю дочь, для него непосильна.

— Отлично, — вздыхает он. — Я приготовлю нам выпить. А ты попробуй уложить её спать. Скажи ей, что Санта не придёт, если она не будет спать, или что-то в этом роде.

Мир полон родителей, которые не желают быть родителями.

— Привет, малышка, — улыбаюсь я, подходя к девочке. Она косится на меня, неохотно отрывая взгляд от экрана. Устройство издаёт безумные звуки и цирковую музыку. Я кладу руку на него, и она легко выпускает его. Выключаю его и кладу на стеклянный журнальный столик. — Счастливого Рождества!

Она обнимает потрёпанного зайца и грустно вздыхает.

— Моя мама уехала в поездку.

— Мне очень жаль. Но твой папа здесь, и я тоже. Ты меня помнишь?

Эппл кивает:

— Ты Зои. Любишь рисовать.

— Верно, — отвечаю я, присаживаясь рядом с ней. Она подвигается и кладёт голову мне на колени. Я глажу шелковистые светло-золотистые пряди волос. Её голова тяжёлая и тёплая.

— Ты, наверное, сильно устала.

— Вовсе нет. Я никогда не устаю, — сонно возражает она.

— Знаешь что? Пойдём в твою комнату и немного почитаем. А потом я тебя укрою. Ты должна хотя бы притвориться спящей, чтобы Санта пришёл.

Она поднимает на меня глаза.

— А он придёт? Я должна была быть у мамы.

— О, конечно, — отвечаю я ей с тёплой улыбкой.

— А как он узнает, где я?

— Санта знает всё, — подмигиваю я.

Эппл позволяет мне отвести её в спальню после похода в туалет, остановки на кухне за глотком воды из поильника и поцелуя от отца, который уже выпил. Кажется, он действительно любит её, обнимает крепко-крепко.

— Люблю тебя, моя обезьянка, — улыбается Брайс, когда дочка прижимается к нему. — Санта будет очень щедр к тебе, потому что ты самая замечательная девочка на свете.

— Спокойной ночи, папочка.

Я просматриваю книги на её полке, но не нахожу того, что ищу. Тогда я скачиваю копию «Ночь перед Рождеством» на свой телефон, выключаю свет, оставляя лишь ночник, сбрасываю туфли, ложусь рядом с ней и начинаю читать. Эппл прижимается ко мне и засыпает ещё до того, как я дочитываю до конца. А потом я просто лежу там, желая остаться с ней. Представляю на мгновение, что Брайс — мой муж, и мы тайком пробираемся в гараж, чтобы достать все подарки дочери и расставить их вокруг ёлки. Что у нас спокойная, несовершенная жизнь, где все в безопасности и относительно счастливы.

Я уйду отсюда, не убив Брайса, а потом мне придётся скрываться от Норы. Я это знаю. И я уверена, что она будет меня преследовать. Джулиан сразу предупредил меня в ту первую ночь: учитывая мои деяния и объём информации, которым я владею, уйти из «Компании» мне не позволят. Это очевидно.

Если я сбегу, Нора активирует пункт об устранении. Или, возможно, уже активировала. Не хочу драматизировать, но тот факт, что мой код доступа не сработал, — тревожный знак. Вероятно, она решила дать мне последний шанс, но я снова её подведу. Это конец пути, тот самый тупик, о котором говорила доктор Блэк. Теперь я понимаю выбор своей матери: иногда приходится жертвовать собой ради блага других.

Я ловлю себя на мысли о Джулиане. О том мужчине, каким он казался в первые месяцы наших отношений, когда всё сводилось к отличному сексу, безупречным убийствам, диким вечеринкам и роскошным гостиничным номерам. Всё переросло в горькие ссоры и недельное игнорирование, а примирительный секс граничил с насилием. В чём была наша главная непримиримая разница? Джулиану нравилось лишать людей жизни. Он находил в этом своеобразное удовольствие, рассматривая как сложную задачу: когда и как сделать это чисто, как избежать наказания, как обойти системы безопасности и остаться призраком, невидимым даже для тех, кто его видел. Нора должна была понять ещё на «ферме», что я не подхожу для этой работы, что мне не хватает необходимого хладнокровия. Я плакала, засыпая после убийства той лани, и никогда не забуду её печальный, пристальный взгляд.

— Просто дай мне одно обещание, и я выполню такое же, — попросил Джулиан в нашу последнюю встречу, почти год назад в каком-то убогом отеле в Нью-Мексико. — Если когда-нибудь услышишь, что Нора привела в действие пункт о моём устранении, дай мне знать.

— Она этого не сделает.

— Нора сделает именно то, что должна.

Лёжа рядом с Эппл, слушая её дыхание, ровное и глубокое, глядя на звёзды на потолке, проецируемые от её ночника, я внезапно осознаю ещё одну мрачную истину.

Многочисленные звонки Джулиана. Его последнее сообщение: нож и Санта.

Убить Клауса!

Проклятье.

7

Осторожно выскользнув из постели Эппл, я натягиваю туфли и покидаю её комнату, мягко прикрывая за собой дверь. Брайс включил музыку — какой-то рождественский джазовый микс. Я собираюсь придумать предлог и уйти. Как у любой хорошей преступницы, у меня есть «тревожный чемоданчик» для побега. Он лежит в нише багажника, где обычно находится запаска. Если у меня есть хоть какой-то шанс сбежать, то действовать нужно прямо сейчас. У меня даже есть убежище — дом, купленный через подставную фирму, в глуши Верхнего полуострова Мичигана, и ещё одна машина, припаркованная в гараже за городом. Рано или поздно они найдут брошенную машину, дом, меня, но это даст мне время на разработку плана.

Сердце колотится от страха, но я уверена, что решение правильное. Оно назревало давно. Это моя крайняя мера. Пора уходить.

Брайс приглушил свет и развалился на диване у ёлки.

— Мне нужно идти, — уведомляю я его, направляясь к двери. — Кое-что произошло.

Обычно он не упускает шанса, чтобы отпустить пошлую шутку, но сейчас молчит. Неужели спит?

— Тебе и Эппл тоже нужно уйти. Я не могу объяснить, но прошу, доверься мне. — Он по-прежнему не отвечает. — Брайс, ты меня слышишь?

И тут я замечаю, как странно запрокинута его голова. Сколько же он выпил?

Подхожу ближе и кладу руку ему на плечо.

— Я серьёзно…

И вдруг я вижу единственное пулевое отверстие прямо посередине его лба и что диван за ним залит кровью.

Я замираю; требуется доля секунды, чтобы осознать происходящее.

Стоя у панорамного окна, я осознаю, что представляю собой лёгкую мишень, и падаю на пол, как раз в тот момент, когда пуля бесшумно проносится мимо, разбивая стильную стеклянную лампу на приставном столике. Осколки разлетаются во все стороны, один из них царапает мою кожу под глазом.

Вместо страха чувствую лишь прилив адреналина и ползу по-пластунски, стараясь держаться как можно ниже.

Как только оказываюсь в безопасном месте, подальше от окна, встаю и бегу по коридору, бесшумно проскальзываю в комнату Эппл и поднимаю её с кровати. Она цепляется за меня, как обезьянка, всё ещё спящая, её голова тяжело покоится на моём плече. Я быстро и тихо двигаюсь в главную спальню. Я безоружна, но мне «случайно» известно, что Брайс, как и многие идиоты, хранит заряженный пистолет в своей прикроватной тумбочке.

Входная дверь дома открывается и закрывается.

Думай.

Я могу ускользнуть через чёрный ход вместе с Эппл, пробежать через лес. Но я не смогу перелезть с ней через стену. Нет ни единого шанса добраться до моей машины, не получив пулю. Кто бы там ни был, они ждут именно этого. Путей к бегству больше нет. Так что единственный выход теперь — остаться и сражаться.

Я выдвигаю ящик и выдыхаю с облегчением. Вот он — плоский серый глок. Брайс любил брать его с собой на стрельбище и хвастаться своим мастерством после. Я вынимаю его из ящика, проверяю, заряжен ли он патроном в патроннике, и прячу за пояс джинсов. Оглядываюсь.

Из этой комнаты нет выхода на задний двор, а медленные шаги в коридоре становятся всё громче. Я перемещаю нас в огромную гардеробную, затем кладу Эппл на ковровое покрытие за центральным островком, где Брайс хранит свою непристойную коллекцию часов, ремней, нижнего белья и носков в аккуратной башенке из ящиков. Эппл ворочается и сворачивается клубком.

— Папочка? — бормочет она.

Я снова путешествую во времени: спрятавшись в шкафу в Чёрную пятницу, наблюдаю, как мой отец убивает маму. Застываю в ужасе, парализованная шоком, пока мой мир рушится. Я вижу, как жизнь покидает её добрые карие глаза, которые из любящих становятся пустыми.

Я прокручивала этот момент в голове бесчисленное множество раз. Что я могла сделать? Должна ли была что-то сделать?

— Вы были ребёнком, — повторяет доктор Блэк, когда эта тема всплывает, что происходит довольно часто. — Вы ни в чём не виноваты. Вы были бессильны. Беззащитны. Таково состояние детства. Мы во власти выбора наших родителей.

Возможно, доктор Блэк, узнав правду о моей работе, сказала бы, что я, по сути, убиваю своего отца и мщу за маму, снова и снова. И вот теперь, спустя столько лет, я наконец осознаю, что невозможно повернуть время вспять и исправить эту вселенскую несправедливость. Моя недавняя депрессия — на самом деле всего лишь скорбь.

«Мне кажется, Пейдж, твоё сердце больше не лежит к этому».

Но, возможно, правда в том, что моё сердце, впервые за тридцать лет с того рокового вечера, по-настоящему здесь.

Я снимаю с вешалки один из пиджаков Брайса и накрываю им Эппл. Она спрятана, пока в безопасности за островком. Занимаю позицию в темноте справа от двери и жду.

8

— Ты всё ещё любишь его? — спросила как-то доктор Блэк.

— Не знаю, любила ли я его вообще. — Ещё одна ложь. Возможно, я слишком сильно любила Джулиана.

В своих воспоминаниях, а порой и во снах, я возвращаюсь в тот убогий мотель в Нью-Мексико, где-то между Санта-Фе и Альбукерке, вдали от цивилизации. Мотель «Крепкий сон», стоящий у безлюдной просёлочной дороги, обветшалый и почти пустой, с единственной машиной на парковке.

Когда я приехала, Джулиан уже ждал. Он поднялся со стула, с которого, очевидно, наблюдал за окном. Выглядел он растрёпанным и уставшим.

— Не думал, что ты приедешь.

— Я почти передумала.

— Я больше так не могу, — признался Джулиан. Я почувствовала укол грусти, но и облегчение, решив, что он заканчивает наши отношения. Но он обвёл рукой убогую комнату и заявил: — Я хочу жить с тобой, настоящую жизнь.

— Что это значит для тебя? — спросила я. — Как нам построить настоящую жизнь, учитывая то, кто мы есть?

Он покачал головой.

— Мы ведь больше, чем это, разве нет? Больше, чем наша работа. Я могу быть лучше. Заниматься чем-то лучшим. Ты права. Во многом.

— Так ли это? Являемся ли мы чем-то большим? Мы же не бухгалтеры и не юристы, которые ищут лучший баланс между работой и личной жизнью.

Джулиан улыбнулся, услышав это, и приблизился. Боже, я никогда не могла ему сопротивляться. Он обнял меня за талию одной рукой, а второй заправил прядь моих волос за ухо. Тот взгляд, тот поцелуй… Я позволила себе раствориться в нём. В самые сокровенные моменты я знала, что на этой земле для меня нет никого, кроме него.

Мы занимались любовью на скрипучей кровати, озарённой жёлтым светом неоновой вывески.

— Знаешь, что я думаю на самом деле? — спросил он, когда я устроилась у него на плече после. Мимо мотеля пронёсся грузовик, и всё затряслось. — Ты не хочешь быть счастливой.

— Может, мы не заслуживаем счастья, — ответила я. — Посмотри, как мы живём.

— Вот видишь, — печально произнёс Джулиан.

Мы снова предались страсти. Обнимая меня, он плакал, а затем погрузился в глубокий сон. И продолжал спать, когда я проснулась, задремав в его объятиях.

Я осторожно высвободилась из тепла его рук, стараясь не разбудить. Наспех оделась, наблюдая за ним. Его красота. Его сила. Его любовь. Я не заслуживала ничего из этого.

Я оставила его там и умчалась по тёмной трассе.

Правда в том, что не Джулиан — придурок.

А я.

И сейчас, стоя в тени дверного проёма гардеробной, вне поля зрения и едва дыша, я жду с пистолетом в руке. В спальне слышится тихий шорох.

Я размышляю, стоит ли мне выскочить и атаковать или остаться на месте и дождаться, пока он войдёт в гардеробную. Здесь у меня преимущество внезапности, но нет пути к отступлению. Если я выскочу, то стану уязвимой. Моё сердце — барабан.

Снова шорох.

Затем тень дверного проёма меняется, и в гардеробную входит крупная фигура в маске. Я удивлена. Заходить в помещение, зная, что там кто-то прячется, не проверив слепые зоны, — это ошибка новичка.

Я приставляю пистолет к его виску.

— Бросай оружие.

Он подчиняется, и я выталкиваю его из гардеробной в спальню.

Он поднимает руки, пристально глядя на меня сквозь прорезь в балаклаве.

Я узнаю его в тот самый момент, когда несколькими быстрыми движениями он обезоруживает меня, подсекает мои ноги и оказывается сверху. Один удар по лицу оглушает меня, комната плывёт. Будучи женщиной, остаётся только надеяться, что до рукопашной схватки дело никогда не дойдёт. Его вес давит на мою грудь, колени прижимают мои руки. Если всё сводится к силе и весу, у женщины в бою нет шансов. Я лежу под ним, думая о маме, отце, Норе. Поворачиваю голову к гардеробной и вижу Эппл, смотрящую на меня из темноты, её глаза широко распахнуты от страха. Собираю последние силы, чтобы беззвучно прошептать одно слово: «Беги».

И она бежит. Быстро и бесшумно, мелькая крошечными ножками, сжимая в руках своего потрёпанного зайца, она проносится мимо нас и исчезает. Он не обращает на неё внимания. Надеюсь, малышка не увидит своего отца, но сейчас я просто рада, что ей не придётся видеть, как умирает человек. Я чувствую, как освобождаюсь от всего, что мне неподвластно.

Эта жизнь. Столько же в ней усилий.

— Хотя бы сними маску, Дрейк.

Он на секунду колеблется, затем оттягивает её.

— Ничего личного, — заявляет он, тяжело дыша.

— Мне никогда не нравилась твоя стряпня, — отвечаю. — Я притворялась.

Дрейк улыбается этому, затем смыкает руки на моей шее. Я вижу в нём то, чего раньше не замечала, — ужасающую пустоту, бездну в этих глазах. И растворяюсь в их тьме, гадая, что ждёт меня по ту сторону. Я позволяю покою окутать меня, даже не пытаюсь сопротивляться в последний раз.

Затем Дрейк замирает, хватка ослабевает, и воздух возвращается в лёгкие, когда его голова взрывается ужасающими, вязкими брызгами крови и мозгового вещества. Он застывает в моменте, лишённый верхней части черепа, с одним пустым глазом, смотрящим в никуда, затем тяжело падает.

За ним стоит Джулиан.

— Тебе действительно нужно начать отвечать на звонки, — усмехается он.

Я откашливаюсь, горло саднит. Пытаюсь стереть кровь с лица, затем переворачиваюсь на бок и извергаю содержимое желудка.

— Ты не научила его смотреть по сторонам? — спрашивает Джулиан, помогая мне подняться на ноги. Пока мы двигаемся к выходу, я осматриваю помещение в поисках ребёнка.

— Эппл, — хриплю я, — ребёнок.

Он оглядывается. Дверь в её комнату закрыта, и я надеюсь, что она спряталась там.

— Мы не можем забрать её, — произносит Джулиан с большей нежностью, чем я могла себе представить. — Придёт полиция. С ней всё будет в порядке.

Не будет, я точно знаю, но он прав: мы не можем взять её с собой. После этой ночи ей придётся выживать любым доступным способом.

Издалека доносится вой сирен.

— Пойдём, — зовёт Джулиан, увлекая меня из дома.

Ночь морозная, небо усыпано звёздами. Я оглядываюсь на окна: рождественская ёлка сверкает. Я вижу поникшую фигуру тела Брайса, освещённую мерцающим светом. Высоко в небе проносится падающая звезда. Сани Санты?

— Куда мы? — выдавливаю я, голос причиняет боль в горле.

— У тебя есть тревожный чемоданчик? А убежище? — спрашивает Джулиан и, получив мой утвердительный кивок, продолжает: — Хорошо, тогда воспользуемся им, пока не придумаем план.

Я хватаю рюкзак из своей машины, и мы забираемся в его внедорожник, припаркованный у ворот. Молча едем по тёмным просёлочным дорогам на север. «Какой у него план?» — гадаю я. Нора выследит нас обоих. Она никогда не сдастся.

— Откуда ты узнал? — спрашиваю я наконец.

Он кивает на заднее сиденье, где лежит папка. Внутри моя фотография, снимок, сделанный, когда я уходила с очередного задания. Я едва узнаю себя: смертельно бледная, вся в чёрном. Тот же пустой взгляд, который я видела у Дрейка. На моей фотографии красный штамп. На нём написано: «Вооружена и чрезвычайно опасна».

Я — именно такая, какой она меня сделала.

— Она хотела, чтобы это сделал ты, — горько усмехаюсь я. Больно думать, что Нора желает избавиться от меня. Но то, что она попросила Джулиана сделать это, кажется слишком личным, даже подлым.

— Но я бы не стал, — заверяет он, переводя взгляд на меня. — Я бы не смог.

— Значит, теперь мы оба обречены.

Он тянется к моей руке, и я отвечаю на его жест. Его хватка крепкая, тёплая.

— Я не желаю существовать в этом мире без тебя, даже если ты не хочешь, чтобы мы были вместе, — заявляет он.

Я не проронила ни слезинки с той ночи, когда умерла моя мама, и которую провела в полицейском изоляторе, пока Служба защиты детей не забрала меня в первый приют. Но сейчас я плачу — за ребёнка, которым я была, за Эппл. Потому что мы с Джулианом, скорее всего, будем мертвы до рассвета. Потому что я полюбила его с того первого поцелуя в Вегасе и никогда не позволяла себе по-настоящему почувствовать это — или что-либо ещё.

— Мы справимся, — обещает он.

Мы оба знаем, что это ложь. Но, как и многим другим лживым словам, которые мне говорили, я позволяю себе в это поверить.

9

После двенадцатичасовой поездки, сменяя друг друга за рулём и отдыхая урывками, мы прибываем на место незадолго до полудня Рождества. Земля покрыта снежным одеялом, небо — мрачное и свинцовое. Некоторое время мы сидим и наблюдаем издалека за маленьким домиком. Он кажется тёмным, утопающим в заснеженных соснах, словно на рождественской открытке. Внутри полно консервов и других нескоропортящихся продуктов. Позади находится погреб, в котором хранится ещё больше припасов.

На снегу нет никаких следов: ни протектора шин на холмистой дороге, ведущей к дому, ни видимых нам отпечатков ног. Конечно, они могли подойти к дому со стороны леса, но это гораздо сложнее.

Примерно на полпути мы избавились от наших телефонов, разбив их и выбросив в ледяную реку. У Джулиана была с собой запасная канистра с бензином, поэтому нам пришлось остановиться только один раз. В наши дни, когда ты в бегах, именно там тебя и ловят, — на всех заправках теперь установлены камеры. Мы расплатились наличными, что тоже подозрительно, но старик за прилавком, с длинными седыми волосами и бейсболкой MAGA[10], казался больше заинтересованным книгой в мягкой обложке, которую читал, чем моей персоной. На экране телевизора за его спиной я увидела выпуск новостей об убийстве Брайса. «Вторжение в дом в канун Рождества, — гласил заголовок. — Ребёнок не пострадал». На экране появилось зернистое изображение Эппл на руках у полицейского.

Ладно, уже что-то. Если я не сделаю ничего хорошего в своей жизни, то, по крайней мере, Эппл я спасла.

Мы съезжаем с дороги в лес и наблюдаем за домом ещё какое-то время. Ни звука, ни движения не замечено, и через некоторое время мы приходим к выводу, что будет достаточно безопасно пробраться через лес и подойти к дому с тыла.

Это место полностью автономно. Электричество поступает от генератора. На участке есть скважина и септик. До ближайшего дома не менее десяти миль. Я провела здесь всего пару ночей, когда только приобрела его и обустраивала. Пару раз наведывалась сюда, чтобы убедиться, что трубы не лопнули и не поселились незваные гости.

— Ты ошибалась насчёт меня, — заявляет Джулиан, пока мы оба наблюдаем из окна машины за маленькой коричневой птичкой, прыгающей на голой ветке. — Мне это никогда не нравилось. Я никогда не получал от этого удовольствия.

— Понятно, — отвечаю я, растягивая слово, как доктор Блэк.

— Я посещал психотерапевта, — признаётся он. — Думаю, я просто пытался выжить, делая то, что было необходимо. Я был в отчаянном положении, когда Нора нашла меня. Она была первым человеком, который сказал, что я хорош таким, какой есть. До Норы меня выгоняли из каждой приёмной семьи, я вышел из системы по возрасту, меня вышвырнули из армии. Я был потерян и сломлен.

— У неё талант находить таких, как мы, не так ли? Тех, кто готов на всё ради неё.

Джулиан медленно кивает. Он выглядит уставшим и постаревшим: морщины вокруг глаз, трёхдневная щетина.

— В любом случае, я хотел, чтобы ты это знала. Я не настолько морально опустошён, как ты думаешь.

— Я не вправе судить ни тебя, ни кого-либо ещё.

Наконец, мы пробираемся через лес. Я открываю запертую заднюю дверь, ведущую на кухню. Пока снимаю чехлы с мебели, Джулиан выходит, чтобы завести генератор и включить свет. Он разжигает огонь в камине, а я разогреваю банки томатного супа на плите и делаю попкорн в микроволновке.

После еды мы занимаемся любовью на ковре у камина, затем стягиваем одеяло с дивана и лежим в темноте; единственным источником света служит камин. Тени танцуют на стенах. Снаружи воет ветер.

Я думаю о том, что сегодня Рождество, и надеюсь, что Эппл с матерью и что она получила хоть какие-то подарки.

— У меня может быть козырь, — прерывает тишину Джулиан. — Против Норы.

— Твои записи, — вспоминаю я.

Он тянется к брюкам и извлекает из кармана флешку.

— Сами дневники хранятся в банковской ячейке, с инструкциями у адвоката выдать их полиции в случае, если с нами что-то случится — с тобой, со мной или с двумя сразу. Если со мной что-то случится, это достанется тебе. Вся информация, содержащаяся в дневниках, находится здесь, на этом носителе: имена, даты, мои исследования о том, кто мог желать зла цели, кто хотел её уничтожить и почему; адреса офисов Норы — всё, что я знаю о ней и Базе.

— Умно, — подбадриваю я. Его ресницы густые, как у девушки, скулы чётко очерчены, словно гребни; его карий взгляд прикован ко мне.

— Поверишь ли ты мне, если я скажу, что люблю тебя?

Мама была последней, кто сказал, что любит меня. Мы с Джулианом никогда не произносили этих слов; они всегда казались такой банальщиной, будто любовь — для других, но не для нас.

— Я тоже тебя люблю, — признаюсь я и целую его всей душой.

Мы снова занимаемся любовью, дремлем у огня.

Резкий треск за домом будит нас обоих, и мы встречаемся взглядами в тусклом свете углей. Быстро и тихо натягиваем одежду.

Они пришли за нами.

В спальне стоит кедровый сундук, а в нём — револьвер и дробовик. Я достаю оружие, заряженное и готовое к применению, и возвращаюсь к Джулиану, который так и сидит на корточках у камина. Он перехватывает дробовик и кладёт ствол на подлокотник дивана, нацеливая на заднюю дверь. Я слежу за окнами позади нас, выходящими на дорогу.

Наконец раздаётся стук в дверь.

— Дети, — доносится приглушённый голос. — Поговорим?

Это Нора.

10

В тот день, когда я подстрелила лань, мы с Норой провели в лесу много часов, молча бродя, выжидая. Облюбовав место у ручья, мы залегли на животы, держа ружьё наготове. Я прицелилась. Сначала появилась белка, пугливая и настороженная.

— Не трать патроны, — предупредила Нора.

Чуть позже прискакал бурый кролик.

— Не стоит спугивать остальную дичь, — посоветовала начальница.

Наконец, когда солнце уже клонилось к закату и где-то вдалеке заухала сова, в поле моего зрения неспешно вышла лань и остановилась, чтобы напиться у ручья.

— Сейчас! — приказала Нора.

Я перевела дух и нажала на курок. Пуля сразила лань у основания дергающихся ушей. Животное рухнуло наземь.

— Иди, добей её, — велела Нора.

Я поднялась и подошла к животному. Лань смотрела на меня снизу вверх, тело её было неподвижно, двигались только глаза. Я опустилась рядом с ней, положила руку на её теплую, рыжеватую спину и перерезала ей горло ножом.

— Прости меня, — прошептала я, слова прозвучали тускло и безжизненно. Я склонилась к ней и почувствовала её последний дрожащий вздох. Что-то во мне умерло вместе с ней.

— Хорошая работа, детка, — похвалила Нора, когда я поднялась. Она протянула руку, чтобы вытереть мои слёзы. — Всё умирает.

— Но не всё убивает.

Она кивнула в знак согласия. Возможно, на её испещрённом морщинами лице мелькнула какая-то эмоция, но она исчезла так же быстро, как и появилась.

— Всё, что выживает в этом мире, так или иначе будет вынуждено это делать.

Теперь, много лет спустя, мы трое сидим за маленьким кухонным столом: Джулиан, Нора и я. Мы все сложили оружие, хотя я уверена, что дом окружён. Начальница не ходит одна. Она всё знала об убежище, о Джулиане.

Нора вздыхает и ёрзает на стуле. Я смотрю на неё, словно впервые. Она костлява, кожа обвисла, глаза усталые. Её стальные седые волосы гладкие и неподвижные, как шлем, и я гадаю, не парик ли это. Она какая-то вне возраста — ей может быть и пятьдесят, и семьдесят. Толстый слой макияжа на её лице напоминает маску. Я вспоминаю все маски, которые она носила для меня — спасительница, мать, наставник, друг — и задаюсь вопросом, была ли хоть одна из этих ипостасей ею настоящей.

— Вы двое всегда были моими любимчиками, — изрекает она. — Вы же это знаете.

Джулиан издаёт тихий смешок, больше похожий на кашель.

— Вы наняли Джулиана, чтобы убить меня, — оспариваю я. — А что же вы делаете с теми, кто вам не нравится?

Будто я не знаю ответа.

Она поднимает ладони, закатывает глаза.

— Я дала тебе ещё один шанс. Вернула к заданию, которое ты снова провалила. И снова из-за ребёнка! Я попросила Дрейка закончить дело, если ты не справишься, когда поняла, что Джулиан не собирается причинять тебе боль. Вы оба ослушались меня. Это дало понять, что вы оба исчерпали свой предел полезности. У каждого в этом бизнесе он есть.

— А как насчёт тебя? — спрашивает Джулиан. — Может, твой тоже исчерпан?

— Возможно, — отвечает она, потирая глаза. — Я устала.

Он рассказывает ей о своих записях, кладёт ещё одну флешку на стол перед собой. Моя у меня в кармане. Нора смотрит на неё, потом её взгляд мечется между нами.

— Чего вы хотите? — спрашивает она утомлённо, словно мы непослушные ученики в кабинете директора.

— Мы просто хотим свободы, — заявляет Джулиан. — Шанса на совместную жизнь. Ты больше никогда о нас не услышишь. Мы унесём всё это с собой в могилу.

Она усмехается:

— И как долго, по-вашему, вы сможете прожить без всего этого? Без азарта, блеска, ощущения жизни вне рамок произвольных правил, которые сдерживают это коррумпированное общество?

— Мы справимся, — возражает Джулиан. Под столом он берёт меня за руку. Я крепко сжимаю его ладонь в ответ.

— Ты действительно думал, что это сработает? — Она поднимает флешку. — Думаешь, я не знала о твоих дневниках, твоей хлипкой страховке? О друге-адвокате, который должен отправить их в ФБР, если с вами что-нибудь случится? Он уже мёртв.

Джулиан не реагирует, его лицо непроницаемо.

— Нора, — прошу я, — просто отпустите нас.

Она опускает взгляд на стол, а затем снова смотрит на нас.

— Простите, дети, — вздыхает Нора. На долю секунды кажется, что она действительно сожалеет. В её глазах появляется грусть, которой я раньше не замечала, и что-то болезненно сжимается внутри меня. Я — ребёнок, который не хочет разочаровывать своего спасителя. — Но так это не работает.

Она поднимается и направляется к двери, оставляя флешку на столе, будто ей совершенно нет дела, прихватив только своё оружие. Бросаюсь к своему пистолету, но Нора исчезает прежде, чем я до него добираюсь.

И тут раздаётся первый взрыв, выбивая передние окна, обдавая нас осколками стекла и звоном, а также леденящим холодом с улицы. Джулиан хватает меня, когда второй взрыв обрушивается на нас сзади, сбивая с ног. В ушах звенит, а мир словно заикается, когда Джулиан поднимает меня, и мы выбегаем в ночную тьму, в лес, под свист пуль, разрывающихся позади нас, вздымая землю. Оглядываясь, я вижу, что дом уже весь объят пламенем.

Мы несёмся сквозь ледяную тьму, дыхание вырывается клубами пара. Позади слышны голоса. Они становятся всё громче, всё ближе.

Вот так всё и заканчивается.

11

Но нет. Если только вход в погреб не завален толщей снега.

— Сюда, — кричу я, тяну его на восток. Голоса становятся громче, лучи фонарей пляшут среди деревьев.

Мы мчим по лесному валежнику, быстро и неуклюже, скользим, спотыкаемся, поднимаемся и снова падаем. Сегодня мы — добыча, сражающаяся за свою жизнь.

Наконец добираемся до двери погреба. Я смахиваю ледяные опавшие листья, набираю код, и дверь со щелчком открывается.

Джулиан колеблется, оглядываясь.

— Есть другой выход?

— Там туннель, — сообщаю я. — Он выходит к дороге.

Лучи фонарей мелькают в деревьях. Нам от них не убежать. Другого выхода нет.

Мы забираемся внутрь, закрываем люк над головой и запираем его.

Им придётся выбивать дверь, чтобы проникнуть, если только они не взломают замок.

Спускаемся всё ниже и ниже. Это небольшое помещение со стеллажами с припасами, койкой, телевизором, подключённым к видеомагнитофону, коллекцией кассет и книг. Генератор на батарейках, электроплита. Мы могли бы прожить здесь месяц. Но они уже у двери. Слышны тяжелые удары, пока мы пробираемся по узкому проходу к двери в туннель.

Я хватаю фонарик из припасов. Туннель кажется бесконечным, извилистым. Мы продолжаем двигаться молча, пока не достигаем выхода. Я ввожу ещё один код, и дверь со щелчком распахивается. Мы вываливаемся в ночь и бежим.

Машина стоит там, где мы её оставили, в укрытии. Внутри — тревожный чемоданчик, тайник с оружием под задним сиденьем. Вдалеке догорает дом, огромные языки пламени лижут небо.

Мы садимся в машину, оба молчим. Когда Джулиан поворачивает ключ зажигания, двигатель не заводится — он мёртв.

Джулиан, бледный в лунном свете, смотрит на меня.

Из леса появляются призрачные фигуры. Вооружённые люди во всём чёрном, с фонарями на жилетах. Мы окружены. Все мои уловки и пути отступления исчерпаны; сердце бешено колотится, словно барабан в груди.

Затем меня охватывает странное спокойствие. Когда ты стоишь перед лицом смерти, возникает умиротворение, или может возникнуть. Я видела его в глазах лани — этот взгляд в вечность; чувствовала его, когда пальцы Дрейка сжимались на моей шее.

Нора выходит в свет фар.

— Вот и всё, дети, — пафосно произносит она. — Давайте покончим с этим.

Джулиан поворачивается ко мне:

— Прости. Жаль, что мы не старались сильнее, когда ещё была возможность.

Я касаюсь его щеки, затем целую глубоко и долго. Несмотря на все его недостатки, он единственный, кроме моей матери, кого я когда-либо по-настоящему любила — так, как любят человека со всеми его изъянами и ранами, а не вопреки им.

Начинает падать лёгкий снег, когда мы выходим из машины и обходим её, чтобы встать перед Норой. В свете фар мы смотрим ей в лицо. Теперь она чужая, совершенно не та женщина, которую я знала. Теперь она мой враг, а не спасительница; возможно, так было всегда, просто я была слишком сломлена и наивна, чтобы это понять.

Мы с Джулианом держимся за руки. Встретим смерть рука об руку, хотя нам не удалось провести так жизнь.

Я закрываю глаза и вижу, как моя мама умирает на полу. Вижу Эппл, смотрящую на меня из темноты шкафа. Вижу стеклянный глаз лани, лежащей на лесной подстилке, и мою пулю в её голове.

Раздается одиночный выстрел, и всё мое тело вздрагивает, словно от удара током. Я жду темноты.

Затем я открываю глаза. Джулиан рядом со мной, а Нора лежит на земле бесформенной грудой, мешком костей, и кровь сочится из дыры на её голове.

Баз стоит в нескольких шагах позади того места, где стояла Нора, с пистолетом в руке.

Мы с Джулианом обмениваемся взглядами, стоим как вкопанные.

— «Компания» под новым руководством, — заявляет Баз, приближаясь.

Перед нами высится настоящий гигант с горой мышц, ростом далеко за шесть футов, с волной седеющих светлых волос и линией челюсти, словно высеченной из скалы.

— Мы теперь работаем, исходя из совершенно других ценностей», — продолжает он. — И, хотя мы ценим оказанные вами услуги, «Компания» в них больше не нуждается.

Мы с Джулианом застываем на месте. Что происходит? Баз делает жест рукой в сторону людей, окружающих нас, и они, словно тени, исчезают в деревьях так же внезапно, как и появились. Если бы не шелест листвы, их отступление было бы абсолютно беззвучным.

— Нет нужды напоминать вам, что вы оба подписали соглашения о неразглашении. В случае нарушения этого условия контракта вы лишитесь своего щедрого выходного пособия, и у «Компании» не останется иного выбора, кроме как активировать пункт о ликвидации, условия которого вам хорошо известны.

Я делаю судорожный вдох.

— Примерно в двух километрах к востоку отсюда вас ждёт автомобиль. Считайте это нашим прощальным подарком.

— Почему? — шепчу я.

Но Баз лишь качает головой, смотрит на меня тем самым взглядом, который я ловила, когда Нора была слишком со мной сурова или когда прижимал меня к земле во время тренировок. «Что ты будешь делать теперь? — спрашивал он. — Как ты из этого выберешься?»

— Благодарю за службу, — мягко отвечает он, глядя мне прямо в глаза. Затем кивком указывает в нужную нам сторону.

Я больше не задаю вопросов.

Мы бежим, находим большой внедорожник, видавший лучшие дни, точно там, где и обещал Баз, с полным баком и мощным двигателем, который сразу же оживает. В багажнике — сумка с наличными. Оружия нет. Возможно, оно нам больше не понадобится. Какая необычная мысль!

Мы сидим минуту, запыхавшись. Затем Джулиан наклоняется и целует меня. Почему-то это ощущается иначе теперь, когда мы свободны. Словно это наш осознанный выбор, а не что-то украденное.

— Что теперь? — спрашиваю я, прикладывая руки к вентиляционным отверстиям, не сводя глаз с бокового зеркала на случай, если это какая-то подстава.

Джулиан смотрит вперёд, на лобовое стекло, запорошенное снегом. Белое Рождество. Он включает дворники.

— Как насчёт отпуска? Куда-нибудь, где потеплее.

Снег усиливается. По радио с помехами Дэвид Боуи и Бинг Кросби поют свой странный, неземной микс «Мира на Земле» и «Маленького барабанщика».

Позади нас языки пламени от горящего дома тянутся к небу.

Впереди — дорога, чёрной лентой разворачивающаяся в будущее.

И мы едем.