Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19

Часть первая Женщина

Скрип… скрип…

Аделаида вечно выбирает одну и ту же дорогу. Превратила прогулки в незыблемый ритуал. Выходя из дома, надзирательница сразу поворачивает направо, к Большекаменной аллее, затем налево, на улицу Почтовую. Заставную улицу она неизменно обходит стороной – там в это время года всегда гололедица и колесики скользят на тротуаре.

Скрип… скрип…

Базиль Бонито беспрекословно позволяет себя везти в коляске, хотя предпочел бы сейчас сидеть за рулем своего автомобиля. Сколько раз он яростно протестовал, когда ему не позволяли ехать самостоятельно, но надзирательница и слушать ничего не желала, с беспримерным нахальством отрывала его руки от руля, выволакивала подопечного из красного «ситроена» и усаживала в коляску, приговаривая: «Herr Basile, setzen Sie sich hierher!» («Герр Базиль, да сядьте же вы сюда!»). При этом она так гримасничала и столь бурно жестикулировала, что страшно было смотреть.

Сейчас Аделаида огибает обледеневший Дроздовый спуск – во избежание происшествий. Кстати, о происшествиях. Клетчатый плед, которым были укрыты слабые ноги Базиля, только что соскользнул на тротуар. Аделаида резко останавливается, подбирает плед, отряхивает его поскорее, пока не промок от снега, и водружает на место. Сам-то Базиль этого даже не замечает, он с головой ушел, погрузился, можно сказать, по самую макушку в изучение тонкой книжицы – ботанического справочника, всю раскрытую страницу которого занимает огромный первоцвет, Primula vulgaris.

Безумный марш-бросок возобновляется, коляска катит дальше.

Скрип… скрип…

Порой одно из колесиков попадает в выбоину, тогда Базиль Бонито охает, зажмуривается и сжимает кулаки. Фетровый картуз подпрыгивает на лысом черепе, угрожая слететь от тряски. Воистину за рулем собственной машины путешествовать было бы куда приятнее!

Вскоре они добираются до главной площади города М. и вливаются в толпу. Толстая немка Аделаида вовсю работает локтями, чтобы занять местечко получше. Без зазрения совести давит колесами ноги горожан на своем пути, горожане в ответ морщатся и возмущенно ойкают.

Скрип… скрип… ой!..

Базиля это развлекает. Толпа становится все плотнее – здесь собрались сотни людей, – и вскоре продвигаться вперед уже не представляется возможным.

Что поделаешь – Аделаида останавливается. Оттуда, где они оказались, и так открывается отличный вид.

Все с нетерпением ждут начала представления. Базиль наклоняется вперед, давая понять, что хочет немного пройтись, размять ноги – ему всегда некомфортно долго сидеть в этой дурацкой коляске. Но надзирательница не разрешает: слишком опасно, ведь он может поскользнуться на льду, упасть, и тогда его затопчут, да мало ли что еще. Однако, вместо того чтобы все это объяснить Базилю, она попросту опускает тяжелую пятерню ему на плечо, не позволяя встать, и сопровождает грубоватый жест окриком: «Herr Basile, bleiben Sie sitzen!»[440], ибо изъясняется она исключительно в повелительном наклонении. Базиль ее не понимает, но не очень-то и хотелось.

Аделаида появилась в его доме три месяца назад. Она вошла, а вернее, вломилась в его жизнь и все три месяца за ним надзирала: всячески опекала, выгуливала, готовила ему еду, кормила и вечно на него орала, хотя Базиль не понимал ни единого ее слова. Не понимал он эту толстую тетку – и ладно, ему, в общем-то, было все равно. Зато он научился распознавать ее интонации, выражение глаз и лица – этого было вполне достаточно. Сочетание нахмуренных белобрысых бровей и воздетого указательного пальца означало угрозу; улыбка и ласковый тон (если, конечно, немецкий из самой что ни на есть баварской глубинки может в принципе звучать ласково) намекали на одобрение.

Иногда Базиль, не сдержавшись, отвечал ей на своем языке, но Аделаида его понимала не лучше, чем он ее. Она не знала французского, однако ей, похоже, нравились мелодичные звуки, которые подопечный произносил, стараясь что-то втолковать. История Базиля и Аделаиды была историей про столкновение двух миров, про одиночество вдвоем, про два сосуществующих молчания, нарушаемых словами, которые таят свой смысл от того, кому предназначены.

Но сейчас Базиль Бонито не протестует и остается смирно сидеть в коляске с накинутым на ноги пледом. Он чуть заметно дрожит, потому что на площади холодно. Будь у него зубы, они выбивали бы мелкую дробь. Его внимание теперь захвачено толпой, которая все прибывает, как вода, а точнее сказать, как масло, ибо оно более плотное, вязкое, тягучее. И эта масляная волна мало-помалу накрывает их, поглощает, делает частью себя, а потом вскипает магмой, где Базиль и Аделаида – живые органические клетки. Вокруг женщины в синих, красных, желтых платьях, мужчины в темных костюмах и с цигаркой в уголке рта, дети в пальтишках и лакированных туфлях, молодежь в модных жилетках, неряшливо одетая, с видом беспечным и развязным, – все пританцовывают на месте, дышат на стынущие пальцы, чтобы хоть немного согреться, а те, кто приехал на велосипедах, то и дело сигналят клаксонами от избытка чувств.

Настроение на площади праздничное. Люди смеются, громко переговариваются и ничего не ведают о драме, которая вот-вот разыграется здесь.

Лишь около полудня, когда толпа рассеялась, было найдено безжизненное тело Розы Озёр, лежавшее ничком на брусчатке.

Грегори Масон, вопреки ожиданиям, не оправдывал свою фамилию, ибо был он отнюдь не вольным каменщиком, а вовсе даже судмедэкспертом. Его-то, уже снискавшего себе грозную репутацию в расследовании многих нашумевших человекоубийств, и вызвали со всей поспешностью, чтобы пролить свет на это темное дело.

Несостоявшийся сыщик, доктор Масон употреблял изрядные способности к дедукции на пользу своему ремеслу, если не сказать наоборот. Согласно его заключению, смерть молодой женщины наступила между 11:30 и 12:00, то есть в период самого большого скопления людей на площади в центре города М., в разгар рождественского представления. Момент преступления случайно был запечатлен репортером местной газеты: в 11 часов 31 минуту в кадр попали руки убийцы (время подтверждают башенные часы на здании мэрии, она на дальнем плане). Сущая малость, одна-единственная минутка, она никак не могла оспорить мнение Грегори Масона, а он в своих выводах относительно времени смерти никогда не ошибался и на сей раз тоже оказался прав. Означенная погрешность в одну минуту легла еще одним кирпичиком в его репутацию светила судебной медицины, которую он прилежно выстраивал с каждым новым делом. Ему даже кличку присвоили по этому поводу, и месье Масон сам же посмеивался над ней в бистро. Угадаете с трех раз, что за кличка? А я скажу: доктор Ролекс.

Люди, вскоре узнавшие о происшествии из газет, диву давались. Все спешили поделиться друг с другом своим скромным мнением, но быстро выяснилось, что в конечном счете никто ничего не видел – ни один человек из пяти сотен присутствовавших на площади. Впрочем, любой криминалист, а равно и любой душегуб скажет вам, что прикончить кого-нибудь в толпе так же легко, как на пустынной улице. В тот день, 25 декабря, сложились оптимальные условия для убийства: столпотворение плюс рождественский спектакль. Уточним для ясности: пока две здоровенные черные руки сходились на голой бледной шее Розы Озёр, все смотрели в другую сторону.

Стало быть, все стоят и смотрят в другую сторону.

Представьте себе: взоры добрых горожан всех возрастов, всех мастей и сословий прикованы к сцене, покуда две руки – черные, могучие – смыкаются на нежной шейке Розы Озёр, пережимают ее сонную артерию, вызывают приступ удушья, ломают походя подъязычную кость, выдавливают из нее между двумя спазмами последнее дыхание жизни. Да-да, представьте себе, все это время глаза горожан устремлены в одну точку, на высокую сцену, возведенную в самом центре площади по приказу мэрии за счет пожертвований и доходов от внешней рекламы.

На этой деревянной сцене, раскрашенной в старомодные цвета с логотипа Регионального фонда инвестиционного банка «Сельскохозяйственный кредит», разыгрывается эпизод поклонения младенцу Иисусу. В скромных библейских одеждах, в гриме Иосифа и Марии можно узнать слева Жиля Траншана, справа – Карину; в реальной жизни это тоже семейная пара, оба вольные предприниматели-книготорговцы. Они покровительственно взирают на божественного Младенца, в роли которого выступает их сынишка Эдуар шести месяцев от роду, закутанный в белую простыню. Под простыню благоразумно подложено теплое шерстяное одеяло, чтобы малыш не простудился. Ветер, надо сказать, ледяной, и родители, вопреки своей истой приверженности христианству, решили не подвергать мальчугана знакомству с суровой исторической правдой в виде набедренной повязки, дабы избежать в будущем бессонных ночей.

За ними на усыпанных соломой подмостках топчется бычок, с аппетитом закусывая. Время от времени он поднимает голову на массивной шее и обводит взором публику, будто недоумевая, чего это все глазеют так увлеченно, как он обедает. Нельзя не заметить, что в яслях не хватает осла.

Но довольно о том, что происходит на сцене, поскольку настоящее представление, по крайней мере то, что нас с вами интересует в данный момент, разыгрывается вовсе не там. Вернемся к зрителям.

Аделаида Кристен, особа сорока четырех лет, зачарована, как и все вокруг, рождественскими яслями, хоть она и немка. А может, и больше всех, ведь это ее первое Рождество во Франции. Сама она родилась в квартале Салитерсхайм города Дингольфинг, или, как говорят баварцы, Дингльфинг. Но тамошние жители славятся не только тем, что любят глотать гласные. С 1908 года они успешно производят на заводе Андреаса Гласа, основателя Reparaturwerkstätte für landwirtschaftliche Maschinen mit Dampfbetrieb[441], износостойкие механизмы – зерноуборочные комбайны. Да и саму Аделаиду с неменьшим успехом можно назвать образцовым продуктом немецкой инженерной мысли, то бишь «износостойким механизмом», а именно добротным, солидным, капитальным, повышенной надежности и, если верить техническому словарю, «изготовленным из прочных материалов и деталей, обеспечивающих длительное функционирование без повреждений и поломок». Все эти качества пригодились ей в профессии. Аделаида – сиделка, нянька, компаньонка. Она серьезна, компетентна, услужлива, но строга с подопечными, обладает двадцатилетним опытом, а ее curriculum vitae – жизнеописанию или, если хотите, житию – позавидовал бы и сам святой Бернар, не говоря уж о прочих сен-бернарах.

Контора, где служит Аделаида, – международное агентство «Бауэр и Гофманн» – исправно поставляет в самые зажиточные дома Европы за соответствующую плату сиделок и нянек повышенной надежности, износостойких в работе с капризными стариками, балованными детьми и озлобленными на весь мир и на свою судьбу инвалидами. Со дня открытия этой конторы, основанной в Гамбурге, ни разу не упала на нее тень, не было в ее истории ни одного скабрезного скандала (мужчинам, искавшим себе компаньонок определенного толка, незамедлительно предлагалось убраться восвояси). Репутация агентства была безупречна, чиста и молочно-бела, как кожа Аделаиды, которая в данный момент поглощена зрелищем: французы, переодетые в иудейских пастухов[442], один за другим поднимаются на сцену в центре города М., под сень рождественских яслей; у одного на плече ягненок, другой несет иные дары, третий, утомленный странствием, опирается на длинный посох.

Немку толкают, но, поглощенная рождественским спектаклем, она отводит глаза от яслей лишь на секунду, чтобы бросить мимолетный взгляд на вставшую у ее правого плеча красивую молодую женщину. Аделаида не знает, что женщину зовут Роза Озёр и что через несколько секунд эту женщину задушат. Однако же терпение, дадим Розе насладиться последними драгоценными мгновениями жизни…

В заключении о вскрытии доктор Масон был весьма категоричен: Роза Озёр не могла покончить с собой. И не надо хихикать – бывают, знаете ли, всякие прецеденты. Периодически фиксируются случаи – и это установленный факт, – когда кому-нибудь в голову приходит идея совершить суицид, представив это как убийство (наоборот, конечно, тоже бывает, и гораздо чаще, смею вас заверить). Такой уж некоторые выбирают способ, не лучше и не хуже прочих, отомстить за себя post mortem[443], подставив тех, кого они терпеть не могли при жизни. Или устроить напоследок розыгрыш (предельно безвкусный). Итак, установлено: Роза не покончила с собой. Доказать это было довольно просто. Багровые отпечатки восьми пальцев впереди и двух сзади на собственной шее жертва никак не могла оставить самостоятельно. Попробуйте. Как бы вы ни старались, вам не удастся соединить большие пальцы у себя под затылком, одновременно сжав другие на горле.

Такое расположение синяков вкупе с доказанным фактом, что Роза Озёр не наложила на себя руки, присутствуя на рождественском представлении (пусть даже оно было исключительно бездарным и скучным), указывало на то, что убийца стоял у нее за спиной (в противном случае следы больших пальцев оказались бы у нее на горле, а не под затылком). То есть он задушил ее сзади, что надо признать довольно редким случаем. Таким образом, можно сделать вывод, что Розу Озёр застали врасплох. Как в той детской игре, когда один ребенок подкрадывается к другому со спины и закрывает ему ладонями глаза, крича: «Угадай кто!» Только в данном случае ладони легли на шею. И сжали ее. Очень сильно. И убийца не стал кричать: «Угадай кто!» Впрочем, жертва физически не сумела бы ему ответить. Она не смогла бы издать ни звука. Но, так или иначе, знала ли она ответ? Вот это мы и попытаемся выяснить.

По следам, оставленным на шее задушенной жертвы, а именно по углу нажатия, судмедэксперт способен установить примерный рост преступника. Чем ниже злодей, тем, соответственно, ниже будут отпечатки больших пальцев под затылком и тем выше окажутся кровоподтеки от остальных пальцев под подбородком. Если же душегуб высок, то и следы от больших пальцев будут выше, а от прочих – ниже. Вывод эксперта был таков: рост убийцы составляет от метра шестидесяти пяти до метра восьмидесяти. Стало быть, речь может идти как о мужчине, так и о женщине. А попросту говоря, убить Розу Озёр мог почти кто угодно.

Зачарованная происходящим на сцене, Аделаида не заметила, что толпа, теснящаяся вокруг, слегка сместила коляску, которую она изначально поставила ровно перед собой и по-прежнему держала за ручки. Теперь Базилю Бонито не видно сцену, но спектакль его, впрочем, увлекает куда меньше, чем справочник по ботанике и люди поблизости. Он оказался в аккурат напротив молодой особы, прижатой зрителями к плечу Аделаиды, видит ее с нижнего, понятное дело, ракурса и невольно сравнивает между собой двух женщин, которые разнятся, как день и ночь, как солнце и луна. Одна красива, вторая – нет; одна молода, вторая – не очень; одна стройна, вторая никогда таковой не была; одна – смуглая брюнетка, у второй волосы цвета пшеницы и кожа молочной белизны. Незнакомка – полная противоположность толстой немки. Это открытие забавляет и завораживает Базиля, но он не думает о генах, о каверзах, на которые те способны. Он думает о разнообразии жизни и по-детски этому радуется.

Начинается дождь; пока что падают редкие капли, однако предусмотрительная Аделаида стремительно раскрывает черный зонт над головой Базиля, где-то на уровне собственного подбородка. Сама-то она дождя не боится, дождь ей даже нравится, потому что напоминает о родной Баварии, о Салитерсхайме в Дингольфинге (если вы не забыли). Да и потом, не дождь это, а так, морось – видала Аделаида ливни и похлеще. В толпе под зонтом клетчатый плед снова соскальзывает с ног Базиля, падает на асфальт в грязно-снежную слякоть, а следом летит книга, и ее страницы при контакте с водой разворачиваются, как лепестки расцветающей розы в ускоренной съемке. Но Базиль Бонито этого не замечает, не требует вернуть ему то и другое, а сам бы он и не сумел подобрать свои вещи. Округлив глаза, Базиль смотрит на нечто иное, не упуская ни единой подробности страшного спектакля, который разыгрывается прямо перед ним, и сюжет этого спектакля – полная противоположность тому, что все остальные зрители сейчас видят на сцене.

На часах – 11:31. Секунда в секунду время преступления.

Улыбка молодой женщины превращается в оскал, она разевает рот, будто для того, чтобы закричать изо всех сил, но ни один звук сейчас не может перекрыть шум толпы, ибо толпа, даже если она не охвачена праздничным ликованием, никогда не бывает безмолвной.

Именно в этот момент Базиль Бонито замечает их – две огромные черные руки, охватившие шею молодой женщины, как ожерелье из эбенового дерева, как гладкий, лоснящийся паук, норовящий проткнуть лапами человеческую кожу. Глаза женщины закрываются, голова клонится вперед, словно цирковой гипнотизер приказал ей заснуть на счет «три», а в следующий миг Базиль видит человека, который стоит за ней. Реакцию Базиля, учитывая обстоятельства, можно назвать странной: он улыбается. Мог бы воздеть в обвиняющем жесте указательный палец, нацелить его на преступника, закричать… Но он улыбается. И улыбка Базиля, как в зеркале, отражается на лице убийцы, после чего тот разворачивается на месте и растворяется в толпе с чудовищным спокойствием и хладнокровием, свойственными тем, кто уверен в собственной безнаказанности и способности уйти от правосудия.

Убийца не ошибся в расчетах.

Прошло два часа, а Базиль ничего о нем не сказал. Никому не сказал, даже Брюно, своему лучшему другу, который ждал его дома. Голова Брюно и все его тело покрыты шрамами, но на отъявленного бандита он при этом совсем не похож. Видели бы вы его! Брюно похож на старого, измученного жизнью пирата – он, помимо прочего, одноглаз, и пустую глазницу у него скрывает повязка. Глядя на калеку, все задаются вопросом: что с ним стряслось? Можно подумать, Брюно прошел войну, да не одну, или пережил бомбардировку, во время которой у него оторвало все конечности, и потом его собирали по частям, как Франкенштейн свое детище в книге Мэри Шелли. Волосы на шрамах не растут, так что эти страшные рубцы остаются неистребимыми тягостными свидетельствами зверств, учиненных над Брюно в прошлом и длящихся в настоящем, ибо если при виде таких увечий большинство гостей, бывающих в доме, ужасаются, то Базиль к ним словно бы нечувствителен, он попросту их не замечает, поскольку сам отчасти виновен в том, что происходит с его другом.

У Базиля и Брюно не только имена начинаются на одну букву, они еще и одногодки – оба родились в 1920-м. Это, безусловно, их сближает. И они не разлучались с первой встречи. У Брюно тогда еще были два глаза, он не выглядел ни старым пиратом, ни калекой, изувеченным жизнью. Брюно был совершенен. Прекрасен. Улыбался вовсю. Шрамы и увечья появились позже, при обстоятельствах, которые пока еще рано здесь раскрывать. Они с Базилем сошлись в одну секунду, приняли друг друга без единого слова. Базиль сразу увидел в Брюно союзника, компаньона, наперсника в своем одиночестве. И немедленно заключил его в объятия – не без усилий, конечно, потому что Брюно был покрупнее, чем он. Объятия эти скрепили их дружбу.

Аделаида усадила Брюно перед тарелкой, бокалом и столовыми приборами, но Брюно к ним, как всегда, не притронулся. Немке из-за него приходится делать двойную работу, и она ворчит себе под нос, повязывая ему салфетку на шею. Ей это кажется сущей глупостью, ведь Брюно опять даже не попробует чудесных яств, которые она как раз сейчас готовит. В конце концов немка оставляет Брюно на попечение Базиля – пусть сам с ним возится. Базилю нравится кормить друга. Движения Базиля при этом неуклюжи и неточны, но тут ведь главное – добрые намерения. К тому же Брюно не жалуется; он позволяет себя кормить, не отводя от Базиля взгляда – то ли отрешенного, то ли, наоборот, преисполненного укоризны. Иногда кажется, что он похож на судью, который вынес весьма неблагоприятный вердикт своему компаньону.

Немка между тем снова удалилась на кухню – рубит там картошку, морковку, репу, чтобы состряпать сытное рагу. Рецепт она нашла в поваренной книге, которая сейчас пристроена на видном месте рядом с печью, открытая на нужной странице.

В соседней комнате вдруг становится подозрительно тихо, и Аделаида, насторожившись, заглядывает из кухни в гостиную через порог. Базиль, судя по всему, слушает радио, потому что никаких других звуков, кроме приглушенного гнусавого бормотания французского диктора, до нее не доносится. И правда, Базиль сидит на диване, у него в руках журнал с порванными страницами, но все его внимание сосредоточено на радиоприемнике, стоящем у стены. Базиль смотрит на радиоприемник так, будто на нем показывают картинки – то, о чем говорит диктор, – и он совершенно поглощен этим зрелищем.

Вдруг Базиль с некоторым усилием встает, бросает журнал рядом с Брюно и неверным, нетвердым шагом устремляется к радиоприемнику, вытянув вперед руки, словно боится упасть. Его ходунки остались в спальне, но он их в любом случае терпеть не может.

Шаткие шаги свидетельствуют об очевидных проблемах с вестибулярным аппаратом. Тем временем друг пристально следит за Базилем, глаз не сводит, вернее, единственного глаза. Смотрит на него и молчит. Впрочем, Брюно было бы затруднительно подняться с дивана и помочь. Базиль, пыхтя, медленно продвигается вперед, и этим пыхтением он словно подбадривает себя выполнить поставленную задачу.

Диктор скучно бубнит низким голосом, хотя новость, которую он зачитывает, никак нельзя назвать скучной. Речь идет о чрезвычайном происшествии. В городе М. убивают редко, особенно женщин, да еще красивых. Обычно здесь все ограничивается разборками в местной криминальной среде: пятидесятилетние отцы семейств и преданные мужья, уподобившись вдруг итальянским мафиози, затевают беспощадные побоища за контроль над пригородами, и потом кого-нибудь из них находят, как правило, с ножом в брюхе или в спине – в зависимости от степени вызванной ими неприязни, – а порой и забитыми до смерти в темном переулке.

Аделаида, даже не владея французским, догадывается, что по радио говорят о том страшном душегубстве, учиненном незадолго до полудня в нескольких сантиметрах от нее, и, пожав плечами, возвращается на кухню доваривать говядину.

С тех пор как в доме появилась Аделаида, дни там проходят в согласии с незыблемым ритуалом. Немка будит Базиля Бонито в девять утра, если, конечно, он не просыпается сам раньше, что не редкость; затем она готовит завтрак для всех, помогает Базилю умыться и одеться.

На самом деле Базиль довольно сильно от нее зависит. Водрузить на голову фетровый картуз он может сам, да и шею обмотать кое-как шарфом ему обычно удается – порой не без ворчания и пары пролитых слезинок от собственного бессилия и неуклюжести, – но вот справляться со всем остальным для него совсем сложно.

Аделаида, одев подопечного как следует, сажает его в коляску, хотя он несколько минут протестует, выражая желание перебраться за руль своей машины. Затем она укрывает Базиля пледом, кладет ему на колени любимый справочник по ботанике, и они отправляются на прогулку.

На выходе из дома немка, как уже рассказывалось выше, сразу поворачивает направо, к Большекаменной аллее, после чего – налево, на улицу Почтовую. Заставную улицу она неизменно обходит стороной – там всегда гололед в декабре, и коляска, которую Аделаида толкает перед собой, скользит по тротуару, что может привести к небольшой аварии. Далее они направляются к городскому парку отдыха Шамбор, где Базиль каждый день встречается со своими знакомцами, в числе которых можно упомянуть Элоди Прели, Мод Назарян, Фредерика Токена. И каждый день у них, похоже, есть что обсудить – все приносят с собой множество новостей. Аделаида же ни с кем в общение вступить не может. По-французски она способна выговорить лишь «добрый день», «до свидания» и «спасибо» – базовый набор для мнимого соблюдения приличий.

В парке они проводят не больше часа, потому что на обратном пути нужно сделать крюк, чтобы затариться на рынке овощами, фруктами, мясом и рыбой. Покупки Аделаида складывает в большую корзину из ивовых прутьев, подвешенную на рукоятки коляски. Базиль, который к этому времени успевает проголодаться, жадно таращится на прилавки во все глаза. Он требует остановиться (Аделаида понимает это по его жестам), он тычет пальцем в сторону громоздящихся там вкусностей – видимо, рассказывает о фруктах и овощах что-то очень умное из области ботаники; он хмурится, вдруг начинает хохотать, меняет интонацию, как актер, передающий разнообразные оттенки эмоций. Немка уже привыкла к таким внезапным шквалам звуков, к барабанной дроби слогов, которые для нее не имеют смысла.

Когда они наконец возвращаются домой, Аделаида отправляется на кухню. Когда все накормлены, она ест сама и моет посуду. Базиль обычно к этому моменту уже засыпает, и всю вторую половину дня надзирательница предоставлена самой себе.

Базиль Бонито делит свободное время между своей машиной и Брюно. Эти двое неразлучны. Другую важную часть его жизни составляют книги. Он их глотает одну за другой, без устали грызет гранит знания. Его все так и называют – «книгогрыз». Даже Аделаида со своим немецким акцентом и горловым «р», который на всех наводит ужас, научилась произносить это сложное слово, одно из немногих французских, известных ей: «книгогр-р-рис». В доме огромная библиотека, занимающая целый этаж. Там широко представлена художественная литература – сотни романов, – а также труды по медицине и ботанике. Последние богато иллюстрированы изысканными гравюрами, очень реалистичными; их-то Базиль и любит больше всего.

К пяти часам вечера, после короткой прогулки по аллеям парка, наступает время стирки, уборки, приготовления ужина и отхода ко сну. В доме засыпают к одиннадцати. Во всех комнатах гаснет свет, и Аделаида наконец-то может побыть в тишине и покое.

В ту ночь 25 декабря она проснулась в полной тьме – ей показалось, откуда-то доносятся приглушенные завывания. Погода выдалась безветренная, так что подобные звуки не могла издавать калитка в саду, которая, бывало, скрипела, покачиваясь на ветру. Некоторое время Аделаида, замерев в постели, настороженно прислушивалась, затаив дыхание и стараясь уловить малейший шорох. Завывания раздались снова. И долетали они, судя по всему, из комнаты ее подопечного.

Аделаида, поднявшись с кровати, бесшумно выскользнула в темный коридор. Остановившись у спальни «герра Базиля», она услышала за дверью прерывистое тяжелое дыхание и приглушенные рыдания человека, пребывающего в полном отчаянии. Первым, что она увидела, когда вошла, были широко раскрытые, поблескивающие во мраке беспомощные глаза. Базиль лежал навзничь, раскинув конечности, подобно морской звезде. Аделаида, приблизившись, включила прикроватную лампу, в свете которой на белых пижамных штанах Базиля обнаружилось большое желтоватое пятно. Стало ясно, что он обмочился. Тогда Аделаида, словно любящая мать, зашептала ему на родном языке: «Ничего страшного, герр Базиль, ничего страшного, не надо плакать», – хоть и знала, что он ее не понимает. Но Базиль, наверное, уловил утешительную интонацию, потому что тотчас успокоился. Аделаида принялась менять ему штаны, а он тем временем что-то ей объяснял. «И о чем же это он мне толкует?» – недоумевала немка. А потом Базиль ей улыбнулся, и это уж она сразу перевела как Danke schön – «большое спасибо». Улыбнулась ему в ответ, пожелала доброй ночи и вернулась в свою спальню тихонько, на цыпочках, чтобы не разбудить остальных домочадцев.

Итак, теперь вам известно о незыблемом ритуале, о четком распорядке, которому все было подчинено в доме при Аделаиде. Поэтому когда однажды – а точнее, на следующее утро после убийства Розы Озёр – она внезапно собралась со всей поспешностью и уехала из города, все остались в полнейшей растерянности и в превеликом беспокойстве, которое просто так не уймешь. Всех терзали вопросы: кто теперь будет заботиться о Базиле Бонито, о Брюно? Где найти столь преданную своему делу помощницу? А готовить кто будет? А прибираться в доме?

Что сталось с Аделаидой, никто не знал. Скажем только, чтобы покончить с ее историей, что больше в городе М. эту немку никто никогда не увидит, да и в любом случае ее дальнейшая судьба никого не волновала, о ней быстро перестали жалеть, ибо в скором времени ей нашлась замена помоложе да пофранцузистее.

В общем и целом явление Аделаиды в городе М. было мимолетным и почти никем не замеченным, будто промелькнул и исчез призрак.

Часть вторая Мишель Панданжила

Я еще ничего не знала о деле Розы Озёр, об обстоятельствах драмы, о Базиле Бонито и об Аделаиде Кристен, когда из-за совсем другого человека, из-за некоего Мишеля Панданжила, мне пришлось с размаху окунуться в эту захватывающую историю.

С самого начала было понятно, что, если когда-нибудь я решусь издать книгу на сюжет столь памятной трагедии, какой стало дело Розы, ведь некоторым моим коллегам уже доводилось с большим или меньшим успехом писать о реальных расследованиях, – издать под псевдонимом, не раскрывая своей личности конечно же, и с прочими надлежащими умолчаниями, – мне придется начать рассказ о тех страшных событиях с сильнейшего впечатления, которое произвел на меня упомянутый выше человек, Мишель Панданжила.

Когда я впервые его увидела, он, окутанный тьмой, сидел в дальнем углу камеры под надзором нескольких стражников в униформе, наблюдавших за ним сквозь маленькое окошко, вырезанное в дверной створке. Произвести на кого-либо благоприятное впечатление при подобных обстоятельствах затруднительно, но я тогда уже научилась не судить по внешним признакам и воспринимать людей за тюремной решеткой как обычных мужчин и женщин, которых могла бы встретить на улице или в каком-нибудь магазине. Ведь, по сути, до того как на них надели наручники, такими они и были – простыми горожанами, вроде нас с вами.

Меня сопровождал Клод, один из двух моих помощников, с фотоаппаратом в руках. Нас впустили и закрыли за спиной дверь с глухим стуком, за которым последовал металлический скрежет ключа в замочной скважине.

– Месье Панданжила, я адвокат, мне поручена ваша защита, – начала я. – А это Клод, мой ассистент.

«Наконец-то хоть один друг в этом болоте с крокодилами», – должно быть, подумал арестант, потому что сразу же поднялся с койки, на которой сидел, и подался ко мне – все это одним гибким, стремительным движением, будто от меня зависела его жизнь.

Тело арестанта проступило из тьмы, но лицо так в ней и осталось, и лишь через пару секунд я сообразила, что Мишель Панданжила – черный. То есть, что он принадлежит к черной расе.

Честно признаться, он был первым негром, которого мне довелось увидеть, ведь я веду рассказ о тех временах, когда в городе М. еще нечасто можно было встретить африканцев. И думаю, не ошибусь, если скажу, что Мишель при виде меня испытал не меньшее удивление, хоть и по иной причине. Я – женщина. Для него женщина-адвокат была таким же диковинным явлением, как для меня – цвет его кожи. На самом деле в ту пору женщины-адвокаты появлялись в суде, надо полагать, не чаще, чем чернокожие люди на улицах города М. Мы оба были редкими птицами, и, без сомнения, это сблизило нас с первого взгляда.

– Стало быть, вы мой адвокат по назначению суда? – проговорил Мишель по-французски с сильным африканским акцентом – это навело меня на мысль, что родился он не во Франции и приехал в нашу страну не ребенком.

– Боюсь, что да, – отозвалась я. – А вы, стало быть, по назначению суда – мой подзащитный?

– Боюсь, что да, – отзеркалил он мою шутку.

Мы оба улыбнулись. И если я скажу, что его белые зубы сверкнули ослепительным лучом солнца в столь угрюмом месте, это не будет преувеличением.

На улицах большого города у Мишеля не было шансов остаться незамеченным. Вот еще одно обстоятельство, которое нас сближало. Я была красивой женщиной двадцати лет, мужчины всегда оборачивались мне вслед, говорю это без ложной скромности. Однако было бы неправильно утверждать, что меня и моего нового клиента люди провожали одинаковыми взглядами. На него глазели, во-первых, потому что он был черным, а во-вторых, из-за его роста. Мишель был чрезвычайно высоким. И тощим, как стручок.

Стручок с длиннющими руками. Очень черными руками. Мы к этому еще вернемся.

Он работал на почте города М. Не за конторкой на выдаче, нет – на складе, сортировал корреспонденцию, а когда писем и посылок было мало или он справлялся со своей задачей раньше времени, занимался уборкой, починкой, всем подряд. В общем, делал то, от чего отказывались белые, не желавшие пачкать руки. Они предпочитали перекладывать грязную работу на негра. У него же руки и так черные.

Я никогда не видела Мишеля в деле, но он хвастался, что работает бесперебойно, как автомат! «Конверты у меня так и летают, с бешеной скоростью. С адресатами в городе М. – хоп-хоп! – налево; в деревне П. – хоп-хоп! – направо, в Париже и за границей – хоп-хоп! – посередине. У меня словно отрастает третья рука, ну знаете, как у индийских богов, и в каждой – по письму».

Мишель всегда улыбался, за что его и ценили – он это прекрасно понимал. Если уж ты черный, лучше всегда улыбаться. Угрюмый негр раздражает и настораживает: можно подумать, он задумал что-то дурное. Негр, который улыбается направо и налево, приговаривая «День добрый, месье Фортен», «День добрый, мадам Мотон», – это уже куда лучше. Мишель был умным. Умнее многих белых из тех, кого я знаю.

До того как стать негром, Мишель был камерунцем, а точнее, как он мне поведал, жителем города Яунде. «В Камеруне, видите ли, нет никаких негров, это белые придумали нас так называть». У себя в стране Мишель был таким же черным, как все остальные, поэтому никто не обращал на него внимания, даже из-за его высокого роста. Необычно черным он стал, только когда переехал во Францию. Метаморфоза эта случилась мгновенно, и он сразу ее почувствовал. Ощущение у него было такое, будто он «получил с размаху дверью в лоб», по его же собственным словам, которые я сразу для себя отметила и постаралась запомнить, чтобы использовать позднее в своем выступлении в суде. Мишель знал, о чем говорит: на почте города М. именно ему приходилось чистить и чинить двери после сортировки писем, а двери там «здоровенные, уж поверьте, прямо как в церкви!».

В последний раз он в фигуральном смысле получил с размаху дверью в лоб 27 декабря около часу дня, когда десяток мужчин ворвались на почту с оружием в руках. Не будь они в полицейских мундирах, их приняли бы за грабителей, настолько грубо и бесцеремонно они себя вели. Мужчины спросили, где негр. Искать его не понадобилось – он вышел сам, как гордый и (пока еще) свободный человек, предварительно хорошенько отжав половую тряпку и прислонив швабру к стене. «Долг прежде всего, мадам, долг – это главное».

Он говорил, а я записывала. Все это время Мишель Панданжила косился на Клода – должно быть, удивлялся, что блокнот в руках у меня, а не у него.

– Зачем вам фотоаппарат? – спросил наконец Мишель, кивнув на агрегат, который принес Клод.

– Сюрприз, – отозвалась я. – Если у нас все получится, вас отпустят.

Сейчас, когда пишу эти строки, я по-прежнему не знаю, что заставило меня в тот день согласиться защищать Мишеля Панданжила. Моя молодость? Пылкость? Мятежный дух и беспечность? Отвращение к любой несправедливости? Прогноз для моего знака зодиака? Судьба? Или я просто приняла официальное назначение, потому что должна была его принять? Я выполняла обязанности государственного адвоката, большим опытом не обладала, и на тот день выпало мое дежурство.

Чтобы вы понимали, у меня тогда уже была собственная юридическая контора, что является изрядным достижением, если тебе всего лишь двадцать. Я считалась блистательной студенткой, сдала экзамены экстерном, перескочив через один курс и удостоилась диплома с отличием в области права. Моя история попала на первые полосы газет, после чего одна богатая лидерша феминисток подарила мне квартиру, достаточно большую, чтобы открыть в ней рабочий кабинет, а в довесок я получила от нее машину, телефонный аппарат и двух помощников адвоката, «адвокашников» на нашем жаргоне, да-да, целых двух – Клода и Катрину. Она сама платила им жалованье, но я собиралась взять эту обязанность на себя, как только начну хорошо зарабатывать, а времена эти были уже не за горами. Я самостоятельно выбирала платных клиентов, а помимо этого по доброй воле несколько раз в месяц брала на себя дежурство в суде, чтобы с неменьшим мастерством и усердием защищать по назначению бедных людей, неспособных нанять себе частного адвоката. Государство за этот скорбный труд платило скудно, зато я знала, что Господь стократно вознаградит мои старания в будущей жизни.

Еще я помню чувство, охватившее меня в тот день на выходе из следственного изолятора, – ужасное чувство, вызванное осознанием того, что роль, которую мне предстоит сыграть в этом деле, будет сложной. Невыполнимой. Ибо женщина, защищающая негра, – зверь неведомый, чудо-юдо, и французская судебная машина раскатает ее в лепешку без зазрения совести.

Я до сих пор помню те первые мгновения на солнце после сорока минут в закрытой камере с моим клиентом – мне казалось, я сама была пленницей и вырвалась на свободу к свежему воздуху, жаркому солнцу, к террасе кафе, где решила посидеть, выпить бокал белого вина, поразмыслить и подготовиться к грядущей битве, прекрасно понимая, что сейчас мне доступно то, чего в ближайшее время у Мишеля Панданжила не будет, – говорю о возможности видеть солнце и небо у себя над головой, потягивая вино из бокала. Находить все великолепие жизни в подобных мелочах умеют лишь те, кого их лишают.

Я достала из сумки папку с делом, которую мне вручил следственный судья, небезызвестный в городе Фредерик Ажа, акула, так сказать, правосудия. Среди других документов в папке лежала копия фотографии, на основании которой и был произведен незамедлительный арест Мишеля Панданжила.

Снимок этот сделал некий Эжен Слабосиль (я не шучу!), нанятый печатным изданием под названием «М-ская газета». Фоторепортеры, освещающие подобные мероприятия – я говорю о рождественском представлении на городской площади, но это относится и к любым другим зрелищам, концертам или политическим митингам, – обычно делают фотографии двух типов. Они снимают само действо (тогда репортер находится среди зрителей и наводит объектив на сцену) или же публику (репортер, a contrario[444], встает спиной к сцене и снимает зрителей, что дает представление об их количестве и реакции in vivo[445]). Фотография, которую я в тот момент держала в руках, принадлежала ко второму типу.

На ней была запечатлена толпа – монолитная масса лиц, шапок, темных пальто, зонтов. Зонты, по счастью, были немногочисленны, ведь они обычно скрывают множество деталей. Низенькие зрители вставали на цыпочки, тянули шеи, силясь хоть что-то рассмотреть поверх голов впередистоящих; некоторые смотрели на сцену с полнейшим безразличием, а кто-то и вовсе устремил взор в ином направлении. Один мужчина, державший под локоток толстую старую тетку в седых кудряшках, тайком косился на юную деву с прямыми рыжими волосами (мы часто желаем того, чего у нас нет); другой нетерпеливо поглядывал на карманные часы.

И еще на фотографии было вот что: фрагмент, обведенный в кружок решительным взмахом пера. По самой что ни на есть случайной случайности репортер спустил затвор фотоаппарата в тот самый момент, когда убийца душил Розу Озёр. Посреди множества бледных лиц остались ее потерянный взгляд, широко открытые глаза под прямой челкой, искаженный в причудливом оскале рот. Но главное – на снимке были отлично видны две крупные черные руки, охватившие ее белую шею, как страшное колье из эбенового дерева.

Впервые в жизни я встретила Новый год в одиночестве, с бутылкой шампанского, обдумывая стратегию защиты своего клиента. Когда все было готово, я подала заявление о внеочередном разбирательстве в присутствии следственного судьи. И оно состоялось 7 января в исправительном суде города М.

– «Ходатайство о досудебном освобождении из-под стражи месье Мишеля Панданжила, задержанного по подозрению в убийстве Розы Озёр и содержащегося в следственном изоляторе города М.», – прочитал вслух судья Фредерик Ажа, и его густые черные брови сошлись на переносице. Он передал документ судебному заседателю Норберу Лорану, затем своему секретарю, Аделине Труйе, после чего вскинул на меня взгляд, в котором читались то ли скепсис, то ли ирония: – Мы вас слушаем.

Я взяла внушительных размеров чемодан, который сюда донес Клод, открыла его резким движением, и на пол хлынул разноцветный перчаточный дождь. Большинство перчаток были фирмы Бенуа Патриса (местного производителя этой продукции).

– Господа судьи, у ваших ног перчатки сотрудников данного исправительного суда, которые они по моей просьбе любезно согласились положить в этот чемодан. Я обошла все этажи здания. Здесь перчатки из дирекции и секретариата, а также те, что принадлежат некоторым вашим коллегам-судьям. В каждую я положила бумажку с именем владельца, чтобы вернуть им собственность после нашего заседания. В общем и целом вы видите перчатки почти всех, кто работает в этом суде. – Я наклонилась и подобрала две штуки. – Вот, пожалуйста, синяя перчатка. А эта – красная, из превосходной кожи, весьма элегантная. Как видите, черных больше, чем разноцветных, и принадлежат они, очевидно, мужчинам.

Судья Ажа, начинавший терять терпение, поинтересовался:

– К чему вы клоните, мэтр? Мы не на рынке, мы в суде, извольте вести себя подобающе, право слово!

– Я знаю, где мы, ваша честь, и уже перешла к сути вопроса. Погода в городе М. в последнее время холодная.

– Благодарствуем за метеосводку, мэтр, – раздраженно вмешался Норбер Лоран. – Но я не понимаю, как это относится к нашему делу.

Давайте дадим стороне защиты закончить демонстрацию доказательств, – подала голос секретарь суда, и, поскольку это никого не возмутило, было ясно, что здесь все привыкли к тому, что она позволяет себе высказывать свое мнение.

Я ей благодарно улыбнулась – похоже, у меня появился союзник в стане врага.

– В городе холодно, и вот к чему я это говорю, – продолжила я. – В чемодане было шестьдесят четыре пары перчаток. Это означает, что почти все работающие здесь носят перчатки на улице.

– Ну и молодцы! – фыркнул заседатель Лоран. – Папаша Патрис должен быть доволен, что у него выросли продажи…

Я достала из кармана пальто еще одну пару перчаток – яблочно-зеленую.

– Оригинальный цвет, не так ли? Родители подарили мне эти перчатки на Рождество несколько лет назад. Я их давно не ношу, привыкла, знаете ли, менять такие вещи, как… перчатки, простите за каламбур. Но они мне всё еще впору, и вчера я их снова надела ради, так сказать, весьма особого случая.

– Какого? – поинтересовался судья Ажа, который, видимо, почувствовал, что ему придется-таки поддержать этот утомительный разговор.

Я тщательно, палец за пальцем, натянула обе перчатки:

– Вчера у меня была встреча с моим клиентом в камере следственного изолятора М.

– И вы надели перчатки, потому что на улице было холодно, эка невидаль! – фыркнул Лоран.

– Меня сопровождал мой помощник Клод. – Я указала на ассистента, сидевшего у меня за спиной. – По моей просьбе он взял с собой фотоаппарат. И мы сделали вот этот снимок.

Я открыла картонную папку, достала оттуда три копии одной и той же фотографии и раздала их судье, заседателю и секретарю. Затем обвела их взглядом, внимательно наблюдая за реакцией.

– И что это за ерунда? – возмутился Лоран. – Шутить изволите?

– Это черно-белая фотография довольно плохого качества. Я позволила себе раскрасить на ней зеленым карандашом свои перчатки, которые казались белыми. Что вы видите, дамы и господа?

– Адвокат душит своего клиента, – констатировал судья Ажа, все сильнее злившийся из-за того, что его заставляют терять время на всякие глупости.

– Зеленые пальцы на шее месье Панданжила? – уточнила Аделина Труйе, заметив, что ответ ее начальника меня не удовлетворил.

– Это именно то, что я хотела от вас услышать, мадам, – кивнула я. – Зеленые пальцы на шее моего клиента. Вы отметили цвет, и это важная, определяющая деталь. Зеленые, сказали вы. Можно ли на этом основании сделать вывод, что месье Панданжила душит гигантская зеленая ящерица?

«Гигантская ящерица»! В исправительном суде еще долго будут это обсуждать в перерывах за чашечкой кофе. На всех этажах.

– Что за нелепица? – пробормотал Норбер Лоран себе под нос.

– Простите, я не расслышала. Не могли бы вы повторить?

– Я сказал: что за нелепица!

– Что именно?

– Ваша история про зеленую ящерицу, что же еще! – недовольно ответил он.

– А вы как думаете, господин судья? – обратилась я к Ажа. – Действительно ли ящерица душит месье Панданжила?

– Я все еще не понимаю, к чему вы клоните, мэтр.

Я показала им руки в зеленых перчатках и продолжила уже с совершенно серьезным видом:

– Как это полицейским не хватило ума – хотя бы капельки, крошечного проблеска – предположить, что убийца Розы Озёр был в перчатках? Да-да, господа судьи и мадам секретарь. Почему бы вам не допустить, что пальцы на шее жертвы, пальцы, которые нам пытаются выдать за черные, те самые пальцы, что запечатлены на фотографии, сделанной месье Слабосилем и послужившей поводом для заключения месье Панданжила под стражу, пальцы, якобы принадлежащие, по заявлениям правоохранителей, моему клиенту, на самом деле не черны, а белы? Что, если это руки белого человека в черных перчатках? Или в красных, ибо всем известно, что на черно-белой фотографии красный цвет становится черным. Так ли уж безумна моя версия? Двадцать пятого декабря было холодно. Логично предположить, что убийца был скорее в перчатках, нежели с голыми руками. Да, убийца Розы Озёр надел перчатки от Бенуа Патриса, так же, как вы, как большинство сотрудников этого исправительного суда и как многие жители нашего города, вероятно, поступили бы, если бы им надо было выйти на улицу в холодную погоду и, стоя на ледяном ветру смотреть представление под открытым небом. И уж наверняка так поступил бы тот, кто собирался убить молодую женщину и не хотел оставлять отпечатков пальцев!

– Неужто вы сами верите в то, что говорите? – скептически покачал головой следственный судья Ажа.

– Кроме меня, в это непременно поверит все население города М. завтра утром, ваша честь. Я предвидела вашу реакцию, поэтому, прежде чем явиться сюда, передала копию сделанной нами фотографии в «М-скую газету». В редакции весьма заинтересовались моей версией, скажу больше – пришли в восторг. И заверили меня, что статья выйдет на первой полосе.

Скептицизм на лице Фредерика Ажа сменился оторопью, а его секретарь постаралась скрыть улыбку, довольная тем, что кто-то наконец сумел уконтрапупить ее начальника.

Я изобразила нечто вроде реверанса, надела пальто и покинула зал заседаний. За мной по пятам следовал Клод, тащивший наш большой чемодан.

Надежды мои на успех были невелики, ибо, учитывая расовые предрассудки в обществе, можно было заранее готовиться к поражению, тем не менее оправдались они сполна – стратегия защиты, разработанная мною, возымела ошеломительный эффект. Как и было условлено, фотография адвоката, душащего в камере собственного клиента руками в зеленых перчатках (о цвете читателей извещали в подписи, поскольку снимок был черно-белый), в тот же вечер была опубликована «М-ской газетой», а на следующее утро ее перепечатали все региональные издания под заголовком «Мишеля Панданжила душит гигантская ящерица? Как вам такое?»

Мой дерзкий аргумент, получивший немедленную огласку в прессе, поначалу вызвал дружный хохот, а затем не менее дружное одобрение, смешанное с изумлением, в результате чего нашего клиента выпустили из изолятора, и теперь дожидаться возможного вызова в суд ему предстояло на свободе. Это была моя первая победа. А кое-кто из знакомых среди сотрудников исправительного суда шепнул мне, что месье Ажа пребывает в бешенстве. И это была моя вторая победа.

Вот так 8 января в 18:00 Мишель Панданжила снова увидел солнечный свет. А в 20:00 он пригласил меня на ужин.

Помню промельки эбенового лица Мишеля Панданжила в белом облаке дыма от моей сигареты. Я видела то глаз, то краешек рта – разрозненные фрагменты портрета, – словно подглядывала в замочную скважину. Потом облако рассеялось, и портрет сложился в единое целое, обрел все измерения, превратился в живого мужчину. В мужчину которого я сочла красивым.

Неподалеку от нас цыган играл на испанской гитаре, поставив ногу на плетеный стул; мелодии, льющиеся из-под его пальцев, печальные и жизнеутверждающие одновременно, убаюкивали нас и заполняли собою паузы в разговоре. Я никогда не бывала в испанских ресторанах, но здесь мне сразу понравилось. Еда была вкусной, слегка пряной. У меня приятно кружилась голова. В зале было шумно и оживленно, но я слышала и видела только его – Мишеля.

– Возможно, мы выиграли это сражение, месье Панданжила, но война еще не закончена, – сказала я ему, чтобы нам обоим не обольщаться первым успехом. – Пока что мы только разозлили следственного судью, а это никогда ни к чему хорошему не приводит, уж поверьте. Особенно если у защиты в запасе больше нет козырей и плана дальнейших действий. Судья Ажа как опытный охотничий пес. Раз уж он схватил добычу, просто так ее не выпустит и отдаст только охотнику, то есть прокурору. Если понадобится, он составит список всех горожан, владеющих черными и красными перчатками, и лично обеспечит каждому железобетонное алиби лишь для того, чтобы доказать, что только вы можете быть виновным. С него станется…

– Зовите меня Мишель, – сказал в ответ на это мой клиент.

Он подцепил шарик сливочного масла и принялся намазывать его на кусок хлеба. Поначалу он расхваливал передо мной достоинства масла оливкового, настоящего, средиземноморского, того, что нам сразу поставили на столик, едва мы уселись, но потом отверг его и попросил принести обычное, сливочное, которое он открыл для себя, переехав во Францию, и к которому успел привыкнуть. Ногти Мишеля были подобны крошечным перламутровым ракушкам на кончиках черных пальцев. Они переливались, как звезды, когда в них отражался свет.

Я тоже взяла ломтик хлеба и потихоньку отщипывала от него в ожидании заказанной нами закуски – большой порции жареных анчоусов в одной тарелке на двоих, как принято у испанцев. Я сделала глоток шампанского – рот наполнился свежим фруктовым вкусом, перебившим горечь табачного дыма.

– Я не убивал… ту женщину, – сказал вдруг Мишель, подняв на меня взгляд от бутерброда.

Этот кусок хлеба с маслом казался маленьким и ослепительно-белым в длинных черных пальцах. Если бы я не вычитала в материалах дела, что Мишелю тридцать два года, его возраст определить не смогла бы. Я не знала, можно ли это считать особенностью его расы или он такой сам по себе. Мне казалось, что Мишель пребывает вне времени, по крайней мере физически, поскольку жизненный опыт, сделавший из него человека невозмутимого, степенного, мудрого, все-таки в нем ощущался. В ту пору я питала слабость к мужчинам старше себя. У них было то, чем сама я не обладала: спокойствие, уравновешенность. Да и потом, как говорят, многие женщины ищут отца в мужчинах, встречающихся им на пути.

– Я вас ни о чем не спрашивала, Мишель.

– Тем не менее я вам ответил. Мы с ней даже не были знакомы.

– В данный момент я озабочена совсем другим. Меня беспокоит, что у вас нет алиби. Следственный судья не замедлит шмыгнуть в эту брешь, как мышь за сыром.

Мишель смотрел на меня так, будто я говорила о вещах, которые его не касаются. Я же тем временем пыталась вспомнить, что еще прочитала в материалах дела. Согласно показаниям самого Мишеля, 25 декабря между одиннадцатью и двенадцатью часами утра он находился у себя дома, а поскольку жил он один, никто не мог подтвердить его слова.

– Будь я в это время на работе, у меня нашлись бы свидетели, – сказал Мишель, как будто прочел мои мысли. – Но было ведь Рождество…

Он пожал плечами и, откусив от бутерброда, провел языком по верхней пухлой губе, слизывая масло. Должна признаться, это вызвало у меня легкий трепет. Потом он долго жевал, а я задавалась вопросом: не является ли напускным его внешнее спокойствие? Или оно естественное? Мишель меня завораживал. Вернее, он меня приворожил – вот точное слово. Как будто этот человек был вне каких-либо земных представлений и правил. Его не пугала страшная машина правосудия.

– Вы живете один? То есть… я имею в виду, нет ли у вас невесты, к примеру, которая могла бы сказать, что она была с вами?.. – Я осеклась, подумав, что на верняка покраснела, и уткнулась взглядом в тарелку.

Боже, я смущалась, как школьница, и ненавидела себя за это. Впервые он смотрел прямо на меня (я ощущала его взгляд, не отводя глаз от тарелки). Так прошло несколько секунд (мне они показались часами), а потом он отправил в рот остаток бутерброда. Находил ли он меня привлекательной? Чувствовал ли то же, что и я, – сгусток тепла в груди, покалывание в низу живота?

– У меня никого нет, – произнес Мишель и промокнул губы салфеткой.

Он тщательно подбирал слова, не разбрасывался ими, в отличие от большинства из нас. Каждое слово срывалось с его губ, как дань уважения к языку, как благодарность за дар речи. Он сопровождал свои слова изысканными жестами, которые вкупе с мускулистым поджарым телом – можно было догадаться, что оно именно такое под одеждой, – и природным изяществом производили чарующее впечатление. В нем чувствовалась тайна, некая загадка, которая не могла не вызывать интереса у женщин. По крайней мере, у меня.

– Я, разумеется, спросила об этом, чтобы узнать, может ли кто-нибудь подтвердить ваше алиби и… – Это была попытка оправдаться.

– Я завтракал в одиночестве, – перебил Мишель решительно, но вместе с тем дружелюбно. – Никто не может это подтвердить.

Для него вопрос был закрыт, нечего было добавить, нечего обсуждать. В нем чувствовалась готовность смириться с ситуацией – с обвинением, со злой насмешкой судьбы, с несправедливостью, обрушившейся на него, – меня это трогало до глубины души. И тот факт, что он провел Рождество в одиночестве, – тоже. Судя по всему, родственников во Франции у него не было. Возможно, не было и друзей? Мне казалось, что он отверженный, один против всех, и, хотя я считала, что ему нужен лучший адвокат с большим опытом, а не вчерашняя студентка юридического факультета вроде меня, я из эгоистических соображений не могла отказаться от этого дела и страстно желала защищать Мишеля изо всех сил, зубами и когтями. Но на самом деле мне просто не хотелось терять возможность видеться с ним, и его защита в суде представлялась мне единственным способом быть ближе к нему. Еще мне казалось, что ему тоже нравится мое общество. Ведь иначе он бы не пригласил меня на ужин, а просто поблагодарил бы за хлопоты и вернулся домой. Мне приходилось читать между строк – между его слов, выверенных и лаконичных.

– Нам и не понадобится алиби для вас, – сказала я, пытаясь убедить в этом скорее саму себя, чем своего клиента. – Следствие больше ничего не сможет вам предъявить. Фотография того репортера была единственной уликой против вас – и посмотрите, что мы с этим сделали! Теперь остается только ждать. Ждать новой атаки, но я думаю, этого не произойдет. Сторона обвинения полностью обезоружена, – сказала я, хотя была уверена в обратном.

Я слишком хорошо знала судью Ажа, чтобы опрометчиво полагать, что мне удалось одержать над ним верх. На самом деле я лишь раздразнила его.

Но я и виду не подала, что меня это тревожит, и, когда нам наконец принесли анчоусы, мы снова обменялись улыбками.

– Расскажите мне о Яунде…

Паэлью[446] нам подали под неистовые гитарные переборы – музыкант отошел от плетеного стула и теперь наяривал у нас над ухом. Я начинала опасаться, что парень собьет себе пальцы в кровь, так пылко молотил он по струнам. Из песни его я не понимала ни слова, но язык казался мне прекрасным, поэтическим, романтичным – он звучал как птичьи трели. Я гадала, почему Мишель выбрал именно этот ресторан. Бывал ли он здесь и раньше – один или в компании красивых женщин? А может, оказался тут впервые, как и я? Спросить его об этом я, однако же, не решилась из страха услышать ответ, который мне не понравится, и молча взялась за дегустацию желтого риса.

Вдруг Мишель переключил внимание на вход в ресторан. Я проследила за его взглядом и увидела, как порог переступил человек с огромной охапкой роз в руках. Он подошел к ближайшему столику, но посетитель, сидевший там, покачал головой под несколько разочарованным взором своей спутницы. Тогда продавец цветов подступил к другому столику, там обнаружился истинный джентльмен: он купил весь букет, приведя в восторг ужинавшую с ним блондинку и посетителей по соседству. Блондинка бросилась его обнимать, а продавец цветов обернулся к залу а стало быть, и к нам тоже, затем развел руками, будто извинялся, и покинул ресторан.

Повернувшись к Мишелю, я наткнулась на его пристальный взгляд и почему-то покраснела.

– Кажется, вас решили оставить без роз… – Он указал на пару, купившую все цветы, и я подумала, что он сейчас встанет, подойдет к тому мужчине и предложит деньги, чтобы получить хотя бы одну розу, но Мишель, к моему величайшему изумлению, взял тканевую салфетку и принялся складывать ее так и сяк.

Пальцы его работали с невероятной ловкостью, будто он занимался этим всю жизнь. Я даже позавидовала такому мастерству, потому что в его руках мало-помалу рождалась и наконец расцвела белая роза. За всю свою жизнь я не видела цветка прекраснее.

Перед отходом ко сну я решила бросить последний взгляд на фотографию, снятую репортером на площади. Конечно же, за спиной Розы не было видно человека, который ее душил, иначе все было бы слишком просто, а расследования убийств никогда не бывают простыми, нет, не бывают.

Заблаговременно позаимствовав лупу у моего помощника Клода, я рассмотрела снимок через увеличительное стекло. Сердце заполошно колотилось в груди – я была уверена, что сейчас непременно найду какую-нибудь важную деталь, которую упустили полицейские. Но я ничего не нашла. Разве что пришла к выводу, что убийца был не выше Розы – возможно, это наблюдение нельзя сбрасывать со счетов. Да, зонт позади нее, скрывавший убийцу, не особо возвышался над головами – однозначное указание на то, что душитель одного роста с ней или даже чуть ниже.

Я заглянула в материалы дела. Рост Розы Озёр составлял один метр семьдесят два сантиметра. Рост моего клиента – метр восемьдесят девять. Не исключено, конечно, что он пригнулся, но зачем? Нет, Мишель Панданжила не мог быть убийцей, которого мы разыскивали, и это меня обнадежило.

Эжен Слабосиль оказался господином лет пятидесяти. Всю свою жизнь он, видимо, провел, не выпуская из рук фотоаппарата: оттиски и пленки копились в коробках из-под обуви, и сотни таких коробок громоздились по углам, их явно уже некуда было класть. Его кабинет в «М-ской газете» больше походил на фотоателье, чем на рабочее место репортера. Здесь даже стояла медная кювета, над которой сушились на бельевых веревках свежие снимки.

У Эжена были чернявые прилизанные волосы, усы, и в дополнение к лишнему весу он носил костюм на несколько размеров больше, который висел на нем мешком.

В кабинете было душно, так что я расстегнула пальто. В итоге, разговаривая со мной, репортер, казалось, обращался к моему декольте и лишь изредка, с усилием отрывал от него взгляд. Я мысленно дивилась – на что только рассчитывает такой тип, как он, заигрывая с такой женщиной, как я? На то, что ему кинут парочку любезностей, как кидают крошки голубям? Увы, пылким вниманием нас всегда удостаивают не те, от кого мы этого ждем. Я чувствовала на себе взгляд Слабосиля и вспоминала о том, что Мишель за ужином ни разу, ни единого разика не посмотрел на мою грудь, хотя, признаться, я втайне желала противоположного. Но, возможно, на подсознательном уровне именно это мне в Мишеле и нравилось – то, что он не такой, как другие мужчины.

Вкратце представившись, я перешла к делу:

– Мне бы хотелось взглянуть на все фотографии, которые вы сделали на главной площади двадцать пятого декабря. – Я положила тот единственный снимок, что был в моем распоряжении, на стол и постучала по нему ногтем, вынудив тем самым репортера на пару секунд оторваться от созерцания моего декольте. – Вы что-нибудь снимали непосредственно перед этим и после?

Он взял вырезанный из газеты снимок и принялся внимательно его рассматривать, будто видел впервые. Должно быть, оценивал, правильный ли выбран ракурс и годное ли было освещение. Посвятив изучению собственной работы несколько секунд, Слабосиль отложил бумажку и возобновил изучение моего декольте с тем же старанием.

– Я отдал полиции все, что у меня было.

– Однако мне кажется странным, что вы не сделали больше ни одного снимка толпы. А если в процессе проявки оказалось бы, что негатив засвечен? Вы ведь работаете в крупной газете и, судя по тому что мне о вас говорили – а уж я о вас наслышана, поверьте, – вы настоящий профессионал, величайший мастер своего дела, месье Слабосиль…

Лесть достигла цели. Репортер открыл было рот, чтобы поведать мне все свои секреты, но почему-то сдержался.

– Я действительно профессионал, так что засвеченных негативов у меня не бывает, потому-то и хватает всегда одного-единственного снимка.

«Облом, – подумала я, когда он осклабился, довольный собой. – Один ноль в пользу фотографа-извращенца».

– Видите ли, дорогуша… – Он в очередной раз уткнулся взглядом мне в грудь, и ему понадобилось некоторое время, чтобы в своем воображении вылезти из-под моей блузки.

– Мэтр, – поправила я.

– Видите ли, мэтр, – продолжил он не без усилия, – фотографирование – это как охота. Да-да, я еще и охочусь по выходным. Методология у этих двух искусств, на первый взгляд таких разных, одна и та же. Контроль над дыханием, пока палец лежит на кнопке или спусковом крючке, фокусировка зрения, точное определение цели и понимание, где она находится, а также внимание к деталям. Объект для снимка нужно выслеживать, как кабана или лань.

И в том и в другом случае у вас есть шанс всего на один выстрел…

Должно быть, эту аналогию между охотой и фотосъемкой он давно обдумал и обкатал не в одном разговоре. Но меня она не впечатлила. Репортер лгал, это было очевидно. У охотников действительно не бывает второго шанса – куропатка улетит, олень убежит после первого неточного выстрела, – но у фотографов все иначе.

Я распахнула пальто пошире, чтобы лучше было видно грудь. Выражение лица Эжена изменилось. Даже предполагать не решаюсь, о чем он думал в тот момент. Подвинулась поближе к его столу и взяла свернутую свежую газету, лежавшую перед ним. Раскрыла ее и пролистала с самым что ни на есть безмятежным видом. Он наблюдал за моим фортелем с любопытством, не догадываясь, что я затеяла, но его это и не волновало, поскольку чувственности, сквозившей в каждом моем движении, было достаточно, чтобы лишить его любых опасений, а заодно стремления найти причину моего маневра. Вероятно, он решил, что я ищу какую-то определенную статью, водя пальцами по газетным столбцам, или просто просматриваю заголовки сегодняшних новостей.

– Так вы уверены, что у вас нет других снимков с площади? – уточнила я.

– Абсолютно уверен, дорогуша, – отозвался он.

Тогда я откинула лацкан пальто, положила правую руку на левую грудь и принялась ее мять и оглаживать. Репортер сначала нахмурился, потом заулыбался. Даже скользнул жирным языком по губам. Я убрала руку и покосилась на свою грудь. То, что я увидела, меня вполне удовлетворило.

– А я вот уверена, что они у вас есть, Слабосиль. И если вы не отдадите мне их прямо сейчас, я выбегу из вашего кабинета в слезах и каждому встречному буду жаловаться, что вы пытались сорвать с меня блузку.

Улыбка мгновенно исчезла с лица репортера. Он уставился на черные от типографской краски следы пальцев, испачкавшие мою белую блузку. А я тем временем вытерла руку о темное пальто. Сначала взгляд Слабосиля снова обрел осмысленность, которой его лишила похоть, затем в глазах появился страх. Еще я прочитала в них оторопь и горькую обиду, как у ребенка, которому сначала дали конфету, а потом отобрали.

– Это нечестно! – выпалил он.

Приемчик с моей стороны, конечно, был гадостный, но человек передо мной – и того хуже, так что я не испытывала и намека на чувство вины.

– Никто вам не поверит! – заявил репортер, но это было похоже скорее на попытку успокоить самого себя, чем на угрозу мне.

– Хотите, заключим пари? Судя по тому, как вы таращились на меня похотливым взглядом с самого начала, я не удивлюсь, если ваши порочные пристрастия к юным особам здесь всем хорошо известны.

Я резко встала, повела плечами, скинув пальто до локтей, шагнула к выходу и в тот момент, когда уже взялась за дверную ручку, услышала позади тихий, оробевший голос – явный признак моей победы:

– Запамятовал я. Кажется, у меня все-таки есть еще один снимок в запасе, мадам.

– Мэтр.

– Мэтр…

Я обернулась. Его взгляд тотчас снова скользнул в мое декольте, как мышь в нору, – должно быть, это был рефлекс, потому что репортер сразу спохватился и отвел глаза:

– Вы правы, я профессионал, и у меня не бывает испорченных негативов, но вторую фотографию я всегда снимаю на всякий пожарный, для подстраховки, как у нас говорят. – Он примолк, морально раздавленный, однако быстро понял, что просто так я не уйду, и, добавив: – О, сейчас я вам ее покажу! – взвился с кресла, как подброшенный пружиной.

Все выходные я, охваченная исследовательским азартом, провела с лупой в руках, разгадывая ребус, точнее играя в «найди десять отличий». Фотография, которую мне отдал Эжен Слабосиль, была снята за несколько секунд до той, что уже была в моем распоряжении, и первое отличие сразу бросалось в глаза – на ней не было больших черных рук, обхвативших шею Розы Озёр, так что неудивительно, что полицейские ею не заинтересовались (репортер поклялся мне, что предоставил им оба снимка).

Еще на второй фотографии не хватало нескольких зонтов – их пока не открыли. Но люди вокруг жертвы убийства и там, и там были одни и те же, в том же количестве – ни больше ни меньше. Люди с теми же выражениями лиц и с глазами, устремленными в одном направлении. Все их внимание было обращено к сцене и спектаклю, который на ней разыгрывался. У Розы вид был завороженной зрелищем. У ее соседки, толстой блондинки, похожей на младенца-переростка, – тоже.

В кадре не было ни единого черного лица; ни одного человека с кожей темнее, чем у остальных, не наблюдалось. Преимущество черно-белых фотографий в том, что на них резче проступают контрасты – будь Мишель Панданжила в тот момент поблизости от Розы Озёр, он выделялся бы среди бледнолицых зрителей, как нос посреди физиономии. Можно ли было считать это прогрессом в нашем деле? Я пока еще не знала. Если Мишеля не видно на снимке, это не значит, что его не было на площади – он мог скрываться под каким-нибудь зонтом из тех, что окружали Розу Озёр, мог затаиться в ожидании своего часа. Стоит мне опрометчиво бросить судье Ажа эту крошку, он устроит из нее пир на весь мир.

В конце концов я положила оба снимка на кухонный стол и пошла готовить рагу из баранины, чтобы отвлечься. Был вечер воскресенья, и я еще не догадывалась, что через несколько часов вся эта история примет совершенно неожиданный оборот.

Часть третья Кристиан и Мариза Озёр

Адвокат может выстраивать защиту двумя способами.

Первый, наиболее распространенный, – это доказать, что подзащитный не имел возможности совершить преступление, в котором его обвиняют. То есть убедить суд в том, что у него есть алиби. Alibi – латинское слово, означающее буквально «в другом месте», а в юридическом смысле это установленный факт, что в инкриминируемое время (как правило, в момент смерти жертвы, определенный судмедэкспертом) подозреваемый не мог находиться на месте преступления. Учитывая, что род людской не наделен даром вездесущности, алиби следует считать одним из лучших, а может, и лучшим доводом защиты. Надо только его обосновать, то бишь удостоверить, что обвиняемый в означенное время действительно был далеко. А Мишель Панданжила в интересующий нас момент находился у себя дома один… один-одинешенек, всеми заброшенный… что-то я, кажется, отвлеклась… в общем, он был дома без свидетелей, которые могли бы это подтвердить.

Второй способ снять обвинение со своего клиента – это самостоятельно найти убийцу. Вести расследование параллельно с полицией, землю носом рыть, копаться в грязном белье, лазить по помойкам, опрашивать случайных свидетелей, проверять и перепроверять их показания, искать мотив, собирать доказательства, обрабатывать подозреваемых, чтобы в конце концов вычислить настоящего преступника и швырнуть его в зубы правосудию с надеждой, что оно выпустит предыдущую жертву. Тогда гиены отползут от вашего клиента и примутся рвать на части новую добычу. В целом адвокаты довольно редко применяют второй способ на практике. И не потому, что для этого им не хватает способностей; наоборот, адвокаты – заправские сыщики, и зачастую в расследовании преступлений они куда компетентнее и эффективнее, чем сотрудники полиции, ведь мы финансово заинтересованы в установлении истины, тогда как какой-нибудь полицейский инспектор исправно получает зарплату в конце месяца, независимо от того, раскрыл он дело или нет. Тем не менее повторяю: мало кто из нашей братии берется за поиск истинного виновника, и нетрудно догадаться почему. Потому что нередки случаи, когда через много дней, порой недель, а то и месяцев скрупулезного расследования адвокат и правда находит настоящего преступника. Догадайтесь с трех раз, кто им оказывается. А я вам скажу – его собственный клиент…

Так или иначе, я все же решила найти другого вероятного подозреваемого и по этому поводу обратила свое внимание на Кристиана Озёра, вдовца Розы, ибо у задушенной женщины были муж и ребенок – сын Эдмон двух лет от роду.

Возможно, это был ложный след, но он должен был помочь мне хотя бы ненадолго отвлечься от мыслей о Мишеле Панданжила и в случае мало-мальского успеха подать голодным судьям, жадным до свежей плоти и крови, новое блюдо на подзаправку. Чем богаче меню в таких случаях, тем лучше.

При проведении «нормального» расследования, то есть в работе над делом об убийстве, когда в руки полицейским с первых секунд не падает снимок жертвы с черными пальцами на шее и по странному стечению обстоятельств в городе, где произошло душегубство, не живет чернокожий человек, так вот, при «нормальном» расследовании полицейские сразу бы допросили вдовца жертвы. Общеизвестно, что большинство убийств совершаются теми, кто жертву близко знал, а зачастую и жил с ней под одной крышей.

Первое, что меня удивило, когда я немного покопалась в биографии убитой женщины, – это ее место жительства. Я думала, Роза Озёр – горожанка, но она жила не в М., а в нескольких километрах по П-ской дороге, среди полей, на огромном земельном участке, почти целиком превращенном в сельскохозяйственные угодья. И у меня сразу возник вопрос: почему Кристиан Озёр, если придерживаться версии, что это он – убийца, не избавился от жены где-нибудь на безлюдных тропинках в своей фермерской глуши? Фруктовые сады, горы, лес – укромных местечек, где можно тихонько, чтобы никто не заметил, убить и закопать человека, там хватало с лихвой. Зачем же рисковать, совершая преступление посреди толпы из пяти сотен зевак на центральной площади самого большого города в регионе? И поскольку этот вопрос неизбежно прозвучал бы в суде, на него надо было заранее найти ответ.

Когда я приехала к Кристиану Озёру он наводил порядок в сарае. Услышал шум двигателя остановившейся машины, обернулся и, уперев руки в бока, воззрился на меня с любопытством, но без особого удивления, как будто привык, что в его саду может в любой момент припарковаться чужой автомобиль.

В его владениях все было устроено самым обычным для сельской местности образом, но для нас, горожан, привыкших находиться в окружении стен и оград, это могло бы показаться странным и чуждым. Как будто бы здесь, на природе, чувство собственности, столь развитое у людей в черте города, не имело значения. У нас – ворота, двери, консьержи, а у самых богатых – личная охрана и сторожа; чтобы кого-то найти, нам приходится преодолеть множество препятствий. Здесь же от меня требовалось просто катить на машине по грунтовой дороге среди персиковых садов, а потом я сразу оказалась в садике у частного дома.

Люди, не испорченные городским образованием, считают немыслимым ломиться в чужой дом, если их туда не пригласили, потому и оград не строят.

– Месье Озёр? – уточнила я, опустив стекло в своем автомобиле.

Мужчина у сарая кивнул. Лицо у него было сморщенное, как подсохшая оливка, и цвет тоже казался оливковым – такой оттенок обретает кожа тех, кто много времени проводит на солнцепеке. На щеках вдовца топорщилась трехдневная щетина. Он был невысок и коренаст, наверняка физически очень силен и крепок, как человек, годами трудившийся на земле, но те же труды состарили его раньше срока, сообщив фигуре усталый и поникший вид. На Кристиане была рубашка в желто-черную клетку с закатанными рукавами и короткие, чуть ниже колен, рабочие штаны. «Как можно так одеваться посреди зимы? Неужели январские морозы ему нипочем?» – мысленно удивилась я. Затем поправила прическу, бросив на себя взгляд в зеркало заднего обзора, вышла из машины и одернула платье, приводя его в порядок.

– Вы кто такая?

Признаться, что я адвокат, защищающий человека, которого обвиняют в убийстве его жены, было бы чистым безумием, поэтому я сказала, что работаю в страховой компании. Порой приходится лгать, чтобы докопаться до истины. Он покачал головой, изобразив фальшивый интерес, скрылся в сарае за большим трактором и вернулся через пару секунд с деревянным ящиком в руках, в котором лежали яблоки. Достал одно, завернутое в бумагу, расправил обертку и протянул мне.

«Не ждите непогоды, застрахуйте свой урожай от града», – прочитала я.

– Мы заворачиваем все фрукты в эти рекламные листовки, – усмехнулся Кристиан. – Они так лучше хранятся.

Я улыбнулась в ответ.

– Знаете, как говорят? – продолжил он. – Страховые компании предлагают вам зонтик в хорошую погоду…

– И отбирают его, когда идет дождь, – закончила я за него. – В мои намерения не входит навязывать вам страховку, месье Озёр, я приехала из-за… вашей покойной жены. Видите ли, Роза оформила договор страхования на случай внезапной смерти несколько месяцев назад, – солгала я опять, – и сейчас выяснилось, что вы единственный бенефициар.

Он нахмурился – видимо, не очень-то поверил. Я и сама понимала, что прозвучало это неправдоподобно. Всю дорогу, сидя в машине, я выдумывала подходящий предлог, чтобы объяснить свой визит, но ничего оригинального мне на ум не пришло. Импульсивность зачастую плохо сказывается на качестве моей работы. Бывает, я действую под влиянием порыва и на сей раз тоже поторопилась. «Зачем тебе понадобилось мчаться сюда сломя голову именно сегодня?» – мысленно укоряла я себя, проклиная свою склонность поступать поспешно и необдуманно.

– Мой визит – всего лишь формальность. Деньги вы получите только через пару месяцев.

Он почесал лоб, явно чувствуя неловкость:

– Я был не в курсе.

– Такое часто случается.

– Зачем Розе понадобилось страховать свою жизнь?

– Люди делают это по разным причинам. На здоровье она не жаловалась, у нее не было на сей счет опасений, но… Может быть, продолжим разговор в доме? Что-то совсем похолодало.

– О, конечно, идемте.

Мы направились к крыльцу, он пропустил меня вперед, затем отвел на кухню:

– Хотите кофе?

– Я бы предпочла бокал белого вина, – отважилась я сказать.

Он улыбнулся, сходил в винный погреб и вернулся с бутылкой.

Честно признаться, сама не знаю, чего я ожидала от этой встречи. Вероятно, мне просто хотелось увидеть своими глазами вдовца Розы Озёр, посмотреть, как он выглядит. Иногда я мечтаю обрести волшебный дар, который позволит угадывать, убийца передо мной или нет, с одного взгляда. Но чем больше я смотрела на хозяина дома, тем меньше понимала, кто он такой.

Кристиан Озёр между тем смотрел на меня так, будто он задал вопрос и ждет ответа, – так и застыл, поднеся горлышко бутылки к пустому бокалу, выставленному для меня.

– Простите?.. – не выдержала я.

– Вы не назвали свое имя.

– О… Мари, – произнесла я первое имя, пришедшее в голову.

– Тогда за ваше здоровье, Мари. – Он как будто бы поверил и этой лжи, наполнил мой бокал, налил себе и выпил вино залпом.

– Полиция, наверное, провела у вас обыск? – спросила я, уже зная ответ.

– Каков размер страховой выплаты? – поинтересовался он, беззастенчиво проигнорировав мой вопрос.

– Э-э… десять тысяч франков.

– Внушительная сумма! – Он налил себе еще вина. – Когда вынесут приговор негру?

– Месье Панданжила освободили из-под стражи, пока полиция ищет новые улики.

Тут уж Кристиан Озёр был в курсе, и совсем не это он хотел от меня услышать. По его мнению, «негр» должен был заплатить за смерть его жены в любом случае рано или поздно. Я мысленно ухмыльнулась, представив себе лицо вдовца, когда он поймет, что не получит ни франка по мнимой страховке. Это была моя маленькая месть, потому что он принадлежал к вражескому лагерю. Для меня все люди разделились на две категории: те, кто на моей стороне, и те, кто против. К сожалению, категория противников была куда многочисленнее.

– А что полиции еще нужно?

– Всего лишь доказать, что он действительно убил вашу жену, месье Озёр. – Я пожала плечами. – Не более того.

Он снова нахмурился и долго буравил меня взглядом. Я уже начала опасаться, что он догадался о моих истинных намерениях. Впрочем, я и сама-то о них толком не знала. И со своей стороны тоже разглядывала его лицо, казавшееся непроницаемым. Без ложной скромности скажу, что немного умею читать по лицам, и этот человек вовсе не выглядел удрученным потерей жены. На его лице не просматривалось и намека на опустошенность, подавленность, скорбь – чувства, которые накладывают свой отпечаток на облик даже самых сильных людей. Ранняя седина в его волосах, морщины, тяжеловесные скупые жесты никак не соотносились со смертью Розы, не были ею обусловлены, существовали сами по себе.

– Вы не знаете, может, у кого-то были причины желать зла вашей супруге?

Он уставился в окно. Думаю, виной тому были не тоска по Розе и не замешательство, а скука. Между деревьями бегала большая собака – охотничья или сторожевая. Кристиан Озёр глаз от нее не отводил, даже когда рассеянным, машинальным жестом поднес к губам фарфоровую чашку, в которую плеснул себе вино. Вино в фарфоровой чашке…

– Мы люди мирные, ни с кем не ссорились.

– Конечно, месье Озёр. Просто я пытаюсь разобраться…

И в этот момент мне стало ясно, что я совсем ничего не знаю о Розе. Не знаю о ее привычках и характере. Внушала ли она симпатию? Чем любила заниматься в жизни? Что она нашла в этом мужчине? Сумел ли он сделать ее счастливой? Я знала только ее лицо – затерянное в толпе на черно-белой фотографии.

Однако дальнейшие расспросы могли вызвать у вдовца подозрения.

– Что ж, мне пора, месье Озёр. Вы получите деньги, как я и сказала, через пару месяцев. Мне просто хотелось объявить вам об этом лично – так все же лучше, чем посылать извещение по почте.

Я встала и протянула ему руку. Жесткие, шершавые пальцы обхватили мою ладонь и сжались на ней. Я представила, как эти заскорузлые пятерни скользят по красивому телу Розы. По ее шее, груди, животу. Ощущение, которое у меня тотчас возникло, было самым что ни на есть омерзительным.

– Кстати, месье Озёр, какой у вас рост?

Мой вопрос его удивил. Он пожал плечами, наливая себе еще вина:

– Метр семьдесят, а вам-то что?

– Ничего, месье.

«Мерку снять для вашего гроба», – могла бы я сказать, но сдержалась. Развернулась и зашагала к своей машине.

Если муж ниже жены – это не преступление. Не то чтобы это было очень красиво, конечно, сама я такую разницу в росте терпеть не могу, но все-таки не преступление. Разве что в том случае, когда вы ищете подозреваемого в убийстве, который ниже своей жертвы. И у нас был именно такой случай. Убедительного довода защиты для обсуждения в суде из этого сделать пока что я не могла – не исключено, что у меня и впредь ничего бы не получилось, – но я почуяла след, нащупала путь, пока лишь начало едва заметной тропинки, ступила на нее и устремилась дальше с величайшим энтузиазмом.

Перед возвращением в М. я задумала провести маленький эксперимент. Мне понадобилось три четверти часа, чтобы доехать на машине из М. до владений Кристиана Озёра, и я решила проверить, можно ли это время сократить. Обратно я мчалась на бешеной скорости, рискуя напропалую, и сумела улучшить свой первый результат на двадцать пять минут. В результате выяснилось, что расстояние от дома Кристиана Озёра до центральной площади города М. возможно преодолеть за двадцать минут. Значит, на дорогу туда-обратно у него могло уйти сорок минут плюс еще двадцать на то, чтобы найти в толпе Розу и задушить ее. Итого: муж, располагающий автомобилем – я видела его машину, припаркованную рядом с трактором в сарае, – имел возможность совершить злодеяние, уложившись в один час, это было физически выполнимо. А один час – как раз тот промежуток времени, в течение которого он отсутствовал на ферме в то утро, когда произошло убийство его жены. Только вот часы эти не совпадали, на чем и основывалось его алиби.

Я читала и перечитывала показания Кристиана Озёра. В тот самый момент, когда душили его жену, он находился у себя на земельных угодьях, где вовсю шел сбор урожая овсяного корня и черной редьки. Подтвердить это могли добрых три десятка сезонных рабочих. Он отсутствовал ровно час, но между 10:00 и 11:00. А в 11:30 был с ними. Даже организовал праздничное угощение, поскольку было 25 декабря, а он заставил людей весь день работать. Еще переоделся Пер Ноэлем и раздал гостинцы: мужчины получили красивые часы, а женщины – серебряные браслеты. Те, кто давно на него работал, заявили, что раньше Кристиан Озёр ни разу не выказывал подобной щедрости. «Хозяин никогда не делал нам подарков, – сказали они, отметив перемену к лучшему. – Но чего уж там, грех жаловаться!»

Распорядок каждое утро был один и тот же. Перед тем как приступить к работе, все должны были оставить личные вещи, часы и украшения в шкафчиках, потому что посторонние предметы нарушали технику безопасности при пользовании сельскохозяйственным оборудованием и могли оказаться причиной травмы. Обручальному кольцу, к примеру ничего не стоит зацепиться за какую-нибудь деталь механизма – и прощай, палец. Такое здесь уже видали. Затем работники надевали сапоги и отправлялись во фруктовые сады и в поля на весь день. Минувшим Рождеством все тоже шло по заведенным правилам, за исключением легкого перекуса и раздачи подарков. В результате надо признать, что Кристиан не мог оказаться в городе М. в 11 часов 31 минуту, то есть в момент смерти его супруги. Дело закрыто.

В обоих случаях – при обвинении Мишеля Панданжила и Кристиана Озёра – все портило алиби.

Никто не мог подтвердить слова первого о том, что его не было в указанное время на главной площади, а у второго, наоборот, свидетелей нашлось хоть отбавляй.

В тот вечер я приготовила себе оранжад. Оранжад, надо сказать, я готовлю как никто. Устроилась затем на диване с фотографиями и лупой, позаимствованной у Клода, и битых полчаса разглядывала мельчайшие детали. Снимки эти каждый вечер составляли мне компанию перед отходом ко сну. Теперь, повидав Кристиана Озёра, я была уверена, что легко узнаю его в толпе на фотографии, но мне пришлось быстро убедиться, что его там нет. По крайней мере, нет в поле зрения. «Да-да, его просто не видно», – мысленно повторяла я, делая очередной глоток оранжада, и, возможно, именно эти шесть невинных слов заставили меня повнимательнее присмотреться к зонтам.

Как я уже говорила, зонтов на площади было не слишком много – я насчитала около дюжины. А не слишком много их было, как мне представлялось, по двум причинам. Во-первых, учитывая, что дождик был слабый, люди просто не сочли нужным возиться с зонтами. А во-вторых, большинство зрителей просто не взяли их. Я и сама не люблю таскать с собой эту штуку. Для меня дождь – хороший повод спрятаться в каком-нибудь кафе и выпить стаканчик вина.

Я снова окинула рассеянным взглядом фотографии, не вполне представляя, что именно на них нужно искать. И тут меня одолели сомнения – что, если я с самого начала смотрела не туда, то есть изучала не те снимки, а подсказку на самом деле надо искать там, где в кадре не публика, а сцена? До этого все мое внимание было сосредоточено на лицах зрителей, что, в принципе, логично, поскольку Роза стояла среди них, а не на сцене. Но что, если именно там, на сцене, найдется важная деталь?

С возродившейся надеждой я схватила вырезанную из газеты черно-белую фотографию рождественских яслей. Оранжад у меня закончился – пришлось открыть бутылку белого вина и налить полный бокал.

Надежда не оправдалась. На снимке были пастухи, окружившие Иосифа, Марию и младенца Иисуса; двое преклонили колени, третий стоит во весь рост. За всей этой компанией задумчиво жевал солому бычок. Я заметила, что там не хватает осла, но когда, спрашивается, вы видели хоть одного осла в городе М.?

Через несколько минут я бросила фотографии и лупу на журнальный столик в гостиной, а сама пошла спать.

Той ночью мне приснился сон.

Я стояла на площади города М. Сыпал дождик – мелкий, но настырный. Капли впивались в кожу, как иголки, как тысячи крошечных стрел. Ощущение было очень реалистичное, крайне неприятное, и я озиралась в поисках крыльца с навесом или хотя бы дверной арки, где можно укрыться. Тем более что я была абсолютно голая. И боль уже казалась невыносимой.

В этот раз мужчины не таращились на меня с вожделением, женщины не поглядывали с завистью. Никто на меня не обращал внимания, честно говоря. Торопясь укрыться от дождевых стрел, лавиной летевших в меня, я толкнула первую попавшуюся дверь. И очутилась в башне. Вверх уходила винтовая лестница, последние витки которой терялись в густом сумраке. Я начала подниматься по этой лестнице, оказавшейся нескончаемой, ступенька за ступенькой, словно там, в сумраке, таился притягивавший меня магнит. Восхождение было долгим и утомительным – каждый раз, когда мне чудилось, что позади уже множество этажей, я обнаруживала, что вернулась назад, и чем дальше я поднималась, тем как будто бы глубже спускалась в земную твердь. Я думала, что никогда уже не дойду до конца, но моя нога вдруг ступила на настил чердака. Заскрипели деревянные доски, предупреждая, что могут треснуть и обрушиться в любой момент. Вспорхнул откуда-то всполошенный голубь, и хлопки его крыльев были похожи на щелканье кнута. Когда мои глаза привыкли к полутьме, я различила впереди очертания башенных часов – огромного механизма, развернутого ко мне тыльной стороной. Судя по всему, это были часы на здании мэрии, обращенные циферблатом к центральной площади города. Стрелки показывали 12 часов 29 минут. Но я не знала, день это или ночь, потому что ни единый луч света не пробивался между брусьями стен, хотя они были внешними и выходили на улицу. В настиле потолка чернели тысячи прорех, и на мгновение я испугалась, что сейчас меня снова начнут жалить водяные стрелы, которые, падая с неба, пробьют крышу и просыпятся в эти прорехи. Затем мой взгляд снова метнулся к часам – 12:29. И тогда я все поняла.

Одна дождевая капля, должно быть, все-таки нашла дорогу в башню и пролетела насквозь через всю конструкцию крыши, потому что я почувствовала укол в плечо. Боль была настолько сильной, что помогла мне проснуться.

Краем глаза я успела увидеть, как мужчина, облаченный в белый халат, выдергивает из моего правого плеча иглу шприца. Я лежала в собственной кровати, укрытая до самого подбородка одеялом, из-под которого у меня торчала одна рука.

– Ну вот, через несколько минут ей станет лучше.

Человек в белом халате исчез из моего поля зрения, и вместо него там появилась Катрина.

– Ну слава богу! – воскликнула она.

– Что происходит? – поинтересовалась я.

– Хорошо, что ты живешь там же, где работаешь, – сообщил Клод, чья круглая голова показалась из-за спины Катрины. – Когда мы пришли сюда сегодня рано утром, тебя, вопреки обыкновению, не было в кабинете. Мы подумали, что ты вышла ненадолго, и взялись за работу, а в разгар утра Катрине все-таки показалось странным, что тебя так долго нет и что ты нас не предупредила о своей отлучке, ведь на тебя это не похоже. Прежде чем отправиться на поиски в город, она обошла квартиру и обнаружила тебя на кровати в лихорадочном бреду.

– Ничего страшного с вами не случилось, – счел необходимым добавить врач. – Всего лишь переутомление. Отдохните, умерьте трудовой пыл, и все придет в норму. – С этими словами он сложил инструменты в черный чемоданчик, попрощался и удалился.

Мои адвокашники последовали его примеру, предварительно велев сразу их позвать, если мне что-нибудь понадобится. Дверь моей спальни они оставили приоткрытой и вернулись в рабочий кабинет.

Не в первый раз сон, который я восстановила в памяти, окончательно проснувшись, навел меня на важный след. Я с детства обладаю этой способностью – подсознательно видеть то, что ускользает от моего сознания. И никакого колдовства тут нет – я достаточно хорошо изучила тему и знаю, что, когда мы отдыхаем, а точнее сказать, когда мы спим, наш мозг продолжает работать. Он устанавливает связи между событиями, предметами, явлениями – между всем, что может быть связано. Мой мозг работает слишком много, вот и весь секрет. Он никогда не отдыхает по-настоящему.

Я задумалась о башенных часах из своего сна. Если с оборотной стороны стрелки стояли на 12:29, значит, на циферблате со стороны площади они показывали 11:31 – точное время убийства Розы Озёр. Просто-напросто я видела стрелки в зеркальном отражении. Стрелки… И мне сразу вспомнился дождь из крошечных острых стрел, которые заставили меня искать укрытие в башне с часами. Стрелы-стрелки. На огромных часах. Прямая связь со временем.

Я принялась рассуждать дальше – и словно открыла шлюз, в котором давно копились мысли. Волна вопросов хлынула оттуда незамедлительно. Не сломаны ли башенные часы на мэрии города М.? Действительно ли было 11 часов 31 минута, когда убийца душил Розу Озёр? Что, если часы на башне показывали 11:31, тогда как на самом деле было 10:31, то есть они вполне могли спешить на час? Произошла ли поломка случайно? Или Кристиан Озёр каким-то образом – я пока еще не придумала каким – перевел стрелки так, чтобы они показывали нужное ему время? Так или иначе, если башенные часы в день убийства спешили на час, это могло означать лишь одно: у Кристиана Озёра больше нет алиби.

Базиль Бонито сидит за рулем своего красного «ситроена».

С некоторых пор ему запрещено водить машину в городе, и теперь единственная его отрада – часами сидеть вот так на водительском месте, ничего не делая, просто положив руки на руль. На пассажирское кресло рядом с ним Фанни усадила Брюно; тот безучастно смотрит прямо перед собой, пока Базиль рассказывает ему разные истории, оживленно жестикулируя, ради чего ему приходится то и дело отрывать руки от рулевого колеса. В воображении Базиля в та кие моменты машина, теряя управление, слегка отклоняется от линии движения на дороге, по которой она мчится, и колеса скрипят покрышками. Но Баз иль сразу восстанавливает над ней контроль, удовлетворенно улыбаясь. Эта машина – истинное чудо, венец современных технологий.

Властной Аделаиды здесь уже нет, некому его тиранить, а из новенькой надзирательницы по имени Фанни можно веревки вить. Кстати, где она? На кухне, может, готовит всякую гадость? Или глажкой занята в бельевой? Да какая разница, главное, чтобы у него над душой не стояла. Базиль похлопывает Брюно по плечу, покрытому шрамами, хочет подбодрить. Ему нравится прикасаться к другу. Он любит Брюно, хоть и обращается с ним порой неподобающим образом. Кроме него, Брюно никто не любит. Брюно всех приводит в ужас. Но это же не повод его не любить, верно? Базиль счастливо улыбается. Что может быть лучше прогулки на машине с добрым другом? А что, если нарушить запреты и прокатиться по улице? Можно было бы съездить к приятелям в парк Шамбор. Усадить всех в салон и отправиться вместе в большое путешествие…

На второй день своего недомогания я проснулась и сразу вскочила с решительным настроем наверстать драгоценное время, потраченное впустую. Быстро приняла душ, оделась, позавтракала на кухне свежим хлебом, который купила Катрина, земляничным конфитюром и горячим кофе.

Через некоторое время я уже шагала по городской площади, на которой Роза испустила последний вздох. Все выглядело так, будто никто и не помнит о чудовищном преступлении, совершенном здесь всего несколько недель назад. У меня из головы не шел сон о дожде из маленьких стрел, вонзавшихся в оголенную кожу, и я ускоряла шаг на пути к одному заведению по специально раздобытому адресу.

Мне не составило труда найти человека, который занимался обслуживанием и ремонтом башенных часов города М. Его звали Бернар Юг, и у него была ювелирная лавка неподалеку от мэрии. Там он и проводил большую часть времени, когда не копался в часовом механизме.

– Поломки? Такого почти никогда не случалось! Часы идут с идеальной точностью! Я сам их устанавливал на башне в тысяча девятьсот восьмом. С тех пор чинить их пришлось всего-то три раза. И скажу вам, что…

– Вы можете подтвердить, что двадцать пятого декабря часы показывали правильное время? – перебила я часовщика-ювелира. – То есть что они не опаздывали или не спешили… примерно на час?

– На час?! – Старик чуть не потерял монокль, вернее, ювелирную лупу, с которой никогда не расставался, будто она приросла к его глазу. Затем он так бурно расхохотался, что дрожь сотрясла хрупкое, сухощавое тело. – Я сказал вам, что чинить часы мне пришлось всего три раза. И знаете почему? Потому что они опаздывали на две-три минутки! А уж чтобы на час… нет, никогда такого не бывало. – Он посерьезнел, приняв авторитетный вид, подобающий профессионалу. В настенных часах закуковала кукушка, словно в подтверждение его слов.

– А кто-нибудь еще, кроме вас, мог получить доступ к башенным часам?

Старик нахмурил белые брови:

– Зачем это?

– Ну, чтобы передвинуть стрелки с дурными намерениями.

– Я единственный могу подниматься в помещение с часовым механизмом. Но в мэрии должна быть копия ключа. То бишь она там наверняка есть – на случай, если я потеряю свой… Хотя, понимаете ли, в этом нет никакой необходимости – я никогда в жизни ничего не терял.

Он обвел рукой комнату, в которой мы находились. На полу лежал персидский ковер, стен не было видно за часами с маятниками всех форм и размеров, за этажерками, уставленными разными безделушками, от крошечных до огромных, чье предназначение трудно было угадать; я не знала, выставлено ли все это на продажу или для красоты. Здесь царил неописуемый беспорядок, но при этом было душевно и уютно. Словно древний иудейский город Капернаум из северных пределов Земли обетованной, целый город, чье название стало у нас во французском языке синонимом хаоса, уменьшился до масштабов тесной ювелирной лавки.

– Там, где люди несведущие видят бардак, моему взору открывается самый что ни на есть идеальный порядок, блистательно продуманная организация вещей. Здесь каждый предмет на своем месте, и место это неизменно. Смотрите. – Бернар Юг подошел к этажерке и двумя руками приподнял стоявшую на полке китайскую вазу – аккуратно приподнял, с величайшими предосторожностями, как будто она была начинена взрывчаткой, чувствительной к движению. Затем ювелир указал мне подбородком на круглый след от донышка, оставшийся на полке в толстом слое пыле, которая, судя по всему, копилась здесь веками. – Я никогда тут ничего не протираю тряпкой. И не потому что я грязнуля, вовсе нет. Это специальная уловка, чтобы отвадить воришек. Ибо, если кто-нибудь из посетителей попытается втихаря стащить вазу, я об этом узнаю – увижу по оставшемуся в пыли следу.

Он заулыбался, явно от гордости за свою стратагему, а я мысленно подивилась, кому может прийти в голову украсть такую безделицу, да просто дурацкий пылесборник…

– О, я вас понимаю, – серьезно покивала я старику. – Мне…

– Позвольте вас прервать, – торопливо сказал он вдруг, будто вспомнил что-то предельно важное. – Если принять вашу версию о злодее, завладевшем ключом от помещения на верхотуре башни, нужно иметь в виду, что он должен был еще как-то справиться с часовым механизмом. Время на часах, знаете ли, нельзя изменить, просто подергав стрелки в ту или иную сторону. И такого колесика, которое нужно покрутить на ручных часах, чтобы стрелки передвинулись, там нет. Да уж, с башенными часами все гораздо сложнее. Надобно понимать, как они устроены.

– А вы знаете кого-нибудь в городе М., кто это понимает? Другого часовщика?

– Мне бы не следовало вам это говорить, чтобы вы не сочли искомым злодеем меня самого, но я скажу: другого нет. Во всем регионе не сыщете вы ни единого человека, способного перевести наши башенные часы на час вперед или на час назад. Ни единого, кроме меня. А я не вижу ни малейшей причины, зачем бы мне это могло понадобиться…

Бывает, думаешь, что ты застряла в тупике, а потом в один прекрасный день, когда положение уже кажется безвыходным и начинаешь впадать в отчаяние, вдруг обнаруживается открытая дверь. Для меня такую дверь открыла Мариза Озёр, самым неожиданным образом.

Она появилась, когда я готовила еду на кухне.

Если когда-нибудь я все-таки напишу книгу о деле Розы Озёр, как уже говорила раньше, начать рассказ можно будет с того, что случилось этим вечером. Я знаю, что особое внимание нужно уделить первому предложению. Оно не должно быть ни слишком коротким, ни чересчур длинным, а в точности таким, как следует: из тщательно подобранных слов, с несколькими запятыми, которые придадут ему ритмичность и изящество, эстетическую безупречность и стиль, – все для того, чтобы напомнить себе самой, как я делаю всякий раз, когда пишу для собственного удовольствия, что это не адвокатская речь в суде, а нечто иное, и потому не грех позволить себе подмешать туда капельку фривольности, пустого вздора, фантазии:

«Когда весть о том, что новые обстоятельства могут придать ускорение забуксовавшему было расследованию, начатому ни много ни мало месяц назад по делу Розы Озёр, когда, повторю, столь важная весть долетела до моих ушей (а если уж быть точной, то до правого уха, ибо услышать ее мне довелось по телефону), я как раз опустила пучок спагетти в кастрюлю с кипящей водой».

Я перечитаю это предложение, оценю благозвучность и стремительность слога, отмечу, как легко с самого начала книги чрезвычайное вплетается в обыденное. А вернее, обыденное – в чрезвычайное. «Я как раз опустила пучок спагетти в кастрюлю с кипящей водой». Читатель представит пузырящуюся, подрагивающую воду, охапку светлых тоненьких трубочек из теста – все знают, как это выглядит, – и кастрюлю, которая, кстати, не должна быть слишком маленькой; взять маленькую кастрюлю – распространенная ошибка, макароны не должны прилипать к стенкам, им нужны простор и большое количество воды [специалист, если таковой найдется среди читателей, посоветует наливать не меньше полутора литров на сто граммов спагетти); между строк я буду время от времени помешивать спагетти деревянной ложкой, чтобы не липли к кастрюле, и наблюдать за ними, думая о другом – о своей жизни, о текущем дне…

Это сущая правда – когда зазвонил телефон, я действительно готовила спагетти с охотничьим соусом. Звонок заставил меня вздрогнуть, и я с беспокойством заглянула в кастрюлю, чтобы по цвету макарон определить, надолго ли отвлеклась. Оказалось, ненадолго – они еще не сварились даже до состояния al dente[447]. Машинальным движением я слегка убавила газ под сковородкой с ингредиентами для соуса – мелко порезанные лук-шалот, петрушка и эстрагон шкворчали в лужице карамелизованного масла.

Затем я вытерла руки тряпицей, поспешно вышла из кухни и направилась в рабочий кабинет. Телефон надрывался на моем столе – верещал, как ребенок, поставивший себе целью привлечь внимание взрослых.

Перед тем как снять трубку, я по маниакальной привычке специально выждала, когда прозвучит еще одна трель.

– Мэтр? – услышала я в трубке. – Я вас не отвлекаю от важных дел?

Я собиралась ответить, что нет, что я всего лишь предаюсь кулинарным экзерсисам, но меня вдруг испугало возможное вторжение этой незнакомки [а по голосу было ясно, что звонит женщина) в мою личную, кухонную, так сказать, жизнь. Кроме того, «предаваться кулинарным экзерсисам» – это слишком громкие слова, которые могут ввести в заблуждение. «Ах, кулинарным экзерсисам? Вот это да! И какие же яства вы готовите?» – наверняка дерзнет она полюбопытствовать. И тогда мне придется ответить: «Макароны», – выставив себя тем самым на посмешище. Кстати, о макаронах… Как они там, эти чертовы спагетти? Я слышала клокотание кипящей воды, надо было срочно убавить газ. Терпеть не могу разваренные спагетти. В их приготовлении есть момент, после которого все неизбежно идет насмарку. Неуловимая грань, доля секунды, когда вкус в одну секунду становится восхитительным… и сразу же начинает портиться.

– Меня зовут Мариза Озёр, я старшая сестра Кристиана Озёра. Я очень любила Розу. И знаю, кто ее убил.

Когда я вернулась на кухню, лук-шалот уже обуглился, а вода в кастрюле со спагетти выкипела – на дне остался ком спекшегося теста, похожий на клубок дохлых змей. Я выкинула всё в мусорное ведро. В любом случае есть мне уже не хотелось.

Мы с Маризой договорились встретиться в кафе «Под платанами» следующим утром, и чуть позже выяснилось, что сестра Кристиана Озёра похитила у меня не только аппетит, но и сон.

Утром порог кафе переступила женщина, огляделась и без колебаний направилась прямиком ко мне [кроме меня в зале сидели только мужчины). На вид моей новой знакомой было около пятидесяти; я отметила про себя красивые, коротко стриженные черные волосы, моложавое, почти девичье лицо и шустрый взгляд.

– Вот дневник, о котором я вам говорила, – на чала она без предисловий, протянув мне небольшую тетрадь в красной обложке.

Мариза поведала мне, что за несколько дней до смерти Розы она получила этот личный дневник по почте в конверте, на котором было написано: «Вскрыть только в случае беды». К большому конверту прилагалось письмо, в котором Роза просила не задавать ей вопросов, не судить ее и пока что не искать с ней встречи. К сожалению, письмо Мариза выбросила.

– Вы исполнили просьбу невестки? – спросила я.

– Представьте себе, я готова была это сделать с точностью до наоборот. По крайней мере, в мыслях. Очень хотела нарушить ее просьбу, но в последний момент передумала. Я сказала себе, что раз уж Роза позаботилась принять такие меры предосторожности, отправляя мне свой дневник, значит, она не желает, чтобы кто-нибудь узнал, что она меня о чем-то предупреждает. Возможно, за ней следили. Мне трудно было сдержаться и не заглянуть в дневник, но я все же предпочла подождать. Решила, что на днях под тем или иным предлогом повидаюсь с Розой и тогда уж выведаю у нее, в чем дело. Но события стали развиваться слишком быстро, и она… она умерла до того, как я успела с ней встретиться… В письме она лишь упомянула, что попала в сложное положение, и если, мол, все пойдет не так и с ней случится беда, в большом конверте я найду ответы на все свои вопросы. Разумеется, мне не терпелось заглянуть в дневник, но я не поддалась искушению и позволила себе его открыть лишь на следующий день после ее смерти. Дневник я прочла не отрываясь от начала до конца. И я не сомневаюсь, что, последовав моему примеру, вы сделаете те же выводы, к которым пришла я.

– Почему вы не обратились в полицию?

– Потому что полицейские вцепились когтями и зубами в Мишеля Панданжила, и я не думаю, что они добросовестно возьмутся отрабатывать версию, которая не согласуется с их предубеждениями. Вы, в отличие от них, кажетесь мне более беспристрастной, вернее сказать, мы с вами хотим одного и того же – чтобы вашего негра оправдали, а настоящему убийце вынесли приговор. Вот что мне нужно: покарать мерзавца.

Слова «вашего негра» меня взволновали. «Мой негр… – подумала я. – Да услышит ее слова Господь. Если бы только Мишель и правда стал моим…» Я постаралась выбросить эти мысли из головы, чтобы не зардеться ненароком и не выдать тем самым свои чувства.

– Значит, вы считаете, что Розу убил не Мишель? – уточнила я.

– Конечно, это был не он!

– Кто же тогда?

Она указала на дневник, словно давая понять, что ответ на этот вопрос ждет меня там и мне нужно лишь прочитать записи Розы, составить свое мнение и сравнить его с мнением Маризы. Для этого она оставила мне свой номер телефона, распрощалась, настороженно огляделась в очередной раз, встала из-за столика и была такова.

Возможно, читатель думает, что я тогда помчалась домой, взлетела по лестнице, преодолевая по две ступеньки зараз, рухнула в кресло, едва успев запереть за собой дверь, и погрузилась в чтение. Но все было совсем не так. Все было ровно наоборот.

Я вернулась домой неспешным твердым шагом, пребывая в состоянии полнейшего душевного покоя – это чувство не посещало меня уже давно, по сути, с того самого дня, когда для нас началась работа над делом об убийстве. У Маризы был такой уверенный вид, что ее убежденность по поводу истинного убийцы передалась и мне; она заставила меня поверить, что теперь у нас в руках есть оружие, которое повергнет в трепет и следственного судью Ажа, и прокурора, и полицию. Через несколько часов вся Франция узнает правду об этом запутанном деле, и мой клиент будет… я хотела написать «оправдан», но точнее – «избавлен от любых подозрений».

Поднявшись в свою квартиру, я наполнила ванну горячей водой, разделась и несколько секунд рассматривала свое отражение в зеркале, любуясь собственной красотой, мягкими изгибами фигуры совершенной грушевидной формы, молочно-белой кожей, маленькой девичьей грудью с темно-коричневыми сосками, россыпью родинок на животе. Опустила одну ногу в ванну, потрогала пальцами воду и, довольная ее температурой, переступила через бортик. Дневник Розы я оставила на маленьком металлическом столике, где лежало марсельское мыло[448], которое я люблю использовать и для волос, и для тела. Мой взгляд скользнул к паху. Я слегка раздвинула ноги, развела пальцами заросли волос, высвобождая крошечный розовый бутон, приоткрыла увлажнившиеся губы. Глядя на себя в зеркало, вызвала в памяти образы Мишеля, сохраненные в памяти за время наших встреч, возбуждая желание. Снова увидела нас в ресторане. Его неспокойный, все время ускользающий взгляд то и дело замирал на мне и обретал уверенность, заставляя меня робеть. Думаю, не ошибусь, если скажу, что он был охвачен теми же чувствами, что и я, зыбкими и противоречивыми, потому что, даже если мы оба испытывали взаимное влечение, статус адвоката и подзащитного не давал нам ему поддаться. У меня с клиентами никогда не было отношений, выходивших за рамки деловых, но я знала, что с той самой минуты, когда Мишель перестанет быть моим подзащитным, я уже не смогу, мы не сможем скрывать от самих себя и друг от друга наши чувства.

Я вздохнула, представив его обнаженным, склонившимся надо мной. Увидела, как он переступает через бортик ванной, как на черной коже вспыхивают звездами мириады капель, накрывая меня ночным небосводом. Ничто в человеке не таит таких глубин, как его кожа, сказал один французский поэт[449], имя я позабыла, но могу подписаться под его словами. Большие руки цвета ночной тьмы легли на мои фарфорово-бледные бедра. Я сдалась на его волю. Полные, влажные, перламутровые губы Мишеля скользнули по моей груди. Его член, сделавшийся огромным и твердым, устремился в джунгли моих волос, скрывавших розовые губы.

«У меня впереди целый вечер на то, чтобы прочесть дневник», – подумала я, лаская себя между ног подушечкой указательного пальца. Откинула голову на бортик ванны и закрыла глаза.

Часть четвертая Роза Озёр

После любовных услад реальность обретает горьковатый привкус.

Я очнулась и поняла, что все еще лежу в ванне. Голова кружилась, подушечки пальцев сморщились и были похожи на засохшие виноградины.

Дотянулась до полотенца и вытерлась насухо. Накинула ночную рубашку, прихватила лежавший на столике рядом с ванной дневник в красной обложке и, усевшись в спальне на кровать, открыла его на первой странице. Имени владельца нигде не было; почерк оказался мелким, стремительным, с сильным наклоном. Я подумала, что он должен принадлежать хрупкой, уязвимой, взволнованной женщине. На страницах дневника она поведала свою историю.

История эта была прекрасной и трагической, она захватила меня на всю ночь. Всю ночь без остатка я посвятила Розе.

Внимание местного молодого фермера Роза определенно привлекла своей красотой, ничем иным. Он заметил в ней единственный изъян – она казалась умной, а Кристиан Озёр побаивался умных женщин. Но он не сомневался, что сумеет задурить ей голову. Вернее, вскружить.

Со своей стороны Роза приняла ухаживания этого парня, не такого робкого, как остальные, и, возможно, не самого пригожего из всех, с радостью и надеждой. Известное дело – парни в столь юном возрасте настолько впечатлительны и ранимы, что не решаются приближаться к красивым девушкам. Если девушка красивая, она все равно что проклятая: оробевшие молодые люди не рискуют к ней приблизиться, теряют уверенность в себе, не могут собраться с духом. В итоге красотка зачастую уходит с первым встречным нахалом, который в приступе самонадеянности вдруг отваживается с ней заговорить. Обычно за красивыми девушками ровесники ухаживают реже, чем за дурнушками, и это всегда вызывает удивление.

Кристиан был голубоглаз, довольно привлекателен, хоть и нелюдим, и в целом казался славным парнем. А Розе большего и не требовалось. Славный парень, который будет о ней заботиться, – что еще нужно? В новом поколении мужчин повывелись прекрасные принцы и рыцари. Тяжелая работа на земле, неурожаи, скука, безделье и алкоголь по вечерам да в выходные произвели глубинные изменения в мужской половине маленького городка на генетическом уровне. Все мужчины здесь были пьяницами, все увлеченно дубасили жен, а детей воспитывали подзатыльниками и пинками. Но Роза была фантазеркой и мечтательницей. Не сказать – слепой курицей. Она верила, что у нее в жизни все будет иначе.

Кристиан и Роза начали встречаться в конце года. Он был фермером, владел приличными земельными угодьями. Она работала портнихой. Ей только исполнилось двадцать два, ему было двадцать три; она любила французскую эстраду, он терпеть не мог музыку; она обожала читать, он находил это занятие пустой тратой времени. Очевидная несовместимость, вместо того чтобы насторожить девушку, ее обнадежила – Роза решила, что они с Кристианом созданы дополнять друг друга. Ведь говорят же, что противоположности притягиваются, разве нет?

У него были земли и деньги, унаследованные от покойных родителей, большой дом посреди фруктовых садов и автомобиль; он проявлял к ней интерес, и она не собиралась морщить носик – от добра добра не ищут. Кристиан, со своей стороны, видел в ней вторую мать, которая будет готовить ему еду, стирать его вещи, утешать, дарить ласку и составлять компанию по вечерам. За городом, в сельской местности, никто большего и не желает. Так что каждый видел в этих отношениях свою выгоду.

– Твоя Роза красива, как ведьма, – сказал однажды Кристиану его приятель Паскаль, когда они зашли в бар в центре города пропустить по стаканчику. – Не боязно тебе?

– Чего мне бояться?

– Того, что она и правда ведьма.

Паскаль несколько лет провел в городе Р., изучая богословие, вернулся в М. приходским священником, по воскресеньям проповедовал с церковной кафедры и, казалось, в будние дни так и оставался там, в этой, так сказать, башне из слоновой кости, в отрыве от реалий современного мира.

– Говорю тебе, Кристиан, ты бы поберегся. Тебе, конечно, странным покажется, что священник дает такие советы, но, послушай меня, не надо тебе на этой Розе жениться, очень может быть, что она тебя нарочно приворожила, околдовала и…

Кристиан расхохотался. Он не был ни суеверным, ни заправским скептиком, однако в тот самый момент подумал, что ему выпало жить в эпоху ханжей. И то ли для того, чтобы разрушить злые чары, то ли желая доказать, что ничего не боится, Кристиан, задира по натуре, из тех, кто вечно бросает вызов, если не ближним своим, то самой судьбе, взял и женился на Розе меньше чем через месяц, а именно 15 декабря, к величайшему ужасу своего богобоязненного приятеля. Молодая жена переехала сразу после свадьбы в дом мужа среди персиковых деревьев. Кристиан все ждал, что она и правда превратится в ведьму, начнет варить колдовские зелья из жабьей слизи, но этого так и не случилось.

Во время церемонии бракосочетания лило как из ведра.

Дождливая свадьба – к счастью, говорили им, но молодожены только посмеивались. Тогда, в самом начале, у них была еще эта заговорщицкая близость юных влюбленных, союз двоих против целого мира, взаимное доверие, которого достаточно для того, чтобы выстроить вокруг себя нерушимую стену если не из любви, то из надежды. Мы будем сильнее всех, думали они, наш брак выстоит против чужих людей, он будет неподвластен времени, скуке, рутине, разочарованию. Поначалу так думают все. Сколько молодоженов говорили это до них? А потом фотографии в толстых альбомах, обтянутых зеленой кожей, долгое время напоминали им о той незамутненной наивности, свойственной юным.

Свадьба получилась веселая, очень эффектная, в духе «Большого Мольна»[450]. Молодежь нацепила карнавальные маски, старики облачились в пестрые народные костюмы, извлеченные из сундуков по такому случаю. Оркестр наяривал весь день и всю ночь без остановки под долетавший издалека аккомпанемент городских колоколов.

Кристиан не замедлил проявить склонность к ревности и заявлял свои безраздельные права на Розу, запрещая ей танцевать с гостями. Но ему никто не ставил в упрек нежелание делиться с кем бы то ни было такой красивой невестой. Он был женихом, королем праздника. Роза же чувствовала себя счастливой и кружилась с ним, пьянея от аромата парфюма и бряцанья безделушек в объятиях молодого супруга, который ласково гладил ее по щекам.

Паскаль, приятель Кристиана, священник, которому пришлось их обвенчать, настороженно наблюдал за этим зрелищем, за буйством чувств и финансов, сидя в сторонке, в углу банкетного зала, и усердно поедал птифуры, запивая их сент-эмильоном, – пользовался случаем внести разнообразие в рацион из облаток и дешевого вина, которыми он потчевал каждое воскресное утро свою паству. Паскаль говорил себе, что, возможно, он зря беспокоится и Роза на самом деле никакая не ведьма. Но он знал, что дьявол умеет рядиться в прельстительные одежды, принимать чарующий, обманчивый облик – все для того, чтобы ввести смертных в искушение, – и молился, дабы на сей раз все было не так, взывая к Господу между двумя глотками красного и двумя пирожными со взбитым кремом.

Первая брачная ночь была полна светлых надежд.

Кристиан, разгоряченный алкоголем, не утратил внимания к новобрачной, которая оказалась не девственницей, лишь движения его сделались более резкими. Он даже пытался доставить ей удовольствие, но так и не смог довести до оргазма. Пара списала это на нервы, обильную трапезу, белое вино и коктейли. Роза изо всех сил старалась утешить мужа, перечисляя причины этой неудачи, отвлекая словами и ласками, говорила, что у них впереди целая жизнь на то, чтобы заниматься любовью и делать это хорошо, но Кристиан, вопреки ее увещеваниям, так и не перестал втайне думать, что его угораздило жениться на бревне, и от этой мысли сердце его переполнялось горечью и злостью, которые Роза ненароком приняла за заботу о ней и страсть. Доверчивая, влюбленная Роза решила, что он злится на самого себя, и ее это невероятно растрогало. На самом же деле он уже тогда начал злиться на нее.

На следующий день после свадьбы Кристиан и Роза зажили семейной жизнью. Как водится, жена переехала к мужу. Из материнского дома она привезла с собой несколько безделушек и три огромные картонные коробки с книгами. При виде книг молодой муж поинтересовался, что она собирается со всем этим делать.

– Расставлю на полках, что же еще?

– Зачем хранить книги, если ты их уже прочитала? Ты, что ли, будешь их перечитывать?

– Вряд ли.

– Так зачем они тебе тогда?

– Затем, что они – часть меня, часть моей жизни. Затем, что… Не знаю зачем. Но я никогда не выбрасывала книги!

– Ну, всегда приходится что-то делать в первый раз…

Роза побледнела. Прекрасно зная о ее любви к литературе, мужчина, за которого она только что вышла, супруг, который должен холить и лелеять ее, заботиться о ней всю жизнь, в богатстве и в бедности, уже требует, как будто это что-то само собой разумеющееся, да еще тоном, не терпящим возражений, отказаться от части ее самой!

– Ты хочешь, чтобы я выбросила свои книги, Кристиан? – переспросила Роза потрясенно и печально.

Спохватившись, что зашел слишком далеко, молодой человек рассмеялся:

– Да нет, конечно! Я пошутил! – И заключил ее в объятия. – Видела бы ты сейчас свое лицо!

Роза изобразила улыбку с некоторым облегчением. Но лишь с некоторым. Потому что в красивых голубых глазах Кристиана она не заметила веселья – в них таилась искренняя серьезность намерений. «Нет же, он пошутил», – мысленно повторяла она, стараясь себя успокоить, и, прильнув к мужниному плечу, не видела кривой усмешки на его лице.

С Кристианом ее вечно бросало из огня да в полымя. Она не знала, чего ждать от него в следующую секунду – кнута или пряника. Он словно сочинял какой-то таинственный, замысловатый балет, и Роза не понимала, с какой ноги каждый раз надо вступать в этот танец и какие па исполнять, чтобы не споткнуться и не упасть. Молодой муж быстро взялся устанавливать правила, по которым теперь должна была строго идти их жизнь.

В глазах окружающих, которые слепы к тому, что происходит между супругами за закрытыми дверями, семейная жизнь Розы и Кристиана начиналась как по маслу и была близка к идеальной. Так считали их родственники. Паскаль же по-прежнему не сомневался, что где-то там, в ежедневной рутине семейного быта, затаилась беда, которая лишь ждет подходящего часа, чтобы заявить о себе, и что надо внимательно за этим следить, не теряя бдительности и самых страшных опасений. И он ждал, охваченный трепетом. Однажды ведьма Роза непременно сорвет маску и явит свое подлинное лицо. Не сможет же она притворяться всю жизнь…

Очень скоро Кристиан потребовал, чтобы Роза уволилась из своего ателье: «Я хорошо зарабатываю, тебе нет нужды оставаться портнихой». Но ей, бережливой, хотелось сохранить эту малую толику собственной независимости. Мать внушала это Розе с самого детства: «Ты можешь выйти замуж, можешь любить мужа и заботиться о нем, но никогда не бросай работу, оставайся независимой. Если станешь покорной и беспомощной, твой муж перестанет тебя уважать и найдет себе другую». Еще она любила повторять: «Женщина, как хищник, должна быть неукротимой». Знала ли мать на своем опыте, о чем говорила? История о том умалчивает.

– Это не обсуждается, ты будешь сидеть дома! – резко отмел Кристиан возражения жены. Но тут же постарался смягчить свой окрик ласковым взглядом и потрепал ее по щеке: – Милая, ты нужна мне здесь.

Ох, если бы только он был законченным деспотом, жестоким тираном, ей было бы легче ему противостоять, но после кнута из властных речей Розе всегда доставался пряник из улыбок и ласки. Голубые глаза, от которых веяло стужей, превращались в теплую гладь океана, и Роза в такие моменты готова была все ему простить.

В январе Роза уволилась. Не сразу – после долгих размышлений.

Она пришла к выводу что судьба сделала ей подарок в виде богатого мужа и возможности вести праздную жизнь. Да и ремеслом портнихи, которое портит зрение и пальцы, она не слишком дорожила, да и не так чтобы очень стремилась к эмансипации. Зачем же восставать против мужа и отстаивать свое право зарабатывать на жизнь, если он предлагает ей вечный отпуск, свободное время на чтение, спокойствие домашнего очага, уют родных пенатов?

Уволиться с работы было еще проще, чем ее найти. Презрев таким образом материнские наставления, Роза покончила со своими карьерными амбициями. В конце концов, что предлагает ей Кристиан? Не что иное, как свободу распоряжаться своим временем, как она захочет: читать, сорить деньгами в магазинах и ездить на прогулки в город, когда заблагорассудится, разве нет?

Разочарование не замедлило дать о себе знать.

Кристиан просыпался ни свет ни заря и будил жену, чтобы она приготовила ему завтрак:

– Тебе ведь нетрудно сделать это для меня, милая? Мне приходится рано вставать и потом работать до темноты, а так у меня по утрам есть приятная компания. У тебя ведь полно времени – можешь потом опять лечь спать или заняться своими делами.

Роза вставала, делала ему чашку черного кофе и ужасные «бутерброды» – хлеб, натертый чесноком. Она ненавидела чесночный дух, который оставался во рту мужа до обеда, а порой и до вечера. После завтрака она снова ложилась в постель, но ей редко удавалось заснуть. Полежав, она принималась за уборку, потом за стряпню. Кристиан возвращался ровно в полдень. Он желал, чтобы к этой минуте все было готово, и усаживался за стол сразу, не снимая грязных сапог. Никогда он не помогал подавать обед, раскладывать приборы и салфетки, наливать кипяченую воду в кувшин, а равно и убирать со стола ему не приходило в голову, ведь он трудился с утра до ночи, зарабатывая на жизнь. После обеда Кристиан удалялся в спальню на кратковременную сиесту, заваливался на чистые простыни прямо в рабочей одежде и дремал, пока Роза мыла посуду и оттирала пол, который он испачкал заляпанными землей сапогами. Когда же она откладывала половую тряпку и переводила дыхание, муж звал ее из спальни и бесился, если она не появлялась на пороге через секунду. После дневного сна Роза должна была его удовлетворить, как удовлетворяют естественные нужды или детские капризы. Собственно, «удовлетворить» здесь точное слово, потому что сама она не получала никакого удовольствия, а его это и не волновало.

– Ты не такой нежный, как раньше, – однажды упрекнула его Роза. – У нас это перестало быть игрой и забавой, ты сразу приступаешь к…

– В разгар рабочего дня у меня нет времени ждать, когда мадам соизволит получить удовольствие, – перебил он. – Тем более что ты на это и раньше не была способна.

Всего несколько слов, а Розе показалось, что ее огрели дубиной.

– Но иногда же приятно сделать это по-быстрому, разве нет, милая? – поспешил добавить Кристиан, потрепав ее по щеке. – Сегодня вечером мы все сделаем так, как ты захочешь, обещаю.

И Роза послушно кивнула, выдавив улыбку. Но вечером он сразу заснул и громко захрапел, не успев выполнить обещание.

Мало-помалу Роза привыкла к тому, во что превратилась ее сексуальная жизнь на долгие годы. Предварительные ласки были забыты; она ложилась на кровать рядом с ним, сняв панталоны, задрав платье, раздвинув ноги, покорная; он целовал ее пару раз, обдавая чесночным духом, и ей приходилось усилием воли сдерживать тошноту; затем он наваливался на нее всем весом, мертвым грузом, расстегивал ширинку на грязных рабочих штанах и входил в нее, не дожидаясь, когда она увлажнится и будет готова его принять, впрочем, Розе трудно было бы возбудиться, потому что муж больше не вызывал в ней и тени желания. В итоге ей было больно, но Кристиан принимал ее мычание за стоны наслаждения, возбуждался сам еще больше и через пару минут извергался в нее со звериным рычанием. После этого он одаривал ее улыбкой, трепал по щеке, смотрел голубыми глазами, в которых не было уже ничего из того, во что она когда-то влюбилась. Там больше не плескался океан, осталась только грязная пена отлива. «Что-то не так?» – спрашивал он. «Все так», – лгала она в ответ. «Нам ведь хорошо вместе, да?» И она не осмеливалась возразить. Не дожидаясь ответа, он вставал, заправлял член, еще надутый, разбухший, в ширинку, застегивал ее, надевал мерзкие, грязные сапоги и, заново пачкая вымытый пол на своем пути, уходил на работу до вечера.

Иногда, спохватившись, он возвращался в спальню, и у Розы вдруг загоралась надежда. Она представляла себе, что сейчас муж сядет на краешек кровати, заговорит с ней, поделится своими тревогами, посулит, что их жизнь изменится к лучшему, пообещает сходить куда-нибудь вдвоем на романтическую прогулку или на ужин – куда угодно, – спросит, о чем она мечтает, о чем думает, чем хочет с ним поделиться. Но он останавливался на пороге, бросал ей что-то вроде: «Сегодня вечером я бы хотел на ужин бараний окорок по-бретонски, обожаю это блюдо», – улыбался и уходил восвояси. Роза оставалась одна, лежала на кровати, уставившись в потолок, и слушала, как кашляет, словно тяжелобольной туберкулезник, двигатель трактора под окном. Трактор уезжал, и на нее наваливалась тишина – как тяжелый тюк из ваты, как подушка, прижатая к лицу, грозящая задушить. Тогда Роза вставала и шла в ванную, подмывалась, оседлав биде, машинальными движениями, ни о чем не думая, тупо наблюдая, как тонкая струйка спермы, смешанная с водой, исчезает в отверстии для слива.

Вечером Кристиан получал заказанный окорок, хотя Роза не была великим кулинаром, иона тратила по несколько часов на то, чтобы найти нужный рецепт в книгах, которые ей отдала мать. Порой Роза задавалась вопросом, действительно ли мужу приходит блажь отведать баранину по-бретонски, налима по-арморикански, говядину по-строгановски или же он выбирает эти блюда нарочно, чтобы задать ей хлопот и потешиться, зная, как она из кожи вон лезет, стараясь приготовить, а потом раскритиковать половчее результат этих стараний. Сам Кристиан никогда ничего не готовил, но не стеснялся высказывать свое мнение о стряпне молодой жены, и в основном критика его была злой и неконструктивной: «Фу, какая гадость, это совсем невкусно и даже на вид неаппетитно, милая. А я-то думал, все женщины умеют хорошо готовить…» Или: «Оно холодное!» – «Неудивительно, Кристиан. Я подала ужин на стол, а ты вдруг ушел в огород и полчаса возился с компостом на грядке с помидорами!» – «И что? Ты не могла подогреть?» Или: «Моя мать готовила это по-другому». Или: «Мясо пересолено! Ты хочешь меня убить?!» Роза молчала, прикусив язык, чтобы ему не ответить, с трудом сдерживалась, чтобы не запустить тарелкой ему в лицо. Если не нравится, пусть идет в ресторан или сам себе готовит, думала она. Кристиан каждый раз извинялся, но это ничего не меняло – злые слова уже были сказаны и сделали свое дело. Он вставал из-за стола, подходил сзади к ней, сидевшей на стуле, обнимал, склонившись, за талию, целовал в шею, а его загрубелые здоровенные ладони скользили вверх, к ее груди. Как будто после того, что он наговорил, она могла почувствовать хоть намек на желание. Роза высвобождалась из объятий, вставала и начинала убирать со стола. А Кристиан обиженно удалялся в спальню на время сиесты. Их разделяла непреодолимая пропасть.

Возможно, Кристиан и не был суеверным, но он привык крестить ножом хлеб, перед тем как разрезать, потому что так всегда делали в его семье. И не дай бог Розе было положить на стол багет в перевернутом виде – в Средние века хлеб таким образом откладывали для палача. Кристиан переворачивал багет как надо, устремлял на жену свирепый взгляд, но тотчас смягчал его улыбкой, словно в нем уживались два человека, добрый и злой, по очереди выражающие свои чувства.

Роза быстро поняла, что их брак для Кристиана не имеет особого значения. Все планы, которые он строил, касались только его персиковых, фиговых, сливовых деревьев, а деньги он зарабатывал, чтобы тратить их на покупку новых земель под сельскохозяйственные культуры или самых современных тракторов. Кристиан взял ее в спутницы жизни лишь для удовлетворения своих потребностей и материальных нужд: жена должна была готовить еду, стирать, убирать, заниматься с ним сексом и просто составлять компанию, избавляя от одиночества. Для компании так заводят домашнее животное, и в плане общения ему от Розы нужно было не больше, чем от собаки. А большего она и не могла ему дать.

Молодой человек работал днями напролет, допоздна, вечно ссылаясь то на посевную, то на сбор урожая. По вечерам он часто засыпал на диване. Разговаривать им было не о чем. Кристиан никогда не возил жену в город за покупками, они никогда не гуляли вместе, даже в садах вокруг дома, не ездили в отпуск.

«Фруктовые сады требуют заботы день и ночь! – отвечал он на упреки Розы. – Я работаю так много ради нашего блага. Работаю, чтобы мы с тобой были счастливы». И заключал ее в объятия, отчего Роза становилась снова беспомощной и безропотной, а он извинялся, называя себя простым фермером, грубияном, деревенщиной. В искусстве показного самоуничижения Кристиан достигал немыслимых высот, постепенно выставляя себя не палачом, а жертвой – признавал все свои ошибки, был донельзя строг к себе, мастерски подвергал свое поведение строжайшей самокритике, впадал в ложную скромность, преувеличивал до небес свои недостатки, так что Розе ничего не оставалось, как успокоить его, приложив пальчик к губам, когда он переходил всякие границы в самобичевании. В итоге у нее постепенно росло чувство вины, и под конец уже она сама начинала перед ним извиняться.

Розе было двадцать два года, и она задавалась вопросом: неужели такая жизнь станет ее уделом навсегда?

«Кто любит жизнь, не читает книги»[451].

Кристиан держал в руках экземпляр «Мадам Бовари», на полях которого Роза записала эти слова. Он нашел книгу на тумбочке у кровати и теперь размахивал ею перед носом жены, как грязной тряпкой:

– И что это значит? Что тебе жизнь не мила? Ведь ты только и делаешь, что читаешь целыми днями… – Он скривился, выражая презрение, смешанное с недоумением.

Кристиан определенно не понимал, что он делает жену несчастной. Бывают такие люди, которые не видят дальше собственного носа. Роза могла бы ему объяснить, что ей не мила вовсе не жизнь как таковая, а ее жизнь, та жизнь, которую ей приходится вести рядом с ним. Но сумел бы он уловить разницу?

– Это просто слова, – развела она руками. – Я иногда записываю чужие мысли и цитаты, которые кажутся мне красивыми.

– Кажутся тебе красивыми? – ехидно передразнил он. – Слишком много у тебя свободного времени, вот в чем дело.

Он презрительно покосился на четвертую сторонку обложки, где была напечатана аннотация: «Эмма Руо, воспитанная в монастыре, мечтает о сказочной жизни, как у принцесс со страниц слащавых любовных романов, которые она от скуки глотает один за другим. Она выходит замуж за доктора Бовари, но жизнь с ним для нее скучна и монотонна, а большего он не может ей дать…»

Кристиан швырнул книгу на пол, разве что не плюнув ей вслед, и ушел в другую комнату. Роза наклонилась и бережно, словно раненую птичку в ладони, подобрала роман в красивой обложке, раскрывшийся от удара о пол. Она не могла понять, откуда в этом мужчине столько злобы. Откуда столько ожесточения в человеке, которого она выбрала себе в мужья, с которым решила связать свою жизнь до конца дней. Книгу она положила на этажерку в гостиной, села на диван и слушала доносившийся из спальни храп Кристиана, а потом и сама пошла спать.

«Кто любит жизнь, не читает книги». Для Розы чтение было убежищем, куда можно сбежать, чтобы попытаться забыть о мрачной, тусклой, унылой жизни, на которую она сама подписалась, шагнув в ловушку супружеского быта, выстроенного вокруг нее мужем. В противовес этому она могла лишь отправиться в мир удивительных приключений, не покидая собственного дивана.

Роза перечитывала «Илиаду», снова и снова возвращалась к «Трем мушкетерам», бродила с Ирвингом по Альгамбре. Это параллельное существование, которое она научилась вести с детских лет, теперь спасало ее от погибели.

Она наконец поняла, почему ее мать не бросила работу после свадьбы – чтобы выходить в люди, общаться с ними, не сидеть дома в одиночестве, ожидая, когда вернется муж, которому только и нужно от жены, чтобы та ставила перед ним полную тарелку да раздвигала ноги.

Дом для Розы превратился в золотую клетку в тюрьму или, если обыграть ее новую фамилию, в метафорические плотины, раздробившие бурную реку на стоячие озёра. С той поры, так же как узница грезит о свободе, как озёра стремятся слиться в полноводный поток, она мечтала лишь об одном – сбежать.

Кристиан, как будто безразличия, грубости, произвола, достававшихся от него жене, было недостаточно, начал пить, отчего стал еще злее и вульгарнее не только в речах, но и в поступках. Теперь после работы он увязывался в бары за приятелями – записными пьяницами, опытными буянами – и колобродил с ними допоздна, пока жены, уставшие ждать мужей к остывшему ужину, не приходили забрать их по домам. Еще он пристрастился к азартным играм и продувал в карты огромные суммы. Больше в их глуши заняться было нечем после трудовых будней. На землях между М. и П. вырастала молодежь, исправно наследовавшая пороки предыдущих поколений, от алкоголизма до жестокосердия, словно сами Ругон-Маккары, обретая плоть и кровь, шеренгами спускались сюда со страниц книг Эмиля Золя.

Кристиан стал возвращаться еще позже по вечерам. Роза слышала звук мотора трактора, на котором он ездил в бар прямо с полей, и уже знала, что произойдет дальше.

Муж битый час будет открывать дверь и карабкаться по лестнице, то и дело приваливаясь к стене и грязно ругаясь.

Роза будет следить за его продвижениями на слух, глядя широко открытыми глазами во мрак спальни, вжимаясь затылком в подушку, дрожа под одеялом, страшась того, что вот-вот должно случиться. Он с рычанием распахнет дверь, заорет: «РОЗА!!!» Спотыкаясь, доберется до кровати, обрушится на нее мертвым грузом так, что затрясется матрас, отдаваясь дрожью внутри ее костей. Она почувствует его дыхание – тошнотворный перегар, отдающий анисом, – к этой вони примешается запах пота и табака от несвежей одежды, порой сдобренный рвотой.

Если у него еще останутся силы – по счастью, это редкий случай, – он ощупает постель в поисках жены, и его руки обовьются вокруг нее, как змеи. Кристиан никогда не моет руки, возвращаясь домой. «Руки, которые возделывают землю, не бывают грязными», – любит он повторять. Потом мерзкие пальцы облапают ее, истыкают, исцарапают, беспощадно изомнут соски, с неуклюжим усердием полезут под панталоны, и к этому действу прибавятся брошенные в спешке ласковые слова. «Ты такая красивая, – скажет он, хотя даже не видит ее в темноте, и добавит: – Я тебя люблю», хотя понятия не имеет, что это означает. Продолжая что-то бормотать ей на ухо, он войдет в нее пальцами – как в щель почтового ящика, когда надо достать письмо, но лень искать ключ. Ключа от Розы у Кристиана не было и нет – это очевидно. И вот так орудовать пальцами – для него единственный способ овладеть женой, когда он слишком пьян для эрекции.

– Какое же ты животное, Кристиан, – не выдержала она однажды, набравшись смелости, чтобы бросить эти слова ему в лицо. – Ты такой же, как другие!

– Это какие такие «другие»? – вскинулся он мгновенно в очередном приступе ревности.

– Другие местные мужики! Те, которые только пьют до одури и колотят своих жен. Вы не способны тронуть чье-то сердце – только его искалечить[452].

Кристиан вскинул брови.

– «Вы не способны тронуть чье-то сердце – только его искалечить», – насмешливо повторил он. – Ты в какой книжке это вычитала? Я что, хоть раз поднял на тебя руку? Ну скажи, скажи!

– Нет, но…

– Ни разу я тебя не ударил! Ни единого разу, слышишь?

– Ты еще будешь бить меня ремнем, как все они делают. Потому что все вы одинаковые. Вы все тут такими рождаетесь!

Роза была права. Здесь ремни служили не столько для того, чтобы штаны не падали, сколько для воспитания жен и детей, а уж о скотине и говорить не приходится. Хотя к скотине местные мужчины относились куда уважительнее, потому что та, по крайней мере, приносила деньги и рта не разевала на хозяина.

– Никогда я не буду тебя бить, – сказал он, уже не столь уверенно.

– Куда делся Кристиан, который так нравился мне до свадьбы? Тот, кто меня очаровал? Тот, кому достало смелости со мной заговорить? Был ли он вообще? Я думала, ты не такой, как все. Но ты – животное. Деревенщина!

Возможно, она намеренно его провоцировала, пыталась вызвать гнев. И ей это удалось. Кристиану в лицо бросили чистую правду, и это вывело его из себя. Голубые глаза потемнели, дыхание участилось, на шее вздулись вены так, что чуть не лопалась кожа.

Кристиан вскинул руку, сжатую в кулак. Еще немного – и этот здоровенный кулак врезался бы ей в лицо. Но он шумно выдохнул, опустил руку и ушел. В тот день ничего не случилось, время еще не настало.

Роза все дальше уходила в литературные миры, находя в них убежище, а Кристиан все больше не одобрял ее блажь. Мало того что покупка книг – деньги, пущенные на ветер, его деньги, так еще и, уделяя столько времени чтению, жена проявляет тем самым пренебрежение к нему, наплевательски относится к мужчине, который трудится не покладая рук. И он не собирался это терпеть. «Ты целыми днями бездельничаешь!» – обвинял Кристиан жену, потому что не считал уборку, глажку, готовку настоящей работой. И если уж у нее после всех этих «хлопот» остается время на чтение, значит, она плохо убирает, готовит и гладит, да и вообще могла бы собирать персики в садах вместе с ним. «Я добытчик, я имею право на уважение! А ты вообще не работаешь!» Он постоянно упрекал Розу тем, что она сидит дома, хотя сам заставил ее бросить ремесло портнихи, чтобы заниматься только мужем.

В итоге теперь Роза, едва заслышав на подъездной аллее около полудня шум мотора трактора, мгновенно откладывала книгу, которую читала, попрощавшись со своими «бумажными» друзьями – мадам де Реналь, скучноватой, но так похожей на нее Эммой Бовари или с обворожительным Жюльеном Сорелем, – вскакивала и бросалась к плите либо хваталась за метлу, чтобы создать видимость какой-то деятельности, и чувствовала она себя при этом Золушкой.

Кристиан входил в дом, буравил ее взглядом несколько секунд, как будто что-то подозревал, затем, не помыв руки, усаживался за стол. «Руки, возделывающие землю…»

Однажды он объявил, что на следующий день едет в город В. покупать новый трактор. Город В. славился дивными каналами, изящными мостиками, тенистыми террасами ресторанчиков и узкими улочками в цветах. Розу охватило радостное предвкушение, в душе вспыхнула искра надежды. Но разгореться в пламя этой искре было не суждено – Кристиан немедленно ее задул, словно наслал порыв шквалистого ветра. Разумеется, она с ним никуда не поедет, ей надлежит остаться здесь, заниматься домашними делами и приглядывать за сезонными работниками, чтобы те хорошо поливали персиковые деревья, виноградники и помидоры. Так уж заведено у фермеров – кому-то всегда приходится жертвовать собой. И на этот раз быть жертвой – оцените всю иронию ситуации – выпало Розе.

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Те три дня стали самыми чудесными в жизни Розы. Посвятила она их, разумеется, чтению и самой себе. Она съездила прогуляться по городу М., навестила матушку, с которой ни разу не виделась после своей свадьбы, и целыми часами предавалась безделью – подлинному, абсолютному безделью.

Когда муж наконец вернулся через три дня за рулем новенького трактора, гордый, как солдат, въезжающий в освобожденный город на сверкающем танке, Роза сделала вид, что страшно взволнована:

– Я места себе не находила! Ты сказал, тебя не будет всего два дня!

– Вместо того чтобы набрасываться на меня с упреками, могла бы просто сказать, что рада меня видеть, – буркнул Кристиан, у которого при взгляде на видневшуюся в вырезе кухонного передника нежную кожу жены возникла только одна мысль.

Он успел вымокнуть (весь день лило как из ведра), от него воняло псиной, с грязных ботинок комками отваливалась земля. Не раздеваясь, Кристиан пошел в туалет, и через закрытую дверь Роза услышала, как от мощной струи мочи забулькала вода в унитазе. Чем громче у него получалось справлять нужду, тем больше он самоутверждался в статусе хозяина дома. Розе это казалось смешным. Он – мужчина, она – женщина, это и так понятно, зачем ему нужно постоянно доказывать ей очевидное? Тем более таким отвратительным способом… Каждый из них жил в своем мире, и эти миры все сильнее отдалялись друг от друга. Между ними словно пролег водораздел. Чем больше Роза читала книги, чем основательнее погружалась в рафинированную салонную жизнь, которую вела, к примеру, мадам Вердюрен[453], тем выше она выстраивала стену, отделявшую ее от деревенщины-мужа и его дурных манер.

– Почему ты стал таким, Кристиан? Что у нас стряслось?

– Я такой же, как прежде. Это ты изменилась.

– Я? Ты шутишь?

– Я вкалываю как проклятый, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а от тебя в ответ слышу одни упреки.

– Но я нуждаюсь в самом важном, Кристиан, в любви! Мне не хватает… нежности, разговоров по душам, я хочу, чтобы мы хоть что-то делали вместе, куда-нибудь ходили вдвоем, чтобы мы были настоящей семейной парой. Я очень стараюсь готовить те блюда, которые ты любишь, я… я хлопочу по хозяйству, чтобы тебе не приходилось заниматься домашними делами, чтобы ты приходил сюда отдыхать. Но что я получаю в ответ от тебя? Ты сердишься по пустякам, относишься ко мне как к служанке, я днями напролет скучаю тут одна… Ты даже выходные дома не проводишь, ни единого дня в неделю не хочешь выделить, чтобы побыть со мной, при этом взял и уехал натрое суток ради покупки нового трактора, когда у тебя и старый отлично работает, ну как же так?

– Обещаю, я тебя куда-нибудь свожу.

Она хотела продолжить, но замерла в молчании.

– Обещаю, Роза.

Кристиан вдруг снова показался ей ласковым, искренним, переменившимся в мгновение ока. Она шагнула к нему и обняла, прильнув всем телом. С ее стороны это было простым проявлением нежных чувств, но он истолковал ее поступок по-своему, как все мужчины толкуют малейшую попытку сближения, особенно после нескольких дней воздержания. Приняв ее душевный порыв за физическое желание, он облапал Розу обеими руками, сорвал с нее кухонный фартук, стянул платье с плеч, оголив красивую маленькую грудь, перепачкал белую кожу толстыми грязными пальцами. Затем, развернув ее одним резким движением спиной к себе, прижал к стене и, задрав подол платья, сдернул панталоны. Он взял ее сзади, мощно двигая бедрами, – думал, что тем самым с каждым толчком утверждает свою маскулинность, но на деле лишь проявлял грубость и жестокость. Цивилизованный человек превратился в дикаря. От него воняло потом – он не принял душ с дороги, – но Роза решила не сопротивляться, чтобы все не испортить.

– А куда ты меня повезешь? – уточнила она в разгар процесса.

– Куда захочешь.

– В Париж? В Лондон?

Секс за путешествие. Вот до чего довел ее родной муж. Превратил в проститутку. Он задвигался у нее за спиной быстрее, просунул лапу между ног Розы, за пустил пальцы в волосы, но жесты его были такими грубыми и неуклюжими, что стало еще хуже. Она изобразила наслаждение, хотя испытывала только боль, задышала страстно и прерывисто в такт толчкам, хотя они приносили только страдание, принялась упражняться в новых сладострастных стонах, которых муж еще не слышал, чтобы он поскорее кончил. Но перед эякуляцией он вдруг оторвался от нее, схватил за плечи, грубо повернул к себе лицом и заставил опуститься перед ним на колени. Роза скорее от неожиданности, чем от желания угодить ему, взяла в рот его член, сильно вонявший мочой, и почти сразу горькая сперма ударила ей в горло – пришлось проглотить, подавив приступ отвращения, пока он хрюкал, как свинья, выгибая спину.

Тем вечером они поужинали в полном молчании и отправились спать. На следующий день Кристиан встал раньше обычного и поспешил в сады – надо было наверстывать упущенное за три дня отсутствия. Он больше не думал ни о Париже, ни о Лондоне. Это было лишь первое из длинной череды обещаний жене, которые он никогда не исполнит.

– Если бы ты знал, как мне скучно! – однажды за столом, не сдержавшись, воскликнула Роза.

Она ждала от него очередного выговора, но Кристиан вскинул на нее взгляд и вдруг заулыбался, как будто увидел на месте жены смешную зверушку:

– Ну, раз уж тебе так скучно, давай сделаем карапуза – он будет тебя развлекать. – При этих словах в его глазах на долю мгновения мелькнул прежний свет, на какой-то миг вернулся океан.

Прошло несколько дней; за это время мысль, подкинутая Кристианом, потихоньку обжилась в голове Розы. Среди персиковых садов дни превращались в столетия, недели складывались в вечность. Поэтому она согласилась. В любом случае ей нечем было больше заняться.

Кристиан повез ее не в Париж и не в Лондон, а в славный город М. Однажды вечером они просто пошли в ресторан – испанский. Его выбрала Роза, чтобы хоть немного почувствовать дух дальних странствий. Если уж Кристиан не намерен ехать с ней в Испанию, пусть Испания сама явится к ней. Потом оба думали, что зачали ребенка как раз той ночью, после возвращения из ресторана. Думали так, но не были вполне уверены, потому что спиртное в тот вечер текло рекой – Роза воспользовалась возможностью, чтобы забыться и потерять голову. Терять голову порой не так уж и плохо, особенно если постоянно чувствуешь себя несчастной. Так что у них тогда была ночь любви, но по-прежнему без намека на удовольствие и на сей раз с капелькой страха.

Я прервала чтение.

На этом самом месте оказалось, что дальше в дневнике отсутствуют несколько страниц – они попросту вырваны. Я кончиками пальцев нащупала остатки листов у самого корешка, пересчитала их на ощупь, словно искала вшей в волосах. Вроде бы листов было не меньше дюжины. Во время этой паузы в несколько секунд я немного пришла в себя. Рассказ Розы потряс меня до глубины души, ошеломил, как удар кулака.

Но, несмотря на то что повествование было тягостное, мне хотелось как можно скорее снова в него погрузиться. Продолжение было написано шатким, неровным почерком, и ничего хорошего это не предвещало.

Потом случился тот эпизод с участием зверя.

Деревенский полицейский при виде переступившей порог участка молодой женщины с безумным взглядом, в слезах, в разорванном платье, с кровоподтеками на руках, подумал, что кто-то пытался ее изнасиловать, а возможно, и преуспел в своем злодеянии.

Участковый тревожно и внимательно выслушал сбивчивый рассказ, прерываемый рыданиями и всхлипами, которые мешали ей говорить, как валуны препятствуют стремительному бегу ручья, и вздохнул с некоторым облегчением, когда выяснилось, что напал на нее вовсе не человек, а дикий зверь, – это не отменяло серьезности происшествия, но делало его менее возмутительным. Затем страж порядка немедленно отрядил двух своих друзей-охотников с ружьями и с подкреплением в виде немецкой овчарки прочесать лес в указанном месте. Перед тем как отправиться вслед за ними, он поручил Розу Озёр заботам врача из деревни П., дабы тот оказал ей первую медицинскую помощь и заодно утешил, поскольку потерпевшая пребывала в состоянии шока.

Когда участковый прибыл в местечко, называемое здесь Урочище, охотники показали ему то, что успели найти. На самом деле улик было немного: несколько сломанных веток, свидетельствовавших о схватке молодой женщины с диким зверем, и несколько капель почерневшей крови, обнаруженных овчаркой по кличке Факир на камне, с помощью которого потерпевшая обратила зверя в бегство. Помимо этого пес не унюхал никаких следов для дальнейших поисков, но все же получил в награду косточку. Пребывал он при этом в неслыханном возбуждении, какого раньше за ним не замечалось, и даже разразился мощнейшим продолжительным лаем.

Трое мужчин вернулись в участок, когда день уже клонился к вечеру. Вернулись ни с чем, но и не без надежды: раз уж в густых лесах вокруг города М. завелся дикий зверь, рано или поздно его удастся выследить, или же он попросту сбежит.

Все без исключения поверили в дикого зверя и не стали задаваться лишними вопросами. Несколько дней означенное чудовище искали повсюду, да так и не нашли, а поскольку новых жертв не объявилось, о нем быстро забыли. Но синяки и царапины на руках Розы оставил вовсе не зверь. Их оставил человек.

Это стало последней каплей – Роза решила, что надо со всем покончить.

Однажды Розу навестила Мариза, сестра Кристиана, любившая невестку больше, чем родного брата. Она увидела синяки на предплечьях и запястьях Розы и сразу обо всем догадалась.

– Все мужики здесь слеплены из одного теста, – сказала Мариза, словно мать, которая делится жизненным опытом с дочерью. – В наших краях у каждого прекрасного принца в одной руке кожаный ремень, в другой – стакан вина. Это в лучшем случае. Знавала я такого, у которого в обеих руках было по ремню… – Она улыбнулась, стараясь смягчить шуткой болезненный разговор.

Роза отвела глаза, будто ее одолели ужасные воспоминания, затем вскинула взгляд на Маризу:

– О нет, не думай, Кристиан тут ни при чем. Это не он сделал, а… дикий зверь.

– Вот и я о том же, о диком звере. Роза, бедняжечка, забудь о Париже и о Лондоне, никогда ты там не побываешь, – добавила Мариза, и ее слова, как порыв ветра, обрушили карточный домик из надежд невестки.

Мариза жила одна. Порой ей доводилось жалеть о том, что рядом нет мужчины, но случалось это, надо сказать, довольно редко и только потому, что ей не хватало чувства безопасности, а не из-за чего-либо другого (да только вот кто защитит женщину от мужчины, призванного ее защищать?). Так или иначе, когда по ночам ее вдруг охватывал страх, она думала, что мужчина ей сейчас пригодился бы. Но никогда в жизни она бы не доверилась больше ни одному из них. Маризе, натерпевшейся от мужчин, предстояло до конца дней вести жизнь одинокую и, возможно, более счастливую.

– Лучше быть одной, чем с дурной компанией, милая.

Кристиану не нравились эти визиты сестры к его жене – после них у Розы в голове поселялись мятежные мысли, несовместимые с образом идеальной, а стало быть, покорной супруги, который он себе придумал. Наличие таких мыслей нетрудно было выявить – всякий раз, возвращаясь по вечерам домой, Кристиан начинал громко звать жену по имени. Имя в его исполнении всегда сопровождалось каким-нибудь требованием. Он орал: «Роза! Где мои тапки?!», «Роза! Ужин!», «Роза! В кровать!» И, если она отвечала что-нибудь вроде: «Я тебе не прислуга!», мгновенно становилось ясно, что днем в доме побывала его сестрица-ведьма и опять задурила Розе голову.

Двадцать первого декабря Роза Озёр, которой в ту пору было двадцать четыре года, родила чудесного мальчугана весом 3 кг 650 г. По общему согласию его назвали Эдмоном (Роза как раз дочитала «Графа Монте-Кристо»).

Молодая мать была счастлива. Этой маленькой частичке ее самой она отдаст всю свою любовь. Эта маленькая частичка ее самой никогда с ней не расстанется. Самодостаточный союз матери и ребенка против всего мира будет крепнуть день ото дня и воздвигнет вокруг них надежную, нерушимую крепостную стену. «Мы станем сильнее всех на свете, наша любовь будет неподвластна времени и злой воле чужих людей», – думала Роза о себе и своем сыне. Когда-то она точно так же думала о себе и Кристиане – в самом начале их семейной жизни. Но материнская любовь уж точно не иссякнет никогда. И ребенок, требующий заботы, действительно спасет ее от скуки в глуши фруктовых садов.

Кристиан же впал в замешательство. Он воззрился на младенца, оцепенев от ужаса, не решаясь к нему прикоснуться. Перевел взгляд на Розу, снова уставился на ребенка, достал сигареты из кармана рубашки, нервно закурил.

– Поцелуй же своего сыночка, возьми его на руки, – улыбнулась Роза.

– Ты шутишь, что ли? – процедил он сквозь зубы. – Откуда взялся этот монстр? Мне не нравится, как он на меня смотрит! Что у него с носом? А волосы, волосы!

Эдмон определенно вызвал у него отвращение. Но Кристиан больше ничего не сказал и просто ушел, оставив Розу в печали и растерянности.

Из-за небольшого осложнения, а именно послеродовой кровопотери, Розе прописали на некоторое время постельный режим, и Кристиану это категорически не понравилось – кто же будет заниматься домашними делами и готовить еду?

В спальню к жене после рождения ребенка он долго не заходил – ночевал один на кровати в комнате для гостей, а днем вкалывал в садах с удвоенной силой. Ему все не верилось в то, что он увидел своими глазами. Кем был тот младенец?.. Тем не менее Кристиан решил преодолеть отвращение и все-таки подняться в спальню. В конце концов, Роза – его жена. А он – ее муж, у которого есть свои потребности. Физиологические.

Кристиан вспомнил о страсти Розы к чтению и, чтобы ее задобрить, прихватил с полки в гостиной одну книжку, рассуждая так: он протянет жене гостинец, а потом бросится ее целовать, и тогда уж она не станет ему отказывать, не сможет нарушить супружеский долг. Из книги – а это оказался роман «По направлению к Свану» – выпал лист бумаги, как только Кристиан взял ее в руки. Этот лист и стал той искрой, от которой вспыхнула пороховая дорожка семейной драмы.

Я, нижеподписавшийся А. Боннен, доктор медицины, практикующий в П., удостоверяю тот факт, что мною сегодня в 15 ч. 05 мин. произведен врачебный осмотр мадам Розы Озёр 24 лет, заявившей, что она стала жертвой нападения «дикого зверя» в лесу, в местечке, известном под названием Урочище.

В ходе осмотра мною установлено:

– наличие гематом на предплечьях (признак того, что жертва защищалась), а также на кистях и запястьях;

– состояние глубокого шока, требующее психологической помощи.

Кроме того, должен отметить следующие факты:

– платье жертвы разорвано;

– на шее, запястьях и предплечьях имеются очаги сильного раздражения, вызванного нанесенным на кожу парфюмом (жертва утверждает, что это «Шанель № 5»).

Пациентка сообщила мне о своей беременности сроком не менее четырех месяцев.

В связи с вышеизложенным считаю необходимым освободить ее от каких бы то ни было работ на десять (10) дней с возможным продлением больничного в случае ухудшения психического состояния.

Составлено мною сегодня собственноручно и вручено лично пострадавшей, согласно требованиям защиты ее гражданских прав.

Как уже говорилось, у Розы возникло осложнение, связанное с послеродовым кровотечением, поэтому Рождество ей пришлось провести в постели. Кристиан, неспособный приготовить еду самому себе, не то что больной жене, вынужден был прибегнуть к услугам некой Матильды Гранье, любезной дамы, которая готовила у себя всякие нехитрые блюда и вместе с дочерью Мюриэль доставляла их желающим на дом, и все это почти задаром.

Двадцать четвертого декабря Кристиан поднялся в спальню с плюшевым медведем для Эдмона и небольшим свертком для жены.

– Что там? Билеты в Париж? Или в Лондон? – просияла Роза, и в ее усталых глазах, под которыми залегли круги, вспыхнули на мгновение тысячи звездочек.

Однако сверток был великоват для пары билетов на поезд или на круизный корабль. Молодой фермер ей не ответил. Тогда она осторожно развязала ленту и развернула бумагу так, словно упаковка сама по себе была драгоценным подарком.

– А у меня для тебя ничего нет, – огорченно сказала Роза. – Ну, кроме Эдмона, конечно!

В свертке она нашла флакон духов «Шанель № 5» и невольно отпрянула от неожиданности, но, быстро взяв себя в руки, улыбнулась, чтобы скрыть волнение. Это был невероятно дорогой подарок, и он не мог не растрогать Розу до глубины души. А еще очень мило было со стороны Кристиана проявить к ней такое внимание. Неужели после рождения ребенка муж сделался наконец заботливым? Возможно, теперь ее жизнь изменится и станет счастливее, чем раньше, подумала Роза. Потому что никогда нельзя отчаиваться и терять надежду на лучшее.

– Спасибо, Кристиан, за чудесный подарок, мне очень нравится.

Чтобы это доказать, она побрызгала из флакона себе на шею. И этот аромат, сработав как запах печенья мадлен у Пруста, мгновенно перенес ее в тот августовский день, когда на нее напал зверь. По телу прокатилась волна дрожи, а потом Роза взглянула на мужа, стараясь изобразить улыбку. Он будто ждал чего-то другого, но она не стала об этом спрашивать. Быть может, он надеялся на поцелуй… Роза прильнула к нему, и они поцеловались, а когда она оторвалась от его рта, Кристиан остался стоять неподвижно, с загадочной улыбкой на влажных губах.

Она уже собиралась спросить, что происходит, но в дверь постучали – им принесли еду.

– Я нашел медицинское заключение от твоего врача, – все-таки сказал Кристиан, когда они смаковали праздничный рождественский ужин, приготовленный мадам Гранье.

Роза сидела в постели, ее муж устроился в кресле. Она подумала, что речь идет об осложнениях после родов.

– Ничего страшного. Врач меня заверил, что опасности для моего здоровья больше нет. Они купировали кровотечение.

– Я говорю о нападении на тебя дикого зверя, – отрезал Кристиан и заметил, как Роза поежилась, будто открыли окно и в него влетел порыв ледяного ветра.

– Ты что, теперь копаешься в моих вещах?

– Эта бумажка выпала из твоей книги! – возмутился Кристиан. – Вон из той! – Он презрительно указал на роман Марселя Пруста.

– Говори потише, ты разбудишь Эдмона, – сказала Роза и удостоверилась, что их ребенок все еще мирно спит в колыбели, стоящей рядом.

– Так что? Не хочешь мне рассказать? – поинтересовался Кристиан.

– О чем?

– О том, какого черта ты шлялась по Урочищу в окрестностях П., облившись дорогущим парфюмом!

– Облившись дорогущим парфюмом?..

Должно быть, он ждал этого момента, потому что выхватил, можно сказать, из воздуха документ с ловкостью покерного шулера, предъявляющего на ладони туз пик.

– Вот: «На шее, запястьях и предплечьях имеются очаги сильного раздражения, вызванного нанесенным на кожу парфюмом (жертва утверждает, что это "Шанель № 5")». С каких это пор ты душишься роскошными духами, чтобы прогуляться по лесу, а?

Вопрос застал Розу врасплох – она уставилась на мужа округлившимися глазами, не без труда дожевывая медальон из говядины. Теперь стало понятно, почему он сделал ей такой подарок. Да что он за человек, в конце-то концов? Как можно наслаждаться чужими страданиями? Страданиями той, кого он должен любить больше всех на свете?

– Деревенский участковый задал мне тот же вопрос. На меня напал и чуть не загрыз хищник, взявшийся не пойми откуда, а всех интересуют исключительно мои духи!

– Что ты ответила участковому?

– Да какая тебе разница?

– Говори! – рявкнул Кристиан, и глаза его потемнели от ярости.

И тогда Розе тоже захотелось причинить ему боль, заставить его страдать, расплатиться той же монетой.

– Я ответила ему, что у меня было свидание с парнем.

– Свидание с парнем? – повторил Кристиан с таким видом, будто услышал нечто самое удивительное и невероятное в своей жизни.

Но в глубине души он так и думал. Именно поэтому он взбесился, когда нашел медицинское заключение. Потому что его сразу одолело подозрение. Надушиться Роза могла только ради мужчины.

– Вот, значит, зачем ты поперлась в лес как расфуфыренная фифа!

– Расфуфыренная фифа?..

– Как шлюха!

Роза приняла этот удар, оцепенев на секунду.

– Ты спятил, Кристиан? Да что на тебя нашло? Не смей называть меня так! Никогда! Особенно при нашем сыне!

– Можно узнать, с кем ты встречалась?

Она помедлила мгновение и ответила:

– С парнем из города М.

– Ты с ним трахаешься?

Вопрос прозвучал будто сам собой – Роза не думала, что на такое нужно отвечать, но все же, справившись с потрясением, ответила.

– Да, – сказала она. – И получаю удовольствие.

Кристиан, охваченный бешенством, вскочил с кресла, опрокинув поднос с едой и встал перед ней во весь рост:

– Кто он?

– Ты его не знаешь.

– Кто?! – заорал Кристиан.

Теперь-то уж младенец проснулся и расплакался.

Мать подхватила свое дитя на руки, нежно прижала его к груди, отчего мальчик почти сразу успокоился, а Кристиан смотрел на них, как на двух незнакомцев, на чужаков, глазами, полными ненависти.

Потом он вдруг пожал плечами и направился к двери.

– Куда ты? – спросила Роза.

– Надо персиковые деревья утеплить.

– Но ведь сегодня канун Рождества! И времени посмотри сколько – уже одиннадцать!

– Персики Рождество не празднуют. Завтра синоптики обещают снегопад и снижение температуры, не хочу, чтобы деревья замерзли. Но тебе-то на них наплевать, ты только о себе и думаешь.

– О себе? Позволь тебе напомнить, Кристиан, я только что родила ребенка!

Он уже открыл дверь, на пороге обернулся с презрением на лице, указал на разбитую тарелку, валявшуюся на полу:

– Приберись в этом свинарнике. – Вышел и захлопнул за собой дверь.

Больше он жену не навещал.

Когда Роза наконец сама, впервые за месяц, вышла из спальни, муж еще не вернулся из садов. В доме был страшный бардак и зверски воняло. Несмотря на боль в животе, она принялась за уборку. Придя с работы, Кристиан выразил недовольство, что еда еще не готова. Он хотел есть. А его жена была заинтересована в том, чтобы жизнь в доме поскорее снова пошла по старому доброму распорядку.

Я закрыла дневник Розы с ощущением, что вернулась из долгого путешествия, и несколько секунд переживала этот странный переход между двумя мирами – ее, стылым, жестоким, безмерно печальным, и своим собственным. Я была потрясена, взволнована, охвачена трепетом; по спине бегал холодок. Отложив дневник на тумбочку, залезла под одеяло и погасила лампу. Комната погрузилась во тьму, а я прислушалась к созревшему во мне глубокому внутреннему убеждению. Оно состояло из двух пунктов.

Кристиан Озёр убил свою жену.

Мишель невиновен.

Мариза разделяла мои чувства.

Мы увиделись с ней на следующее утро. Я позвонила ей по номеру, который она мне дала, и договорилась о встрече в том самом кафе, где мы познакомились.

Заказав две чашки чая, мы сразу приступили к делу. Я поделилась с ней своим убеждением, и она сказала, что пришла к тому же выводу.

По сути, это было неудивительно. Предумышленное убийство – преступление более тяжкое, чем убийство в состоянии аффекта, ибо оно совершается осознанно, – стало логическим продолжением всех тех гнусностей, что Кристиан вытворял на протяжении своей жизни. У него был «мерзкий нрав самодура», сказала мне Мариза, и, хотя она никогда своими глазами не видела, чтобы брат кому-то причинял вред физически, он умел больно ударить словом и делал это с превеликой жестокостью. Дневник Розы доказывал, что в последние месяцы Кристиан перешел границы словесного насилия и превратился в сущего изверга. Или же в «зверя», как написала его бедная жена.

Я спросила Маризу почему из дневника вырваны несколько страниц. Она ответила, что не знает, поскольку получила дневник уже в таком виде.

– Очень жаль, потому что нам не хватает важного звена, благодаря которому мы могли бы понять, как произошла перемена, в какой момент раздался щелчок, после чего слов стало недостаточно и на смену им пришли кулаки. В общем, без этих страниц мы не можем установить день, когда он начал ее бить.

Мариза возразила мне, что и так все отлично понятно – жестокость не требует объяснений.

– Показав мне этот дневник, вы тем самым отдаете своего брата в руки правосудия. Я хочу сказать, вы в некотором смысле свидетельствуете против него, и отныне ваш брат становится главным подозреваемым – все действия следствия будут сосредоточены вокруг него. Поймите меня правильно, Мариза, вашего брата могут признать виновным в убийстве Розы, и он закончит свои дни за решеткой. Не исключено, что ему вынесут смертный приговор…

Мои слова, похоже, ничуть ее не шокировали.

– Чтобы вы поняли суть моих отношений с братом, могу сказать, что, будь у меня выбор, я бы предпочла иметь не брата, а сестру по имени Роза.

– Вы не ладите с Кристианом?

– Раньше мне не было до него никакого дела, а с тех пор, как прочитала дневник Розы, я ненавижу его всем сердцем. Мы никогда не были близки, но после смерти родителей вконец разругались. Он бился за наследство – за дом, за земли, за всё, – как озверевший старьевщик за последнюю тряпку. Противно было смотреть на это жлобство. А я, кстати, старшая дочь. Обычно лучше всего узнаешь людей, когда речь заходит о вопросах наследства.

– Что ж, вам, и только вам решать судьбу брата. Но имейте в виду: как только я расскажу о Кристиане судье Ажа, пути назад уже не будет.

– Я же сказала вам, у меня давно нет никакого брата. И мне невыносима мысль о том, что вместо него могут осудить невиновного.

– Стало быть, вы разрешаете мне приобщить дневник Розы к материалам следствия?

– Я на этом даже настаиваю. Разумеется, если дневник чем-то поможет. Я думала, полиция и слышать не хочет ничего, что идет вразрез с их версией о виновности Мишеля.

– Дневник Розы – прямое доказательство тому, что ее отношения с Кристианом не ладились. Часто бывает, что, если муж бьет жену, рано или поздно он ее убивает, и полиция с прокуратурой не могут закрыть глаза на подобные обстоятельства, Мариза. В конце концов, все, что им нужно, – это подсудимый, который заплатит за злодеяние, и не важно, кем он окажется, черным или белым.

– Что ж, верю вам на слово, – спокойно кивнула Мариза, глядя на меня глазами, преисполненными надежды.

Когда я вышла из кафе, меня одолело желание броситься бегом на почту, влететь туда, найти Мишеля и кинуться ему на шею. «О, Мишель, я знала! Знала!» – закричу я, и мне будет наплевать, кто о нас что подумает. А Мишель сначала удивится и замрет, не зная, как понимать мой демарш. «Теперь у меня есть доказательство, что ты невиновен, и я тебя люблю!» – добавлю я. Тогда он все поймет и засмеется – да-да, расхохочется громко, заразительно, по-мальчишески, – отбросит метлу или что там будет у него в руках, поднимет меня, обхватив за бедра, так, чтобы наши губы наконец соединились, чтобы мы дали волю желанию, которое вспыхнуло в нас обоих с первой встречи, с первого взгляда в камере изолятора и с тех пор не угасало ни на миг. Он махнет широкой ладонью начальнику на прощание, и мы выйдем с почты, обнимая друг друга за талию. Я буду скакать вприпрыжку, я почувствую себя счастливейшей женщиной в мире. Проходя мимо гастронома, мы завернем туда, купим корзинку, наполним ее всякими вкусностями и отправимся на пикник, подальше от большого города, вот так, недолго думая…

Рядом просигналил автомобильный клаксон, и я вернулась к действительности.

«Неподходящее время, чтобы попасть под машину», – подумала я и танцующей походкой продолжила путь к почте.

Мишеля я застала на улице: он сидел у входа в большое белое здание на выступе стены и курил, глядя в небо. Потом он опустил голову, увидел, как я перехожу проезжую часть, направляясь к нему, и заулыбался.

– У меня перерыв, – сказал мне Мишель.

– Как насчет бокала шампанского? – поинтересовалась я.

– В половине двенадцатого?! – воскликнул он, все еще улыбаясь.

– Ну, на этой планете всегда найдется местечко, где время для выпивки как раз подходящее.

Он расхохотался, бросил окурок в водосток и водрузил на голову кепи.

В баре, облокотившись на прилавок и глядя, как весело взмывают вверх пузырьки в наших бокалах, я сообщила Мишелю о новом повороте в расследовании, умолчав, однако, о дневнике Розы Озёр.

– Теперь у меня есть доказательство вашей невиновности, – просто сказала я.

Его это как будто бы позабавило.

– И вы не хотите намекнуть мне, что же убедило вас в том, что не я тот жуткий злодей, которого все ищут?

– Тайна следствия, – заявила я.

– Ага. Ясно.

Он допил свое шампанское. Краем глаза я видела, как его полные губы коснулись стекла. В профиль он был не менее красив, чем анфас. Затем Мишель достал открытую бутылку из ведерка со льдом и налил нам еще по бокалу.

– Значит, именно это мы и празднуем?

– А вам это не кажется достойным поводом?

– Ну, если вы так уверены в себе, тогда – да.

– Я уверена в себе.

– Вы всегда в себе уверены?

– Никогда в жизни не была так уверена, как сейчас.

Я вдруг почувствовала, что краснею, потому что, не зная контекста, этот диалог можно было бы истолковать совсем по-другому. Пришлось схватиться за бокал, скрывая эмоции. Теперь Мишель смотрел на мой профиль несколько бесконечных секунд. Не имея возможности и дальше прятаться за опустевшим бокалом, я поставила его на стол и повернулась к нему.

– Я из тех женщин, которые всегда получают то, что хотят, – сказала я и сразу поправилась: – Ну, или почти всегда.

– А сейчас, в этот самый момент, чего вы хотите больше всего на свете? – спросил он и принялся снова наполнять мой бокал, не отрывая взгляда темных глаз от моего лица.

И я пропала окончательно.

О том, что было дальше, помню урывками – в голове теснятся разрозненные образы. Мой разум был затуманен шампанским. Вот мы выходим из бара. Кажется, я повисла на Мишеле, и все на нас смотрят. Это похоже на сон. Мы идем по улице – понятия не имею куда. Перед моими глазами, словно в волшебном фонаре, мелькают одинаковые фасады и тротуары. Порой мне чудится, что ноги отказываются меня нести и колени сейчас подогнутся, но сильные руки поддерживают меня, не дают упасть. Мишель крепко прижимает меня к себе. Никогда в жизни я не испытывала подобного чувства. Не знаю, что пьянит меня больше – алкоголь, вихрящийся водоворотами в моих венах с бешеной скоростью, или запах одеколона Мишеля, – но у меня кружится голова. Я как будто стою на крыше стоэтажного здания и смотрю вниз. Закрываю глаза и продолжаю идти вслепую, но я не боюсь, потому что меня ведет Мишель, это он задает направление.

Слышу, как мои каблуки цокают по брусчатке, как мимо проносятся машины, как переговариваются прохожие – меня окружают звуки города. А потом все смолкает. Тишина. Мы куда-то вошли. Я открываю глаза. Вижу лестницу – мы поднимаемся по ступенькам. Открывается дверь. В темном коридоре вспыхивает свет. Комната незнакомая, я здесь впервые. Кровать. Могучие руки Мишеля отпускают меня. И я падаю с сотого этажа.

Когда я открыла глаза, вокруг густели сумерки. Мой взгляд устремился к окну. Я лежала на кровати. Вдруг пришло осознание, что я ничего не помню с того момента, как мы вышли из бара. Потом в памяти потихоньку начали всплывать картинки: наш путь по городу, лестница, коридор, комната. Я отвела взгляд от окна, и он упал на Мишеля, который смотрел на меня, держал мою руку в ладонях и молчал.

Первой моей реакцией был страх. Неужели мы с ним?.. Что мы сделали?.. Должно быть, он понял мои опасения, потому что чуть крепче сжал мою руку и улыбнулся:

– Ты заснула, как только я положил тебя на кровать.

Окинув себя взглядом, я убедилась, что полностью одета, даже в пальто.

– Я только туфли с тебя снял, – добавил Мишель.

Глупо, но я вздохнула с облегчением. С облегчением оттого, что ничего не пропустила, что не было ласковых прикосновений мужчины, которых я не почувствовала, что не потеряно ни единого мига удовольствия, которое он мог бы мне доставить. И оттого, что мы перешли на «ты».

– Все как в тумане, – пробормотала я. – Как в тумане…

Затем я села, охваченная стыдом. Надо же, пьяная вдребезги упала в кровать к мужчине! К мужчине, который мне нравится. Это отягчающее обстоятельство. А в следующую секунду я расхохоталась. Фактически, можно было сказать, что мы переспали, потому что действительно спали в одной постели, бок о бок.

– Ничего страшного, – отозвался Мишель. – Просто мы слишком много выпили. Признаться, я тоже заснул. Ненадолго. Все остальное время я… смотрел на тебя. Ты очень красивая. – Никогда еще Мишель не произносил столько слов сразу. – Знаешь, я больше не чувствую себя одиноким с тех пор, как ты… появилась в моей жизни. Это чувство, одиночество, я узнал, только когда приехал во Францию. В Африке у меня была семья, были друзья, много людей вокруг. В Камеруне, в городе Яунде, где я родился, нет таких больших улиц, как здесь, нет бетона, мостовых, да почти ничего нет, но люди там счастливы, понимаешь? А здесь у людей есть всё, но они не улыбаются. Не только мне, никому. Вы не улыбаетесь друг другу. Я вижу, как меняются в лице люди, когда я захожу в магазин, вижу, как они нарочно переходят на другую сторону дороги, как женщины прижимают к себе сумочки, когда я иду мимо. Мужчины таращатся на меня с подозрением, дети показывают пальцами. А ты… Ты рядом, и ты меня не боишься. Ты со мной. Твоя рука в моих ладонях. Ты слушаешь меня, как никто никогда не слушал. Ты меня защищаешь. Ты веришь мне.

Он сел на кровати, затем встал на ноги. Я осталась лежать. Он казался мне великаном.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал Мишель.

– Для меня?..

Он кивнул и вышел из комнаты.

Обстановка была скромная: шкаф, тумбочка, кровать. На подоконнике стояла небольшая африканская статуэтка – женщина с большой грудью и раздутым животом смотрела прямо на меня недобро, как будто ревновала из-за того, что я лежу в кровати Мишеля.

Через минуту он вернулся, и в руках у него был большой глиняный горшок с каким-то пышным растением.

– Ты сегодня застала меня врасплох, не было времени на подарочную упаковку. Я хотел зайти к тебе в рабочий кабинет и вручить подарок как полагается, но раз уж ты тут… Вот. – Он протянул мне растение и в ответ на мой вопросительный взгляд пояснил: – Ты заслуживаешь большего, чем цветок из салфетки или даже букет роз. Это розовый куст. – И улыбнулся.

А меня переполнило радостное ликование. Розовый куст для меня! Домашний питомец, за которым я буду ухаживать! Впервые мне подарили не просто розу, а целый розовый куст. Я засмеялась от счастья. Столь оригинальный знак внимания растрогал меня до невозможности.

Я взяла цветочный горшок. Он был холодный, с влажной землей. Розовый куст оказался между мной и тем, кто его подарил. Мишель накрыл мои руки своими ладонями, и сердце у меня забилось быстрее.

Приятный запах его одеколона заполнил легкие, его взгляд проник в самые глубины моего существа, тепло его рук – мне под кожу. Я встала на цыпочки, потянулась губами к его губам и отдалась ему телом и душой.

Мои помощники уже собирались уходить, когда я вернулась в рабочий кабинет, телом и душой все еще пребывая в тумане. Перед расставанием я сказала Мишелю, что мы с ним теперь не увидимся до тех пор, пока я официально не докажу его невиновность в суде. Не то чтобы меня беспокоила этическая сторона отношений адвоката и клиента (как вы успели, должно быть, убедиться, у меня мало незыблемых принципов), но все мое тело сгорало от желания снова прильнуть к нему, глаза жаждали смотреть на него не отрываясь, рукам не терпелось к нему прикоснуться, так что я просто не смогла бы сосредоточиться на работе днем, зная, что вечером снова встречусь с ним. То есть мне нужна была четко поставленная цель. Разлука с Мишелем до победы в нашем деле сделает нашу встречу еще волшебнее, в этом я не сомневалась. И была полностью уверена в себе…

Умирая от стыда и страха, что у меня на лице крупными буквами написано все о том, чем мы сегодня занимались, я немедленно заперлась в туалете, умылась, промокнула шею и только тогда осмелилась войти в кабинет.

– Похоже, твое свидание заняло больше времени, чем предполагалось, – сказала Катрина, и я почувствовала, что безудержно краснею.

– Свидание?.. – пробормотала я.

– Ну да, ты же сегодня утром встречалась с Маризой Озёр. Ушла и пропала на весь день, я уже даже начала беспокоиться. – Катрина напомнила о том внезапном приступе лихорадки, который однажды приковал меня на несколько дней к постели.

– Я пообщалась с Маризой Озёр, а потом решила… проверить кое-какие факты.

– А это что? – поинтересовался Клод, глядя на цветочный горшок в моих руках.

– О, на обратном пути я зашла в садовый питомник. Это розовый куст…

– Розовый куст?

– Да, я… ну, вы же знаете, что я люблю цветы, и вот…

Чувствуя, что почва окончательно уходит у меня из-под ног, я водрузила горшок на свой стол и принялась вытаскивать из сумки дневник Розы. Затем я проинформировала Катрину и Клода об успехе в расследовании, не став, конечно же, упоминать, что уже грандиозно отпраздновала этот успех с нашим клиентом. Воодушевленная моим рассказом, Катрина сразу предложила перепечатать дневник полностью, чтобы у нас была копия, с которой можно будет работать, после того как оригинал уберут под замок в качестве вещественного доказательства.

На следующее утро, когда Катрина явилась в кабинет, она уже успела прочитать записки Розы и при шла к тому же заключению, что и мы с Маризой. Вероятность того, что Розу убил Кристиан Озёр, была очень высока.

Скоро эта красная тетрадка, личный дневник Розы, тяжелым камнем упадет на чашу весов Фемиды, весы качнутся в нужную сторону, и наш клиент избавится от любых подозрений. Адвокатская задача будет выполнена, дело закончится нашей победой. И тогда у нашей с Мишелем любви не останется преград.

Судья Ажа закрыл дневник Розы, всем своим видом выражая сомнения, и поднял взгляд на меня. Поджатые губы месье не предвещали ничего хорошего.

– Эти записи ничего не доказывают, – заявил он, прикуривая сигарету. – Будете?

– Что, простите?

– Я спрашиваю, не хотите ли вы закурить.

– Ничего не доказывают, вы сказали? – Я отмахнулась от протянутой мне сигаретной пачки. – Они доказывают, что Кристиан бил жену! – выпалила я, возмущенная лицемерием этого чиновника.

– Ну, во-первых, неизвестно, написан ли данный дневник самой Розой Озёр. Сначала нужно провести графологическую экспертизу. Кто угодно мог сочинить этот рассказ и письмо, о котором вы упомянули, с целью опорочить Кристиана Озёра. Что, кстати, объясняет нам тот факт, что дневник отправили по почте. Если его действительно написала Роза, почему она не пришла к Маризе и не поговорила с ней лично? – Он театрально вскинул бровь, гордый своим выступлением.

– Но…

– Да-да, почему Роза сразу не прибежала к золовке жаловаться, если муж начал ее бить? Ведь вы бы наверняка поступили именно так. Да любая разумная женщина так поступила бы!

– Не очень-то вы разбираетесь в женской психологии, ваша честь. Побитые женщины терпят и молчат.

– Что ж, допустим, вы правы. Постараюсь проявить добрую волю и соглашусь принять как факт, что этот дневник Роза написала собственноручно. Но откуда мы знаем, что она это не выдумала? Она не первая, кто переносит свои грезы на бумагу.

– Грезы о побоях?! – изумленно воззрилась я на него.

Он пожал плечами:

– У каждого свои причуды, мэтр. – И принялся следить за порхающим облачком сигаретного дыма.

Я ушам своим не поверила. Если бы сей господин не носил звания следственного судьи, я влепила бы ему пощечину. Вместо этого я резко встала, схватила дневник в красной обложке, прежде чем Ажа успел потребовать оставить его в качестве вещественного доказательства, развернулась на каблуках и удалилась.

Битва в суде назревала пострашнее той, к которой я готовилась. Ажа хочет настоящей бойни? Он ее получит.

Вернувшись в свой кабинет, я попросила Катрину все подготовить для графологической экспертизы дневника, чтобы официально установить, что он написан Розой Озёр. Для этого требовалось всеми правдами и неправдами заполучить образец ее почерка в доме, где она жила (любые записки, пометки на документах – в общем, все, что можно использовать для сравнения). Статус адвоката не давал мне никакого права на принудительное изъятие каких-либо вещей. И я обожала в свой работе этот момент, когда сталкиваешься с необходимостью совершить что-то незаконное. Как будто в глухой ограде вдруг приоткрывается дверца и приглашает ступить на тайную манящую тропу. Обычно я без колебаний распахиваю подобные дверцы пошире. Сама система правосудия порочна: чтобы хорошо выполнить свою работу, здесь время от времени приходится лгать, хитрить и обманывать. Впрочем, по моему глубокому убеждению, хороший адвокат – тот, кто умеет врать не краснея.

Клоду я, в свою очередь, поручила раздобыть медицинскую карту Розы Озёр, любые заверенные врачами свидетельства о синяках и ссадинах на ее теле, а также протокол, составленный деревенским участковым по делу о нападении на нее дикого зверя.

Если вся судебная машина работала против Мишеля Панданжила, то нашей единственной целью было доказать вину Кристиана Озёра. Посмотрим, за кем останется последнее слово, думали мы. Когда мы кирпичик за кирпичиком выстроим нерушимую систему доказательств, суд будет вынужден признать истину.

Для Клода задача оказалась простой. Ему без особого труда удалось получить копию протокола в Зеленой бригаде П. (так называлось ведомство, к которому относился тот полицейский участок), а также заключение доктора Боннена, засвидетельствовавшего травмы Розы после нападения «зверя». В копии этого медицинского заключения Клод подчеркнул слова «гематомы» и «состояние глубокого шока, требующее психологической помощи».

Катрина вынуждена была действовать более тонко. Ей пришлось отправиться в дом Кристиана Озёра (ведь меня он уже знал в лицо) и назвать истинную причину своего визита – попросить у него какие-нибудь документы с образцом почерка Розы, не упоминая при этом, конечно, о существовании ее интимного дневника. Катрина сказала вдовцу, что следствию необходимо установить подлинность некоего счета из химчистки, находящейся рядом с главной площадью М. Счет якобы получен и подписан Розой за несколько минут до трагедии, но в этом, дескать, надо удостовериться с помощью графологической экспертизы. Видимо, Катрина сумела быть достаточно убедительной, потому что Кристиан ей поверил и, не задавая лишних вопросов, отдал то, что она хотела: решенный Розой кроссворд, по которому можно было идентифицировать прописные буквы, и блокнот с переписанными ее рукой рецептами.

Я открыла блокнот и сравнила его страницы с дневником Розы. Не требовалось быть экспертом, чтобы понять: рецепты написаны тем же почерком – мелким и стремительным. Но поскольку нам нужно было неопровержимое доказательство этого, я обратилась к опытному графологу, чье мнение ценилось в исправительном суде. Через несколько часов у меня в руках было официальное заключение. Пришло время нанести решительный удар.

Удар был нанесен, но не так, как я ожидала.

Первого февраля Мишеля задержали во второй раз в соответствии с ордером на арест, выписанным следственным судьей. Я поливала свой розовый куст, когда Клод принес мне эту новость. Озадаченно отставив лейку, специально купленную мною для питомца, я накинула пальто, сбежала по лестнице и запрыгнула в такси.

Под руководством судьи Ажа полиция три недели разыскивала новый повод для заключения моего клиента под стражу. И мне необходимо было выяснить, что они нашли. Любопытно и тревожно было узнать, что следственный судья исхитрился придумать на этот раз, желая отомстить мне за ту злую шутку, которую я сыграла с ним, когда опубликовала в газетах фотографию (помните зеленую ящерицу?). Месть оказалась жестокой, ведь он снова забрал у меня Мишеля.

Лишь войдя в камеру, я осознала, что не видела Мишеля с тех пор, как мы с ним занимались любовью. Я успела забыть, насколько черна его кожа. По-моему, цвет ее зависит от времени суток, от света и теней, которые играют на ней в прятки. В некоторых местах она переливается перламутровым блеском, как у ракушек или сияющего на солнце прибрежного песка. Еще я забыла, насколько Мишель красив и как он мне нравится. Как мне нравятся его высокий рост и стать, атлетическая, но изящная фигура, округлые, плавные и вместе с тем четко вылепленные черты лица, полные губы, которые безудержно меня целовали, могучие руки, ласкавшие мое тело и дарившие мне наслаждение.

– Если ты не знал, что бы такое сделать, чтобы поскорее со мной увидеться, мог бы просто пригласить меня в ресторан, тогда бы тебе не пришлось пережить очередное нападение дикарей с наручниками.

– Обычно дикарем называют меня самого, – улыбнулся он.

– Я никогда не занималась любовью в камере, – сказала я, покосившись на койку.

Его улыбка озарила погруженное в полумрак тесное помещение, как в первый раз.

– Мне казалось, ты уверена в победе, но я почему-то опять сижу за решеткой.

– Я еще не разыграла туз, который припасен у меня в рукаве.

По какой-то причине, которую я не могу найти и сейчас, когда пишу эти строки, я во второй раз скрыла от него и существование дневника Розы, подлинность которого мы установили, и справку о медицинском осмотре в тот день, когда на Розу напал «дикий зверь» неподалеку от П., – все доказательства, отводящие подозрения от него самого и бросающие тень на мужа убитой женщины.

– Что у них против тебя на этот раз? – спросила я, отринув шутливый тон.

– Понятия не имею, – отозвался Мишель. – Но, по-моему, что-то серьезное.

– Я потребую, чтобы нам предоставили новые материалы расследования, – пообещала я с самым решительным видом. – Сегодня вечером ты будешь у себя дома… и, возможно, я тоже… В смысле, я тоже буду у тебя дома…

Не надо было так легко давать обещания.

Мишель не попал к себе домой ни тем вечером, ни в другой день. Тогда я этого и представить себе не могла, но он так и не вышел из этой камеры с толстыми решетками. Хотя нет, вышел все-таки однажды, когда его перевели в центральную тюрьму города К.

Дело действительно было серьезное. Чрезвычайно серьезное.

Мишель солгал полиции. И мне. Заявив, что не был знаком с жертвой (где я об этом писала?.. А, вот: «Я вас ни о чем не спрашивала, Мишель». – «Тем не менее я вам ответил. Мы с ней даже не были знакомы»), мой клиент меня обманул. А если он обманул один раз, значит, мог быть нечестен и во всем остальном – по крайней мере, этой логикой воспользуется судья Ажа, чтобы потрафить прокурору Республики, и она, эта логика, отлично подействует на присяжных заседателей в день, когда состоится суд, уж поверьте мне на слово. Мы сами дали следственному судье в руки дубину, которой он нас и огреет.

А дело было вот в чем. Одна страховая компания сообщила, что несколько месяцев назад Роза Озёр оформила у них полис на случай внезапной смерти. Я оценила всю иронию ситуации, ибо эпизод, придуманный мною для знакомства с Кристианом Озером, воплотился в реальность. Но с одной существенной разницей: бенефициаром Роза назначила вовсе не мужа. Сказать, что я была потрясена, изучив новые документы, добавленные в досье и ставшие поводом для нового ордера на арест моего клиента, – ничего не сказать. Свою жизнь Роза Озёр застраховала в пользу другого мужчины – некоего Мишеля Оноре Панданжила…

Наш с Мишелем второй ужин вдвоем не был таким чарующим, как первый. Он состоялся в камере следственного изолятора города М. под бдительным надзором охранника, который наблюдал за нами через зарешеченное окно в двери.

В этот раз не было ни паэльи, ни шампанского, только бутерброд с огурцом, который мне наспех сварганила Катрина перед моим уходом из рабочего кабинета. Зато бутерброд был свеженький и питательный – отличный перекус, когда у тебя мало времени.

– Что это за история со страховкой, Мишель? Ты представляешь, как я обалдела, узнав о ней?!

Я закурила сигарету. Настроение у меня было совсем не такое, как в прошлый визит, он это почувствовал и теперь тоже держался иначе. Беспечность, с которой Мишель относился раньше к судебному преследованию, уступила место тому, что я приняла за беспокойство. Он казался взволнованным и огорченным, оттого что разочаровал меня. Как будто мое благополучие в глазах Мишеля было выше его собственного.

Он задумчиво поковырял отставшую щепку на деревянном столике и повторил:

– Я не был знаком с той женщиной.

– Я не смогу защищать тебя в суде, если ты будешь скрывать от меня важные факты, – отрезала я. – Важнейшие. Такие, как, например, статус выгодополучателя по договору о страховании жизни женщины, которую ты якобы не знал и которая теперь убита.

Я была взвинчена, но от моего внимания не укрылось, что Мишель притих в полутьме и старательно отводит взгляд. Иногда мужчин одолевает какой-то особый вид трусости, на которую ни одна женщина не способна.

Я затянулась сигаретным дымом и через несколько секунд продолжила:

– У полиции была фотография, сделанная на площади, теперь у них есть мотив, и, если хочешь знать мое мнение, это самый убедительный из мотивов – деньги.

– Понимаю.

Он сказал это тоном ребенка, которого наказали в школе. И его поведение окончательно вывело меня из себя.

– Да неужели? – рявкнула я. – И что же ты понимаешь, Мишель?

– Черные перчатки на той фотографии, а теперь еще и страховка, оформленная жертвой. Похоже, все улики против меня.

– И это все, что ты можешь мне сказать? Будешь сам разыгрывать жертву? Может, все-таки дашь хоть какое-то объяснение, которое мне тоже поможет понять и помочь тебе?

Мишель покачал головой. Казалось, он хотел что-то сказать, но в последний миг передумал. Он был подавлен, не знал, что говорить и что делать дальше. Ни дать ни взять наказанный в школе мальчишка. Мне захотелось влепить ему пощечину за то, что он перестал вдруг быть настоящим мужчиной, который мне снился ночами, надежным мужчиной, который не давал мне, пьяной, упасть; тем самым мужчиной, с которым я занималась любовью; мужчиной, подарившим мне розовый куст, чтобы на нем распустились самые красивые розы в мире.

Но вместо пощечины я нанесла удар словом.

– Кристиан бил свою жену, – сказала я. – И она хотела от него уйти.

У Мишеля заблестели глаза, белки снова контрастно обозначились на фоне черной кожи. Он приоткрыл рот от удивления, и это удивление не было поддельным.

– Ты знал Розу, Мишель, – констатировала я. – Вы были знакомы, не отпирайся. Поэтому она и застраховала свою жизнь в твою пользу. Кто ты такой, Мишель?

Он не ответил, но выражение его лица кричало о том, что я права.

В такси я воспользовалась свободным временем, чтобы привести в порядок свои мысли. Что еще Мишель от меня скрывает? И зачем ему что-то скрывать? Потому что он убийца? Неужели я оказалась настолько слепа? Могла ли я до такой степени лишиться способности критически мыслить из-за какой-то прихоти сердечной? Нужно было успокоиться и держать свои чувства в узде. По крайней мере до тех пор, пока я не выясню всю правду о Мишеле и о его роли в деле Розы Озёр. Между ними была связь, это не подлежало сомнению, поскольку жертва застраховала свою жизнь в его пользу, и, разумеется, не без причины. Каким образом Мишель мог бы получить страховые деньги Розы и не навлечь при этом на себя подозрение в убийстве, в чем его, собственно, уже заподозрили? Сколько ни ломала я голову, додуматься до более или менее подходящих ответов не могла. Одно было очевидно: отделаться от этих вопросов просто так и при первой же возможности снова безоглядно отдаться его поцелуям, рукам, глазам я уже не сумею. «Будь благоразумна, – призвала я себя, – этого человека обвиняют не в краже апельсина, а в убийстве! В убийстве молодой женщины…» – и топнула ногой от ярости. Почему сейчас, когда я обрела настоящую любовь, мне приходится выбирать между чувствами и здравым смыслом? Будь проклят этот выбор, который навязала мне судьба!

«Думай, думай, – твердила я себе. – Роза знала Мишеля, это установленный факт». Но сделать шаг дальше, от их знакомства до решения Розы застраховать свою жизнь на изрядную сумму в десять с лишним тысяч франков и назначить Мишеля бенефициаром, мне было трудно.

В такие мысли я была погружена, когда переступала порог своей квартиры. Клод, едва меня увидев, сообщил, что «полицией обнаружено еще одно важное обстоятельство» и что меня желает немедленно видеть следственный судья.

– Присаживайтесь, мэтр, – велел мне месье Ажа, как только я вошла в его кабинет.

– Предпочитаю постоять.

– На вашем месте я бы все-таки присел.

Его ледяной, уверенный тон меня напугал, и я послушалась.

– Должно быть, дело чертовски важное, если вы потрудились вызвать меня сюда… – проговорила я.

– У меня две новости. Обе плохие. С какой начать? – Судья осклабился, довольный собственной шуткой. – Первая плохая новость – плохая для вас, разумеется, – продолжил он, не дожидаясь моего ответа, – заключается в том, что мы нашли страницы, вырванные из одного личного дневника.

Я сразу вспомнила о той ночи, когда насчитала дюжину страниц, отсутствующих в красной тетрадке Розы. Неужели речь идет о ее дневнике и страницы правда нашлись? Что же она там написала, если судья передал мне срочный вызов?

Месье Ажа не замедлил вывести меня из ступора, подтвердив худшие опасения:

– Думаю, не ошибусь, если речь идет именно о тех записях, которых не хватает в том самом дневнике, что вы дали мне недавно прочитать… Кстати, вы должны его вернуть нам, поскольку это существенная улика в уголовном деле.

– Да что вы? В прошлый раз вам это не пришло в голову. Мне показалось, вы ни в коей мере не сочли дневник жертвы существенной уликой. Вы даже не были уверены, что он написан Розой Озёр…

– Зато я уверен в том, что вы уже провели графологическую экспертизу. Я же вас знаю. И потом, до меня дошли слухи, что Кристиану Озеру нанес неожиданный визит кто-то из вашей конторы с целью получить образец почерка Розы.

Слова эти прозвучали и смолкли в тягостной атмосфере кабинета судьи. Я ничего не сказала, лишь закурила сигарету – всегда так делаю, когда нервничаю.

– Что вы прочитали на вырванных страницах и какое отношение это имеет к моему клиенту?

– В связи с обстоятельствами, касающимися Мишеля Панданжила, руководство почтовой службы города М., где он до сих пор работал, приняло решение его уволить, что я нахожу весьма благоразумным, мэтр.

– Вы разве не слышали о презумпции невиновности, ваша честь? Пока моему клиенту не вынесен приговор, он не может считаться преступником. Возможно, вы не в курсе, но с тысяча восемьсот девяносто второго года ни один работодатель не вправе расторгнуть трудовой договор с сотрудником без каких-либо оснований. И если на почте уволят ни в чем не повинного человека только потому, что полиция плохо выполняет свою работу и сажает под арест кого ни попадя, это будет сделано, на мой профессиональный взгляд, именно без каких-либо оснований, а стало быть, повлечет за собой юридические последствия. Можете мне поверить, Мишель Панданжила выйдет на свободу и вернется к работе на почте. Я для этого сделаю все, что от меня зависит.

Судья не смог сдержать сардонический смешок:

– Да уж, оптимизма вам не занимать, мэтр, и это правильно, ведь таково одно из требований вашей профессии. Вы, адвокаты, всегда готовы уцепиться за любую соломинку, за что угодно, пусть даже за самый гнилой сук. Но давайте не будем путать оптимизм с идиотизмом, а я точно знаю, что вы не идиотка. – Он указал на лежавшую перед ним на столе тонкую картонную папку: – Если Панданжила выйдет на свободу и вернется к работе на почте, даю слово: я съем эту папку. С майонезом. Майонез, как известно, все делает вкуснее… Однако давайте ненадолго отбросим шутки, мэтр. Панданжила на почте уже уволили. Он вам разве не сказал? Похоже, не очень-то этот клиент с вами откровенен. Представьте себе, его уволили несколько дней назад. И страницы из дневника Розы Озёр были найдены в его бывшем шкафчике в подсобке.

До меня не сразу дошел главный смысл этих слов, поэтому я выпрямилась на стуле и гневно воздела палец перед носом судьи:

– Это незаконно! Обыск шкафчика моего клиента должен был производиться в его присутствии. Ничего из того, что вы там нашли, теперь не может рассматриваться судом в качестве доказательства!

– Успокойтесь. Пылкость свойственна молодым, но у вас в довесок к ней идет еще один недостаток – поспешность суждений. Вы не знаете всех обстоятельств. В день увольнения Мишелю Панданжила предложили забрать личные вещи из шкафчика, и он это сделал собственноручно. Стало быть, с юридической точки зрения он отказался от прав на собственность, которая там могла остаться. Пока что, по-моему, все законно. А вы как считаете?

– Согласна. За исключением того, что руководство почты незаконно уволило сотрудника. И мы к этому еще вернемся.

– Как скажете. Сегодня утром новый сотрудник, нанятый на замену Панданжила, некий Реймон Кури – они, видите ли, сменили черного на лысого, – получил в пользование его шкафчик. Оказалось, ваш клиент там кое-что забыл – в самой глубине нашелся хорошо спрятанный сверточек, если вы понимаете, что я хочу сказать. Внутри было несколько исписанных листов с оборванным краем. Вот они, мэтр. Месье Кури из любопытства заглянул в эти записки. Любопытство – ужасный недостаток, похлеще прочих, да? Но у кого его нет, скажите на милость? В общем, он прочитал все от первого до последнего слова. И слова эти показались ему настолько подозрительными, что встревоженный месье Кури побежал с найденными листами к своему начальнику, а тот отнес их в полицию. Листы были незамедлительно переданы комиссару из отдела по расследованию убийств, который занимается этим делом, и в результате попали ко мне на стол.

– Каким образом страницы из дневника Розы оказались в шкафчике Мишеля Панданжила? – спросила я. Вернее, просто подумала вслух.

– Это приводит нас ко второй плохой новости, дорогой мэтр. Вы обалдеете, но госпожа Озёр бессчетное количество раз упоминает на этих вновь обретенных страницах фамилию Панданжила.

Судья Ажа не ошибся: я обалдела.

– Вот копия для вас, – сказал он, подтолкнув ко мне по столу картонную папку.

– Но это невозможно! – выпалила я.

– Судя по всему, вы не слишком хорошо знаете своего клиента, мэтр.

Вид у судьи был крайне довольный. Он знал, что наблюдает сейчас за предсмертной агонией. За моей агонией. Для него я была окровавленным быком, в которого уже воткнули дюжину бандерилий, и он, израненный, вот-вот рухнет наземь, испустив последний дух.

– Не понимаю… – в отчаянии призналась я, открывая картонную папку и машинально перебирая листы в тоненькой стопке.

– Ах, не понимаете? Тогда я объясню, медленно, чтобы смысл до вас дошел, – пообещал судья высокомерным тоном. – Не хотелось бы, конечно, лишать вас удовольствия полюбоваться, как я уплетаю эту папку, приправив ее майонезом, мэтр, но дело в том, что ваш клиент, тот негр по имени Мишель Панданжила, человек, которого вы находите симпатичным и невиновным, человек, которого вы защищаете от всех и вся, мужчина, с которым, как мне кажется, вы уже переспали… так вот, дело в том, что он был любовником Розы Озёр…

Часть пятая Аделаида Кристен

Вечер я провела в ванне, и компанию мне составляла только бутылка белого вина. Когда бутылка опустела, я добралась, пошатываясь, до бара, попутно опрокинув хорошим пинком розовый куст – горшок разлетелся на тысячу глиняных осколков, усеявших паркет, – открыла вторую бутылку и принялась пить прямо из горлышка по дороге обратно в ванну.

Найденные страницы, вырванные из красного дневника, высветили уже известные мне события в совершенно ином ракурсе. Там была описана не только встреча Розы и Мишеля на почте, но и начало их романа, зарождение их дружбы и любви. Записи Роза сделала собственноручно – в этом не было ни малейших сомнений. Я провела достаточно времени, читая и перечитывая ее дневник, чтобы мгновенно узнать мелкий, стремительный, скачущий от волнения почерк.

При мысли о том, что Мишель и Роза занимались сексом, на меня накатил безудержный приступ тошноты. Представив, как Мишель ласкал ее, осыпал поцелуями, содрогался от наслаждения – с ней так же, как со мной, – я тотчас ухватилась за бортик ванны, перегнулась через него, и меня вырвало. Смесь из хлеба, плохо пережеванных кусков огурца и белого вина в несколько приемов изверглась на кафельный пол ванной. Спазмы выбили у меня слезы – черные струйки, окрашенные тушью для ресниц, стекли по щекам и закапали в воду.

Как же я позволила себе обмануться ангельским ликом Мишеля, его повадками, языком тела? Почему не сумела прочитать в его глазах, кто он, что он за человек на самом деле? Я читала и перечитывала некоторые слова, написанные Розой. Она точно и подробно сумела выразить то, что я сама испытывала к нему. Это было поразительно.

Но еще поразительнее и неожиданнее было то, что, читая вырванные из ее дневника страницы, я сделала более страшное открытие. Мишель водил за нос нас обеих. Он обманул меня, скрыв свою связь с Розой. И, что еще ужаснее, Мишель избил Розу. Местоимение «он» на оставшихся в дневнике страницах, следующих за теми, что были вырваны, слова о «диком звере», который напал на Розу в лесу у деревни П., и ее намерение «со всем покончить», как я внезапно поняла, относились вовсе не к Кристиану. Она писала о Мишеле.

Я только что познакомилась с мужчиной.

Он разительно отличается от Кристиана. В нем есть все, чего нет в Кристиане. Он – тот, кем Кристиан не является ни в коей мере. Его лицо черно, как уголь, темно, как сумрак, и вместе с тем он лучезарен, как солнце, светел, как новая надежда. Новая надежда моей жизни.

[… ]

С Мишелем я получаю удовольствие. Получаю то, чего ни разу не смог мне дать Кристиан. Я наконец узнала, что такое оргазм. Узнала наслаждение, которое способен доставить нежный и влюбленный мужчина, думающий обо мне; мужчина, чьи пальцы, губы, член служат лишь для того, чтобы дарить счастье и блаженство женщине, то есть мне.

[… ]

Мишель обаятелен, ласков, внимателен. Он всегда думает в первую очередь обо мне, а не о себе, каждый раз спрашивает, как у меня дела, прежде чем рассказать о своей работе, не устает повторять, что я занимаю все его мысли, и делится этими мыслями. Он пригласил меня в испанский ресторан. Мы заказали целое блюдо анчоусов на двоих, а потом ели паэлью, и все это под чудесную музыку. Я была на седьмом небе от счастья. Думаю, я влюбилась. Я, замужняя женщина, влюбилась…

[… ]

Мишель пришел в бешенство, когда я ответила ему, что не могу уйти от Кристиана.

[… ]

У Мишеля все чаще случаются приступы гнева.

В какой-то мере я его понимаю. Он сердится из-за меня. Я так и не смогла решиться порвать с Кристианом, а теперь ношу его ребенка. Гнев Мишеля – доказательство любви и бессилия что-либо изменить. Доказательство моей глупости.

Я злюсь на себя. Так злюсь… Я себя ненавижу.

[… ]

Сегодня мы с Мишелем назначили свидание в Урочище, неподалеку от П. Приехали туда на разных автобусах, чтобы не вызвать подозрений у знакомых, которые могли случайно попасться по дороге. Мы встретились на поляне среди густой травы.

Мишель подарил мне духи – «Шанель № 5». Я сказала ему, что это безумие, у него ведь совсем нет денег. Он экономил несколько месяцев, чтобы купить мне этот флакон нового модного парфюма. Потом он в очередной раз потребовал, чтобы я бросила мужа. Мгновение поколебавшись, я отказалась принять духи – вежливо и деликатно, как могла, – после чего сказала ему, что я беременна, на четвертом месяце, и не вправе уйти от отца ребенка, только не сейчас, потому что ребенку нужен отец, и тогда Мишель впал в ярость. Я никогда не видела его таким. Он схватил меня за запястья, начал сдергивать платье. Пуговицы разлетелись, ткань порвалась, он терзал мою одежду, как зверь. Я страшно перепугалась за ребенка и прикрывала живот обеими руками, а потом толкнула Мишеля изо всех сил, он упал на спину и ударился головой о камень. Говорят, материнский инстинкт может горы свернуть. Это правда. Я воспользовалась моментом, чтобы убежать. Бросилась прямиком в полицейский участок, хотела написать жалобу, но по дороге у меня было время подумать, и я поняла, что, если сейчас подам заявление на Мишеля, Кристиан обо всем узнает, а мне нельзя вот так разрушить свою жизнь. И когда я добралась до деревенского участкового, у меня уже сложилась в голове история про дикого зверя.

Такова уж человеческая природа: если не хочешь страдать, невольно начинаешь находить удовольствие в тоске, когда тебе тоскливо, погружаешься в нее с головой, барахтаешься, как в трясине, снова и снова мысленно переживаешь то, что тебя в нее повергло, все глубже заталкиваешь нож в рану и проворачиваешь его, чтобы сделалось еще больнее и можно было в полной мере ощутить масштаб собственного несчастья. Когда людям тоскливо, они любят добить себя депрессивной музыкой, которая еще основательнее загонит их в болото. Когда людям тоскливо, они намеренно доводят себя до слез, прокручивая в голове тяжелые сцены и тягостные мысли.

А меня просто вырвало.

Я не могла вообразить Мишеля в ярости. Не могла поверить, что он способен быть жестоким. Мне не удавалось представить, как он бьет Розу, в голове не укладывалось, что он поднял руку на беременную женщину. Но невеликий профессиональный опыт меня кое-чему научил: никогда нельзя с уверенностью сказать, на что способен человек. Самый что ни на есть ангельский облик может принадлежать демону. На моей памяти осталось немало уголовных историй о том, как милейшие люди с безупречным прошлым в один злосчастный день в приступе бешенства вдруг хватали нож и вонзали в жену, в мужа, в ребенка… Я и сама достаточно импульсивна, чтобы понимать таких людей нутром, на уровне чутья, и моя импульсивность может однажды превратить меня в зверя. Да-да, возможно, и я когда-нибудь переступлю черту, шагну в Зазеркалье и стану убийцей, как те люди из уголовных дел, милейшие дамы и господа с безупречным прошлым. Не исключено, что мы с ними одной крови и что мне предназначено убивать.

Но, едва голос разума закончил предъявлять свои доводы, эстафету приняло сердце, во мне словно бы развернулась великая битва добра со злом, любви с ненавистью. Жестокость Мишеля каким-то образом делала его живым, превращала в настоящего мужчину. Он больше не был богом, каким казался мне поначалу, он стал обычным человеком со своими слабостями, недостатками, мерзостями. Это его не красило, но отчасти оправдывало любые поступки, даже самые непростительные, неправедные и дурные. Куда больше меня теперь терзало иное открытие – то, что он был с другой, желал ее так же, как меня, водил ее в тот же ресторан, говорил ей те же слова и наверняка для нее тоже сделал из салфетки розу.

Сейчас, когда пишу эти строки, я прекрасно понимаю, насколько эгоистичной и наивной была в ту пору но позволю себе напомнить: мне было двадцать лет. Можно ли упрекать двадцатилетнюю девушку в том, что она ничего не ведает о делах любовных и думает только о себе? Я принадлежала, как мне открылось со временем, к тем женщинам, которые ревнуют мужчин к их прошлому, к любовницам, что был и у них раньше. Да, это глупо, ведь Мишелю исполнилось тридцать два, и, право слово, вполне естественно, правильно и даже обнадеживающе, что у него уже был роман, а возможно, и не один… Тем не менее, представляя его с Розой, которая с недавних пор присутствовала в моих мыслях денно и нощно, я невольно видела в их связи двойную измену, как будто они оба меня предали. Странно об этом говорить, но я успела сблизиться с мертвой Розой, и наши отношения вышли за рамки профессиональных. Женщина, которую я никогда не встречала в жизни и видела лишь на фотографии не лучшего качества, стала моей подругой после смерти. Я сама удивлялась столь странной идее и задавалась вопросом, не схожу ли я с ума. Так или иначе, мне нельзя было злиться ни на Мишеля, ни на Розу из-за их романа, я не имела на это права.

Я вылезла из ванны, убрала за собой, прополоскала рот и поплескала в лицо водой из-под крана. Потом подобрала осколки цветочного горшка и выбросила их в мусорную корзину. Сложила всю рассыпавшуюся землю в шляпную коробку, посадила туда розовый куст, который, к счастью, не пострадал, и, словно в знак извинения, щедро его полила. Если я люблю Мишеля, мне придется делить его с Розой, вернее, с памятью о ней, и это будет самый странный менаж а труа, самая необычная «жизнь втроем» из всех возможных.

Я изложила Клоду и Катрине свою версию того, как Мишель мог вырвать страницы из дневника Розы:

– Однажды утром Мишель, как обычно, работал на почте, а точнее, на складе, где сортируют письма. Когда он раскладывал корреспонденцию по разным ящикам, ему в руки попался пухлый конверт, который сразу привлек его внимание – Мишель узнал почерк Розы. В качестве адресата она указала Маризу Озёр, что еще больше раздразнило его любопытство. Мишеля охватило неодолимое желание узнать, что там внутри. Конверт был довольно тяжелый – значит, в нем лежало не только письмо. Сквозь бумагу прощупывалась книга или тетрадь. Всего-то и нужно было подержать конверт над паром от кипящей в кастрюле воды, после чего преспокойно открыть его, заглянуть внутрь, выяснить, что за тайны у невестки с золовкой, и снова запечатать конверт. Любопытство – ужасный порок, Мишель об этом знал, но Роза ведь могла что-то написать о нем самом. Он знал, что Роза с Маризой довольно близки. Если Мариза все узнает, это будет катастрофа. Никто не должен даже догадываться о его романе с Розой. Он сунул конверт в карман и продолжил сортировать почту. Вечером, вернувшись домой, Мишель вскипятил немного воды. В большом конверте оказались письмо и еще один конверт с предупреждением: «Вскрыть только в случае беды». Сердце Мишеля заколотилось сильнее. Он прочитал письмо, и сомнений в том, чем именно Роза хочет поделиться с Маризой, у него не осталось: Роза давала понять, что она в опасности. Мишель открыл второй конверт тем же способом, что и первый, и нашел в нем красную тетрадку. Ему достаточно было наспех пролистать страницы, чтобы убедиться: это личный дневник Розы. Тогда он уселся и принялся читать. Повествование его взбудоражило. Возможно, охваченный гневом, он даже хотел сжечь дневник Розы, но позднее его осенило: эти записи дают ему шанс, который нельзя упустить. Достаточно будет вырвать страницы, на которых речь идет о нем самом, а в остальном же повествование Розы свидетельствует об ухудшении отношений между ней и Кристианом, и прервется оно как раз на том месте, где она впервые упоминает о побоях. Да-да, читатель, не ведающий о том, что написано на вырванных страницах, может прийти к выводу, что Кристиан начал ее бить. Это будет вполне логично. И, если с Розой произойдет несчастье, все подозрения неизбежно обратятся на ее мужа. Это был подарок судьбы, от которого Мишель не мог отказаться. Он нашел подходящее место в повествовании и вырвал последующие страницы, где рассказывалось о нем – об их встрече с Розой, о завязавшихся отношениях, поначалу идиллических, затем о размолвках и, наконец, о том, как он напал на нее в Урочище. Виновником избиения Мишель тем самым назначил Кристиана. Он стер все следы собственного присутствия в жизни Розы, сделался невидимым, каким никогда еще не был со дня переезда во Францию. Когда с «редактурой текста», так сказать, было покончено, он положил красную тетрадь и письмо обратно в конверты и заново все запечатал. На следующий день Мишель принес послание Розы на почту и положил в нужный ящик для доставки. А ночью он спал безмятежным сном человека, который только что благополучно нашел решение проблемы.

Я закончила речь и окинула взглядом свою скромную аудиторию.

– Значит, Мишель убил Розу, – с некоторым недоверием подвела итог услышанному Катрина.

– Не знаю. Я ни в чем не уверена. Мне казалось, что Мишель со мной честен, но вдруг обнаружился обман.

– И что мы теперь будем делать? – спросил Клод.

– Полагаю, надо еще раз поговорить с нашим клиентом.

Я снова пришла к Мишелю в камеру следственного изолятора города М.

Его настроение как будто ухудшилось с моего недавнего визита – куда-то исчезли самоуверенность и беспечность. Происходящее, похоже, теперь уже не оставляло его равнодушным. Он не брился несколько дней, был в измятой, грязной одежде.

– Эта история со страховкой беспокоит меня куда меньше, чем… чем дневник, Мишель. Чем то, что Роза поведала на страницах, которые затем были вырваны… Я задам тебе два вопроса. И хочу, чтобы ты ответил мне с предельной откровенностью. Это ты вырвал страницы из личного дневника Розы Озёр? Ты был любовником Розы? Я хочу услышать честный ответ сейчас от тебя, твоим голосом и твоими словами. Просто для того, чтобы удостовериться, что ты способен произносить правду своим языком.

Мишель вперил взгляд в деревянный стол, за которым мы сидели, провел ладонями по рассохшимся доскам, истерзанным временем и грубыми руками арестантов, затем произнес:

– Да, я был любовником Розы.

Я ждала именно такого ответа, но все равно его признание меня потрясло.

– Мы любили друг друга, – добавил он. – Поначалу.

– Мишель, избивать женщину – не лучший способ убедить ее бросить мужа. Тем более беременную женщину.

Он уставился на меня во все глаза, будто хотел наброситься. А я задалась вопросом, как эти руки, чьи ласки доставили мне столько удовольствия, могли быть такими жестокими с другой женщиной. С женщиной, которую, по его словам, он любил.

– Я никогда не бил Розу! – заявил Мишель.

– На вырванных из ее дневника страницах черным по белому написано, что бил.

Мишель тряхнул головой и пожал плечами:

– Ты видишь только темную сторону нашей истории, и это неудивительно. Но я не зверь, вопреки твоему убеждению, а Роза не такая святая, как ты думаешь. Это она меня избила!

Я не смогла сдержать смешок:

– Мишель, у тебя рост под метр девяносто! Ты не заставишь меня поверить, что Роза тебя хоть раз ударила.

– Ты не знала Розу. Она умела быть нежной, но порой становилась жестокой. Она влюбилась в меня поначалу, я в этом не сомневаюсь, для нее я был, наверное, диковинкой, экзотикой, но быстро превратился в пустую забаву. Да, она со мной забавлялась, наш роман для нее был поводом отвлечься, забыть о своих садах-огородах. Она жаловалась мне на свою жизнь, но никогда бы от нее не отказалась ради меня. И под конец она меня уже не любила. Я не сразу это осознал, и еще больше времени мне понадобилось, чтобы с этим смириться. Знаешь, она играла со мной, дразнила, намеренно причиняла боль и потешалась, видя, что я схожу по ней с ума. Она смеялась надо мной. Рядом с ней я чувствовал себя в раю, а в следующую секунду попадал в ад. У нее было всё: свой дом, муж, деньги, скоро должен был родиться ребенок. У меня же не было ничего. И после нашего романа это я остался ни с чем, а не она. Ты говоришь об избиениях, но это случилось всего один раз, по счастью, один-единственный. В тот день, в Урочище. И это не я ее избил, а она меня. Вопреки тому, что написано на вырванных страницах ее дневника, на тех, что я прочитал – только их, остальное мне неизвестно, – не она хотела со мной расстаться, а я с ней. Да, это я хотел все прекратить и назначил последнее свидание, чтобы сказать ей об этом. Я купил ей духи – это был прощальный подарок. Я больше не мог выносить боль, которую она мне причиняла. И тогда Роза пришла в ярость. «Ты хочешь меня бросить? Да ты же от меня без ума! И потом, не тебе решать, расстанемся мы или нет, не тебе!» – кричала она. Я всю жизнь буду помнить эти слова и то, как она их произнесла. Это была уже не моя Роза. «Я хотела сказать тебе, Мишель, что у меня будет ребенок». Она прижала ладонь к животу – он еще не сильно округлился, по крайней мере под платьем было незаметно. Меня эта новость как громом поразила. Роза шагнула ко мне, погладила по щеке, вдруг сделалась ласковой и влюбленной. Но я уже слишком хорошо ее знал, чтобы понимать: она лишь притворяется милой девочкой, стараясь добиться того, что ей нужно. В тот раз у нее ничего не вышло. «Ребенку нужен отец, я не могу уйти от Кристиана прямо сейчас, – сказала она, – но потом я уйду, клянусь тебе. Ребенку нужен отец, а мне нужен ты». Она потянулась ко мне губами, хотела поцеловать, но я давно принял решение. Я отстранился: «Все кончено, Роза. Надеюсь, ты будешь счастлива с мужем и ребенком». После этих моих слов она будто обезумела. Видела бы ты ее лицо – в нее словно дьявол вселился. Она накинулась на меня, отхлестала по щекам, принялась осыпать ударами. Мне пришлось защищаться – я выставил вперед руки, она начала лупить по ним кулаками. Никогда бы не подумал, что в хрупкой женщине столько силы и ярости – удары сыпались градом, налетали вихрем. Мне все же удалось схватить ее за запястья, чтобы остановить. Я боялся не столько за себя, сколько за нее и за ребенка, думал, она случайно может сама себе нанести травму, понимаешь? Мне пришлось крепче сжать ее руки, потому что она бесновалась, как дикий зверь, билась в истерике, я в жизни не видел такой бешеной жестокости – она себя уже не контролировала, впала в неистовство. Пытаясь сдержать Розу, я споткнулся и машинально уцепился за ее платье – оно порвалось, пуговицы отлетели. И тогда я упал на землю, ударился головой о камень и потерял сознание. А когда пришел в себя, ее уже не было. Затылок у меня раскалывался от боли. Я пощупал его рукой – на пальцах осталась кровь. Потом я сел на последний автобус до М. и поехал в больницу. К счастью, рана была не опасной. Мне только наложили пару швов.

Он повернул голову, и я увидела шрам под курчавыми волосами.

– Должна признаться, я совсем запуталась, Мишель. Уже не знаю, чему верить, но думаю, что, если я наведаюсь в ту больницу, мне будет несложно получить подтверждение врача, который накладывал тебе швы.

– Да, – кивнул он, снова обретая надежду.

– Только эта медицинская справка не докажет, что Роза сама на тебя напала. Может, ты начал ее избивать, а она тебя толкнула, защищаясь, ты упал и ударился о камень.

– Верно, так тоже могло быть, – признал он, и надежда снова погасла в его глазах, будто я нажала выключатель.

– Если Роза действительно так разозлилась на тебя, как ты говоришь, почему же она застраховала свою жизнь в твою пользу?

– Да, для меня это тоже необъяснимо. Я не понимаю, ты должна мне верить. Клянусь, я вообще не знал, что она оформила страховку! Пару раз я говорил ей о проблемах с деньгами. У меня жалованье ниже, чем у других работников, которые выполняют те же обязанности, что и я. Во Франции не любят иностранцев.

– Это ты вырвал страницы из дневника Розы?

– Нет! – снова возразил он (меня раздражало, что всякий раз у него находятся свои аргументы). – Роза сама отдала мне их. После нашей ссоры в Урочище я ничего не слышал о ней очень долго. Думал, мы больше никогда не увидимся. Но не так давно она вдруг снова объявилась. Пришла на почту и сказала, что будет ждать меня в кафе после окончания рабочего дня. Мне в итоге удалось выкроить время пораньше, в перерыв, – не терпелось узнать, что ей нужно. Выглядела она не очень. Дала мне эти вырванные страницы, попросила их сберечь, потому что там написано обо мне и она, мол, не хочет, чтобы их кто-нибудь прочитал. Все это время она смотрела только на меня, видела только меня. Как прежде, мы были вдвоем. Я прочитал ее записи при ней и спросил, где остальные. По листам бумаги было видно, что они вырваны из тетради, значит, она вела дневник. Еще я спросил, зачем она их вырвала. Роза ответила, что дневник в безопасном месте, а что там написано – меня уже не касается. Я спросил о ее ребенке, она ответила, что с ним все в порядке. Роза изменилась, была гораздо спокойнее, чем в прошлый раз. Мне показалось, она сожалеет о том, что между нами произошло. И еще она была до смерти напугана. Я не знал, чего она боялась в тот момент, но сейчас понимаю – она боялась Кристиана. Я накрыл ее руку своей ладонью. Она мне улыбнулась, убрала руку, извинилась, сказала, что ей пора, встала и ушла. С тех пор я ее больше не видел. О ее смерти узнал несколько недель назад, как и все, из газеты…

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное.

– Ты уже лгал мне, Мишель, как же я могу тебе снова поверить? Откуда мне знать, что ты снова не лжешь, что ты не пытаешься воспользоваться моим доверием, чтобы себя защитить?

– Я был честен с тобой. С первой секунды, когда увидел тебя в этой камере. Мои чувства к тебе искренние. – При взгляде на мое бесстрастное лицо он пришел в смятение. – Я ничего не могу сделать, чтобы тебя в этом убедить. Просто посмотри на меня и рассуди сама.

Я на него посмотрела и увидела перед собой несчастного человека, не имевшего ничего общего с тем мужчиной, в которого я когда-то влюбилась. От того мужчины остались одни осколки. Звезды в его глазах, сиявшие в тот день, когда он подарил мне розовый куст, в тот день, когда мы занимались любовью, погасли. И все же я не перестала его любить. Где-то глубоко в душе Мишеля еще оставалось то, что вскружило мне голову. Надо было только это найти. И тогда я подумала, что его сложно любить, но так прекрасно. Мне очень хотелось ему верить, хотелось, чтобы все, что он только что рассказал, было правдой. Тогда я смогу любить его всем сердцем, не холодея от страха.

– У меня тоже были чувства к тебе, – осмелилась я начать, но не смогла продолжить.

Мое молчание как будто бы огорчило его больше, чем прошедшее время в этой простой фразе.

– Насчет испанского ресторана… – снова заговорила я. – Ты туда водишь всех своих возлюбленных? С Розой ты тоже туда ходил, это есть в ее дневнике. И каждой ты даришь цветок?

– Ресторан показала мне Роза, она была там раньше с Кристианом. Да, я ходил туда с ней. Но цветок я подарил только одной женщине.

– Ну да, Розе, потому что купить цветок мне ты не мог – какой-то мужчина успел забрать весь букет.

– Я подарил цветок только одной женщине, – повторил Мишель. – Цветок из салфетки. Я подарил его тебе. – Он накрыл мою ладонь своей, и по всей руке у меня пробежала дрожь, от которой дыбом встали тонкие светлые волоски. – И еще я подарил тебе розовый куст… Потому что, милая, ты заслуживаешь…

– … Большего, чем цветок из салфетки, – докончила я за него. – Да, я в курсе.

– Ты сказала, что у тебя «были чувства» ко мне. «Были». Значит, ты больше ко мне ничего не чувствуешь?

– Не знаю, – сказала я, а потом высвободила руку, встала и ушла, как это до меня сделала Роза несколько месяцев назад.

Я пребывала в еще большем смятении, чем раньше. Голос разума во мне говорил, что Мишель убил Розу Озёр, потому что она отказалась уйти от Кристиана, потому что была беременна от мужа, потому что Мишель не понимал, как она могла предпочесть Кристиана ему, когда он предлагал любовь, а муж – безразличие. Да, Мишель ее убил за все плохое, что она ему сделала, за то, что воспользовалась им в своих интересах, за то, что играла с его чувствами. А может, у него была более прагматичная цель – получить деньги по ее страховке на случай внезапной смерти. С другой стороны, передо мной будто приоткрылась завеса и появилась Роза, которую я не знала. Но ведь Мишель мог придумать эту Розу – манипуляторшу и злыдню. Или она на самом деле была такой?

Но и сердце мое тоже не молчало. Было в этой истории нечто, не дававшее мне покоя. Мишель казался искренним, когда заявил, что не знал о страховке и что это не он вырвал страницы из дневника Розы. Он казался искренним, когда рассказывал об их последнем свидании – о своих чувствах, о неправедном гневе Розы, о ее озверелой жестокости. Что, если он говорил правду? Что, если Мишель был именно тем человеком, которого я увидела в нем с самого начала, а версия их отношений, изложенная Розой в красной тетрадке, – ложь? Или даже не ложь, а выдумка, в которую она в конце концов сама поверила из чувства самосохранения? Человеческий разум вполне способен на такие игры в прятки. Голос сердца кричал мне, что Мишель не лжет, что надо на сей раз ему поверить, и я, признаться, отчаянно желала верить, хоть и злилась на себя за это. Любовь воистину слепа – теперь у меня было тому доказательство, иначе как объяснить, что я по-прежнему питала к нему те же сильные чувства, несмотря на его изначальный обман, на лживые слова о том, что он не был знаком с Розой?

Если сейчас он говорит правду, значит, вполне может быть, что Роза сама вырвала из своего дневника записи, бросающие тень на Мишеля, перед тем как отправить дневник Маризе. Но почему? Чтобы дискредитировать того, кого она действительно боялась, то есть Кристиана? Что, если она пыталась спасти Мишеля? Быть может, это было покаяние за все то зло, что она ему причинила?

В этом пазле катастрофически не хватало деталей. Окончательно запутавшись и не в силах справиться с охватившими меня противоречивыми чувствами, я снова взялась за фотографии – вернулась к отправной точке всей этой истории. Снимки хранились в ящике моего рабочего стола, и я с нетерпением достала их из конверта. Было девять часов вечера, я уже переоделась в шелковую ночную рубашку с цветочным орнаментом. Мне нравилась эта мягкая, скользящая ткань. В квартире было тепло, и я могла позволить себе такую маленькую роскошь. А цветы я обожала. Своего сада у меня не было, поэтому я старалась окружить себя цветами во всех видах. Цветы были нарисованы на моих тарелках, вышиты на диванной обивке, приклеены в уголках зеркал. Еще у меня были роза, сложенная из салфетки, и розовый куст в шляпной коробке. Да, я обожала цветы, и если бы жила за городом и располагала свободным временем, непременно посадила бы их повсюду, где только можно. И я знала, что такой день настанет. Однажды я поселюсь в загородном доме, окруженном цветами всех форм и оттенков, и буду счастлива.

Я налила стакан оранжада и разложила перед собой три фотографии. На первой была запечатлена сцена, построенная на главной площади М., на второй – зрители, а третья была сделана через несколько секунд после второй, в тот момент, когда чьи-то руки душили Розу Озёр. «Кто это сделал с тобой, Роза? Кто тебя задушил? Знаешь ли ты сама своего убийцу?» Хотела бы я оказаться в этой толпе, укрыться под зонтом от дождя, отыскать взглядом Розу, а потом посмотреть в лицо тому, кто сжимал пальцы на ее шее…

За неимением лучшего я прошлась взглядом по трем фотографиям слева направо в надежде, что в глаза неожиданно бросится какая-то важная пропущенная деталь. Мой взгляд в конце концов остановился на толпе и черных зонтиках. Во всей этой композиции было что-то загадочное и трагическое. Мелкий дождик заштриховывал лица, вычерчивая серые и белые тоненькие линии. Нет более волнующего и таинственного зрелища, чем раскрытые зонты. Они как вскинутые щиты римских легионеров.

А потом я увидела то, что искала.

Это было как фокус, когда все следят за правой рукой престидижитатора, которая помахивает в воздухе платком, отвлекая внимание, а смотреть-то нужно на левую, которая тем временем исчезает под сюртуком, достает из потайного кармана голубя и незаметно перекладывает в правую руку, чтобы заставить публику поверить, будто голубь появился из-под платка. Да, именно так и было – я увидела то, что было скрыто от всех, кроме меня, чудесным образом распознала трюк фокусника, разгадала его секрет, и это меня поразило.

Важная деталь оставалась до сих пор незамеченной мною, потому что я концентрировала внимание на том, что происходило позади Розы. Душитель стоял у нее за спиной, поэтому я не считала нужным интересоваться, что находится перед ней, прямо у нее под носом – или, вернее, там, где один из зонтов был расположен ниже остальных. Сначала я подумала, что его держит ребенок – это объясняло, почему он находится так низко, но по размеру зонт был как у взрослых. Он был раскрыт на уровне груди толстой светловолосой женщины, прижатой толпой к плечу Розы. Я отставила стакан с оранжадом и, схватив лупу, которую так и не вернула Клоду, принялась жадно рассматривать этот участок фотографии. Сердце забарабанило у меня в груди, кровь отчетливо запульсировала в висках. Я скользнула взглядом по руке толстой блондинки до запястья, едва различимого. Под ее ладонью что-то чернело. Судя по всему, она сжимала ручку кресла на колесиках, которого не было видно под зонтом. Да, точно, зонт был раскрыт над коляской, защищая от дождя того, кто в ней сидел.

Теперь я сосредоточила все свое внимание на этом зонте и затаила дыхание, словно боялась нарушить застывшую композицию. Я уже не сомневалась, что случайно обнаружила ту самую деталь – важную, судьбоносную.

О позе человека под зонтом можно догадаться по углу наклона означенного аксессуара. Люди обычно держат зонт, наклонив его слегка назад, чтобы видеть пространство перед собой. Мне не составило труда заметить, что тот самый зонт на фотографии, в отличие от остальных, открывал тому, кто находился под ним, вид не на сцену, а почти что в противоположную сторону. То есть на Розу. Сомнений быть не могло. Человек под зонтом все видел. Он видел убийцу Розы Озёр.

Разумеется, Эжен Слабосиль, репортер, к которому я немедленно примчалась, понятия не имел, кто та упитанная блондинка, стоявшая рядом с Розой, и рассмотрел он ее на собственном снимке впервые в жизни (будь женщина помоложе, помилее и с де кольте поглубже, он бы ни за что не прошел мимо). Зато месье Слабосиль согласился со мной, что это вполне могла быть сиделка или нянька, поскольку она держалась за ручку кресла на колесиках, в котором, скорее всего, сидел инвалид или пожилой человек. Зонт, к сожалению, полностью скрывал этого человека, так что установить его личность было невозможно.

– Если вам удастся найти эту дамочку, вы найдете и того, кто сидит в коляске, – сказал мне Слабосиль, и его умозаключение было вполне логичным.

На сей раз я не расстегивала пальто, так что он сумел полностью сосредоточиться на деле. Я попросила его вырезать на негативе лицо светловолосой женщины, увеличить его, насколько будет возможно, и сделать несколько копий. Он обещал выполнить заказ в течение двух часов – мне даже не пришлось ему угрожать (неужто сумела укротить хищника?). После этого разговора я вернулась в свою контору.

Меня переполнял энтузиазм – в деле появился свидетель! Некий человек под зонтом видел, что произошло. Теперь надо только его (или ее) найти, чтобы узнать всю правду об убийстве Розы Озёр, а это вопрос всего пары дней. Катрина и Клод, когда я поделилась с ними новостью, поддержали мое ликование, и мы откупорили бутылку хорошего вина, чтобы это отпраздновать. Процесс мы еще не выиграли и даже не имели представления, виновен наш клиент или невиновен, но в тот момент все эти соображения отошли на второй план. На данном этапе нам важно было установить личность убийцы, независимо от того, понравится нам результат или нет. Через пару бокалов мы снова вернулись к работе, и сердце каждого из нас выбивало взволнованную дробь.

Я поручила Катрине дать объявление в прессу и мы вместе набросали подпись к фотографии блондинки: «Вы видели эту женщину? Связаться с нами можно по телефону…» – далее следовали номер и адрес моего юридического кабинета.

Спустя два часа, как было уговорено, я снова наведалась в «М-скую газету», где Слабосиль вручил мне два десятка фотокарточек, к которым я добавила подпись. Клод, сопровождавший меня в редакцию, помог мне расклеить эти листовки во всех стратегических точках города, в первую очередь на главной площади, ставшей местом трагедии, а также на доске объявлений у здания мэрии, на платанах в центральном районе, у входов в кафе и популярные рестораны. По дороге мы останавливали прохожих на улицах и показывали им фотографию светловолосой женщины. Мне казалось, нет ничего проще, и я не сомневалась, что скоро мы наткнемся на кого-нибудь, кто ее непременно знает.

Раз уж мы зашли в редакцию, я воспользовалась случаем дать объявление о розыске и в «М-скую газету». Его должны были опубликовать на следующее утро и таким образом оповестить добрую часть городского населения. В общем, мы закинули удочку с наживкой, и теперь только оставалось ждать, когда клюнет рыбка.

Вы когда-нибудь ходили на рыбалку? Я – никогда. Но, похоже, это занятие исключительно для тех, кому не занимать терпения. А у меня терпение отсутствует напрочь.

Ждешь, скучаешь, томишься, часы тянутся, как резина, а результат кажется все более неопределенным. Сдается мне, выражение «уйти несолоно хлебавши» придумано кем-то как раз за таким вот времяпрепровождением, которое называют рыбалкой.

Вы поймете, о чем я, когда узнаете, что за два дня мы не получили ни одного звонка. По крайней мере, по делу, ибо некий гражданин все же позвонил нам и заявил, что на фотографии, увиденной им на фонарном столбе, он опознал свою двоюродную бабку, почившую от воспаления легких тридцать лет назад, и его постигло изрядное душевное потрясение. Гражданин верил в духов и усмотрел в данном событии некий знак, персональное послание от упомянутой родственницы, переданное ему с некой целью. Я повесила трубку, не дослушав с какой.

Второй звонок был от следственного судьи Ажа. Он желал знать, с чего это я устроила такую шумиху вокруг блондинистой незнакомки. «И кто она вообще такая? Что вам от нее нужно? Не уверен, что ваши действия законны». – «Не беспокойтесь, ваша честь, если мой план сработает, вы первым обо всем узнаете». Он еще некоторое время ворчал на другом конце провода о том, что моя затея ему не нравится.

Я же упорно продолжала публиковать объявление о розыске и на следующий день, и через день.

А потом наконец произошло нечто экстраординарное, от чего я чуть было не потеряла рассудок.

В прихожей раздался звонок, и я сама открыла дверь, поскольку как раз перекладывала папки с материалами дел в шкафу в коридоре. У порога стоял незнакомый мужчина, который при виде меня почтительно сдернул картуз:

– Добрый день, мадам.

– Мэтр, – поправила я.

– Я пришел по объявлению.

– По какому объявлению? – не поняла я; признаться, к тому моменту оно уже вылетело у меня из головы.

– О розыске женщины на фотографии.

Я впустила его и проводила в кабинет, но присесть он отказался:

– Нет-нет, благодарю, я всего на минутку, зашел к вам по дороге на работу.

– Стало быть, вы знаете эту женщину? – спросила я, протянув ему увеличенную фотографию блондинки. Сердце у меня колотилось так, что грозило выскочить из груди.

– Нет-нет, я с ней не знаком, но, возможно, я сумею вам помочь.

Эйфория у меня сменилась разочарованием и злостью.

– Не понимаю, месье, чем вы мне поможете, если не знакомы с ней.

Я уже подумала было, что к нам принесло еще одного сумасшедшего. Первому явился призрак двоюродной бабки, а у этого что стряслось?

– Да, не знаком, – повторил мужчина, поглаживая пальцем лицо на фотографии в газете, – но могу вам с уверенностью сказать, что это фрёйляйн.

– Кто?..

– Фрёйляйн.

– Фрейлейн?..

– Именно. Она немка, подружка фрицев, в общем. Я их за километр чую – прошел войну, мадам.

Я взглянула на снимок. У толстой женщины были белесые волосы, светлая младенческая кожа и тяжелые, угловатые, суровые черты лица. Немка? Почему бы, собственно, нет?

– Немка, значит? – повторила я.

Он кивнул:

– Это должно вам помочь. Немцев у нас в М. не так чтобы много.

Мужчина надел картуз, приподнял его куртуазно на прощание и удалился по своим делам.

Я пару секунд сидела безмолвно и неподвижно за столом, прислушиваясь к трескотне пишущей машинки, за которой работала Катрина. Однако нежданный гость был прав: немцы по городу М., так же как негры или женщины-адвокаты, толпами не ходят…

Разумеется, была вероятность, что мужчина в картузе ошибся. В конце концов, национальность у людей на лбу не написана. Что, к примеру, отличает какую-нибудь француженку из восточных областей, скажем из Меца или Кольмара, от немки либо бельгийки? Разумеется, есть некоторые характерные особенности, похарактернее прочих, но это вопрос весьма деликатный. Я сама родилась на юге Франции, но притом очень светлая блондинка. Белокурая, как какая-нибудь эльзаска.

В данный момент у меня не было ни одной зацепки в деле, и я ухватилась за этот «немецкий след», как за доску с «Титаника», дрейфующую на волнах. Если женщина на фотографии действительно немка, это можно было признать, как мне казалось, вполне убедительной отправной точкой для дальнейших поисков, ведь должны же быть где-то сведения о ней. М. – довольно крупный город, но в нем нет иностранных представительств. Зато наверняка можно найти информацию в немецком посольстве в Париже.

Предупредив Клода и Катрину о своем намерении отправиться в столицу, я села в первый же поезд. Ничего более полезного я тогда сделать не могла – только устремиться на поиски загадочного свидетеля, видевшего убийство своими глазами. Мишель сидел в изоляторе, Кристиан Озёр разгуливал на свободе, и я очень надеялась, что скоро они поменяются местами. Эта мысль добавила соли на еще незатянувшуюся рану в моем сердце. Мишель… Мне нужно было принять решение, и я пыталась думать об этом всю дорогу в поезде. Поверить ему снова и сохранить свою любовь или не верить больше никогда и постараться выбросить его из головы? Через несколько часов, когда я вышла на Лионском вокзале в Париже, мой вы бор был сделан. Если Мишеля признают невиновным, я не откажусь от новой встречи с ним, и, возможно, наша милая любовная история, едва начавшаяся, получит продолжение. Возможно, это просто станет для нас одним из испытаний, которыми изобилуют дороги любви.

Поскольку моя миссия не должна была занять много времени – всего-то съездить туда-обратно, – багаж я с собой не взяла и налегке запрыгнула в такси, которое должно было доставить меня к немецкому посольству. Путь занял минут пятнадцать, и все это время кровь мчалась по моим венам в ритме крещендо, а дыхание никак не могло выровняться.

Мы миновали площадь Согласия – я ее узнала по гигантскому обелиску, достававшему пиком до небес, – и пересекли Сену. На другом берегу нас встретил монументальный дворец с двенадцатью колоннами и надписью над ними огромными золочеными буквами: «НАЦИОНАЛЬНОЕ СОБРАНИЕ». Мое внимание привлекла медная табличка на здании справа от него; на ней я прочитала вот что: «МИНИСТЕРСТВО СТРАННЫХ ДЕЛ». Я даже обернулась, не в силах оторвать от таблички взгляд, пока такси летело дальше по набережной. И лишь когда здание уже исчезло из виду, до меня дошло, что в действительности там было написано «МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ». Разум надо мной подшутил, но я подумала, что, если бы Министерство странных дел существовало, оно занималось бы такими делами, как расследование убийства Розы Озёр. Да, это дело было самым странным и загадочным из тех, что мне доводилось вести за всю мою недолгую карьеру. И если оно станет лишь первым в длинной череде подобных, тогда и правда понадобится создать для них отдельное министерство.

Мы оставили набережные Сены позади и свернули в новый квартал. Здесь было меньше магазинов, если не сказать – и вовсе не было; на чистых улицах высились роскошные здания в стиле классицизма. Правительственные ведомства, одно краше другого, проплывали за окном такси нескончаемой вереницей. Боже, как же все-таки прекрасен Париж! Я пообещала себе вернуться сюда в недалеком будущем – возможно, с Мишелем, – чтобы уделить этому городу столько времени, сколько он заслуживает. Возможно, для нас это будет новым началом в самых красивых декорациях столицы любви.

Шофер высадил меня у городского особняка. В очертаниях портика с горельефами и двумя тонкими колоннами прослеживалось влияние древнеегипетского зодчества. Я вышла из машины и сделала таксисту знак подождать меня, потому что на особняке не было никаких вывесок. Я не увидела там ни флагов, ни табличек с информацией, но все же рискнула подняться по ступеням и войти. В вестибюле было пусто. Через пару секунд показался мужчина в черном костюме и с любопытством воззрился на меня. Я объяснила ему, как здесь оказалась, и он любезно сообщил, что посольство переехало. В нескольких шагах отсюда, добавил он, если я соблаговолю выйти и сразу повернуть направо, находится филиал, где меня могут снабдить необходимой информацией. Я поблагодарила его и покинула здание. Убедившись, что в указанном месте действительно расположено то, что мне нужно, я расплатилась с шофером такси и отпустила его.

На ограде из монументальной каменной кладки рядом с неприметной дверью висел металлический щит с черным орлом, простершим крылья на желтом фоне. Черно-красно-желтого флага нигде не было видно, но хищную птицу я опознала как германский герб, поэтому толкнула дверь и вошла. Дальше дорожка вела к дому в котором суетилось много людей. Я подошла к окошку администратора, представилась, назвала род занятий, вкратце изложила суть дела, над которым работаю, и цель своего визита. Похоже, убийство Розы получило огласку и молва дошла даже до Парижа, потому что чиновник, как выяснилось, о нем слышал. Я попросила разрешения взглянуть на список граждан Германии, проживающих в городе М.

– Для нас большая честь внести свою лепту в работу правосудия! – бодро воскликнул посольский секретарь, некто Лейенбергер, которого незамедлительно призвали мне на помощь. – Однако, надеюсь, никто из наших соотечественников не имеет отношения к этому темному делу.

Секретарь театральным жестом пригласил меня последовать за ним, и мы прошли в кабинет, посреди которого стоял большой стол с разложенными на нем скоросшивателями. Кто-то, видимо, работал здесь с документами, потому что все папки были открыты.

– Только в качестве свидетеля, – поспешила я заверить.

– О, вы меня успокоили.

Секретарь – долговязый лысый господин с очками в изящной золоченой оправе на носу – прекрасно говорил по-французски.

– Давайте-ка посмотрим… – пробормотал он, извлекая из металлического архивного шкафа в углу помещения здоровенную книгу учета, похожую на те, что используют в отелях класса люкс. Послюнив палец, секретарь перелистал страницы с весьма сосредоточенным видом и почти сразу вскинул на меня взгляд: – Должен вас предупредить, что мы располагаем информацией только о тех лицах, которые сами приходят к нам зарегистрироваться. Это дело добровольное, не строго обязательное. Возможно, человек, которого вы разыскиваете, не потрудился сообщить о себе в посольство.

– Очень жаль, если так, но что поделаешь.

Секретарь снова погрузился в изучение списков.

– Ну вот, по нашим данным, в городе М. пребывают лишь пятеро немцев. Трое мужчин и две женщины.

«И правда, далеко не толпа», – отметила я про себя, а вслух удовлетворенно сказала:

– Можно сузить круг еще больше: я ищу женщину.

Чутье подсказывало мне, что цель близка. Разгадка тайны служила источником предельного нервного возбуждения, которое могло мне подарить только мое ремесло. Я достала пачку сигарет, предложила немцу, он отказался, но предоставил в мое распоряжение пепельницу, и я сразу крепко затянулась. По телу прокатилась мощная никотиновая волна.

– Женщин зовут Мария Гёртнер и Аделаида Кристен. – Имена эти секретарь произнес на немецкий манер.

– А их возраст у вас не указан? – спросила я.

Он секунду оценивающе смотрел на меня поверх очков в золоченой оправе, затем улыбнулся и снова взялся изучать список. Его палец скользнул по таблице и остановился на цифрах, которые, как я поняла, означали даты рождения. Секретарь, уставившись в потолок, зашевелил губами. Если бы я не знала, что он высчитывает возраст, могла бы подумать, что этот человек молится неведомому богу.

– Итак, первой семьдесят два года, второй… сорок четыре.

Иногда звезды выстраиваются должным образом, и все становится вдруг легко и просто. Несмотря на плохое качество фотографии, снятой издалека, сомнений у меня не было: женщина, которую я ищу, должна быть среднего возраста, значит, мне нужна та из двух, которой сорок четыре. Но не исключено, что семидесятидвухлетняя как раз сидела в коляске под зонтом. Если так, можно праздновать двойную победу.

– Весьма вероятно, что это Аделаида Кристен, – сказала я, не совсем внятно повторив фамилию, но секретарь посольства меня не поправил. – У вас есть ее фотография?

– К сожалению, нет.

– А какие-нибудь сведения о ней?

– Цель приезда во Францию – профессиональная. Она здесь работает… с октября прошлого года. Вернее, работала. Смотрите-ка, как странно!

– Что странно?

– Фрау Кристен вернулась в Германию… Просто невероятно!

– Что невероятно? – Я затушила сигарету в стеклянной пепельнице.

Секретарь поднял голову, снял очки и взглянул на меня карими глазами:

– Она уехала двадцать шестого декабря. Это же на следующий день после убийства бедной Розы Озёр, да? Ведь госпожу Озёр убили на Рождество, если я не ошибаюсь.

– Совершенно верно. Двадцать пятого декабря.

– А вам не кажется странным, что фрау Кристен на следующий же день после убийства села в поезд, пересекла границу и отправилась домой?

Похоже, немецкий секретарь решил поиграть в детектива.

– Должна признать, это довольно… неожиданно. Вы не знаете, чем она занималась во Франции?

– У меня есть запись о ее работодателе. Агентство «Бауэр и Гофманн», оно предоставляет сиделок, нянек, компаньонок для пожилых людей… У нас это очень известная фирма.

Теперь сомнений уж точно не осталось: Аделаида Кристен была именно той, кого я искала.

– У меня есть и кое-что получше, – добавил секретарь, – ее адрес в Германии. Он вам нужен?

Нужен ли мне ее адрес? Да я чуть на шею ему не бросилась, но вместо этого лишь сдержанно кивнула.

Я позвонила в свою контору и ввела помощников в курс дела. Найденный мною след казался надежным. Я говорю «казался», потому что в этом расследовании уже не могла быть полностью уверена ни в чем. Хотя в тот момент у меня была глубокая внутренняя убежденность, причина которой не ясна мне даже сейчас, когда я пишу эти строки, что очень скоро мне откроется истина. Разгадка тайны была всего лишь вопросом времени, и мне оставалось пристально следить за новым перемещением фигур на доске в этой шахматной партии. Я не сомневалась, что мне уже удалось сделать самое трудное и теперь на другом конце нити Ариадны меня ждет Аделаида Кристен, чей адрес я получила от секретаря немецкого посольства. Как в игре «Поиск сокровищ», Аделаида, в свою очередь, даст мне последнюю, самую важную подсказку, которая приведет меня к главному свидетелю преступления и к разгадке тайны убийства Розы Озёр.

Поездка в Гамбург стала самым длительным путешествием из тех, в которые я отправлялась когда-либо в жизни. Никуда дальше Парижа с одной стороны и Пиренейских гор – с другой я еще не забиралась.

На границе у меня проверили документы и позволили продолжить путь. В поезде было время подумать и восстановить силы.

В очередной раз я прокрутила в голове вопросы, которые собиралась задать Аделаиде. Мне придется проявить деликатность и прибегнуть к хитрости, потому что неизвестно, почему немка в такой спешке покинула Францию на следующий же день после убийства Розы. Возможно, это простое совпадение. Адвокаты склонны пренебрегать совпадениями или, по крайней мере, их недооценивать, потому что совпадения несут в себе зерно сомнений. Я же не сомневалась в одном (насколько это, конечно, мне удавалось) – в том, что на данном этапе расследования надо подозревать всех и каждого, и я наверняка заподозрила бы и Аделаиду, если б не видела отчетливо, своими глазами, руки убийцы на шее Розы, черные на белом, и блондинку рядом с ней, безмятежно наблюдающую за рождественским действом на сцене.

Обнаружилось, что путешествие чрезвычайно взбодрило меня. Я почувствовала вдруг, что в каком-то смысле вырвалась на волю. Собственно, свобода была у меня и раньше, но зачастую мы слишком скованы обстоятельствами повседневной жизни между домом и работой, и бегство, пусть даже на несколько часов, от рутины, от знакомых декораций, ограничивающих наше существование, и притом наличие утешительной уверенности, что ко всему этому можно в любой момент вернуться, открывает для нас новое измерение, где возможно всё. Это только иллюзия, но подобные эскапады приносят невероятное наслаждение. Я была вольна пересечь любые границы по собственной прихоти и умчаться на поезде за тысячи километров. Я представляла, как, побывав на родине Гёте, продолжаю свой путь дальше – в Польшу а потом в Россию, пересекаю эту волшебную страну известную мне лишь по романам Достоевского, затем открываю для себя Китай, поднимаюсь на борт корабля и схожу на берег Японии…

Конец моим мечтаниям положил голос машиниста, объявившего остановку на гамбургском вокзале.

Я вышла из поезда, вручила первому попавшемуся таксисту адрес Аделаиды Кристен и приготовилась к новым приключениям.

«Пользуйся случаем, – сказала я себе, – ведь не каждый день дела приводят тебя за рубеж». И постаралась воспользоваться незапланированным пребыванием в чужом городе на всю катушку. Сначала был Париж, теперь – Гамбург. Праздник для глаз и ушей. Я жадно слушала, как оживленно переговариваются прохожие на своем властном немецком языке, и старалась проникнуться его музыкальностью. Должно быть, настроение у меня было отменное, потому что я неожиданно нашла в этих звуках некоторое очарование. Автомобили здесь почти не отличались от французских, но архитектура была несравнима. Первое, что я увидела в Гамбурге, – здание центрального вокзала. Помпезное, с выцветшей зеленой крышей и башней с часами, оно напоминало Лионский вокзал в Париже, отчего мне даже почудилось, что я вернулась назад. Но когда я вышла на улицу, разница с французской столицей меня поразила. Дома здесь были не такие светлые, как в Париже и в наших провинциях, повсюду высились стены из красной и коричневой кирпичной кладки, здания были величественные, в индустриальном стиле, что придавало им холодный и суровый вид, особенно в это время года. Тротуары были просторнее, дороги лучше вымощены. Окна, двери, фонари казались совсем не такими, как у нас. Все это усиливало странное ощущение, что я очутилась в театральных декорациях, которые кто-то выстроил специально для меня одной.

Вскоре такси остановилось у скромного жилого дома с облупившейся краской на фасаде. Шофер указал мне на дверь из темного дерева под железной кованой решеткой балкона. Я расплатилась с ним несколькими купюрами, которые обменяла на границе.

Дверь подъезда была не заперта, и я вошла. На одном из почтовых ящиков значилась фамилия «Кристен», рядом была написана цифра «2» – видимо, номер этажа.

Я принялась подниматься по деревянной лестнице, ступеньки которой скрипели под моими ногами при каждом шаге. Отовсюду слышались голоса. Радостно переговаривались и смеялись дети, бубнило радио. Эти звуки чужого города – новые и вместе с тем узнаваемые, потому что смех, гомон играющих детей и бормотание дикторов во всем мире звучат одинаково, – сливались в веселую какофонию, от которой чувство, что я ступила на неведомую территорию, почему-то становилось острее.

На втором этаже я постучала в дверь – ветхую, с облупившейся, как и на фасаде, краской. А замок и вовсе выглядел раскуроченным, будто его не раз взламывали. Успокоиться мне все это отнюдь не помогло, тем не менее я набралась храбрости и постучала еще раз посильнее.

Дверь мне открыла дородная дама с очень светлыми волосами и фарфорово-бледным лицом, я мгновенно узнала в ней ту загадочную женщину, которую искала, хотя раньше ни разу не видела ее во плоти [плоти, надо сказать, было с избытком), только на черно-белой фотографии в окружении толпы. Передо мной стояла Аделаида Кристен, и я испытала огромное облегчение, приправленное капелькой тревоги.

Она заговорила со мной по-немецки, но я прервала ее жестом и представилась на своем языке. А когда Аделаида снова обратилась ко мне на своем, я поняла, что задача будет не такой простой, как мне казалось.

– Вы не знаете французского? – озадаченно уточнила я.

– Франсуськи – найн, – отозвалась она.

– Но вы же несколько месяцев проработали во Франции, в городе М.!

– Ах, М.! – воскликнула она и заулыбалась. – Es ist eine so schöne Stadt! Sie sind aus M.? Kommen Sie bitte herein![454]

Аделаида отступила на шаг, и я догадалась, что она приглашает меня войти – на мой взгляд, это было весьма любезно с ее стороны и совершенно неблагоразумно, учитывая, что она понятия не имела о моих намерениях. Я, тем не менее, вошла, подумав, что придется упростить изначальный план, поскольку воплотить в жизнь придуманный мною разговор будет невозможно.

Хозяйка проводила меня в гостиную, заставила сесть на диван и куда-то исчезла. Вернулась она через минуту с кофейником и двумя чашками на подносе:

– Möchten Sie?[455]

– Да, спасибо.

Я не большая любительница кофе, но мне пришло в голову, что совместное кофепитие поможет установить душевную атмосферу, в которой общение пойдет более гладко.

Она налила мне полную чашку, себе тоже, уселась напротив в кресло с кружевной накидкой и сделала несколько глотков, поглядывая на меня поверх чашки. Я догадалась, что она ждет, когда же я расскажу ей о цели своего визита. Это была моя прямая обязанность, ведь она впустила к себе незнакомку, да еще угощала ее кофе. Немецкое гостеприимство, кстати, сильно прибавило в моих глазах.

– Я располагаю сведениями, которые позволяют заключить, что вы работали в городе М. на одну французскую семью. Вы ухаживали за пожилым человеком. Я бы хотела узнать его имя.

Аделаида продолжала молча на меня смотреть, потягивая кофе. Она каждый раз дула в чашку, чтобы охладить напиток, потом делала глоток. И не отводила от меня взгляда ни на секунду. На мой вопрос она так и не ответила.

– Вы покинули свое место работы во Франции двадцать шестого декабря и вернулись в Гамбург.

Почему?

Она сделала мне знак подождать, встала и снова исчезла. Я услышала, как хлопнула входная дверь, заскрипели ступеньки. Аделаида не поняла ни единого слова из того, о чем я ее спрашивала, и наверняка отправилась за кем-нибудь, кто сможет переводить.

Я встала с чашкой в руках и прошлась по гостиной. На этажерке стояла фотография Аделаиды, снятая, когда она была моложе. Ее взгляд, белая кожа и светлые кудряшки совсем не изменились. Молодая Аделаида на снимке ела землянику и улыбалась. Рядом стоял портрет мужчины и женщины – вероятно, ее родителей. В комнате был книжный шкаф, заполненный изданиями на немецком. Я узнала несколько имен: Гёте, Виктор Гюго. Пролистала том под названием Die Elenden и подумала, что, должно быть, держу в руках перевод «Отверженных», потому что в тексте мой взгляд выхватил слова Inspektor Javert[456], а это, несомненно, был не кто иной, как заклятый враг Жана Вальжана.

Аделаида вернулась, когда я уже собиралась продолжить обход квартиры и осмотреть другие комнаты. К моему великому изумлению, она никого с собой не привела, зато в руках у нее была коробка с бисквитами, купленная, видимо, только что в булочной на углу. От горького разочарования меня не спасло даже это печенье – отменное на вкус, надо признать. На проснувшейся было надежде получить объяснение ее спешного отъезда из Франции пришлось поставить крест.

– Я адвокат, – вздохнула я. – По моему глубокому убеждению, человек, которого вы опекали в городе М., является единственным свидетелем убийства на площади.

Она покивала мне с милой улыбкой (знак того, что действительно ничего не поняла) и предложила еще один бисквит, который я приняла и сжевала в полном отчаянии.

А потом я вдруг вспомнила, что взяла с собой фотографии, и надежда затеплилась вновь. Поспешно достала снимки из сумочки, разложила их на журнальном столике между нами и указала пальцем на лицо, обведенное в кружок.

Аделаида ахнула от удивления:

– Aber das bin ja ich![457]

– Это вы.

– Das bin ich! – повторила она. – Am ersten Weihnachtstag![458]

– Мне нужно знать, кто был вот здесь. – Я постучала пальцем по черному зонту перед ней.

– Herr Basile![459] – воскликнула Аделаида, и я поняла, что моя миссия, рискованная и поначалу сомнительная, все-таки увенчалась успехом.

– Базиль? – переспросила я.

Она радостно закивала, будто обрела старого друга.

– Базиль… а фамилия?

– Ja, Basile. Herr Basile[460].

– Герр Базиль, – повторила я. – Ладно… – И указала пальцем на нее. – Аделаида Кристен, – произнесла я отчетливо, сделав акцент на фамилию, а затем опять постучала по фотографии: – Базиль…

– Бонито!

«Бинго!» – возликовала я, схватила лист бумаги и написала: «Базиль Боннито». Она отобрала у меня карандаш и исправила ошибку.

– «Бонито», с одной «н»? – уточнила я.

Она кивнула.

– Базиль Бонито – тот самый господин, за которым вы ухаживали как сиделка?

Аделаида снова закивала, счастливая не меньше, чем я, но оттого, что снова обрела человека, который, видимо, был дорог ее сердцу. Я своим визитом напомнила ей о Франции, о приятных моментах, пережитых там в то время, когда она заботилась о месье Бонито.

А я между тем сделала большой шаг в расследовании. Теперь у меня были имя и фамилия свидетеля, и я знала, что он живет в городе М. Все самое трудное было сделано, найти этого человека теперь будет легче легкого.

По дороге домой я не могла отвлечься от мыслей о Мишеле. С одной стороны, он должен был вызывать у меня отвращение из-за своей лжи и былой любви к Розе. С другой, невозможно было забыть его улыбку, руки, глаза, не думать о том, что он отказался от жизни в Яунде ради чужой страны, которая его не заслуживала, не любила, не желала принять. И о его словах: «Знаешь, я больше не чувствую себя одиноким с тех пор, как ты… появилась в моей жизни… Ты рядом, и ты меня не боишься. Ты со мной. Твоя рука в моих ладонях. Ты слушаешь меня, как никто никогда не слушал. Ты меня защищаешь. Ты веришь мне». Но я уже отдернула руку и перестала ему верить. Перестала быть рядом. Я отправилась в дальний путь, хотя уже сама не знала почему – то ли чтобы его защитить, то ли чтобы доказать себе самой, что с самого начала была права, когда считала, что он невиновен. Любила ли я его по-прежнему? Сомнений быть не могло. Да, любила. И чувствовала вину за то, что оставила его одного. Если Мишель не убийца – мне предстояло вскоре узнать это доподлинно, а пока я не желала верить в обратное и не смогла бы с этим смириться, – так вот, если он не убивал Розу, я больше никогда не оставлю его одного. Мы с ним поедем в Париж, он покажет мне Африку и свой город Яунде. Нет, никогда мы не будем одиноки. Мы будем вдвоем, вместе, и ничто больше в мире не будет иметь значения. Только мы. Да, теперь я точно знала, чего хочу.

По прибытии на Восточный вокзал в Париже я позвонила в свою контору. Ответил Клод; я рассказала ему о продвижении в расследовании и попросила сходить в мэрию за сведениями о Базиле Бонито. Нам нужен был его адрес.

В поезде, идущем в город М., четвертом по счету на который мне пришлось пересесть за один день, я ломала голову, почему этот месье Бонито не обратился в полицию. Он все видел на площади, нет сомнений, – наклон зонта над коляской доказывал, что человек под ним смотрел как раз на Розу Озёр. Так почему же он не дал показания?

Быть может, месье Бонито знал убийцу? И боялся мести с его стороны? Отчего он молчал столько недель? Он не мог не обратить внимания на такое из ряда вон выходящее событие. Подобные происшествия крайне редки в М., и загадочное трагическое убийство молодой женщины всколыхнуло весь город. Почему же Базиль Бонито до сих пор молчит? Потому что он в то рождественское утро видел, как Мишель задушил Розу Озёр, и, когда полиция арестовала негра, не счел необходимым нарушить свое спокойное существование и явиться для того, чтобы засвидетельствовать уже известный факт?

Я не могла перестать думать об этом: «Почему ты молчишь, Базиль Бонито? Ответь. Почему?» Десятки причин приходили мне на ум. Базиль – слепой. Он попросту ничего не видел, потому и ничего не сказал. Базиль знает убийцу и хочет его защитить. У Базиля старческий маразм, или он умственно отсталый… А потом вдруг меня осенило. Догадка возникла сама собой, страшная и разрушительная. Разрушительная, потому что она разнесла в щепки незыблемую логическую конструкцию, на которую до сих пор опирались все мои суждения по этому делу. Да, ответ был очевиден. И чем больше я убеждалась в его очевидности, тем быстрее рассыпались в прах мои изначальные выводы. Дыхание мое участилось, я открыла окно в вагоне – меня бросило в жар и горячей волной накатила тошнота.

«Господи, – подумала я, – теперь же все ясно».

Базиль Бонито, пребывая в полном неведении о масштабных мероприятиях по его розыску, живет под присмотром новой надзирательницы, Фанни, и вполне счастлив. Готовит Фанни не слишком хорошо, по крайней мере хуже, чем ее предшественница, зато она более покладистая и не тиранит подопечного. Фанни меньше кричит, меньше уделяет ему внимания, и таким ее поведением Базиль доволен. Он наконец-то обрел свободу, о которой мечтал.

Время он проводит в компании с Брюно. Бедный Брюно… Базилю надлежало бы чувствовать ответственность за то, в каком состоянии пребывает его друг, ибо все эти раны, рубцы и вмятины появились на нем по прихоти Базиля, но он не чувствует ни капли вины. Нет, Базиль не способен на эмпатию, он не испытывает сострадания к Брюно и не может остановиться, продолжает причинять ему вред, хотя любит его как родного. Возможно даже, Брюно – единственное существо на свете, к которому он питает любовь. Брюно же, со своей стороны, не способен защищаться. Он терпит приступы ярости Базиля молча, лишь вздрагивает под градом остервенелых ударов. Просто не может ничего сказать и позволяет вытворять с собой что угодно: щипать, выдергивать волосы, выворачивать конечности, душить. Ежедневная пытка длится бесконечно. Брюно принимает это с покорностью и смирением. Не возражает, не противится жестокому обращению, смотрит в пустоту единственным глазом, и во взгляде его нет мольбы о пощаде. За это Базиль его и любит – за то, что с ним можно делать все что вздумается, не получая отпора. Брюно никогда ничего не скажет. А потом, после побоев и приступа ярости, Базиль заключает его в объятия, улыбается ему, шепчет ласковые слова, и все становится как прежде. Все забыто. До следующего раза. Так ведут себя конченые психопаты.

Теперь Базиль с невероятными усилиями затащил Брюно в красный «ситроен», усадил на пассажирское сиденье, а сам обошел машину и устроился за рулем. Будь его воля, а вернее, не будь возражений со стороны Фанни, он проводил бы в этой машине все дни напролет. Выходил бы только, чтобы поесть и поспать. Хотя нет, есть и спать тоже можно в «ситроене», ведь это его убежище, пристанище, тихая гавань. Но Фанни не настолько ему попустительствует. Всему есть предел. Ее уже предупредили: «Будьте внимательны – если Базиль почует, что из вас веревки можно вить, он этим и займется без колебаний. С ним надо быть построже. Он умеет манипулировать людьми!» Но она лишь отмахнулась: «С месье Базилем очень даже легко управляться». – «Что ж, как скажете, но не теряйте бдительности все же!» – «Да не переживайте, я, может, и молода, но таких, как он, уже немало повидала».

Да, все стало предельно ясно, и я взмолилась о том, чтобы поезд прибавил скорости. Если бы я прямо сейчас очутилась в городе М., а Клод уже нашел бы адрес этого Бонито, можно было бы бежать по нужной улице, высматривая номер дома, а через минуту взглянуть в лицо его хозяина.

Я с самого начала ошибалась во всем. Теперь в этом не было сомнений. Как я могла быть такой идиоткой? Базиль Бонито не свидетель убийства Розы Озёр. Он – убийца.

Часть шестая Базиль Бонито

Я ошиблась, решив, что, если убийцы не видно за спиной жертвы, значит, он ниже ее ростом. Было другое объяснение. Убийца сидел и лишь слегка привстал, чтобы задушить молодую женщину.

На фотографии угадывалась ладонь Аделаиды Кристен на ручке коляски, но угол расположения этой ручки не позволял определить, где именно стоит сама коляска – непосредственно перед жертвой или сбоку, с противоположной от Аделаиды стороны, то есть справа от Розы Озёр. Я думала, Базиль Бонито сидел под зонтом напротив Розы, потому что это казалось логичным, но зонт на самом деле нужен был только для того, чтобы скрыть тот факт, что под ним никого нет.

От этой простой мысли у меня волосы на затылке встали дыбом.

Все сошлось.

Базиль Бонито, возможно, был стариком, но маразмом не страдал, как я предположила на секунду. Он был в здравом уме и понимал, что делает. Вероятно, он притворялся инвалидом, не будучи ни калекой, ни паралитиком, просто играл эту роль с элементарной целью отвести от себя любые подозрения. История знает примеры, когда люди, задумавшие убийство, симулировали недееспособность месяцами. А некоторые готовились к мести годами, перечитайте «Графа Монте-Кристо»!

Базиль Бонито, сидя на инвалидном кресле, был точно не выше головы Розы. Он надел черные перчатки, потому что было холодно или для того, чтобы не оставить отпечатков пальцев, вряд ли он думал, что в результате полиция примет его за негра, за единственного негра в городе М., то есть за Мишеля. Тут Базилю просто повезло – судьба сама подбросила правосудию другого подозреваемого. И от этой нехитрой мысли я похолодела.

Базиль смотрит на свои руки. Потом на Брюно, лежащего на полу. Он снова переводит взгляд на свои руки, словно не понимает, как такое случилось, словно только что очнулся и не ведает о том, что происходило до этого. Опять приступ. Но на сей раз он, похоже, превзошел себя. Базиль опять смотрит на Брюно, которому он только что вспорол живот. Его разум пытается осмыслить увиденное. Вроде получается – он может оценить серьезность своего поступка и его последствия. Слеза скатывается по щеке Базиля. Но не успевает она сорваться с подбородка, его губы, дрогнув неуловимо, расползаются в улыбке, поначалу совсем робкой. А потом он начинает хохотать.

На станции в городе В. ко мне в купе подсели мужчина и женщина. Мужчина устроился напротив, женщина – рядышком со мной, справа. Судя по всему, они были парой, он спросил, не забыла ли она билеты, и получил в ответ заверение в том, что не забыла. После этого взгляд мужчины скользнул по мне и устремился в окно на здание станции. Когда поезд тронулся, мужчина снова украдкой покосился на меня. Сначала он изучил оценивающим взглядом мою грудь, затем медленно поднял взгляд к шее и остановил на губах. Если бы у его глаз были руки, он бы уже облапал меня с ног до головы. Заметив, что я пристально смотрю прямо ему в лицо, он вздрогнул и уставился на сельский ландшафт, который теперь простирался за окном поезда. Я не собиралась терпеть это мерзкое ощущение дольше возможного, поэтому встала и вышла из купе – в любом случае мне давно хотелось размять ноги. Закрывая дверь, я поймала спиной очередной его сальный взгляд.

По коридору пришлось идти, разведя руки в стороны, чтобы можно было опереться о стенку: поезд ощутимо покачивался на ходу. Увидев указатель с извещением о вагоне-ресторане, я решила зайти и выпить бокал белого вина. До прибытия в город М. еще оставалось немного времени, а это наилучший способ его провести.

В вагоне-ресторане я села за столик и закурила сигарету, рассеянно глядя на чернеющие за окном поля, которые одно за другим проносились мимо с изрядной скоростью. Через несколько часов я встречусь с Базилем Бонито. Если все сложится для меня удачно, я по его глазам, если не по словам, пойму, виновен ли он в убийстве Розы Озёр, и все на этом закончится – я выиграю, Мишель выйдет на свободу, и мы отправимся в ресторан праздновать победу, снова очаруемся друг другом, начнем с самого начала наш роман, на сей раз безо всякой лжи, и наша любовь будет длиться до скончания времен. Наихудший сценарий предполагал следующее: Бонито поведает мне, что он видел Мишеля – «здоровенного негра, который душил красивую молодую женщину посреди зонтов и ничего не замечавших людей». Тогда мой мир рухнет. Я проиграю. И останусь одна, убитая горем.

Я сделала глоток вина, затянулась сигаретой и окинула взглядом вагон-ресторан. Большинство столиков были пусты – обеденное время еще не настало.

Вдруг в конце вагона открылась дверь, и вошел человек. Он был довольно далеко, и сначала я различила лишь его силуэт – невысокий, массивный. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые обычно не привлекают моего внимания. Однако я продолжала на него смотреть с некоторым любопытством, как разглядывают от скуки новоприбывших. Потом я заметила, что под курткой на нем рубашка в черно-желтую клетку, и сердце мое пропустило удар. Я разглядела наконец лицо мужчины и узнала Кристиана Озёра.

Он тоже меня узнал, его взгляд пересекся с моим, и Кристиан направился ко мне с улыбкой.

– Какая неожиданная встреча! – воскликнул он, остановившись у моего столика.

– Надо же, вот ведь совпадение! – отозвалась я. – Возвращаетесь из Парижа?

– Да, нужно было подписать важные документы. А вы, стало быть, тоже побывали в столице?

– Да, – кивнула я несколько нервозно.

– Можно к вам присоединиться?

– Пожалуйста.

Он подозвал официанта, заказал пастис[461] с водой и уселся напротив меня.

– Я так и не получил выплату по страховке, – сообщил Кристиан, не сводя с меня пристального взгляда голубых глаз.

– О, я же вам говорила: понадобится месяц или два, чтобы…

– Ладно, не буду над вами издеваться. Я все знаю.

– Что знаете? О чем? Я не поняла…

– Знаю, кто вы такая. – Кристиан замолчал, потому что официант принес его заказ, затем продолжил: – Вы страховой агент не в большей степени, чем я сам. Вы адвокат того… негра.

Его слова застали меня врасплох.

– И давно вы об этом знаете? – поинтересовалась я.

– С самого начала.

– С того дня, когда я приехала к вам на ферму?

Он кивнул, а мне стало невыносимо стыдно. Думаю, даже, мои щеки сделались пунцовыми, потому что я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. В груди поднялась жаркая волна.

– Я видел вашу фотографию в газете. Адвокат, который душит своего клиента при всем честном народе. Вы знаменитость, представьте себе. Однако эта история с гигантской ящерицей… не перебор, а?

– Почему вы тогда сразу не сказали, что узнали меня?

– Хотел проверить, на что еще способно ваше воображение. Признаюсь, вы были довольно убедительной, и, если бы я не вспомнил вас на фотографии, мог бы и купиться. Наверное, каждый адвокат должен быть немного актером. Вы меня знатно повеселили.

– Вы поступили жестоко.

Он сделал глоток мерзкой анисовой настойки. Я терпеть не могла ее вкус, запах, мужчин, которые это пьют. Ненавидела Кристиана за все, что он собой воплощал. Возможно, он никогда не бил Розу, но он разрушал ее жизнь своим равнодушием, и как знать, не исключено, что это еще хуже, чем побои от мужчины, который тебя любит.

– Что это вас вдруг понесло в Париж? – спросил он, посуровев.

– В Гамбург, – поправила я. – Я искала доказательства невиновности своего клиента. Это моя работа.

– Только не говорите мне, что вы верите в его невиновность!

– У меня нет необходимости верить, чтобы делать свою работу. Но это помогает.

Кристиан усмехнулся и перевел взгляд на дома, проплывавшие за окном вагона.

Мы проезжали через какую-то деревеньку. На такой скорости крыши и кирпичные фасады сливались в одну пеструю красно-белую ленту.

Я собиралась закурить вторую сигарету когда в конце вагона снова открылась дверь и вошел ребенок. Он был один и казался потерянным – наверное, искал свою маму потому что оглядывался и хныкал. К нему наклонилась какая-то дама, обеспокоенная судьбой малыша, но он в этот момент увидел Кристиана, тотчас успокоился и направился к нам решительным, хоть и неуклюжим шагом, вцепился в его колено и сказал: «Папа!»

Я рассматривала лицо ребенка и не верила своим глазам.

Такого просто не могло быть.

На этом лице была написана вся правда о том, что случилось на площади города М. И, увидев его, я в ту же самую секунду поняла, кто на самом деле убил Розу Озёр.

Возможно, это не так уж явно бросалось в глаза, но при внимательном рассмотрении не составляло труда определить, что Эдмон не был белым. Я имею в виду, он не принадлежал к белой расе. Вернее, принадлежал не только к ней. Цвет его кожи не был настолько темным, как у его настоящего отца, волосы казались светлее, а кудряшки были не такими крутыми и мелкими, более шелковистыми, но малыш был очень смуглым, а его нос – широким и приплюснутым. Не возникало ни малейших сомнений, что этот ребенок – мулат и что отцом его может быть только Мишель.

Нет, он никак не мог быть сыном Кристиана Озёра, и Кристиан должен был это понять в тот самый день, когда мальчик родился. Я вспомнила, что Роза написала в своем дневнике о реакции мужа при виде Эдмона. «Он воззрился на младенца, оцепенев от ужаса, не решаясь к нему прикоснуться. Перевел взгляд на меня, снова уставился на ребенка, достал сигареты из кармана рубашки, нервно закурил. "Поцелуй же своего сыночка, возьми его на руки", – улыбнулась я. "Ты шутишь, что ли? – процедил он сквозь зубы. – Откуда взялся этот монстр? Мне не нравится, как он на меня смотрит! Что у него с носом? А волосы, волосы!"».

– Ты что здесь делаешь? – спросил Кристиан Озёр у подошедшего мальчика. – Я велел тебе оставаться в купе.

– Я есть хочу.

– Дома поешь.

– Эдмон? – обратилась я к ребенку.

Он уставился на меня, удивленный, что незнакомка назвала его по имени, потом кивнул молча, совсем оробев.

– Я много о тебе слышала, знаешь, – улыбнулась я ему. – Ты сказал, что хочешь есть, дружок?

Он посмотрел на отца, который сидел, отвернувшись к окну. Я подозвала официанта и попросила сделать бутерброд с маслом и ветчиной для ребенка, а потом проводить его в купе.

– Номер четыре, – сказал Кристиан. – Места десятое и двенадцатое.

Официант наклонился и взял мальчика за руку:

– Идем, приятель, соорудим тебе перекус.

– Вы не любите его, да? – спросила я фермера, когда официант увел ребенка.

Кристиан Озёр, продолжавший смотреть в окно, не удостоил меня взглядом.

– На его лице написан ваш позор, верно?

Кристиан крепче сжал челюсти.

– Я ездил в Париж, чтобы оформить документы на его передачу в приемную семью, – произнес он наконец. – Семья живет в Париже, ему там будет хорошо. Лучше, чем со мной.

– Вы хотите сказать, что это вам будет лучше без него. Вы поступаете гнусно. Мальчик уже потерял мать. Теперь он должен потерять и отца?

– Я ему не отец! – отрезал Кристиан и сделал еще один глоток пастиса. – Этот ублюдок-полукровка никогда не дождется от меня отцовских чувств.

Слова его прозвучали как электрический разряд. И тогда я поняла. Я поняла, что Мишель был прав, когда сказал, что под конец их романа Роза его уже не любила. Я тогда обвинила его во лжи, напомнила о страховке, которую она оформила, указав его в качестве бенефициара, но теперь я знала, что это ничего не доказывало – не доказывало ее любовь к Мишелю, потому что деньги предназначались не ему, а их сыну. И еще я поняла нечто ужасное. Мишель не имел понятия, что ребенок от него. Он никогда не видел Эдмона, без сомнения, и долгое время не получал от Розы вестей, потому что мальчик мог стать оружием в его руках, для того чтобы попытаться ее вернуть. Да, она скрывала правду от Мишеля все это время, утверждая, что настоящий отец Эдмона – Кристиан. Она делала все, чтобы Мишель и мысли не допустил, что ее ребенок может быть не от мужа, что он от другого мужчины, а именно от него, от Мишеля. Теперь было ясно, что Роза, зная о финансовых проблемах любовника, застраховала свою жизнь в его пользу на случай, если с ней произойдет несчастье. Эти деньги предназначались Мишелю, чтобы он мог забрать сына к себе и заботиться о нем, потому что ждать заботы от Кристиана не приходилось, Роза это отлично понимала. Да, Роза понимала, что ее муж не станет опекать Эдмона, никогда не признает его своим сыном, и она заранее приняла меры. Роза боялась за свою жизнь, догадывалась, наверное, что Кристиан хочет ее убить, но она и представить не могла, что Мишель окажется в тюрьме как главный подозреваемый в ее убийстве. При этом она все сделала, чтобы ничего подобного не случилось, вырвала из своего дневника страницы, посвященные Мишелю, чтобы уничтожить его след в своей жизни. Вырвала из дневника и отдала ему.

Меня поразило это внезапное прозрение и простота цепочки событий. Я была в шоке оттого, что не увидела очевидного раньше, но как я могла догадаться? Мне не хватало кусочков пазла. Не хватало Эдмона. Чем больше я думала о сложившейся наконец картинке, тем больше убеждалась в своей право те. Теперь надо было только проверить дату в договоре о страховании жизни Розы. Я была уверена, что он был заключен после рождения ее сына.

– Это вы убили Розу да?

Кристиан повернулся ко мне и пристально посмотрел в глаза.

– Знаете, – продолжила я, – в какой-то момент я действительно поверила в то, что ее убил Мишель. Но сейчас, когда я увидела этого мальчика, мне стало ясно, кто ее ненавидел всей душой, месье Озёр. Сейчас я понимаю, что Мишель ни за что не убил бы Розу если бы знал, что она выносила его дитя. В отличие от него, для вас Эдмон… это живое воплощение вашего позора. Смуглая кожа, курчавые волосы, темные глаза… Негр, которого вы так ненавидите, теперь живет в вашем доме. Негр, которого вы ненавидите, заронил семя в лоно вашей жены, и оно дало всходы. Вы увидели плод их любви. Серьезный повод для убийства жены, вы не находите? Повод, старый как мир, – ревность. У вас были все основания для подозрений в измене. Та история с духами и нападением «дикого зверя» не осталась незамеченной вами. Я прочла ее в дневнике Розы. И о вашем поведении в день рождения малыша. В тот самый день вы поняли, что ребенок не от вас, что у Розы был другой мужчина. Но неужто это вас удивило? Вы никогда не уделяли ей внимания.

Предложили обзавестись ребенком, чтобы ей было чем заняться, и вот что получилось… В общем-то, если бы ее любовник был белым, вы бы никогда о нем и не узнали, но Эдмон – мулат, и тут уж у вас сомнений не возникло. Тогда вы решили отомстить. Не ребенку и не его отцу, а собственной жене, которая вас предала и унизила. Вы старались скрывать мальчика от людей, признайтесь. Я сегодня увидела его впервые. Но, знаете, я уверена, что, если бы вы спросили у той дамы, которая говорила сейчас с Эдмоном, она бы ответила вам, что ей и в голову не пришло, что он мулат. Он всего лишь чуть смуглее других детей, и волосы у него курчавые, но не черные. Вспомните портреты Александра Дюма. Никто бы не догадался. Но вы-то знали наверняка, и вам этого было достаточно.

Кристиан Озёр молчал. Он не подтвердил изложенные мною мысли, но и не опроверг.

– Вы убили Розу задолго до того, как задушили ее физически. Роза была уже мертва, когда еще дышала рядом с вами. Женившись на ней, вы забрали ее жизнь. Удушение на площади было чистой формальностью… Как вы это сделали, Кристиан? Каким образом заручились поддержкой тридцати сезонных рабочих, чтобы обеспечить себе алиби? Почему они расписались в том, что в рождественское утро вы трудились вместе с ними в садах на своей земле? Вы задали мне задачку, которую я никак не могу решить.

Он покосился на наручные часы, которые на миг блеснули циферблатом в солнечном луче. Это была мимолетная оплошность – быстрый взгляд, едва заметное дрожание ресниц, – но от меня она не ускользнула. Часы у него на запястье были совсем новенькие, красивые. И тут мне кое-что пришло на память. Одна деталь, которая попалась в показаниях сезонных рабочих. Если я чем-то могу похвастаться, так это отменной памятью – редко забываю прочитанное.

В результате я разгадала одну из самых больших тайн в этом деле и поняла, каким образом Кристиану Озёру удалось обмануть своих людей.

У Мишеля есть право на один телефонный звонок в неделю. Но он ни разу им не пользовался с тех пор, как снова оказался в следственном изоляторе города М. Ему не с кем говорить по телефону. Но он непрестанно думает о своем адвокате. От нее нет никаких вестей со дня последнего визита, однако он не решается поверить в то, что больше никогда ее не увидит, что она утратила интерес к его делу и отказалась защищать его в суде. И вместе с тем он знает, что потерял любимую женщину и свою защитницу одновременно. Каждый день Мишель ждет, что порог его камеры переступит незнакомый человек с его досье в руках. Этот человек шагнет к нему, протягивая руку, и скажет: «Здравствуйте, месье Панданжила, я мэтр Адан, Ромео Адан, подменяю вашего адвоката. Она больше не хочет вас защищать».

Мишель без устали мерит шагами камеру от койки до стола и обратно. Хотя, конечно, мерит – это громко сказано, мерить там особо нечего, от койки до стола не больше метра. Сто шагов – сто разворотов. А может, он сделал уже тысячу – Мишель не знает, сбился со счета.

Он влюблен в нее, как раньше был влюблен в Розу. Возможно, глядя на нее, он видит Розу в ней. Хотя эти женщины совсем не похожи. По крайней мере, внешне. Роза была брюнеткой, его адвокат – блондинка. И по характеру они тоже различаются. Роза поначалу казалась более покорной, смиренной. Его адвокат – воительница, которая никогда ни перед чем не отступает.

Еще Мишель думает о Яунде, времени у него на это достаточно. Он вспоминает бескрайние просторы, сады и пальмы в городе на семи холмах. А потом открывает глаза и видит четыре стены в камере площадью шесть квадратных метров. Если бы его родственники знали, где он сейчас, сгорели бы со стыда. Отправиться на поиски работы и лучшей жизни, а в итоге оказаться в тюрьме на другом конце света, за пределами своего мира… Нет, никто не должен об этом знать.

Мишель стучит в дверь и ждет. Когда в окошко заглядывает надзиратель, он просит отвести его к телефону. Ему говорят, что сейчас он не имеет права звонить ни родственникам, ни друзьям. Но он хочет позвонить любимой женщине, услышать ее голос, убедиться, что она от него не отреклась.

– Я всего лишь хочу поговорить со своим адвокатом, – молвит Мишель.

– Почему вы посмотрели на часы?

– На часы?..

– Да, вы только что посмотрели на свои наручные часы. Бросили быстрый взгляд.

– Наверное, потому, что я заскучал. – Кристиан презрительно пожал плечами. – Или потому, что мы скоро приедем и мне пора вернуться в купе к Эдмону.

– Что это вы вдруг забеспокоились об Эдмоне?

Он снова пожал плечами и собрался встать.

– Своим работникам вы подарили такие же часы на Рождество? – задержала я его вопросом.

– Да, а что?

Все кусочки пазла легли на свои места, и перед моим мысленным взором окончательно оформилась картина хитроумного плана, который этот фермер придумал, чтобы обеспечить себе железное алиби.

– Поверить не могу… – вырвалось у меня.

– Чему поверить?

– Я знаю, как вы это сделали! – выпалила я, словно ребенок, который только что разгадал секрет фокуса.

– Что сделал?

– Обманули свидетелей!

– Тридцать человек заявили полиции, что я работал вместе с ними в то время, когда моя жена была убита. Тридцать! Вы хотите сказать, что я обманул три десятка взрослых людей? – Он хмыкнул и поднялся на ноги. – Мне пора.

– Вы гениальный преступник, месье Озёр! – заявила я. – Рождественские подарки! Думаю, я могла бы и не заметить столь важного обстоятельства, если бы относилась к своей работе беспечно и если бы не перечитала несколько раз показания каждого из ваших работников. Я вспомнила, что все они называли вас добрым хозяином, это и привлекло мое внимание. А добрым хозяином они называли вас потому, что на Рождество, то есть двадцать пятого декабря, в день смерти Розы, вы им нежданно-негаданно раздали подарки. Браслеты – женщинам, наручные часы – мужчинам. Некоторые – из тех, кто давно на вас работает, – были немало удивлены, потому что раньше вы их подарками не баловали. А точнее, это случилось в первый раз на их памяти. Так сказали люди, которые в рождественские праздники трудились на вас не год и не два. При расследовании уголовных дел столь внезапные изменения в привычках кого бы то ни было всегда очень настораживают. Ради измены или убийства приходится нарушать устоявшийся ход вещей…

Тут я почувствовала, что Кристиан пришел в замешательство. Он снова сел за столик, потому что я начала повышать голос, который у меня и так не слабый, и слушал не только с предельным вниманием, но даже – замечу, не рискуя ошибиться, – с некоторой опаской.

– В показаниях свидетелей, как опять же подсказывает мне память, говорится, что вы раздали своим людям подарки по случаю Рождества, а потом изволили приказать им взяться за работу, несмотря на праздник. У вас так заведено, что перед работой каждое утро нужно оставлять часы и украшения в шкафчиках, а затем уже надевать сапоги и идти на поля или в сады. Временем в течение дня распоряжаетесь вы сами – объявляете перерывы на отдых и на обед. Вы задаете распорядок дня, и работникам остается только слушаться вас, потому что сами они без часов во времени не ориентируются. Так было всегда, за исключением того дня, когда – какое совпадение! – знание точного времени понадобилось для того, чтобы обеспечить вам железное алиби. В тот день у каждого из работников-мужчин на руке появились красивые новенькие часы, которые вы им подарили, и произошло это, скорее всего, уже после того, как свои собственные часы они оставили в шкафчиках. Вы нарочно подождали, чтобы никто из них не заметил, что чудесные подарки… отстают на целый час. – Я рассмеялась, гордая собой, как никогда. – Подумать только, а ведь я всерьез рассматривала версию о том, что кто-то мог подкрутить стрелки на башенных часах мэрии! Ну разве не идиотка? Мне, знаете ли, сон приснился, месье Озёр. Да, есть у меня такой дар – порой я вижу вещие сны. Или, скажем так, упреждающие. Я унаследовала этот дар от отца, а он – от моего деда. Сон подсказал мне, что с часами что-то не так, но я не поняла, что именно и с какими. Думала, это башенные часы на здании мэрии у главной площади сломались и спешили на целый час или вы каким-то образом перевели на них стрелки. Я все слишком усложнила. Реальность, как это часто бывает, оказалась гораздо проще. А какие часы проще перевести? Башенные или наручные? Ответ очевиден.

Кристиан огляделся и снова пристально уставился на меня тяжелым взглядом.

– Согласно показаниям ваших работников мужского пола, – продолжила я, – двадцать пятого декабря вы отсутствовали между десятью и одиннадцатью часами утра. Розу Озёр задушили в одиннадцать тридцать одну а стало быть, вы оказались вне подозрений. Но если допустить, что вы перевели все подаренные наручные часы на час назад, как я уже сказала, тогда вас не было вовсе не между десятью и одиннадцатью, а между одиннадцатью и полуднем. Дорога от вашей фермы до города М. занимает сорок пять минут. Я это знаю, потому что засекла время, когда ехала к вам. Но на обратном пути мне удалось сократить это время на двадцать минут. Стало быть, вы выехали в одиннадцать, прибыли в город примерно в одиннадцать двадцать пять, углубились в толпу, отыскали в ней свою жену и убили ее. Впрочем, вы могли и сами привезти туда Розу. В этом случае вы сэкономили бы время на поисках, так что эта версия кажется мне более верной. Вы знали, что будет дождь – наверняка слушали прогноз погоды, – и решили, что такой денек отлично подойдет для убийства. Вы взяли с собой зонт, черные перчатки, а остальное запечатлено на фотографии, снятой репортером. Я пока не уверена только в одном – в том, что вы надели черные перчатки специально для того, чтобы подставить Мишеля. Хотя, если хорошенько подумать, вряд ли это было так, ведь вы не могли знать, что именно в момент убийства репортер сфотографирует толпу. Я также не думаю, что перчатки вы взяли из-за холодной погоды. Когда я приезжала к вам под видом страхового агента, вы были на улице в коротких штанах и в рубашке, а стало быть, холодов не боитесь. Значит, вы просто не хотели оставить отпечатки пальцев на шее жены. До чего же вы омерзительны…

Он поаплодировал мне кончиками пальцев, чтобы не привлекать внимание посетителей вагона-ресторана, которых к этому моменту незаметным для нас образом прибавилось.

– Может, продолжим разговор в моем купе? – предложил Кристиан. – Здесь слишком много чужих ушей, к тому же я хочу показать вам кое-что интересное.

Он встал и зашагал прочь по проходу, не оборачиваясь, будто не сомневался ни на секунду, что я последую за ним. И разумеется, я последовала.

Кристиан осмотрел купе через застекленную дверцу, прежде чем войти. Там было пусто. Официант, наверное, еще не получил в вагоне-ресторане бутерброд, поэтому не привел Эдмона. Когда я вошла в купе, меня охватило странное чувство – смесь неловкости и тревоги, поначалу едва ощутимое напряжение в животе, мало-помалу ползущее вверх и сковывающее мышцы. Мне было все тяжелее дышать, но я постаралась скрыть нараставший страх.

Кристиан закрыл дверцу на задвижку, опустил шторку на окне и предложил мне присесть. Сам он занял место напротив, у окна. Пару секунд разглядывал уплывавший назад пейзаж, как будто вдруг остался один в купе или просто забыл про меня, но я знала, что это не так. Сейчас я занимала все его мысли, я стала главной его заботой и величайшей проблемой.

– Браво, мэтр, – произнес он наконец.

– Вы хотите сказать, что я права?

Он кивнул.

– И вы вот так просто это признаёте, месье Озёр?

– В суде бы не признал, конечно, если вы об этом. А так да, мои поздравления. Рукоплещу изо всех сил, в основном потому, что вы не можете доказать ровным счетом ничего из того, что мне рассказали. Ничего.

– Мне достаточно будет расспросить ваших работников, – ответила я на эти брошенные с гордыней и презрением слова. – Уверена, некоторые из них, если не все без исключения, должны были заметить, когда вернулись по домам, что их часы опаздывают на целый час… Шах, месье Озёр, – с улыбкой подвела я итог.

– Не советую их расспрашивать – выставите себя в очередной раз на посмешище.

– Почему же?

– Потому что в тот день после полудня я всем напомнил о правилах безопасности, которые действуют на моих землях, забрал у них браслеты и часы, подаренные мною утром, и разложил по шкафчикам, где они всегда оставляют свои вещи до конца рабочего дня. Как вы можете догадаться, заодно я выставил на всех часах правильное время… Ваше единственное доказательство моей вины улетучилось.

На этот раз пришел его черед улыбаться. Он устремил свинцовый взгляд мне в лицо, и я поежилась.

– Шах и мат, мэтр, – добавил Кристиан.

Да, именно этим мы сейчас и занимались – разыгрывали партию в шахматы, вернее, устроили турнир армрестлинга на шахматной доске без судей и присяжных.

– Вы своими умозаключениями с кем-нибудь поделились? – поинтересовался он и принялся рыться в карманах брюк – что-то искал.

– Нет, – ответила я, потому что вопрос застал меня врасплох. – Пока нет.

– С помощниками не обсуждали?

– Нет.

– Вот и славно.

У меня перехватило дыхание, когда я увидела, как он достает из кармана пару черных перчаток – фирмы Бенуа Патриса, без сомнения. Моей любимой перчаточной фирмы. На память пришли мои собственные слова, которые я произносила на первом заседании у следственного судьи, и кровь застыла у меня в жилах: «Да, убийца Розы Озёр надел перчатки от Бенуа Патриса, также, как вы, как большинство сотрудников этого исправительного суда, и как многие жители нашего города, вероятно, поступили бы, если бы им надо было выйти на улицу в холодную погоду и, стоя на ледяном ветру, смотреть представление под открытым небом. И уж наверняка так поступил бы тот, кто собирался убить молодую женщину и не хотел оставлять отпечатков пальцев!»

Кристиан повернулся ко мне и начал медленно, палец за пальцем, натягивать на руки перчатки, пристально глядя мне в глаза. Он улыбался и повторял:

– Славно. Вот и славно.

Изумление уступило место шоку и оцепенению. Я уже не могла скрыть своей растерянности. Разинула рот и сделала глубокий вдох. Но он принял это за страх. И был прав – страх охватил все мое существо. Я хотела закричать, вскочить и броситься к дверце, распахнуть ее, помчаться по коридору с криком о помощи или забарабанить кулаками в соседнее купе, но меня словно парализовало – я не могла издать ни звука, не в силах была сделать ни единого жеста. Я сидела неподвижно и молча, замерла в состоянии кататонии, при этом пребывала в полном сознании и не потеряла способности соображать.

Кажется, именно в тот момент мой взгляд упал на бляшки с номерами сидений напротив: «48, 50, 52, 54». И я поняла, что мы находимся не в 4-м купе, которое Кристиан Озёр назвал официанту. Еще он сказал, что у них с Эдмоном места 10-е и 12-е. Я помнила это четко, руку могла бы дать на отсечение.

Поскольку ничем, кроме глаз, я пошевелить не могла, мне оставалось только блуждать вокруг взглядом. Ни чемоданов, ни какого-либо другого багажа в купе на полке над нами не было, как и верхней одежды, ни мужской, ни детской, на вешалках. Ничто не указывало, что в этом купе кто-то путешествует. Поэтому Кристиан и заглянул сюда, прежде чем войти, – хотел удостовериться, что внутри пусто, что мы останемся наедине и никто нас не потревожит. И что, когда я буду мертва, ни один следователь не свяжет мою смерть с ним. Поэтому и Эдмон все не возвращался, ведь это было не их купе. До чего же просто… Мое сердце пропустило удар. Как Кристиану удалось мгновенно всё просчитать, безо всякой подготовки и времени на разработку четкого плана? Он не знал, что я сяду в этот поезд, понятия не имел, что мне известно о его вине, не догадывался, что я стану угрозой его свободе. Каким же макиавеллиевским умом надо обладать, чтобы продумать все детали за считаные мгновения?

Я была полностью поглощена этими мыслями, когда Кристиан сделал шаг вперед и протянул ко мне руки – огромные, черные, те самые, что когда-то сомкнулись на шее Розы и не отпускали, пока в ее крови, остановившей свой бег, не растворилась последняя капля жизни.

Без зазрения совести, без страха и колебаний, как будто мое тело и жизнь моя всегда принадлежали ему, Кристиан возложил большие пальцы мне на горло, а подушечки остальных прижал к шее под моим затылком – медленно, уверенно, с хирургической точностью, словно ставил свое клеймо и не жалел времени на то, чтобы сделать эту работу как следует. И еще страшнее мне было оттого, что он все четко осознавал: каждое движение его пальцев, каждое их перемещение было просчитано, тщательно продумано и взвешено с одной-единственной целью – убить меня.

Я могла бы закричать, могла бы отстраниться, могла бы оттолкнуть его так, чтобы он потерял равновесие и упал, а я бы тем временем открыла дверцу купе и спаслась бегством. Да, я могла бы сделать тысячу вещей, но не сделала ничего. Я сдалась, смирилась в каком-то смысле, приняла неизбежность собственной смерти и тот факт, что у кого-то есть право решать, жить мне или умереть, приняла неприемлемое и молилась лишь о том, чтобы все произошло быстро, чтобы я не страдала, по крайней мере, не мучилась долго. Я представила, что Роза испытала то же смирение, когда руки Кристиана сомкнулись на ее шее. Знала ли она, что руки эти принадлежат ее мужу? Он задушил ее в толпе, стоя за спиной. И как бы то ни было, есть ли разница, кто лишает вас жизни – муж или чужой человек? У мужа на вас больше прав? У него есть законные основания сдавить ваше горло, чтобы забрать у вас последний вздох? Так ли? Кристиан возомнил себя богом, он решил, что волен распоряжаться жизнью любой женщины, встреченной им на пути.

Настал миг, когда я уже не могла вдохнуть. Сильные пальцы палача сжали мою шею как тиски. Он словно обхватил руками ствол дерева – персикового дерева у себя в саду, – чтобы оценить его диаметр. В глазах его не было ненависти, как не было там ни ярости, ни страха, ни наслаждения. Его глаза были пусты и холодны, а мысли заняты чисто техническими моментами – хорошо ли дерево растет?

Я уже почти теряла сознание, когда тиски на моем горле ослабили давление. Я увидела, как Кристиан повернул голову влево – к дверце купе. На его лице наконец отразилась эмоция – это был страх. Услышав щелчок, я поняла, что кто-то пытается повернуть дверную ручку, хочет войти.

Мне наконец удалось вдохнуть, а в дверцу уже застучали, и кто-то крикнул из коридора:

– Проверка билетов!

– Минутку! – отозвался Кристиан. Он снял перчатки и сунул их в карман, перед тем как открыть. – Прошу прощения, господин контролер, мы с женой перешли ненадолго в это купе, чтобы сын не услышал наш разговор. А вообще мы едем в другом, в четвертом. – Он заулыбался, гордый своей находчивостью, перешагнул порог и, должно быть, увидел в конце коридора Эдмона в сопровождении официанта, потому что добавил: – А вот и он!

Кристиан исчез из моего поля зрения, пока я машинально искала в сумочке билет и так же механически, как автомат, протягивала его контролеру. Я задыхалась, не могла произнести ни слова и все еще пребывала в состоянии шока. Контролер как будто не удивился, что билет при мне, тогда как мой «муж» пошел за своим в другое купе. Я могла бы попросить у контролера помощи, потребовать задержать этого человека, обвинив его пусть не в убийстве Розы, но в попытке задушить меня. Однако я не двинулась с места и ничего не сказала. Это покажется глупостью, но я испытывала стыд, жгучий стыд оттого, что меня сделали жертвой, что я позволила себя душить, поэтому молча смотрела, как контролер вежливо приподнимает фуражку на прощание, поворачивается и уходит. Внутри у меня бушевала буря. Когда дверца закрылась, я отдышалась и собрала в кулак остатки сил, воли, той малой малости, что называется жизнью. Да, я вернулась к жизни, повидав смерть в глазах напротив, ощутив ее дыхание на своей коже, на губах. Нужно было уходить из этого купе, пока Кристиан Озёр не возвратился, чтобы закончить свою дьявольскую работу, нужно было бежать к людям, спрятаться среди них. Он не посмеет напасть на меня при всех. Надо было встать и выйти отсюда, вдохнуть полной грудью, потому что именно сейчас, когда руки Кристиана уже не сдавливали мое горло, я начала по-настоящему задыхаться.

В коридоре я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Сердце бешено заколотилось, когда я проходила мимо купе номер четыре. Через застекленную дверцу на меня смотрел Эдмон, жевавший бутерброд. Он, наверное, узнал меня, потому что заулыбался и помахал рукой. Мальчик понятия не имел о том, что случилось несколько минут назад. Кристиан, заметив меня, быстро поднялся и распахнул дверцу. Мы оказались лицом к лицу, так близко, что мои губы почти касались его рта, будто я хотела его поцеловать. Тогда я сделала еще один вдох и вспомнила вдруг, почему нахожусь здесь, в этом поезде, вспомнила о Базиле Бонито – единственном свидетеле, последнем козыре у меня в рукаве, – о Мишеле, который томился в камере из-за него, о Мишеле, который меня ждал, о нашей жизни, нашей свободе, наших несостоявшихся путешествиях в Африку и в Париж, о Мишеле, в чьей невиновности я больше не сомневалась, о Мишеле, который меня любил. Именно эта мысль о нем и поразила меня как молния, встряхнув и заставив собраться с силами. Теперь я уже не могла умереть. Потому что меня ждал Мишель.

– Я вас уничтожу, – прошептала я в лицо убийце так, чтобы меня не услышал Эдмон.

Дрожь охватила все мое существо, но я постаралась вложить в эти слова уверенность, которой совсем не чувствовала. Я не чувствовала больше ровным счетом ничего. Мне только было страшно, и я боялась выдать свой страх. Кристиан этого не заслуживал. Нет, не заслуживал он моего страха.

Убийца невозмутимо молчал.

– Некто видел, как вы задушили свою жену. И даже если вы сейчас задушите меня, этот свидетель никуда не денется.

– Вы блефуете.

– Человек, находившийся прямо перед Розой, все видел.

– Почему же вы никому не сказали о нем раньше?

– Потому что я только сейчас его нашла. Мне это стоило немалого труда, но я его вычислила. И теперь он готов дать показания, – солгала я.

Кристиан задумался, припоминая, но, похоже, так и не смог никого вспомнить. Он шагнул в купе, взял со столика у окна иллюстрированную книгу Жюля Верна и дал ее Эдмону, чтобы тот занялся делом и перестал интересоваться нашим разговором.

– Неужто вы думаете, что среди пятисот человек, которые были тогда на площади, не найдется хоть одного, который вас видел? – продолжила я. – Почему вы не сделали это на своем земельном участке? Зачем вам понадобилось убивать жену прилюдно? Признаюсь, этот вопрос не дает мне покоя.

– Значит, вы не поняли? Разумеется, для того, чтобы отвести от себя подозрения. Как, по-вашему, если бы труп Розы нашли у меня в садах, кто стал бы первым подозреваемым?

– Вы.

И вдруг я осознала, что ту же самую уловку он использовал, когда привел меня в пустое купе.

Кристиан кивнул.

– А то, что полиция получила фотографию того репортера и обвинила в убийстве Розы негра, всего лишь счастливое совпадение, знак судьбы и воля ее, восстановившая справедливость. Он украл у меня жену и в каком-то смысле сына, которого она могла бы родить от меня. – Кристиан покосился на Эдмона, который увлеченно листал страницы, рассматривая картинки, и жевал бутерброд. – Негр украл у меня всё, и я желаю только одного – чтобы он сгнил в тюремном аду.

– Я позабочусь о том, чтобы этого не случилось, месье Озёр. А вы-то каким образом собираетесь жить с таким грузом на совести, как убийство жены? В следующий раз, когда будете поминать ад, подумайте о себе. И еще имейте в виду, что я никогда не забуду вот об этом, – указала я на свою шею.

Не знаю, что на меня нашло, но, почувствовав себя в безопасности оттого, что в этот момент мимо купе проходил какой-то мужчина, я с небывалой яростью влепила Кристиану пощечину, вложив в этот удар весь свой страх, всю ненависть и все эмоции, бурные, безудержные, которые всколыхнул во мне его поступок. И по моим щекам очистительным потоком хлынули слезы освобождения, радости и гнева.

Мужчина, видевший нас, должно быть, счел это безобидной семейной ссорой, потому что поначалу он озадаченно замедлил шаг, а потом понимающе усмехнулся. Убедившись, что «муж» не собирается давать «жене» сдачи, незнакомец продолжил путь к вагону-ресторану (хотелось бы верить, что в противном случае он все-таки вмешался бы и встал на мою защиту).

Я наконец-то полностью обрела свои силы, ярость, желание жить и сражаться, развернулась и пошла дальше под тяжелым взглядом убийцы, которого твердо вознамерилась уничтожить.

На вокзале города М. я некоторое время смотрела вслед Кристиану Озёру который удалялся от меня по перрону, держа Эдмона за руку. У меня защемило сердце при мысли о том, во что теперь превратится жизнь этого ребенка. Но какова бы ни была его приемная семья, все лучше, чем оставаться под одной крышей с таким извергом и душегубом, как Кристиан Озёр. Я окинула взглядом людей вокруг, поезд, голубей, пролетевших над моей головой к своему гнезду, устроенному между металлическими балками под крышей вокзала. Все вдруг показалось таким бессмысленным, после того как я разминулась со смертью, и вместе с тем таким волшебным, потому что мне в каком-то смысле заново подарили всю эту жизнь. Я чувствовала себя повзрослевшей и желала лишь одного – освободить Мишеля из заключения и увидеть Кристиана в камере на его месте.

Я сделала глубокий вдох, положив ладонь на горло. Да, отныне мне суждено оставаться жертвой попытки убийства и оплакивать свою судьбу – или стать воительницей, той, кого дыхание смерти лишь закалило, сделало сильнее, женщиной, которая нанесет сокрушительное поражение мужчине, потерявшему право на свободу. Я решила выбрать второе.

В контору я примчалась на такси, охваченная нервным возбуждением оттого, что возвращаюсь к своей жизни – во всех смыслах! И на этот раз – с победой!

– Мне удалось раздобыть адрес! – сразу сообщил Клод и помахал листом бумаги. – В городе М. живет только одна семья Бонито, но о том, кто нас интересует, больше ничего неизвестно.

– Как это?

– В записях актов гражданского состояния Базиль Бонито не фигурирует.

– Если он родился и женился не здесь или вообще не был женат, тогда это нормально, – заметила я, но почувствовала, как сомнение начинает закрадываться в мое сердце, подтачивая окрепшую было уверенность.

– В мэрии я сказал, что разыскиваю мужчину лет шестидесяти или старше, чтобы охватить как можно большее количество записей, но сотрудники канцелярии мне ничего не нашли. Сейчас они роются в других картотеках. Обещали позвонить.

– В других картотеках? Это в каких же?

Клод выдержал паузу, покосился на Катрину и снова взглянул на меня с некоторым смущением:

– В картотеке покойников, например.

– Покойников?

Я была так ослеплена своими маленькими победами на пути к Базилю Бонито, что совсем упустила из виду такую вероятность. Убийство Розы Озёр произошло почти два месяца назад. Если мой свидетель был стар и болен, вполне возможно, что он умер в этот период времени. Если так, это будет катастрофа. Я похолодела при мысли, что все затраченные усилия на пути к Базилю Бонито приведут меня в конце концов к трупу. Все мои надежды и оптимистический настрой лопнули, как мыльные пузыри, спустившиеся на землю. «Нет, – подумала я, – удача не может меня покинуть прямо сейчас, это невозможно, это слишком несправедливо!» Единственный свидетель, очевидец преступления, который должен был изменить ход расследования и на которого я сделала последнюю ставку, не имел права умереть, по крайней мере до того, как я с ним встречусь, никак не раньше, чем он расскажет мне все, что знает об убийстве Розы Озёр.

– Кстати, звонил твой клиент.

– Мишель? – воскликнула я, и в том, как из моих уст прозвучало это имя, отразилась вся радость, охватившая меня, едва лишь Клод его произнес.

– Он хотел с тобой поговорить, но я сказал, что ты уехала.

Теперь я была спокойна за Мишеля. Оставалось только встретиться с Базилем Бонито, уговорить его дать показания против Кристиана Озёра – и все уладится. Возможно, Мишеля освободят уже завтра, самое позднее – послезавтра. Мне не терпелось ощутить тепло его рук. Я хотела смеяться с ним дуэтом. Да-да, мы вспомним прошлое и вместе посмеемся над всей этой историей. В конце концов, если бы Кристиан не убил свою жену, мы с Мишелем никогда бы и не познакомились. «Спасибо, Роза, – подумала я. – Роза, я тебя обожаю. Ты заплатила за это собственной жизнью, но я так тебе благодарна!» А потом я выхватила листочек с адресом Базиля Бонито из руки Клода и запрыгнула в такси. По-моему, это у меня уже начинало входить в привычку.

Мишель не сомневается: она была на месте, когда он звонил. Она была у себя в конторе и просто попросила своего помощника солгать. Все ясно. Она не желает его видеть. Между ними все кончено. И в личном плане, и в профессиональном. Она исчезла из его жизни так же внезапно, как появилась. Несколько мгновений – и ее нет. Мишель вспоминает тот день, когда впервые увидел ее в полумраке своей камеры в следственном изоляторе. Словно солнце спустилось к нему в ад и рассеяло тьму. Он вспоминает ее красивый, нежный, усталый голос. Перед глазами возникает новая картинка: их сплетенные в объятии тела на постели. Ее молочно-белая кожа на фоне его, черной. Ее безупречная кожа. Вены на тонкой шее слегка вздуваются перед оргазмом. Кровь приливает пунцовым румянцем к щекам, звезды мерцают и падают в ее глазах. Он помнит каждый вздох, каждую ласку, каждое слово, произнесенное едва слышно.

Но сейчас солнце ушло, тьма снова сгустилась. И надежды больше нет. Мишель опять остался один. Он думает о том, что закончит свою жизнь здесь, в этих серых стенах, слушая вопли психопатов, которые верещат, как обезьяны в клетках. Он умрет в этих джунглях, не имеющих ничего общего с теми, что зеленеют в его Яунде. Он обречен вспоминать до последнего вздоха о том, как бегал босоногим мальчишкой по чудесным садам города на семи холмах. Мишель проклинает себя за то, что поднялся когда-то на корабль, мечтая о лучшей жизни во Франции, о том, что он будет зарабатывать там много денег и отсылать их домой матери. Матери, которую, как оказалось, он теперь никогда больше не увидит. И с братьями уже не будет шутить и смеяться. Не будет веселиться с кузенами и кузинами. Мишель проклинает себя за то, что встретил Розу и влюбился в нее. Он жалеет о том дне в Урочище, когда она набросилась на него с кулаками в безудержной ярости. В тот день он, раньше видевший в глазах французов только презрение, впервые увидел ненависть. Он злится оттого, что его адвокат пусть на какое-то мгновение, но поверила, что он мог поднять руку на Розу – он, и мухи не обидевший за всю свою жизнь, не убивший даже комарика, он, всегда питавший безмерное уважение к любой форме жизни на земле.

Мишель проклинает день, когда полиция явилась на почту, чтобы арестовать его за убийство, которого он не совершал. Какой позор! «Почему обо мне всегда судят только по цвету кожи? – спрашивает он себя. – Почему не видят под ней человека? У меня есть две руки и две ноги, как у всех, ведь так? И этими руками я честно тружусь каждый день, как любой француз, разве нет? У меня есть сердце, которое умеет любить не хуже тех, что бьются в груди у французов. Мои два глаза умеют плакать, а рот – улыбаться точно так же, как у французов. Я наделен умом, чтобы думать и спорить, у меня есть свое мнение обо всем. Как у французов. Закон призван защищать меня и гарантировать мое право жить на этой земле наравне с французами. Разве нет? Так в чем же тогда дело? Почему в этой стране ко мне так относятся? Мои проблемы начались здесь, и только здесь. Ведь если подумать, жизнь в Яунде, несмотря на нищету, была проще и приятнее. Там есть люди, которые меня действительно любят. Зачем я уехал?»

Он сворачивается клубком на койке и думает о матери, о своей Мама-Куума. Потому что у человека можно отобрать все, кроме воспоминаний о матери, о счастливых днях детства и юности подле нее, когда он чувствовал себя в безопасности и окруженным любовью, когда он был ребенком и не знал, что такое ответственность, когда любые проблемы обходили его стороной, потому что их решала мама; она всегда была рядом, чтобы взять его за ручку, приласкать и утешить: «Все будет хорошо, малыш, мамочка здесь». Но теперь мамы нет. Мишель один. И, уже не в силах сдерживаться, он прячет голову под подушку чтобы не было слышно его рыданий, и плачет, плачет, пока не выплачет все слезы, которые столько копились в теле и в душе, где угнездилось горе. Он плачет в тюрьме, в полной тишине, и как будто бриллиантовый дождь звенит, падая на хрустальную крышу.

Через несколько секунд я буду стоять лицом к лицу с Базилем Бонито. При условии, конечно, что он еще жив. Через несколько секунд я попрошу этого человека рассказать мне, что он видел 25 декабря минувшего года на площади города М. Если он до сих пор никому ничего не рассказал, если не пошел в полицию по своей воле, ему все же невозможно будет отказаться от помощи правосудию, когда правосудие явится к нему, и отказать в спасении невиновному человеку, который рискует своей головой. Невозможно, иначе это никак не вписывается в мои представления о мироустройстве.

Через несколько секунд кошмар закончится, это странное дело получит развязку – счастливый финал. Базиль Бонито даст показания, Кристиану Озёру предъявят обвинение и вынесут приговор, а Мишель будет свободен. Мы будем свободными. И ничто уже не помешает нам любить друг друга. Через несколько секунд я поставлю точку в одном из самых сложных своих расследований и стану знаменитостью – первым адвокатом, распутавшим такое сложное дело, в котором все и вся были против меня, включая полицию и само правосудие. Через несколько секунд следственный судья Ажа съест картонную папку с делом, приправив ее майонезом. Через несколько секунд…

Брюно лежит со вспоротым животом на полу рядом с красным «ситроеном». Новая рана протянулась от его шеи до паха, и она еще не зарубцевалась, как другие. Это длинная, широко разверстая прореха, через которую видны внутренности Брюно. Базиль заворожен открывшимся ему зрелищем, хотя подобное он видит не впервые. И находит в этом усладу. Сердце Базиля ускоряет биение, восторг переполняет все его существо, вызывая приятное оцепенение членов.

Но, отсмеявшись, теперь он смотрит на друга с ужасом. Веселье прошло, осталась горечь. Он хочет помочь Брюно, наклоняется, тянет к нему руки, но лишь касается пальцами покрытого шрамами плеча. Все выглядит так, будто два калеки возятся на полу и не могут подсобить друг другу подняться. Базиль изо всех сил старается наклониться пониже так, чтобы самому не упасть, но понимает, что не сможет выполнить задачу. Брюно молча лежит на спине, неподвижный взгляд его единственного глаза устремлен в потолок. Одним плечом он касается колеса красной машины, словно его сбили. Да, с первого взгляда можно подумать, что Базиль, паркуясь, переехал его на «ситроене».

Он знает, что не сможет поднять Брюно в одиночку, чтобы перенести его на кровать или на кресло. И гадает, слышала ли Фанни, что произошло. Через несколько секунд он делает вывод, что никто не придет на помощь, и крупные слезы начинают катиться по его щекам. Ему так грустно…

– О господи боже! – воскликнул Клод, положив телефонную трубку.

Катрина, выходившая в уборную припудрить носик, как раз вернулась в кабинет.

– Что случилось? – поинтересовалась она.

– Быть этого не может… Скажите мне кто-нибудь, что это неправда! – Ее коллега был бледен как мел.

– Да что такое стряслось, Клод? Ты меня пугаешь…

– Из мэрии только что звонили. Они нашли информацию о Базиле Бонито.

– Только не говори мне, что наши опасения подтвердились! Он умер, да?

– Нет. Не умер. Очень даже жив.

– Тогда это отличная новость! – с облегчением выпалила перепугавшаяся было Катрина.

– Нет, – возразил Клод. – Не отличная. Совсем не отличная.

– Что ты имеешь в виду?

– Господи, да вся наша линия защиты уничтожена! Мартина будет в ужасе. Мы проиграли, Катрина!

– Почему? Что тебе сказал работник мэрии, Клод?

Он покачал головой, скорбно поджав губы, и вымолвил:

– Ты ни за что не догадаешься…

Я подошла к дому и позвонила в дверь. Мне открыла девушка лет двадцати, судя по одежде – прислуга.

– Я бы хотела поговорить с месье Базилем Бонито, – сказала я приветливо, но твердо.

Девушка окинула меня с головы до ног взглядом голубых глаз. У нее были кукольное личико и молочно-белая кожа, а из-под чепца выбивались золотисто-светлые кудряшки. Она была похожа на Аделаиду, но постройнее и гораздо моложе. При упоминании имени Базиля Бонито девушка озадаченно нахмурилась. Она хотела было что-то сказать с серьезным видом, но ее лицо тут же расслабилось, она улыбнулась и покорно кивнула:

– С месье Базилем? Конечно. Как вас представить?

Значит, Базиль Бонито жив. Я невольно испустила глубокий вздох облегчения.

– Мэтр Муанар. Мартина Муанар, адвокат. У меня дело величайшей важности.

Девушка впустила меня в дом и, сделав знак подождать в коридоре, удалилась быстрым шагом.

– О чем я должна догадаться, Клод?

Он смотрел на Катрину, но словно не видел ее и продолжал обдумывать тот телефонный разговор с сотрудником мэрии.

– Поначалу они никак не могли найти Базиля Бонито в реестрах актов гражданского состояния, потому что искали не в той картотеке. Я сам виноват: отправил их по ложному следу. Но они решили все-таки заглянуть и в другие картотеки на всякий случай. Знаешь, как бывает, когда ищешь какую-нибудь запропастившуюся вещь, не находишь ее там, где она должна быть, и тогда от отчаяния лезешь в такие места, где ее точно быть не может, и вдруг вот она, пожалуйста.

– Я не понимаю ни слова из того, что ты пытаешься мне объяснить, Клод. Лучше скажи, в какой картотеке нашлись нужные записи.

В длинном коридоре зазвучали шаги, и появился высокий блондин в сером костюме с галстуком.

– Я доктор Ришар Бонито, – сказал он, протянув мне руку. – Мне передали, что вы хотели меня видеть по важному делу.

Это был красивый, элегантный мужчина лет сорока. Тут уж настал мой черед озадаченно нахмуриться, как давеча сделала служанка. А потом меня охватил леденящий ужас. Он сказал – «Ришар». Значит, Базиль Бонито все-таки мертв. Это объясняет реакцию девушки, которая доложила обо мне его сыну. Мой мир начинал рушиться. Столько усилий – и такой результат…

– Мэтр Муанар. Мартина Муанар, – представилась я, запинаясь. – Юридическая консалтинговая фирма «М &М». Я адвокат.

Он кивнул мне без особого удивления, хотя наверняка заметил страх и неуверенность в моих глазах. Я не осмеливалась задать ему роковой вопрос, а он не был расположен гадать, что мне нужно, и отвечать на свои догадки. Поэтому между нами воцарилось гнетущее молчание.

– Не понимаю, – нарушил его наконец доктор Ришар Бонито, – Фанни мне сказала, что вы желаете поговорить с Базилем… – Вид у него сделался такой же озадаченный, как у служанки.

– Простите, мне очень жаль, я не знала о вашем отце. Я только что это поняла, вернее, догадалась по вашему выражению лица. Мои соболезнования. Честно говоря, я не думала, что… приду, когда… будет слишком поздно… – Я смешалась и замолчала.

Меня поразила жестокая несправедливость такого поворота событий. В памяти возникло лицо Кристиана Озёра, я снова почувствовала его пальцы на своей шее, обжигающие под холодной черной кожей перчаток. И меня сковал тот же ледяной страх.

– Что вы поняли? О чем догадались, мэтр? Признаться, ваши слова ставят меня в тупик, – развел руками хозяин дома.

– Ну как же? Я так поняла, что ваш отец… скончался, – решилась я ответить.

Тут выражение лица доктора Бонито мгновенно изменилось, оно словно расслабилось, он чуть не расхохотался, но сдержал смех и позволил себе лишь мимолетную улыбку.

– Это случилось довольно давно, не расстраивайтесь так. Но пришли вы и правда слишком поздно – тут не поспоришь. Неужели вы были с ним знакомы? Может быть, близко?

Вид у него становился все более удивленным и вместе с тем веселым. Он словно задавался вопросами: как это девушка лет двадцати могла знать его престарелого отца? Что за этим скрывается? Быть может, ему сейчас объявят, что его батюшка скрывал от семьи незаконнорожденную дочь?

Меня же слова Ришара Бонито поразили.

– Вы сказали, ваш отец умер давно? – уточнила я.

– Да, лет двадцать назад, – отозвался он. – Простите, но вы кажетесь мне слишком юной для знакомства с ним.

– Мы с вами говорим о Базиле Бонито, все верно?

– О Базиле? Погодите-ка, я запутался… О ком говорите вы? О моем отце или о Базиле?

– Базиль не ваш отец?

Теперь уже и я запуталась окончательно.

– Нет, конечно! – воскликнул Ришар. – Позвольте, зачем вы все-таки пришли?

– Боюсь вас шокировать, но я пришла сказать, что месье Базиль Бонито, по всей вероятности, стал свидетелем убийства, над расследованием которого я работаю с декабря.

– Свидетелем убийства?..

– Того самого убийства, если уж на то пошло.

Речь о смерти Розы Озёр.

Ришар Бонито вытаращил на меня глаза. Все в городе были наслышаны о деле Озёр.

– Я защищаю Мишеля Панданжила, – продолжила я, – которого обвинили по ошибке. Благодаря фотографии, сделанной на площади во время рождественского представления, мне удалось напасть на след Базиля. Сначала я установила личность Аделаиды Кристен, немки, которая работала в вашем доме. Это она дала мне имя месье Бонито. Уже после этого я нашла ваш адрес. Мне пришлось совершить долгое путешествие ради этого, если хотите знать.

– Успокойтесь, пожалуйста, – сказал Ришар, потому что видел, как я разволновалась. – Аделаида Кристен и правда работала у нас.

Это уже была маленькая победа. Я получила подтверждение. Из того диалога двух глухонемых, который я героически вела в Гамбурге с немкой, действительно вышел толк.

– Почему она так поспешно уехала от вас двадцать шестого декабря? – спросила я, уже не рассчитывая на толковый ответ.

Но ответ не заставил себя ждать, да еще какой.

Выяснилось, что Аделаида Кристен уехала утренним поездом в Париж и пересела там на поезд до Гамбурга, идущий через Франкфурт, в точности как сделала я, когда шла по ее следу. В левой ладони она сжимала ручку собранного в спешке чемодана – да, всегда организованная и методичная Аделаида побросала туда вещи за пару секунд, – в правой у нее была крепко стиснута телеграмма, в которой ей сообщали ужасную весть. Погиб ее брат Генрих. Аделаида никак не могла в это поверить, но в телеграмме говорилось, что Генриха сбила машина, когда он выходил с завода, где работал. Смерть была мгновенной. Аделаиде казалось, что это ошибка, дорожная служба наверняка просто перепутала имена – конечно же, под колесами умер не Генрих, а кто-то на него похожий. В этом она пыталась себя убедить на протяжении всего путешествия, сохраняя хрупкую надежду. Но на вокзале в Гамбурге ее встречала заплаканная матушка, и надежда разбилась на мелкие осколки, как жестоко брошенный об пол хрустальный бокал: Генрих мертв, и ей более не суждено его увидеть.

То есть спешный отъезд Аделаиды был не чем иным, как совпадением. Не знаю почему – быть может, потому, что она показалась мне очень милой, или оттого, что при очевидной стесненности в средствах и скромности жизни приняла меня с таким радушием, – я возблагодарила небеса за то, что эта женщина не имеет отношения к убийству и ей не в чем себя упрекнуть.

– Значит, Базиль не ваш отец, – сказала я, возвращаясь к главной цели своего визита, – но… Погодите-ка, так он не умер?

Ришар вздрогнул:

– Кто? Базиль? Упаси Господь, конечно нет!

Я по-прежнему ничего не понимала, но эта новость меня приободрила.

– В таком случае я бы хотела с ним встретиться, месье Бонито, кем бы он ни был – вашим дедушкой, дядюшкой или дальним родственником, – поскольку он моя последняя надежда в этом деле. Пожалуйста, скажите, что мне можно его увидеть!

– Да-да, можно, почему же нет, – закивал Ришар в полнейшем замешательстве.

– Он живет здесь, с вами?

– Ну конечно! – воскликнул он, всплеснув руками, будто подчеркивая самоочевидность этого ответа. – Где же еще?

– И в данный момент он дома?

– Ну да. Он наверху. Отдыхает.

– Ну слава богу! – перевела я дух. – Идемте же к нему!

Замешательство Ришара переросло в оторопь, но он все же встряхнулся, моргнул и пригласил меня следовать за собой.

Ришар Бонито шагал впереди. Я нервно стучала каблуками за ним. Происходило что-то странное. Сначала служанка не смогла скрыть удивления, потом он. Оба о чем-то умалчивали. Я чувствовала предельное напряжение в атмосфере, поэтому пришлось достать пачку «Крейвен Эй»[462] и сунуть в зубы сигарету.

– Вы позволите?

– Бросали бы вы курить, мэтр, – отозвался Ришар Бонито, не оборачиваясь. – Это вредно для здоровья. Как врач вам говорю.

Презрев его рекомендацию, я чиркнула спичкой. Дым светлого табака наполнил мой рот, хлынул в легкие, унял нервную дрожь.

В конце коридора мы переступили порог большой, богато обставленной гостиной.

– Я совершенно не понимаю, при чем тут какая-то история об убийстве, – сказал Ришар Бонито, придержав для меня дверь. – То есть я конечно же слышал об этом преступлении, но какое оно может иметь отношение к Базилю? – Дверь он за собой закрыл, постаравшись сделать это бесшумно.

Мы пересекли гостиную. Я понятия не имела, куда он меня ведет. Соседним помещением оказалась кухня.

– Я бы предпочел, чтобы вы все-таки затушили сигарету, – сказал Ришар, кивнув мне на раковину. – Не выношу табачный дым.

Я раздавила окурок о фарфоровое покрытие, и он улыбнулся, довольный, что удалось заставить меня подчиниться. Впрочем, это было нормально – он все же находился у себя дома. Дальше мы начали подниматься по красивой винтовой лестнице с резными перилами.

– У вас очень большой дом, – сказала я скорее с раздражением, чем с восхищением.

Сердце у меня колотилось так, что грозило выпрыгнуть из груди. Когда эта чертова лестница кончится?

Последний отрезок пути к Базилю Бонито показался мне длиннее, чем все мое путешествие из города М. в Германию и обратно.

Наконец мы добрались до второго этажа. Похоже, семье Бонито принадлежало все это здание. Ришар остановился у двери и взглянул на меня:

– Базиль, наверное, сейчас спит. Но если он уже проснулся, тогда я разрешу вам задать ему любые вопросы, какие пожелаете… – С этими словами он повернул дверную ручку и приоткрыл створку.

Послышался какой-то шум. Кажется, вздох.

– Вам повезло, мэтр. Он не спит…

– Базиль Бонито родился в понедельник двенадцатого апреля тысяча девятьсот двадцатого года… – Катрина воззрилась на Клода полными ужаса глазами. – Двенадцатого апреля тысяча девятьсот двадцатого?! Но это же… невозможно!

Клод сокрушенно кивнул:

– Мы ошибались с самого начала.

Его коллега прижала ладонь ко рту.

– Какое несчастье… – пробормотала она.

Ей даже пришлось опуститься на стул – это только казалось, что под ногами у нее на вощеном паркетном полу лежит большой восточный ковер, на самом деле там разверзлась бездна. И в эту бездну окончательно и бесповоротно канул их последний шанс выиграть процесс. Она с жалостью подумала о Мартине, которой еще лишь предстояло узнать жестокую правду. «Господи, бедненькая», – ужаснулась мысленно Катрина.

– В тысяча девятьсот двадцатом… – еще раз повторила она. И вид у нее был как у человека, на которого обрушилось величайшее горе.

Не знаю, сколько времени мне понадобилось на то, чтобы осознать: ребенок, сооружавший на ковре пирамиду из кубиков с буквами, не кто иной, как Базиль Бонито.

Видимо, окончательное понимание пришло ко мне лишь после того, как я обвела взглядом комнату и убедилась, что, кроме маленького мальчика, в ней никого нет. Не было там никакого старика в инвалидном кресле. Инвалидное кресло оказалось детской прогулочной коляской, а старик существовал только в моем воображении. Аделаида в тот день была на площади города М. и смотрела рождественский спектакль во время прогулки с ребенком, которому явно не исполнилось и двух лет. Это он сидел под зонтом и все видел, но никогда ничего никому не расскажет. Малыш не сумеет спасти невиновного человека, моего подзащитного, просто потому, что не понял, что происходило у него перед глазами. Мой единственный свидетель – несмышлёныш, увы.

Он обернулся и воззрился на нас. Глазки у него были красные, на щеках подсыхали дорожки от слез – он только что плакал. В руке у малыша была открытая книжка – наверное, ботанический справочник с красивыми гравюрами; страницы были изжеванными и мокрыми от слюны.

– Ах ты маленький пожиратель книг! – воскликнул его отец. – Книгогрыз, да и только!

Мой взгляд остановился на деревянной красной машине с педалями и крышей – это была уменьшенная копия «ситроена», достаточно вместительная, чтобы ребенок мог сидеть внутри за рулем. Возле колеса на полу валялся большой плюшевый мишка, одноглазый и штопаный-перештопаный – ему определенно не раз и не два отрывали и заново пришивали лапы. Сейчас у мишки был распорот живот, а пол вокруг усыпан кусками ватной набивки.

– Ох ты боже мой, Базиль, – вздохнул Ришар. – Что ты опять сделал с Брюно? Бедный Брюно… – Он прошел мимо меня, присел на корточки и принялся подбирать останки игрушки. – Надо будет попросить Фанни его зашить.

Базиль, все это время с любопытством разглядывавший меня, понял, что папа пришел на помощь его лучшему другу, и сначала заулыбался, а потом залился радостным смехом.