Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Лиза Ангер (Анго Сакагути Детективные истории эпохи Мэйдзи Сборник) #15

Анго Сакагути Детективные истории эпохи Мэйдзи Сборник

* * *

История первая Убийство в танцевальном зале Перевод А. Слащевой

За черный дощатый забор особняка, принадлежащего Кацу Кайсю[464] в Хикаве, прошел Тораноскэ Идзумияма, мечник из Кагурадзаки. Хоть он и жил в нынешние просвещенные времена – шел 18–19-й год Мэйдзи[465], – была у него слабость – напившись, представляться Татибана-но Токиясу и целовать служанок в щечки.

В детстве Тораноскэ учился у Кайсю фехтованию. В ту пору Кацу Кайсю не получил еще пост от бакуфу и, будучи весьма беден, добывал пропитание с помощью кэндо и «голландских наук». Спустя два года Кайсю стал чиновником, да вдобавок весьма занятым, поэтому передал Тораноскэ, который учился в четвертом классе нынешней начальной школы, другому учителю – Ямаоке Тэссю. С тех пор он изучал фехтование у Ямаоки, а теперь открыл собственное додзё[466] в Кагурадзаке – правда, особой популярностью оно не пользовалось.

Тораноскэ уселся в ротанговое кресло у входа в особняк Кайсю и задумался, схватившись за голову. Такую он имел привычку – приходить к Кайсю, когда что-то его тревожило, садиться в это кресло и хвататься за голову. Поэтому кресло расшаталось, ножки еле держались – Тораноскэ был крупным.

Примерно через несколько минут раздумий Тораноскэ поднялся. Он попросил служанку доложить о его приходе. Та удалилась, вскоре вместо нее вошла другая прислужница Кайсю, по имени Които, которая пригласила его внутрь. Они миновали приемные в двенадцать и шесть дзё, где стояли столы и стулья в западном стиле. Во времена хатамото[467] они использовались на официальных приемах. В токонома[468] висела картина маслом с изображением дракона кисти Кавамуры Киёо. С ними соседствовала маленькая комната, известная как «Кабинет Кайсю» – прежде он работал здесь и часто вел тайные беседы с Нансю – Сайго Такамори и Кото – Окубо Тосимити. Справа тянулся длинный коридор в пять кэнов[469], за которым располагались комнаты в шесть и восемь дзё[470]. К ним примыкали чайная комната в три татами[471] и амбар.

К счастью, сегодня других посетителей не было. Кайсю выглядел элегантно, но сидел, скрестив колени и говорил грубовато, как настоящий токиец.

– Эй, Тора! Как поживаешь? У фехтовальщиков как всегда по горло дел?

– Дел много. Но и мать, и отец, и дети – все семеро – не голодают.

– В Кагурадзаке пьяный головорез явился. На тебя похож, говорят.

– Все враки!

– Впивается в женские шейки, да щеки облизывает. Теперь в Кагурадзаке после восьми часов женщине и на улице не показаться. Барышни и молодые жены уже дрожат со страху и уповают на Синдзюро. А слепая массажистка О-Гин[472] вообще говорит, что ты, Тора, сам вцепляешься в шею похуже царя ада Эмма. И злится.

– Стыдно признаться, виноват, но не настолько. Впрочем, сегодня я пришел за вашим мудрым советом по поводу Юки Синдзюро.

– Что случилось?

– Чрезвычайное происшествие. В газетах запретили о нем писать. По всей стране разъехались соглядатаи, а правительство проводит совещание с участием самого императора.

Как всегда, Тораноскэ привирал, но не там, где речь шла о совещании с участием императора. Кайсю удивился.

– Война, что ли, началась?

– Нет, вчера около восьми вечера на балу-маскараде убили дельца Кано Гохэя. На том вечере присутствовали министры и послы, а также Цусима Тэнроку и Канда Масахико.

Кайсю, обычно непоколебимый, вдруг замолчал и на мгновение задумался. И его удивительный разум – острый как клинок, быстрый как стрела, точный как микроскоп – тоже озадачился этим серьезным делом.

Самая важная закавыка заключалась вот в чем. В те годы у Японии не было настоящей промышленности, и правительство задумало рискованный проект. В стране выплавляли меньше тысячи тонн стали в год, и хотя уж десять лет как запустили паровозы, сталь все еще импортировалась. Япония сама не могла производить «орудия цивилизации». А чтобы стать цивилизованной страной, необходимо развивать промышленность. Однако требовался капитал. Крупные японские буржуа хотели заниматься торговлей, морскими перевозками и прочими делами, приносящими легкий доход, а крупная индустрия, которая требовала усиленных вложений капитала, оборудования, лучшей технологии и многолетних исследований, никого не привлекала.

Тогда обеспокоенное правительство решило в качестве первого шага на пути к цивилизации построить металлургический завод. Средств на это не было, поэтому планировалось занять пять миллионов фунтов у страны Х. Пять миллионов фунтов – это пятьдесят миллионов долларов. По нынешнему курсу это астрономическая сумма, эквивалентная примерно тремстам миллиардам иен.

Однако были и государства, которые не радовались развитию промышленности в Японии. Яркий тому пример – страна Z. Там опасались, что усиление Японии как индустриальной державы вызовет панику на их рынках.

Тогда премьер-министр (назовем его так, дабы не выдать исторические факты) задумался. Постройка полностью государственного металлургического завода вызовет международную сенсацию. Если выделить часть завода и передать частным лицам, тоже выйдет нехорошо. Оставалось только полностью частное строительство – и к счастью, нашелся подходящий человек, крупный торговец Кано Гохэй, заинтересованный в развитии машиностроения. Так что было решено поручить этот проект ему.

Впрочем, это являлось формальностью – заем в пять миллионов фунтов фактически гарантировало правительство, и оно же целиком погасило бы его, то есть проект был государственный. Страна Х видела врага в стране Z, поэтому не возражала бы, если бы Япония, благодаря промышленности, смогла хоть немного подорвать позиции Z на Востоке. Так между Японией и страной Х начались тайные переговоры.

Однако пять миллионов фунтов – сумма колоссальная, а международные дела – вещь весьма деликатная. Даже учитывая вражду со страной Z, никто не хотел лишний раз навлекать на себя гнев другого государства. Поэтому страна Х проявляла крайнюю осторожность и никак не соглашалась просто выдать пять миллионов фунтов.

В безрезультатных переговорах прошли почти полгода, пока страна Z не раскрыла этот секретный сговор и не увидела всю подоплеку.

Тогда страна Z решила отомстить, но вместо того, чтобы открыто предостерегать Японию или протестовать против страны X, она поступила иначе. Япония закупала у Х бумагу, нефть и хлопок (опять же, как и в случае с титулом премьер-министра, настоящие продукты скрыты и товары названы наугад), что приносило Х огромные прибыли. Поэтому Z в отместку решила организовать поставки этих товаров в Японию по дешевке из других стран, а заодно способствовать развитию крупной бумажной, нефтеперерабатывающей и хлопкопрядильной промышленности в Японии.

Страна Z вела тайные переговоры об этом не с премьер-министром Уэдзуми Дзэнки, а с его политическим соперником Цусимой Тэнроку, который считался сильным кандидатом на следующий срок. Тэнроку происходил из княжества, правители которого противостояли клану Уэдзуми. Посол Z, Франкен (имя, разумеется, вымышленное – настоящее могло бы выдать страну), тайно пригласил Тэнроку и сделал ему следующее предложение: «Мы дадим вам пять миллионов фунтов. Разверните крупное производство бумаги, нефтепродуктов и хлопка. Сырьем и зарубежными рынками сбыта обеспечим. Поскольку политику напрямую заниматься этим неприлично, оформите все как частное предприятие дельца Канды Масахико. Формально это будет заем, а когда вы станете премьером, оформим все как официальный государственный договор».

Тэнроку весьма обрадовался. О такой просьбе он мог только мечтать. Он тут же вызвал Канду Масахико и передал ему разговор. Канда, могущественный делец, соперничал с Кано Гохэем: тот поддерживал Уэдзуми, а Канда – Тэнроку. Такие предложения поступают раз в жизни. Услышав его, Канда обрадовался еще больше, чем Тэнроку.

Так началось противостояние двух группировок, и вскоре тайное стало явным – слухи о закулисных интригах достигли политиков, и даже Кайсю уже был в курсе.

И сейчас, когда X и Z открыто противостояли, казалось логичным, что Х, из духа противоречия, легко пойдет на просьбу правительства Японии и даст пять миллионов фунтов, но они тянули время. Причины были весьма разные, но в народе ходили слухи, что посол Х, Чалмерс, увлекся дочерью Кано Гохэя – О-Риэ (ей тогда сравнялось восемнадцать) – и намекнул о своих чувствах премьер-министру Уэдзуми. Оба, Уэдзуми и Гохэй, обливаясь потом, уговаривали О-Риэ проявить благосклонность, даже унижались перед ней, но та наотрез отказалась, причем в выражениях, не совсем подобающих выпускнице Гакусюин:

– Знаете что? Приходите-ка позавчера!

На самом деле страна Х обеднела из-за внутренних неурядиц и не могла позволить себе еще и конфликт со страной Z. Но в те годы винили во всем О-Риэ.

Ходил даже следующий анекдот. Чтобы уломать девушку, надо, как в дипломатии, иногда поболтать о том о сем, поэтому Дзэнки показал ей драгоценную восковую спичку и сказал:

– Это импортный фосфор, спичка, подарок посла Чалмерса. В отличие от японских, зажигается от чего угодно. Редкость даже на Западе!

Он дал одну О-Риэ, а вторую чиркнул о подошву своего ботинка, демонстрируя, как она загорается.

– О, какая диковинка! Дай-ка, дядя!

О-Риэ, сверкая глазами, вскочила со стула, в мгновение ока схватила Уэдзуми за лысину и с силой чиркнула спичкой о его голову, но, вопреки ожиданиям, та не загорелась.

– Вот обманщик! – воскликнула О-Риэ и отбросила спичку.

Уэдзуми, за свой вспыльчивый нрав получивший прозвище Министр Гром, в этот раз проявил невероятное терпение, и, даже несмотря на след от спички на лысине, только улыбнулся.

Переговоры то ли зашли в тупик, то ли близились к завершению – и как раз в этот момент Кано Гохэя убили. Причем на балу в собственной резиденции.

Бал в доме Гохэя, возможно, тоже был частью плана. После того как Франкен пригласил Тэнроку и Канду, Гохэй стал заметно нервничать. По слухам, он каждую ночь тайно посещал комнату дочери, падал на колени, плакал и умолял ее уступить.

– Ненавижу я эти проклятые балы, – мрачно пробормотал Кайсю, не в силах разобраться в этом клубке загадок. – Странно, что все ключевые лица собрались в одном месте. Хотя, возможно, странность не в этом, а в том, что бал проходил в доме Гохэя. Если я потороплюсь с выводами, Синдзюро только посмеется. Расскажи-ка лучше все по порядку. И постарайся не перепутать, каменная башка!

– Слушаю и повинуюсь! – Тораноскэ, полный решимости, почтительно поклонился. У него был давний счет и к Синдзюро, и к Хананое Инге – и теперь, с помощью Кайсю, он надеялся задать им перцу. Поэтому, собравшись с мыслями, он медленно и обстоятельно повел рассказ.

* * *

Изначально костюмированный бал собирались проводить в Рокумэйкане. Однако Гохэй, следуя духу времени, выстроил прекрасный банкетный зал и несколько раз уже использовал его по назначению, однако в глубине души считал, что он недостаточно хорош для большого приема с министрами и иностранными послами. Воспользовавшись советом, он решил устроить бал в своем особняке. Гохэй понимал, что хотя его зал и уступает Рокумэйкану, но и недостойным его назвать нельзя, и втайне был вполне доволен.

Жену Гохэя звали Ацуко, она была дочерью знатного даймё[473] и ей минуло двадцать семь лет. Само собой, она приходилась мачехой О-Риэ. Настоящая мать О-Риэ умерла от болезни, оставив после себя дочь и сына Мантаро. Мантаро учился в Кембридже и только что вернулся на родину. Этот бал-маскарад, хотя формально и не считался таковым, втайне задумывался Гохэем как праздник в честь исполнения заветного желания – возвращения Мантаро на родину и представления его обществу как настоящего японского джентльмена. Главной целью было именно семейное событие, хоть и не афишируемое, и Гохэй постепенно пришел к мысли, что благоразумнее будет устроить бал в доме, а не в Рокумэйкане.

Утром О-Риэ позвали к Ацуко. Та обычно вставала только после полудня, никогда не завтракала вместе со всеми и не провожала мужа, Гохэя, на службу.

– В какой костюм ты нарядишься сегодня вечером? – спросила Ацуко у падчерицы.

– Я не собираюсь наряжаться.

– А маску наденешь?

– Нет. Не люблю маски. И балы тоже терпеть не могу. Поэтому сегодня вечером я пойду с друзьями на урок верховой езды.

Какая нелепость! Ацуко, дочь даймё, обладала властным и резким характером. Она мгновенно закипела, словно собиралась ударить О-Риэ, и ее глаза вспыхнули зловещим свинцовым блеском.

– Твой костюм уже приготовлен. Ты будешь Венерой в купальне, как на известной западной картине. Когда Мантаро-сама вернулся из-за границы, он привез терракотовую вазу. Ты накинешь на себя длинную мохнатую накидку, возьмешь вазу и будешь грациозно прогуливаться по берегу, будто ищешь уединенное место для купания. А потом…

Тут Ацуко уставилась на О-Риэ так, словно собиралась испепелить ее взглядом:

– Если господин Чалмерс возьмет тебя за руку – а он будет одет как мусульманский султан, – ты проведешь его в тихую тенистую часть сада, достанешь из вазы виски и угостишь его!

Что за странная картина – Венера в длинной мохнатой накидке и султан в одеяле на голое тело, пирующие на лужайке! Хуже не придумаешь – ведь одно неосторожное движение, булавка соскользнет и оба, как в стриптизе, окажутся голыми.

Ацуко, конечно, не была приспешницей Дзэнки или Гохэя, но стоило ей внезапно втянуться в это дело, как тут же проявился ее высокомерный и своевольный нрав дочери даймё.

– А я… А я достану из вазы кобру! – О-Риэ сверкнула глазами на мачеху, ловко увернулась и убежала.

Однако Ацуко, как дочь даймё, унаследовала у поколений предков бдительный дух и поныне не забыла, как окружить себя соглядатаями, назначить сторожа и подослать шпиона. Она расставила верных служанок на всех ключевых постах, и О-Риэ не удалось сбежать.

Гохэю следовало вернуться пораньше, чтобы принять гостей, но его все не было. Когда собралось уже около половины приглашенных, он наконец примчался на рикше, запыхавшийся и взволнованный, и ввалился через черный ход.

– Фух, чуть привидение не испугало! Да не может быть, что он жив!.. – Вытирая пот со лба, он пробормотал что-то загадочное, затем наспех проглотил три чашки риса, переоделся в носильщика из Хаконэ и ворвался в бальный зал. Можно сказать, что он мастерски вжился в образ, но ему было не до актерства. Ладно неуважение к гостям – он подвел своего напарника. А именно: начальника столичной полиции Хаями Сэйгэна. Этот здоровенный детина, которому предстояло стать вторым носильщиком, ждал Гохэя у паланкина и уже терял терпение. Вспыльчивый и грубый, этот пьяница идеально подходил на роль душителя воров – а на международной арене неизменно позорил страну. При этом он обожал приемы и, если ему запрещали появляться в обществе, впадал в смертную тоску, поэтому его приглашали.

Когда Гохэй наконец примчался, Сэйгэн, оставив носилки в тени, стоял не у главного входа, а у черного, через который вносили блюда прислужницы, и останавливал их, нагло выпрашивая выпивку и закуски. Увидев Гохэя, он рявкнул:

– Эй! Пришел! Пришел уже! Бери давай передние оглобли! Я задние возьму. Только смотри, мужиков не сажай! Только красоток! А если мужика сунешь – я его выкину, запомни!

Вот такой был начальник столичной полиции.

– Взяли! – снова гаркнул Сэйгэн, и они вдвоем подхватили паланкин и влетели в бальный зал.

Премьер-министр Дзэнки, облаченный в доспехи и шлем, с жезлом полководца в руке, выглядел весьма солидно, но на самом деле то и дело поглядывал на Чалмерса, нервничая: «Где же О-Риэ? Что она задумала? Когда появится?» Он просто не находил себе места от нетерпения.

Чалмерс тоже казался раздраженным, но Тэнроку, переодетый синтоистским священником, заметил это и словно в насмешку не отходил от него ни на шаг и мучил своей болтовней.

На Франкене из карнавальных атрибутов была только маска. Ацуко, также в маске, танцевала с ним. Канда Масахико, вероятно, тоже находился поблизости, но в каком образе – неизвестно.

Дзэнки, не выдержав, подозвал Гохэя-носильщика:

– Где О-Риэ? Я ее до сих пор не вижу!

– А? Нет-нет, она уже должна быть здесь… Может, вы просто не заметили ее?

– Вздор! Я битых полчаса ищу ее и не вижу! Или… с вами что-то не так?

На лбу Гохэя выступил холодный пот, дыхание стало затрудненным. Однако он лишь слабо улыбнулся:

– Нет-нет, это я просто запыхался, таская паланкин. Насчет О-Риэ я сейчас все выясню.

Он подошел к Ацуко, танцующей с Франкеном, задал ей вопрос и, вернувшись, доложил:

– Говорит, скоро появится.

– Что ж, хорошо.

Дзэнки, успокоившись, вернулся к себе.

И именно в этот момент появилась О-Риэ. Как и приказала ей Ацуко, она была в костюме Венеры из купальни и держала в руках вазу. Улыбаясь и спокойно оглядывая зал, она направилась к Чалмерсу. Когда до него оставалось всего три шага, она вдруг почувствовала, как что-то коснулось ее, и взглянула на руку, в которой держала вазу.

– А-а!..

Из уст О-Риэ вырвался короткий пронзительный крик, будто ее рассекли пополам. Из вазы выползла змея и обвилась вокруг ее руки.

О-Риэ выпустила вазу из рук. Та упала и разбилась. Сама девушка, пошатываясь, рухнула прямо на осколки.

К ней бросились люди. Чалмерс подхватил ее на руки. Змею растоптали. В зале поднялся шум, все кричали и ругались. Но в этот момент…

– Э-эй! Врача! Позовите врача!

В дальнем углу зала, вдали от толпы, окружившей О-Риэ, раздался громкий голос.

Когда люди обернулись, они увидели здоровенного носильщика, который бросил паланкин и метался в растерянности. Рядом стоял одетый в черное монах-комусо с корзиной на голове – он выпустил из рук сякухати[474] и подхватил второго носильщика.

Кано Гохэй был убит. Прямо на глазах у начальника полиции.

Хорошо хоть, что верзила Сэйгэн помнил о своих обязанностях блюстителя порядка.

– Господа! Тишина! Ти-ши-на!

Хотя, если честно, больше всех кричал и паниковал именно он. Сэйгэн размахивал руками, словно пытаясь остановить бурный поток реки Оои, и командовал:

– Никому не двигаться! Ни-ко-му! Произошло тяжкое преступление! Пока не прибудут врач и детектив, все остаются на своих местах!

К счастью, особняк Кано находился в районе Ярай-тё в Усигоми. У Сэйгэна оставалась лишь одна надежда – джентльмен-детектив Юки Синдзюро. А тот жил рядом, в Кагурадзаке[475].

Заметив среди полицейских, охранявших особняк, старого служаку Фуруту Рокудзо, Сэйгэн крайне обрадовался:

– Ты-то мне и нужен! Беги в Кагурадзаку и приведи Синдзюро! Да живо! Поторопись, старый болван!

Рокудзо бросился бежать со всех ног. Он был приставлен к Юки Синдзюро и в его обязанности входило являться по первому зову.

Синдзюро, потомок знатного хатамото, сын одного из высокопоставленных чиновников сёгуната в конце эпохи Эдо[476], был человеком франтоватым. Пожив за границей, он приобрел столько знаний, что мог бы заткнуть за пояс и пятерых. К тому же он обладал невероятной проницательностью.

Справа от него жил Идзумияма Тораноскэ. Он держал фехтовальную школу и подрабатывал, в частности, обучая полицейских кэндо.

Тораноскэ был до глупости упрям и фанатичен, но особенно увлекался происшествиями. Он обожал вдумчиво анализировать преступления, и стоило ему услышать о деле, как он бросал все и мчался туда. Расталкивая учеников-полицейских, он занимал позицию в первом ряду, делал глубокий вдох, сосредотачивался, внимательно изучал обстановку, применяя свою «проницательность». Вот только его «проницательность» чаще всего оказывалась чем-то средним между косоглазием и дальтонизмом.

Вернувшись домой, он собирал соседей и с упоением рассказывал о произошедшем, расписывая, как работала его «проницательность». Большей радости для него не было. Однако после возвращения Синдзюро из-за границы все изменилось – тот легко опровергал его теории и безошибочно называл истинного преступника. Тораноскэ скрежетал зубами, но вынужденно признавал его превосходство. Логика Синдзюро не подводила: он замечал то, что упускали другие, и ни один, даже самый хитрый преступник, не мог обмануть его проницательность. Поэтому Синдзюро стал отправляться на места преступлений вместе с Тораноскэ, раскрыл несколько сложных дел, чем и прославился.

Имя «западного ученого», «японского красавца», «джентльмена-детектива» Юки Синдзюро гремело по всем городам и весям Японии, и в газетных опросах его выбирали самым популярным человеком в стране. Полиция даже хотела назначить его начальником сыскного отдела, но он, ненавидя официальные формальности, вежливо отказывался. Однако, страстно любя криминальные загадки, он согласился помогать в расследовании серьезных преступлений в качестве внештатного консультанта. А старый полицейский Фурута Рокудзо был его связным.

Слева жил Хананоя Инга, довольно известный писатель гэсаку. Такие авторы, как правило, происходили из Эдо или Осаки, но Хананоя был сацумцем и во время битвы Тоба-Фусими, обутый в соломенные сандалии, размахивал мечом и носился по полю боя, крича: «Вперед! Вперед!» – пока не отступил с остатками войск в храм Канондзи в Уэно. Он командовал отрядом стрелков.

Так сложилось, что Хананоя обожал литературу. Более того, он до безумия любил городскую жизнь, и после Реставрации Мэйдзи[477], когда все его сослуживцы сделали карьеру на государственной службе и стали важными шишками, он поставил себе иную цель – поступил в ученики к известному писателю гэсаку, освоил ремесло и начал сочинять романы. Его провинциальные манеры и претензии на столичную утонченность принесли неожиданный успех – над ним хоть и смеялись, но все же читали. «Деревенский щеголь» и «Путаник Богов и будд». Награждаемый такими прозвищами, Хананоя Инга снискал невероятную популярность среди рикш и служанок, став для них воплощением истинной утонченности.

Этот человек был еще большим чудаком, чем Тораноскэ, особенно в сыскном деле – он буквально помешался на нем. Он отлично запомнил поступь полицейского Фуруты, и стоило ему услышать, как тот шагает в дом Синдзюро, Хананоя мгновенно приводил себя в порядок, выходил к воротам и ждал, пока Синдзюро появится.

– Ну что ж, – говорил он. – Пойдемте.

Или, бросив быстрый взгляд на карманные часы, повторял:

– Хм. Похоже, надо нам поторопиться.

Он специально выбирал такие слова, чтобы его взяли с собой, и бодро шагал впереди.

Когда троица уже отправлялась, Тораноскэ вдруг заметил их, судорожно поправил пояс и закричал:

– Эй! Подождите! Ну стойте же, подлецы! Ах вы!

Он впопыхах напялил деревянные гэта на босу ногу и бросился вдогонку. Синдзюро был одет в европейский костюм, сшитый в цветущем Париже, и держал в руке тросточку. Хананоя тоже шел в ногу со временем – он носил стильный европейский костюм и шляпу, держал трость и курил табак только сорта «Суйфу».

По донесению Рокудзо, все трое прибыли в усадьбу Кано в Ярай-тё. Сэйгэн вышел встречать их у ворот и крепко пожал руку Синдзюро:

– Во всей Японии только на вас вся надежда. Прошу!

От душевной боли он поприветствовал их на родном языке. Тяжесть случившегося отражалась в его глазах, а сердце сжималось так, что не было сил терпеть.

– Что произошло?

Сэйгэн начал объяснять:

– Вот как все вышло… К великому прискорбию, Гохэй умер прямо на моих глазах.

Синдзюро посмотрел на него с сочувствием.

– Все присутствовавшие бросились к барышне О-Риэ, а на месте остались только вы, «носильщики»?

– Что вы! Прибежало, ну, может, четверть. Остальные даже не сдвинулись с места. Они просто глазели на барышню, когда она повалилась, и шептались: что же случилось?

– Вы видели, как упал господин Кано?

– Признаюсь, мне стыдно, но я отвлекся на барышню и не заметил ни убийцы, ни самого убийства. Видел, что носилки, которые они несли вдвоем, вдруг зашатались и наклонились вперед, а Гохэй схватился за грудь или живот, пошатнулся и рухнул. Человек он был крепкий, поэтому даже в тот миг не выпустил из руки шест. В этот момент монах-комусо заметил, что творится с Гохэем, бросился к нему и попытался подхватить. Он поддержал его обеими руками, у него из рук выпала сякухати. Позже, когда ему сняли корзину, оказалось, что это живописец Тадокоро Киндзи. Кстати, среди гостей на маскараде оказался еще один комусо – это политический делец, Канда Масахико.

– Значит, раньше никто не приближался к жертве?

– За пять минут до этого премьер-министр подошел к Гохэю, чтобы обсудить какое-то дело. Тогда Гохэй отыскал свою супругу и, заметив, что она как раз танцует с послом Франкеном, подошел к ним и, кажется, обменялся парой слов. Затем вернулся и доложил премьеру. Если уж на то пошло, в тот момент у него был какой-то нездоровый вид…

Синдзюро кивнул:

– Тогда прошу проводить нас на место происшествия.

Сэйгэн взял на себя роль проводника. Когда все четверо собрались пройти внутрь, Сэйгэн вдруг уставился на Тораноскэ и воскликнул:

– Вы что, с ума сошли?! Узкий пояс да босиком! Сегодня, когда здесь собрались послы великих держав! Вы позорите нацию!

Он отчитывал его так, словно сам не был виноват в том же. Тораноскэ фыркнул:

– А начальник столичной полиции – да вообще голый, кроме набедренной повязки – вот уж точно позор для страны!

– Ах, черт!

Синдзюро встал между ними, чтобы помирить их.

– Сыщикам приходится перевоплощаться. Примите это как факт.

– Вот оно что. Ну хорошо, хорошо!

Довольный Сэйгэн повел всех четверых внутрь. В бальном зале гости жались к стенам и в центре было пусто. В одном из углов на полу лежал мертвый Кано Гохэй в одежде носильщика. Его тело неестественно изогнулось, а сорвавшиеся с плеч носилки валялись рядом с трупом.

Синдзюро осмотрел тело. В левый бок Гохэя воткнули нож-кодзука. Его использовали как сюрикэн. Лезвие вошло по рукоять, но крови вытекло немного.

Тораноскэ проследил взглядом траекторию удара.

– Если он не перевернулся, когда падал, то человек, нанесший удар, подошел со стороны оркестра.

– С какой стороны, говоришь? – поддел его Хананоя, испытывая его проницательность, но Тораноскэ даже не обратил внимания.

– Убийца, значит, был там, откуда бросили сюрикэн. Деревенскому щеголю не понять, но убийца выбрал момент, когда все смотрели на барышню О-Риэ. Вот почему даже начальник полиции не заметил. Когда тот опомнился, жертва уже схватилась за бок и упала.

Хананоя радостно усмехнулся:

– Хоть ты и фехтовальщик, но в настоящем бою не участвовал. При сёгунате был отряд убийц – Синсэнгуми, но до них тебе ой как далеко!

– Это ты о каких боях?

– Да как это сюрикэн может войти в тело по самую рукоять! Человеческое тело мягкое, но все же потверже, чем тофу!

Тораноскэ гневно сверкнул глазами, но не стал утруждать себя спорами с деревенским щеголем. Скрестив руки, он многозначительно уставился на тело. Сила удара сюрикэном… Да, Тораноскэ этого не знал. Да и кто знает? Ведь при определенной силе удара клинок мог войти в бок по самую рукоять! Стоит ли слушать болтовню этого щеголя?

Кроме раны в боку, других травм не было. Один-единственный сюрикэн из ниоткуда оборвал жизнь в мгновение ока. Гохэй, широко раскрыв глаза и рот, словно пытаясь что-то сказать, рухнул на четвереньки и умер. Даже Тадокоро Киндзи, бросившийся его ловить, не расслышал его слов.

Синдзюро что-то шепнул начальнику полиции. Тот с важностью кивнул и, напряженно выпрямившись во весь рост, зычно рявкнул:

– Внимание, дамы и господа! Прошу всех занять те места, где вы находились в момент смерти господина Кано Гохэя! Когда вы услышали крик!

Он тщательно подбирал слова, чтобы не подорвать престиж нации.

Гости послушно встали на свои места. Те, кто имел отношение к государственным тайнам – оба посла, премьер Дзэнки, Тэнроку, – оказались у стен, далеко от места убийства. Взгляды сыщиков разом устремились к комусо Канде Масахико, но и тот стоял вплотную к стене, в отдалении от Гохэй-дона.

Хананоя с сомнением спросил Сэйгэна:

– Рядом с Кано в момент падения был только Тадокоро в образе комусо?

– Точно. Похоже, он единственный.

Члены семьи Гохэя тоже, как по сговору, оказались в стороне. Ацуко танцевала с Франкеном у эстрады оркестра – как раз в направлении полета сюрикэна, но в четырех кэнах от места падения. Комусо Тадокоро находился между ними, ближе всех к жертве, шел, играя на сякухати.

Ближе всех с другой стороны оказался Мантаро. Он как раз проходил в двух кэнах от места преступления.

– Вы направлялись к сестре? – спросил Синдзюро.

– Нет, просто шел в ту сторону. Я понял, что что-то случилось, но не знал, что упал отец.

– Вы видели, как он падает?

– Сам момент – нет. Уже после заметил, что его поддерживает Тадокоро.

Казалось, Мантаро испытывал доверие к знаменитому сыщику, который был ненамного его старше. Его взгляд буквально прилип к Синдзюро, словно он собирался что-то сказать, но вдруг отвел глаза.

Вскоре гостей отпустили без допроса.

Остались лишь начальник полицейского управления и музыканты, которых попросили задержаться.

– Вы находились на возвышении. Может, кто-то из вас видел убийцу?

Ответа не последовало. Синдзюро кивнул:

– Похоже, убийца растворился как дым. Но ведь кто-то видел, как жертва упала?

Трое подтвердили, что видели, как Гохэй пошатнулся, «поплыл», и тогда его подхватил комусо.

– Когда вы заметили, что он «плывет», что подумали?

– Ну, скорее не плыл, а будто присел, наклонившись вперед, – ответил один.

– Да-да! – подхватил другой. – Я тоже так подумал: «О, носильщик хочет присесть». Предсмертных мук не было.

– Но он же хватался за грудь! Вот так, будто что-то сжимал.

– За грудь? Или за живот?

– Нет, за грудь. Будто пытался за что-то схватиться. Но он же был голый, чего ему там хватать. Грудь тер, я видел. Может, это предсмертные судороги?

Больше они ничего не вспомнили.

Синдзюро отпустил музыкантов и вызвал два десятка слуг – горничных, лакеев, студентов. Он спросил, заметили ли они что-нибудь необычное. Однако лишь молодая служанка О-Кин запомнила странный шепот Гохэя, когда тот вернулся:

– Не уверена, но он сказал: «Меня чуть не испугало привидение!» – она покраснела и засмеялась. – А еще: «Да не может быть, что он жив!» Что-то такое.

– Во сколько он пришел?

– Уже после того, как все собрались. Он съел три чашки риса с чаем – как всегда, когда спешил, за пару минут. Потом переоделся носильщиком… А через полчаса его не стало.

Синдзюро допросил рикшу:

– Куда вы вчера возили хозяина?

– В «Юдзуки» у Касумори. Не знаю, что ему там понадобилось. Но на обратном пути он бормотал: «Неужели это все чья-то злая шутка? Но если он жив, почему не пришел? Обязан был прийти!» Кажется, он велел хозяйке «Юдзуки» прислать гонца, если кто-то появится.

Когда все уже уходили, из-за лестницы вдруг появилась девушка, прекрасная, словно цветок. Она смело подошла к Синдзюро и спросила:

– Вы – великий сыщик?

Он только ослепительно улыбнулся.

– Уже нашли убийцу? – девушка не уступала.

– Увы, пока нет, – смиренно ответил Синдзюро. Глаза девушки вспыхнули:

– Я была без сознания, но слышала, что комусо Тадокоро помогал отцу. У комусо всегда есть тайны. Спросите слугу, старика Якити!

И, взволнованно бросив эти слова, девушка – О-Риэ – умчалась стрелой.

– Так эта барышня упала в обморок? – пробормотал Синдзюро. – И обморок, и змея?

Он вдруг вспомнил:

– А ведь ее брат Мантаро тоже хотел что-то сказать. Эти двое явно что-то знают. Давайте-ка вызовем этого старика Якити.

Старик Якити, лет шестидесяти, был старейшим слугой дома. Он преданно, со всей душой служил еще покойной матери О-Риэ.

– Якити, верный слуга семьи! Времена для вас сейчас нелегкие. Вы, наверное, убиты горем. Барышня велела спросить вас: какие тайны скрывает художник Тадокоро?

Якити пристально посмотрел на Синдзюро:

– Барышня, значится, повелела спросить меня?

– Вас, вас.

Якити медленно кивнул и пристально разглядывал Синдзюро.

– Хорошо. Что ж, господин Тадокоро был любовником нашей госпожи. Давно, еще до его отъезда в Европу. И сын Рёсукэ есть, а чей – никто не знает.

В глазах Якити загорелся огонь ненависти. Поклонившись, он развернулся и ушел.

Все перевели дыхание.

Сэйгэн, ковыряя в ухе, воскликнул:

– Что за напасть! Зачем я это услышал? Лучше бы оглох!

Инспектор полиции проявлял удивительное малодушие!

Перед уходом Синдзюро вдруг снова вернулся к служанкам, вызвал снова О-Кин. Вместе они восстановили последний путь Гохэя – от возвращения через черный ход до трех плошек тядзукэ и переодевания в носильщика.

– Ваш хозяин пил?

– Еще как, очень любил выпить!

– Тогда непонятно, с чего он съел три плошки тядзукэ. Сакэ от него портится.

– У него было такое чудачество. Прямо перед большими балами и банкетами он съедал три плошки тядзукэ. Говорил: чтобы не опьянеть.

– Теперь понятно. Любил, значит, подготовиться.

Синдзюро восхищенно кивнул, а О-Кин порадовалась, будто ее похвалили. Да еще такой джентльмен.

– А что он сегодня ел?

– Кабаяки, сасими, форель, японскую еду – всего мы наготовили. А с тядзукэ он съел второпях шесть или семь маринованных слив. Он их любил, особенно те, что готовили крестьяне из Одавара, и специально выписывал.

Маринованные сливы для Гохэя хранили в дорогой китайской вазе династии Мин. Оставалось еще шесть штучек, которые выглядели так, будто мариновались уже много-много лет.

Когда доследование закончилось и все вышли за ворота, Тораноскэ буквально раздулся от радости, не выдержал и толкнул Хананою, указывая на Синдзюро:

– Ха-ха! Что это он устраивает! Ах-ха-ха. Смотреть на него не могу. Уж прости! Ха-ха!

– Ты ржешь непристойно! Как лошадь, с которой сняли узду. Я-то уверен, что это ты заблуждаешься. Только силы впустую тратишь.

Тораноскэ хохотал так, как будто съел гриб-веселушку.

– Простите.

Он извинился и, воодушевленный, с хохотом убежал. Он явно что-то понял.

Синдзюро же сказал Фуруте Рокудзо:

– Съездите-ка в «Юдзуки», что в Касумори, и выясните, с кем должен был встретиться господин Кано. И еще… задача посложнее: разузнайте все о поведении его супруги.

Хананоя, услышав это, обрадовался:

– Вот-вот! Я так и знал, что великий гений сыска глянет именно сюда! Тораноскэ все тычется, как крот, уперся в этого Тадокоро. Он глуп и неразумен. А я сразу просек – вот в чем дело.

Синдзюро с трудом сдержал улыбку:

– И в чем?

– Ну как же! В том, куда ваш проницательный взгляд и указал!

– Но ведь я ничего не указывал!

– Ах, ну вас! Вы же сами сказали. «Поведение супруги Кано». Значит, дело во Франкене! Он и есть убийца! Я сразу заподозрил неладное: рана от сюрикэна слишком глубокая… Да и кто сказал, что это был японский сюрикэн? У них на Западе свои методы! Франкен – мужчина статный, может, он и сам владеет европейским оружием!

* * *

Сидевший с почтительным видом Тораноскэ тщательно следил за тем, чтобы не перепутать порядок событий, и, закончив рассказ Кайсю, облегченно вздохнул.

А вот дальше начинались проблемы – Хананоя отнесся к нему с презрением, да и то, похоже, не без оснований: «проницательность» Тораноскэ дала маху. А ведь ничто не предвещало… Было обидно. Поэтому, как уже случалось раньше, он и пришел к Кайсю – навести порядок и во всем разобраться. Тораноскэ выглядел озадаченным.

– Кроме премьер-министра, к Гохэю никто не подходил. Правда, сам премьер подходил и к Ацуко, и к Франкену, но вернулся. Спустя две-три минуты после ухода премьера Гохэй вдруг пошатнулся, упал – и тогда Тадокоро единственный подбежал и подхватил его. Ровно через две минуты после ухода премьер-министра, когда все взгляды обратились к внезапно потерявшей сознание О-Риэ, Тадокоро – и никто иной – метнул сюрикэн. Франкен стоял чуть поодаль, но все же позади Тадокоро, и просто не мог метнуть оружие. А Тадокоро подбежал к Гохэю, чтобы показать, что находился в удалении и не причастен к делу – это хитроумная уловка. Он думает, что всех перехитрил, но в тот миг он невольно выдал себя. Только Тадокоро видел, как пошатнулся и упал Гохэй – если бы кто-то другой метнул сюрикэн, он бы это не упустил.

Вот не было печали! Кайсю даже точить перестал:

– Канда Масахико тоже явился в образе комусо?

– Так точно. Однако он весь вечер провел у дальней стены в обществе посла Франкена и членов посольства, беседовал с ними.

– Ну, так я и думал…

Кайсю не спеша закончил точить нож, повернул его лезвием назад и сделал легкий надрез на затылке, промокнув кровь бумажным платком. Закончив с головой, он надрезал мизинец, чтобы выпустить еще «дурную кровь» – все с тем же сосредоточенным выражением, будто углублялся в созерцание истины. Закончив, он убрал нож и камень, вытер кровь и заговорил:

– Главное ведь не внешность, а скрытая суть вещей. Тебе, Тора, этого пока не понять. Говорят, в тот день Ацуко будто бы захотела познакомить Чалмерса и О-Риэ – тут и скрывается ловушка, ведь Ацуко и Франкен – заодно. Я несколько раз встречался с Франкеном – мужчина он видный и обходительный, похож на Робеспьера. Нос, губы, глаза – лицо тонкое и изысканное, и душа у него такая же. Был в Японии Сайто Досан – на вид тоже красивый, с тонкими чертами, но негодяй. А по лицу человека легко понять, чем он занимается. Говорят, Ацуко и Франкен вместе танцевали. Видимо, считая, что никто не раскроет их замысел. Но удар Гохэю нанес не Франкен и не Ацуко. Это сделал Канда Масахико в образе комусо. Он его и убил.

Кайсю произнес это просто, будто речь шла о чем-то обыденном. Продолжая вытирать кровь, он объяснял дальше:

– Не забудь, на балу было два комусо. Тадокоро – любовник Ацуко, и она знала, в каком костюме тот явится на бал. Возможно, сама и предложила. Костюм – идеальное прикрытие для убийцы на бале-маскараде: лицо скрыто, а сам всех видишь. И сякухати! Клинок, которым убили Гохэя, спрятали в ней. Канда – в прошлом разбойник, я знал его по морским делам, знает все о боевых искусствах и крайне сведущ. Любит деньги, поэтому был то пиратом, то купцом, а займись он политикой, стал бы премьером – вот каков. Для него убить человека – все равно что огурец разломать. Жестокий тип. Ацуко же прикинулась союзницей Чалмерса, с целью, во-первых, вручить О-Риэ вазу со змеей, а во-вторых – отвлечь внимание противников, чтобы все обратили внимание на Чалмерса и О-Риэ. Вот О-Риэ падает. Все взгляды направлены на нее, и Канда, улучив момент, бросает сюрикэн. По совпадению рядом оказался другой комусо – Тадокоро, и по их плану двух комусо как раз достаточно. На балу ведь все в движении, никто не стоит на месте – в общем, идеальные условия, трудно понять, кто где находился в определенный момент. И если Канда разговаривал с посланником у стены, никто не докажет, что это не он. Кто-то может сказать, что видел комусо рядом – но их было двое, так зачем переживать. Вот и вся правда об убийстве Гохэя. Улик нет, Франкен в сговоре. Дзэнки, может, и догадывается, но никого поймать не сможет.

Кайсю разъяснил все, точно бог. Тораноскэ лишь слушал в благоговении, слово за словом проясняя свою «проницательность», и, очистившись, с почтением удалился.

* * *

Когда Тораноскэ поспешно вернулся из дома Кайсю и направился к Синдзюро, то застал в его гостиной Хананою, который ждал, когда Синдзюро выйдет, – но, по-видимому, час еще не настал: Синдзюро был целиком поглощен игрой в западные шахматы с учеником Анго.

Увидев Тораноскэ, Хананоя обрадовался:

– Что, вернулся, великий сыщик! Неужели нашел преступника?

– Ха-ха-ха. А что сталось с твоим «всевидящим оком»?

– Пустяки. Преступник – Франкен. Лицо у него мягкое, а на деле он мастер европейского оружия!

– Ха-ха! Но, знаешь, Франкен слишком искусен для такого деревенского щеголя, как ты. Ведь главное не внешность, а скрытая суть. Это не каждому дано понять.

В этот момент появился изможденный Рокудзо. Старый полицейский по натуре был туповат, но обладал выдающимся упорством. Почти не смыкая глаз, он всю ночь исполнял приказ Синдзюро и сейчас, обессиленный, вернулся с докладом. Приблизившись к Синдзюро, он тихо проговорил:

– В «Юдзуки» ждал Хиро Накадзоно.

– Ах, Накадзоно… Правая рука Кано, пропавший три года назад. Да, помню.

– Он, он. Хозяйка «Юдзуки» ничего не утаила и рассказала, что в полдень появился неизвестный, назвавшийся Накадзоно. Сказал, что только что вернулся из Китая, работа еще не завершена, и хотя пока не время показываться, желает доложить лично – и придет вечером в «Юдзуки». Кано засомневался, ведь Накадзоно действительно отплыл по делам в Китай, но считалось, что он погиб в Желтом море. Странное дело, говорил он…

Синдзюро кивнул:

– Понятно, я так и думал. А появлялся ли Накадзоно в «Юдзуки»?

– Нет. Его там не было.

– Как я и думал. И, скорее всего, не появится вовсе. Что еще?

– На этом все из «Юдзуки». Что касается Ацуко, то она крайне подозрительна. За исключением Тадокоро, никто толком не знает ее подлинную суть. Но дурные слухи о ней ходят – особенно, что она слишком сблизилась с Франкеном. Я обошел полгорода, и это все, что мне удалось выяснить…

Синдзюро мягко улыбнулся:

– Я, как всегда, признателен. Вы незаменимы. Благодаря вам я могу спокойно играть в шахматы. Даже если бы я лично все разузнал, большего бы не добился. Ну что ж – пора выходить.

Тораноскэ, до этого едва сдерживавший восторг, не смог скрыть радости:

– Куда ж это вы?

– К семье Кано.

Не выдержав, Тораноскэ громко расхохотался:

– Что вам там делать?

– Похоже, Идзумияма, вы уже знаете, кто преступник. Что ж, мне стыдно признаться, но я только сейчас отправляюсь выяснять правду.

От этих слов, сказанных с такой любезной иронией, Тораноскэ окончательно потерял самообладание. Он облокотился на колонну и, издавая глухой раскатистый смех, не мог остановиться. Синдзюро тем временем сказал Анго:

– Если придет Кадзамаки, проведи его и расскажи все. А потом приходи к Кано. Сэнсэй, наверное, заждался.

С этими словами четверо направились в особняк Кано. Там их уже поджидал Хаями Сэйгэн в мундире начальника полиции, весь обряженный, как на парад. Он выглядел так, словно ни разу не позорил страну. Увидев Синдзюро, он шагнул вперед и крепко пожал ему руку:

– Только вы – наша опора! Пока не поймали преступника – правительство трещит по швам, народ бунтует, беда, беда… А вся ответственность – на мне. Ужас! Преступник найден?

– Вероятно, мы найдем преступника в этом доме.

– Прекрасно!

Сэйгэн был в восторге. Синдзюро направился прямиком на кухню, вызвал О-Кин и велел показать ту самую китайскую вазу с маринованными сливами, которую видел накануне. Он заглянул внутрь, удовлетворенно кивнул, закрыл крышку и спросил:

– Кто трогал эту вазу?

– Никто, господин. А в чем дело?

– Вы уверены?

– А как же! Эту полку никто, кроме господина, не трогает, никто к ней не прикасался.

– Вот как. Но знайте – кто-то все же ее трогал. Вчера в ней было шесть слив, а сегодня – восемь.

О-Кин побледнела. Синдзюро с мягкой улыбкой сказал:

– Нет, ты ни в чем не виновата. Скажи, где большие вазы с солеными сливами?

– Все сосуды господина в этом шкафу.

Он открыл шкаф, и в самом низу оказалось четыре больших глиняных сосуда.

– А теперь я хотел бы увидеть госпожу О-Риэ.

Всех четверых проводили в покои барышни. Синдзюро почтительно поклонился:

– Простите за напоминание о вчерашней неприятности. Но скажите, почему вы так поздно пришли на маскарад?

– Это не имеет особого значения… Просто не хотелось. Если бы можно было, я бы и вовсе не пошла.

– Значит, никто вас не звал и не встречал?

– Никто. Я сама решила. Даже если бы кто-то меня позвал – я бы не придала этому значения.

Но Тораноскэ не выдержал и вмешался:

– Врете вы, барышня! Кто-то же должен был вывести вас именно в тот момент! Посмотрите-ка мне в глаза – хорошо посмотрите!

Синдзюро не выдержал и прыснул со смеху, но не успел остановить Тораноскэ, как тот уже с криком рухнул на спину: госпожа О-Риэ, не дрогнув, схватила с письменного стола за спиной павлинье перо и попыталась воткнуть его в глаз Тораноскэ. Синдзюро, поднимая бедолагу, проговорил:

– Никто не выводил вас, барышня. То, что вы потеряли сознание именно в тот миг, – лишь совпадение. Даже если бы этого не произошло – господин Кано все равно был бы обречен на смерть. Я убежден в этом со вчерашнего вечера. Спасибо, барышня. Благодаря вам мы поймаем преступника.

О-Риэ бросила на него пронзительный взгляд.

– Когда нам всем собраться?

– Примерно через полчаса. Вы уже знаете, кто это?

О-Риэ уверенно кивнула.

Увидев рядом красивого джентльмена и симпатичную барышню, Тораноскэ с неодобрением сказал:

– Нет уж, господин Юки, нет ничего страшнее любовных чар! Даже такой человек, как вы, поддался им, и ваш проницательный ум затуманился. Да так, что вы стали орудием в руках настоящей преступницы!

Синдзюро мягко успокоил Тораноскэ:

– Нет-нет, напротив, стоило мне увидеть прекрасную барышню, как моя проницательность, наоборот, только обострилась.

Он улыбнулся, говоря это, и внезапно покраснел. О-Риэ тоже вспыхнула. В этот момент пришел посыльный и сообщил:

– Господин Кадзамаки только что прибыл.

Синдзюро сразу же напрягся:

– Вот и настал момент, когда все тайны будут раскрыты. Барышня, прошу вас, пойдемте со мной в главный зал.

Все направились в главный зал, где покоилось тело Гохэя. Там уже собрались родственники, близкие и те, кто ему обязан. Синдзюро обменялся приветствиями с доктором Кадзамаки и сказал:

– Я бы хотел, чтобы доктор Кадзамаки осмотрел тело.

Доктор Кадзамаки был выдающимся знатоком западной медицины, обучался в Европе и приобрел все современные знания.

Синдзюро потянулся к крышке гроба, но вдруг опешил:

– Крышка уже прибита… Что это значит?

Домоправитель вышел вперед:

– В связи с необычной смертью, по просьбе госпожи, чтобы не подорвать честь семьи, сегодня утром тело показали лишь ближайшим родственникам, после чего гроб закрыли.

– Но доктор Кадзамаки должен осмотреть тело. Мы бы хотели увидеть его лицо. Я попросил бы вас обратиться к госпоже, получить ее разрешение и вскрыть гроб.

Домоправитель ушел и вскоре вернулся с Ацуко. Она выглядела изможденной и печальной. Синдзюро, сочувственно глядя на нее, неуверенно спросил:

– Госпожа, разрешите открыть крышку?

– Пожалуйста, – ответила она.

Гвозди вынули, крышку сняли. Убрали все саваны и одежду, и доктор Кадзамаки тщательно осмотрел глаза, рот, раны. Закончив, он повернулся к Синдзюро:

– Признаки отравления очевидны. Не могу сказать, какое именно ядовитое вещество использовалось, но смерть определенно наступила не от ранения кинжалом.

– Значит, когда Кано бросился вперед, схватившись за грудь, и осел – причиной был яд, а не рана?

– Да, скорее всего. Было бы странно, если бы от удара кинжалом в бок он начал метаться, будто плывет. Скорее, он бы закричал или обернулся. Выдал бы другую реакцию.

– Благодарю вас. Теперь картина преступления окончательно прояснилась. С прошлой ночи я не сомневался в том, что Кано умер именно от отравления, а удар кинжала был лишь отвлекающим маневром, чтобы скрыть это. Ведь если бы поняли, что он отравлен, стало бы очевидно, что убийца находится в доме. Многие решили, что момент обморока барышни заранее подстроен. Но это всего лишь совпадение. Подстроили же другое – Кано обманом выманили в «Юдзуки», где он задержался и из-за этого опоздал. Это мог сделать только тот, кто хорошо знает его привычки. А именно – что перед важными приемами он быстро ест тядзукэ и закусывает сливами – буквально за пару минут. Убийце нужно было, чтобы Кано срочно съел отравленную сливу.

Тораноскэ в раздражении фыркнул:

– Чепуха! Пока люди отвлеклись на обморок барышни, Тадокоро и убил! Иначе он не справился бы!

Синдзюро улыбнулся:

– Но кинжал не метали, как сюрикэн. Убийца знал, что яд скоро подействует и Кано начнет терять силы. Он следил за ним и выжидал момент. А когда Кано зашатался – подскочил, сделал вид, что помогает, и тогда же вонзил нож. Он был спрятан в сякухати монаха.

Раздался возглас изумления. Все вскочили. Но Хананоя и Рокудзо уже схватили Тадокоро. Хананоя Инга, деревенский щеголь, верующий и в богов и будд, хотя и выглядел простаком, на самом деле был бывшим капитаном отряда, участвовавшим в боях от Тобы до Канъэйдзи в Уэно. Он гордо держал схваченного, будто сам все раскрыл. Тадокоро уже не сопротивлялся и с закрытыми глазами смирился со своей участью. Синдзюро дождался, пока толпа утихнет, и сказал:

– Преступник оказался умным. Он знал, в каких костюмах будут знатные гости, включая то, что господин Масахико Канда нарядится комусо. Спрятать кинжал в сякухати и следовать за Кано, пока тот не начнет мучиться от яда, – все было частью плана. А чтобы скрыть, что один из комусо постоянно следует за Кано, потребовался второй комусо. Наличие второго монаха позволило скрыть постоянное присутствие рядом. Тадокоро затем переоделся в монаха, убийца подмешал яд в сливы и выманил Кано в «Юдзуки».

Люди с изумлением переглянулись. Хананоя с подозрением спросил:

– Значит, есть еще один, настоящий преступник?

– Раз ножевое ранение не стало причиной смерти, тот, кто отравил, – главный преступник. Что ж, давайте навестим его. Хотя…

Синдзюро уже знал, что Ацуко ушла. И у него начала складываться картина произошедшего. Эта женщина – сочетание Гарася Хосокавы и Дакки-но О-Хяку! Если бы ее не разоблачили, она бы убила даже Мантаро, чтобы незаконнорожденный Рёскэ стал наследником.

Комната была заперта. Когда дверь взломали и вошли, то увидели, что Ацуко заколола своего сына Рёскэ и перерезала себе горло коротким кинжалом. Достойная смерть.

* * *

Кайсю, продолжая выпускать дурную кровь с помощью ножа, выслушал доклад Тораноскэ.

– Хм. Вот как? Пока сам на место не попал, не понял бы, что смерть наступила от яда. Такие вещи становятся ясны только при ближайшем рассмотрении. Что ж, исходя из этого, вся логика выглядит вполне убедительно. Как всегда, Синдзюро действовал безупречно. То, что должно было быть два комусо, и что короткий нож спрятали в сякухати – это я сам сразу сообразил.

Тораноскэ вновь поразился прозорливости Кайсю и с искренним восхищением внимал ему, стараясь очистить свою затуманенную «проницательность».

История вторая Преступление в запертой комнате Перевод А. Слащевой

Стояла ясная осенняя погода. В ворота усадьбы Кайсю в Хикаве вошел мрачный Идзумияма Тораноскэ. Его одолевали заботы.

Добравшись до входа, он, совершенно обессиленный, опустился на стоявшее сбоку плетеное кресло, вздохнул и, не замечая, что кресло вот-вот развалится, прижал палец ко лбу и задумался, будто сам бодхисаттва Мироку, но это не принесло ему удовлетворения. Порой он тяжело вздыхал от избытка чувств, причем столь громко, с усилием, что это походило на выдох кита, – но сам этого не замечал. Видно, внутри у него бушевала настоящая буря.

Наконец, он решительно поднялся. Лицо у него сделалось как у камикадзе перед вылетом. Для этого громилы признать собственную мыслительную беспомощность, возможно, было сродни смерти.

Когда он передал служанке, кого хочет видеть, на его зов, как и всегда, вышла горничная Ко-Ито, прислуживавшая самому Кайсю, и проводила Тораноскэ в кабинет. Стояло раннее утро, и других посетителей не было.

– Прошу простить, что в столь ранний час нарушаю ваш покой, – начал он сдавленным голосом. Как всегда, его драматичность вызвала у Кайсю улыбку.

– Одни приходят ко мне за деньгами, другие – советоваться, и поток их бесконечен. Даже убийцы прибегали просить укрытия. Одного, помню, я приютил на пару дней. Сейчас у ворот уже стража, я сказал ему, чтоб уходил, дал нигири и посоветовал, куда бежать – так он ел спокойно, спал безмятежно. А ты, Тора? Не спал ведь небось всю ночь. Из всех, кто приходил за советом, ты, пожалуй, самый встревоженный. Или у детективов всегда так?

– Увы… Иногда случаются немыслимые дела, которых не постичь моему ничтожному уму. Убитый найден в запертой изнутри кладовой. Выйти наружу убийца не мог, сам словно в воздухе растворился.

– Видел в сегодняшней газете. Речь о галантерейной лавке в Нингётё, так?

– Да, совершенно верно. Это преступление – неслыханное по своей дерзости в нашей стране.

Хозяина лавки «Каваки» в Нингётё, Фудзибэя, нашли убитым на втором этаже кладовой, запертой на засов. Однако газеты, как водилось в те времена, излагали факты не без прикрас. Статья заканчивалась словами: «Красавица-любовница, изысканный денди, обаятельный приказчик – все как на подбор искусные лицемеры! Кто же раскроет свою истинную суть?» «Красавицей» была сожительница Фудзибэя – некая О-Маки.

В статьях, подобной этой, часто писали глупости, и к настоящему положению дел это имело весьма отдаленное отношение.

– Значит, Фудзибэй жил прямо в амбаре?

– Да, он перегородил второй этаж и устроил там себе комнаты. Особенно он гордился тем, что с нуля нажил капитал и стал обладателем амбара, и жить ему там нравилось, он находил в этом радость.

– А семья? Любовница, дети – тоже в амбаре?

– Нет, только он один. Комната бедная, почти ничего в ней нет, разве что бухгалтерские книги за много лет и старинный сейф.

– А как он справлял нужду?

– Вот этого я не выяснил.

– А надо бы. Корни греха уходят глубоко. Если понять, как человек жил, в чем его привычки, порой раскрывается сама суть загадки. Ну, расскажи мне, что ты видел. Не сбивайся, говори не спеша, и не надо волноваться.

– Благодарю за такую честь!

Тораноскэ, словно приободрившись, расправил плечи, подался вперед и начал рассказ.

* * *

Фудзибэй был главным приказчиком в старом уважаемом магазине «Ханатю» в районе Ёкояматё, где он начинал с должности мальчика на побегушках, однако в господском доме случилась череда несчастий: хозяин поджег собственный особняк, бросился в огонь и погиб. Это произошло в год войны у храма Канэйдзи. Семья хозяина обанкротилась, но Фудзибэй, «верная белая мышь», как его прозвали, все это время жил скромно, откладывая деньги, и успел скопить приличное состояние. Ему было около тридцати – возраст как раз подходящий, чтобы начать собственное дело.

Он купил пустую лавку на нынешнем месте в районе Нингётё и открыл свой магазин. Без всякого стеснения он взял на себя клиентов обанкротившегося хозяина и лично ходил по домам, привлекая новых заказчиков. Торговля шла в гору: вскоре он переделал магазин, купил смежное заднее здание, воздвиг там отдельную пристройку и большой амбар. За короткое время он обставил себе жилую комнату на втором этаже амбара, поселился там вместе с сейфом и бухгалтерскими книгами, а управление магазином передал приказчику. Но у него была собственная система.

В соседнем районе Ёкояматё располагались старинные магазины мелочных товаров, которые держались на давних клиентах и славились историей. Новичку, вроде Фудзибэя, стоило немалых трудов справиться со всем этим. Поэтому он и сам лично ходил по клиентам и не мог позволить себе расслабиться.

Основными клиентами галантерейной лавки становились гейши из веселых кварталов, дамы и барышни из богатых домов и торговых семей. А потому приказчикам, которые к ним ходили, следовало быть красивыми, любезными и привлекательными для дам. Но такие качества часто приводили к обратному – молодых людей начинали слишком часто приглашать, они сближались с женщинами, возникали связи, а потом – скандалы и потеря репутации магазина.

Фудзибэй пришел к выводу: нельзя посылать взрослых клерков по клиентам, надо обучать мальчиков. Он подбирал умных, обаятельных и миловидных ребят в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, воспитывал их, а к пятнадцати-шестнадцати годам уже выпускал к покупателям. И его метод оказался очень действенным. Гейши ласково относились к мальчикам, дамы из уважаемых домов чувствовали себя с ними непринужденно и находили это даже более приятным.

Поэтому в лавке Фудзибэя из взрослых оказался лишь двадцатитрехлетний приказчик Сюсаку, да еще ему помогал племянник Фудзибэя, Ёсио, того же возраста, что и Сюсаку, который замещал хозяина.

Остальные оказались детьми: восемнадцатилетний Киндзо, семнадцатилетний Сёхэй, пятнадцатилетний Хикотаро, Сэнкити, тринадцати лет, и Бундзо – двенадцати. Киндзо и Сёхэй уже имели опыт общения с клиентами, а Хикотаро только начал его получать. Сэнкити и Бундзо еще учились. Все они были миловидными мальчиками по вкусу Фудзибэя, но Киндзо уже проявлял интерес к развлечениям, а значит, становился непригодным для клиентской работы. Мальчишки из лавки быстро зрели.

Так выглядел уникальный стиль работы лавки «Каваки» в Нингётё.

У Фудзибэя была единственная дочка восемнадцати лет. Звали ее Ая, и она болела чахоткой. Ее отправили лечиться в Мукодзиму, где за ней ухаживали служанки. Мать Аи умерла три года назад. Тогда Фудзибэй поселил в пристройке рядом с амбаром любовницу О-Маки, в прошлом гейшу из Янагибаси.

Кроме того, в доме жили две служанки, О-Тами и О-Сино, обе очень непривлекательные, которые занимались черной работой. Вот и все обитатели лавки Каваки.

Фудзибэй имел привычку каждое утро в семь часов пить горячий чай. О-Сино приносила чайник с кипятком и соленую сливу в его комнату на втором этаже амбара.

В то утро, как всегда, она поднялась с чайником на второй этаж, но увидела, что тарелка с едой, оставленной у двери накануне в полночь, не тронута. Обычно Фудзибэй выходил из амбара, чтобы поужинать с О-Маки, но ночную еду – онигири – ел у себя. Вчера вечером, когда О-Сино принесла еду, дверь была заперта, видимо, на внутренний крючок, и она поставила тарелку у двери, подумав, что хозяин уже спит. Но утром еда оказалась на прежнем месте.

Фудзибэй, как правило, ложился поздно, а вставал рано. Просыпался он в полседьмого, умывался. Днем он спал, так что сна хватало. Но в этот день, когда служанка пришла с чайником в семь, он не проснулся. Дверь оставалась запертой изнутри, и он не откликался на зов. О-Сино насторожилась.

Она подумала, не разбудить ли О-Маки, но знала, что та крепко напилась накануне, поэтому пошла к племяннику Ёсио. В его комнате был расстелен футон, будто он спал, но его самого и след простыл. Тогда она пошла будить Сюсаку. Тот, протирая глаза, отправился проверить амбар, и все было как сказали – дверь закрыта, никто не откликается. Они вызвали О-Маки, взломали дверь – и обнаружили Фудзибэя, пронзенного коротким мечом в грудь, мертвым.

Дверь была заперта изнутри. Убийство в запертой комнате – серьезная загадка. Тогда вызвали детектива Синдзюро.

Синдзюро появился, как всегда, в сопровождении Хананои Инги и Идзаямы Тораноскэ. Под руководством полицейского Фуруты они прибыли в Нингётё.

Рану нанесли сзади, одним ударом. Лезвие прошло через печень и вышло на три-четыре суна[478]. Меч был все еще в теле. Он принадлежал самому Фудзибэю – единственный меч во всей лавке «Каваки». То есть его убили его же оружием. Крови вытекло много. Сейф не тронули, ничего не украли.

– Значит, убийство произошло до полуночи. Вероятно, вечером, во время разговора, кто-то, воспользовавшись моментом, схватил меч и ударил в спину, – пробормотал Тораноскэ.

Хананоя хмыкнул в ответ и произнес:

– Это все неважно. Важно, что крючок был закрыт изнутри. Вот где загадка – без проницательности тут никак!

Тораноскэ бросил на Хананою сердитый взгляд. Этот тип был поразительно глуп, зато с хорошо подвешенным языком. Каждое его слово раздражало Тораноскэ до глубины души.

Синдзюро тщательно осматривал сдвинутую дверь, которую взломали всеми силами семьи. От сильного удара петли соскочили, но дверные кольца остались целы и прочно держались на полотне. Отойдя на пару шагов, на полу он нашел гвоздь пятисуновый[479], подходящий к кольцу для крепления. Все выглядело так, будто дверь заперли, но следов насильственного закрытия не было.

Синдзюро осмотрел дверное кольцо и место его крепления – никаких повреждений и там. Когда дверь повалили, петли соскочили слишком легко. Пятисуновый гвоздь цел, и кольцо не повреждено.

– Выходит, петля вообще не была зацеплена? Может, дверь просто заело, а все поспешно решили, что она заперта, – предположил кто-то.

Тораноскэ, услышав это, фыркнул от удовольствия:

– «Просто заело»? И что же ее «заело», а? Попробуй-ка угадать!

– Всякое бывает.

Тораноскэ грубо расхохотался.

Тем временем Синдзюро вызвал первую свидетельницу – служанку О-Сино, которая изначально заявила о подозрениях. Ей почти исполнился двадцать один, родом она была из окрестностей и уже пять лет служила в доме. Жизнь в сердце Эдо, у самого Нихонбаси, сделала ее настоящей горожанкой.

– Ты сказала, что пыталась сдвинуть дверь и поняла, что она заперта на крючок?

– Точно так.

– Но как ты поняла, что она заперта именно на крючок?

– Крючок с другой стороны, его я не видела, но дверь иначе не закрывается. Других запоров у нее нет.

– Если бы крюк был зацеплен, между дверью и косяком оставалась бы щель. Можно было бы заглянуть и убедиться.

– Если дверь не открывается, чего глядеть – она закрыта наверняка.

– Когда ты в последний раз видела хозяина?

– Вчера вечером господин сказал мне: «Сегодня придет Касукэ. Когда явится – проводи его в амбар». Я увидела Касукэ и проводила его, как велено.

– А кто такой Касукэ?

– До весны служил у нас приказчиком. Потом его уволили. Хозяин обругал его и прогнал.

– А за что обругал?

– Да что он-де к хозяюшке в пьяном виде приставал! Но это все ложь. Проработав столько лет честным приказчиком, после увольнения он совсем обнищал, теперь еле сводит концы с концами мелкой торговлей. Где вы найдете такого честного и верного человека в Нихонбаси? Обычно приказчики только и делают, что копят деньги и заводят любовниц. А он разве что иногда позволял себе небольшие шалости, но в остальном был кристально честен. Говорят, хозяин потом очень сожалел, узнав, в какую нужду тот попал.

– А нынешний, Сюсаку?

– О нем не скажу.

Но по тону О-Сино было ясно, что та невысокого о нем мнения.

– А когда пришел Касукэ?

– Ровно в девять. Он ушел примерно через полчаса, на прощание сказав, что хозяин просит свою жену вместе с Ёсио явиться в амбар. Они и отправились.

– А ты их туда не провожала?

– Конечно нет. Это же хозяюшка. Я не видела, как они вошли в амбар, но знаю, что было после того, как они вышли. Она завернула на кухню, схватила бутылку сакэ и выпила шесть-семь го. Опьянела, разозлилась и вернулась в амбар. Ёсио последовал за ней, и они минут десять или двадцать что-то обсуждали, но дальше я не следила.

– Не произошло ли еще чего-нибудь странного?

– Хозяин последние четыре дня и не выходил из амбара. Обычно он обедает вместе с женой в пристройке, но последние дни приказывал приносить ему еду в кладовку и обедал один. А позавчера, когда он ужинал в амбаре, вызвал приказчика и стал бранить. Я слышала только пару словечек: «С таким, как ты, лавке скоро крах». Суровый он.

Первый допрос О-Сино оказался неожиданно успешным, и теперь стало ясно, что проходило в «Каваки».

Логично, что управляющего Сюсаку сочли слишком молодым: ведь Кадзу, проработавшего десять лет, уволили, и можно было бы сразу догадаться, что тут что-то не так.

В этот момент подошел полицейский Рокудзо.

– Детектив сказал, что в мусорном ведре у О-Маки нашли вот это.

Это был разрезанный на четыре части лист бумаги. Сложив его, удалось прочитать три с половиной строчки. На нем стояла вчерашняя дата: пятое октября. Теперь стало понятно, почему О-Маки, будучи пьяна, помчалась в кладовую.

Однако Синдзюро решил не допрашивать О-Маки и попросил Рокудзо:

– Фурута-сан, не могли бы вы привести сюда Сюсаку? И бывшего управляющего Касукэ тоже, если он свободен.

То был классический метод допроса: сначала спроси тех, кто не имеет отношения к делу, а затем – тех, кто причастен.

* * *

Как и полагалось по обычаю «Каваки», где брали на службу только умных, приветливых и красивых парней, Сюсаку оказался настоящим красавцем – опрятным, обаятельным, с сияющей улыбкой, способным расположить к себе кого угодно.

Синдзюро встретил его и спросил:

– Когда в последний раз ты видел хозяина?

– Вчера вечером меня отпустили в восемь и я ушел развлекаться, с хозяином не встречался. Вы, может, и сами знаете – вчера было пятое число, день ярмарки у храма Суйтэнгу. В этот день, как и первого и пятнадцатого, когда проходят храмовые ярмарки, улицы полны народа, и лавка до полуночи открыта. Но присутствие всех работников необязательно, поэтому пятого числа я, Сё и Бун получили выходной с восьми вечера – взамен пятнадцатого будем работать до полуночи, а те, кто оставался в прошлый раз, получат выходной.

В те годы ярмарка у храма Суйтэнгу, наряду с ярмаркой у Котохиры при Тораномон, считалась самой многолюдной в Токио. Сейчас, конечно, развлекаются в других местах, и нынешним людям это может быть непонятно, но в те времена именно эти два события собирали наибольшее количество народа. Даже ярмарка у Асакуса Каннон казалась не столь людной.

В тот день толпа бурлила с раннего утра до глубокой ночи. Не только горожане Токио, но и крестьяне из деревень за десятки ли приходили в варадзи, чтобы насладиться весельем. Улицу от Суйтэнгу до Нингётё ночью озаряли тысячи свечей, и было светло, как днем. Представления, лавки, цветочные магазины выстраивались в ряд, привлекая покупателей.

Само собой, лавки в Нингётё работали в такие дни до ночи. Но ведь и служащим тоже хотелось развлечься, поэтому те делили смену пополам и часть народа отпускали с восьми вечера. Очень заботливый подход. Видно, Фудзибэй был добрым хозяином.

– Значит, ты всю ночь развлекался на ярмарке?

– Нет, – улыбаясь, ответил Сюсаку. – Я уже десять лет хожу на эти ярмарки в Суйтэнгу и давно привык, так что просто слоняться неинтересно. С первого по пятнадцатое в театре Ёсэ в Канамото выступает Энтё. Пятнадцать дней подряд читает западные сентиментальные истории. Говорят, нынешняя программа в Канамото имеет беспрецедентный успех. Выступают мастера: Энтё, Энсё, Энъю, Энъу, Бася Энтаро, Хэрахэра Банкицу, Кинтё, Синтё – с рассказами и фокусами, а европейские фокусы показывает Китэнсай Сёити, ему ассистирует девушка Тёносукэ, фокусы с водой демонстрирует Накамура Иттоку, живые куклы – Цуруэ, дзёрури[480] читает Гинтё. А еще Татибаносукэ читает школу Киёмото, и Вакатацу – синнай, так что все собрались в одной программе – такого больше не увидеть. А в Акихабаре идет выступление итальянского цирка Тярине, который тоже пользуется огромной популярностью, и театр старается ему не уступать.

Цирк Тярине – итальянская труппа более чем из двадцати артистов, приехавшая в августе. Они давали представления в Акихабаре и взбудоражили весь Токио.

Сюсаку продолжал рассказывать, все так же любезно улыбаясь:

– Я с самого начала не пропускаю ни одного дня в Канамото. Все интересно, все как на подбор, но особенно рассказы Эндзё, его вообще нельзя пропустить. К несчастью, пятнадцатого мне придется служить в лавке, но раз Эндзё выходит последним, я рассчитывал закончить работу на полчаса раньше и успеть.

– Когда обычно заканчивается программа в Канамото?

– Примерно в полночь. Потом я зашел в «Тюдзуси» выпить, побродил по ярмарке и вернулся около двух ночи.

– Сёхэй и Бундзо ходили с тобой?

– Нет, ребятам интереснее ярмарка. Я дал им по иене, они добавили к этому свое жалованье и устроили себе пир – заказали «западную кухню» в ресторане «Кюютэй» за иену пятьдесят. Но сегодня с утра были с мрачными лицами.

– Раз ты ушел в восемь, то ничего о вчерашнем не знаешь. А когда вернулся в два, не заметил ли чего-нибудь особенного?

– Нет, я выпил и проспал до утра.

– Говорят, четвертого вечером тебя вызывали в амбар к хозяину. По какому делу?

– Да, было такое. Упоминать об этом не хочется, но раз уж господин умер такой смертью, скажу откровенно. Он заподозрил, что что-то есть между госпожой и Ёсио, и хотел, чтобы я все ему выложил как на духу. Я увиливал как мог, но все равно получил выговор.

– А как обстоят дела между госпожой и Ёсио?

– Нам это неизвестно. Лучше спросите у них.

– А когда ты вернулся в два ночи, Ёсио уже не было видно?

– Я сплю ближе к комнате учеников, а Ёсио – в пристройке, далеко. Я ничего не слышал.

Судя по появлению письма о разводе, между О-Маки и Ёсио, видимо, действительно что-то происходило. От деревенского щеголя не ускользнет ни одна мелочь в проявлении человеческих чувств. Он расспрашивал женщин и детей – О-Сино, О-Тами, детишек Хикотаро, Сэнкити, Бундзо. Женщины болтливы, а дети еще не умеют скрывать, вот и выдали как есть. Выяснилось, что связь между О-Маки и Ёсио была предметом разговоров даже среди соседей.

Допросив женщин и детей, Синдзюро отправился с теми же вопросами к Хананое. Тот хмыкнул, пощипал усы и сказал:

– Ну и дела. Все как с цепи сорвались. Ёсио кроме О-Маки завел шашни еще и с куртизанкой Косэн из Ёсимати. И на преподавательницу коута деньги тратит. А Сюсаку ходит к другой куртизанке, Хинагики. И к тому же содержит молодую артистку гидаю. Восемнадцатилетний Киндзо связался с какой-то хангёку Мамэяцу, а семнадцатилетний Сёхэй – любовник певицы Сомэмару. Конца и края этому не видно. Говорят еще, что Ёсио и Сюсаку ловко выжили прежнего управляющего Касукэ.

Тораноскэ недовольно заметил:

– Слухи – еще не доказательства. На домыслах не построишь серьезного расследования.

– Вот в этом и слабость людей, привыкших к мечу, – парировал Хананоя. – Это мне рассказали дети – Сэнкити, Бундзо и Хикотаро. Касукэ приставал к О-Маки и был выгнан пятого мая, в день праздника мальчиков. Тогда пили все, и О-Маки, выпив с мужчинами, заснула прямо в комнате рядом с залом, и к себе не вернулась. Кто-то прикрыл ее футоном. Пьяный Касукэ забрался под футон, думая обнять ее, но она закричала. Вот все и сбежались – и мужчины, и женщины. Касукэ сразу выгнали из магазина. Дети, которые не пили, Сэнкити и Бундзо, вот что рассказали. Когда Касукэ хотел лечь прямо на татами, Сюсаку и Ёсио стали его отговаривать: мол, заснешь здесь – простудишься, а в той комнате Сёхэй спит, так что ложись-ка с ним. А на самом деле там оказалась О-Маки, Сёхэй спал у себя в комнате. Она была пьяная, и не у себя – может, все заранее подстроили.

Дело выглядело серьезным. Значит, если незадолго до смерти Фудзибэй вызывал Касукэ, то здесь кроется что-то важное. Наверное, он раскаялся в том, что выгнал бывшего управляющего, и позвал его втайне – что грозило О-Маки, Ёсио и Сюсаку серьезной опасностью.

Однако О-Сино утверждала, что в тот вечер в лавке царила суета, никто не мог отлучиться. И никто не видел, как Касукэ входил через черный ход. Амбар находится сзади и в стороне, люди из лавки туда не заходят. Только флигель О-Маки располагается рядом, и она могла что-то заметить, но увидеть оттуда, кто находится в амбаре, невозможно.

– Что ж, хорошо. Когда Касукэ появится, мы узнаем, кто его видел. Пока же позовем О-Маки.

Теперь расследование стало приближаться к сути. О-Маки – двадцативосьмилетняя женщина, бывшая гейша с Янагибаси, позже ставшая наложницей Фудзибэя, а после смерти его жены – главной в доме. Она оказалась красавицей – чувственная, явно легкомысленная, как писали в газетах, с изящными формами. С похмелья и с горя, да еще бледная и некрасивая – она прикрыла бледность толстым слоем белил, и кокетливо кивнула Синдзюро.

– Ах, хозяюшка… Сожалею о вашем горе. Говорят, вчера Касукэ приходил к хозяину, а потом вас с Ёсио вызвали к нему в амбар?

– Что? Касукэ вчера приходил?! Значит, он и убил хозяина! – О-Маки была взволнована, кричала.

– Почему вы так думаете?

– А кто же еще?! Касукэ мужа ненавидел. Он хитрый, злобный человек.

– Ладно. Потом мы и Касукэ допросим. А вас и Ёсио когда вызвали?

– Около десяти, не помню. Или около половины десятого. Я как раз собиралась в театр послушать Эндзё – первый раз за долгое время.

– Вы каждый день ходите в театр?

– Нет, вчера впервые. Мне там не очень нравится.

– О чем шел разговор с хозяином?

– О наследстве для Ёсио. Раз дочь Ая больна и зятя найти не удастся, хозяин хотел, чтобы Ёсио взял жену и стал наследником.

– Прекрасно. И только?

– Да.

– Странно. Вот здесь – письмо о разводе от Фудзибэя на ваше имя, от вчерашнего числа.

О-Маки изменилась в лице.

– Откуда оно у вас?

– Из мусорной корзины в вашей комнате.

О-Маки заплакала, растирая слезы пальцами:

– Я несчастная женщина… Я старалась быть хорошей, и хозяин относился ко мне с любовью. Но, видно, раз женщина из мира цветов и ив[481], ее всегда будут недолюбливать в разных почтенных домах. Одни, значит, распространяют дурные слухи, чтобы опозорить других, а другие, не знаю, кто – оставляют такие вещи в моей комнате, как будто я какая-то бродяга, которую муж захотел выгнать! И как мне защищаться, скажите?

– Их могли оставить только двое: Ёсио и Сюсаку.

– Нет, необязательно это люди отсюда. Мог быть кто-то другой! Или они могли кого-то позвать!

– Но вы, как вышли из амбара, отправились на кухню и выпили шесть или семь го! Потом вернулись на второй этаж амбара к хозяину и долго, минут десять или двадцать, шумели, разве не так?

– Я люблю пропустить чарочку перед сном. У мужа не было причин злиться на меня, поэтому я пошла к нему поговорить, когда выпила, но он уже спал, заперся. Я была пьяна, стучала в дверь, звала – и тогда пришел Ёсио, сказал, что хозяин отдыхает и нельзя шуметь. Я вернулась к себе и легла спать.

Поняв, что с такой болтливой и упрямой женщиной, как О-Маки, от прямого допроса особого толку не будет – даже если бы удалось поймать ее на чем-то неопровержимом, она все равно не призналась бы и не подумала извиниться – Синдзюро сдался и решил прервать дознание.

* * *

Вскоре Рокудзо привел Касукэ из его дома.

Касукэ было около тридцати двух-тридцати трех лет, он выглядел не слишком крепким, но казался человеком весьма честным и прямым, не особенно смекалистым, но общительным.

Синдзюро позвал Касукэ и спросил:

– Когда ты пришел в лавку?

– С тех самых пор, как впервые лавка открылась. Я стал учеником в двенадцать лет и два десятилетия, вплоть до пятого мая этого года, отслужил здесь.

Поскольку он работал в лавке с самого ее открытия в 1868 году, можно сказать, что он прошел вместе с Фудзибэем все трудности и построил это дело.

– А почему ты пришел сюда вчера вечером?

– Вчера я уходил по делу и вернулся домой поздно вечером, а жена получила письмо от бывшего хозяина, через посланника. В письме говорилось, что как бы поздно ни было, я должен идти к нему, сегодня пятый день месяца, ярмарка в Суйтэнгу, и он будет меня ждать. Было около половины девятого, и если поторопиться, то можно было успеть к девяти, поэтому я помчался.

– И в чем же было дело?

Касукэ вздохнул:

– Я узнал, что хозяин оказался жертвой мошенничества, и для него это страшное горе, а для меня – несчастье. Говорить об этом сейчас мне неудобно, но раз вы требуете, то придется. Хозяин взял меня за руку и сказал: «Касукэ, прости меня за то, что я доставил тебе столько хлопот. Я ошибался в людях. Пожалуйста, вернись в магазин и возглавь дела. Я проверял бухгалтерию последние четыре-пять дней, пока тебя не было, и обнаружил, что Ёсию и Сюсаку делают записи о том, чего на самом деле не продали. Я уже допрашивал вчера Сюсаку, задавал ему вопросы – доказательства есть, он во всем признался. Я хотел бы простить его, но приказчику его возраста, позволяющему себе такое, доверять нельзя. Поэтому я собираюсь уволить и Ёсио, и Сюсаку, а тебя хочу назначить управляющим. Приходи завтра к полудню в магазин». Вот почему я и собирался прийти в полдень – а потом появился посланник.

– Понятно. Хозяин умер, и твое возвращение пошло прахом. Не хочешь еще о чем-нибудь рассказать?

– Да, меня спросили, ходят ли слухи об отношениях между госпожой и Ёсио, и как я к этому отношусь, не замечал ли чего-нибудь, когда работал здесь.

– Это серьезный вопрос.

– Да, и я не знал, что сказать, ответил, что сплетни слышал, но сам ничего не видел. Тогда хозяин с грустной улыбкой произнес: «Я сам видел все своими глазами».

– Ты сказал, он «видел все своими глазами»?

– Именно. Однажды глубокой ночью он встал в уборную и прошел мимо комнаты хозяйки, но сёдзи были приоткрыты и он осветил комнату фонарем. Там никого не оказалось. Он заподозрил что-то и тихо прокрался на второй этаж, где из комнаты Ёсио услышал непристойные звуки. Он сказал, что после моего ухода вызовет обоих и скажет хозяйке, что разведется с ней, а с Ёсио разорвет родственные узы. Собирался выгнать их в тот же день. Когда я уходил, хозяин сказал позвать хозяйку и Ёсио вместе в кладовую. Я передал это О-Сино и вернулся домой.

– Ты сразу же пошел домой?

– Нет. От радости, что мне предложили выйти на прежнюю работу, а еще потому, что была ярмарка, я пошел в Суйтэнгу, выпил там, – а поскольку давно не пил, сильно набрался, – и только глубокой ночью вернулся домой.

– Где пил?

– Денег у меня немного, я бедный, поэтому я пил сакэ на лотке, который стоял за кулисами у ярмарочного зрелища. Возможно, поэтому я так сильно опьянел.

– Кого ты видел, когда пришел домой?

– Кроме О-Сино и О-Тами – никого.

Благодаря неожиданным показаниям Касукэ случайно подтвердился важный мотив убийства, и о нем же свидетельствует исчезновение Ёсио с ночи. Детективы уже проверили дома, где мог скрываться Ёсио, дом Косэн и учительницы коута, но следов не нашли.

Синдзюро хотел допросить Киндзи, но тот был занят на ночной страже – ведь когда Ёсио пропал, пришлось самому Киндзи стать приказчиком, поэтому он разрывался на части в хлопотах и ничего не видел за пределами магазина. Его показания подтвердили Хикотаро и Сэнкити, работавшие с ним. Впрочем, около десяти вечера в магазин пришла Мамэ-я, взяла мелочей, поиграла с ними, потом купила заколку и ушла. Но не заплатила. Похоже, Киндзи просто сделал ей подарок.

Закончив допрос, Синдзюро снова обошел место происшествия.

– Похоже, что гвоздя на двери не было. Тогда несложно согнуть проволоку, просунуть ее снаружи в дверную щель и снять либо опустить крючок.

Синдзюро внимательно осмотрел помещение. Открыв дверь, он увидел, что амбар разделен на четыре части. Передняя в четыре татами[482] вела в комнату Фудзибэя, рядом стояла кладовка с буддийским алтарем, кусудамой и хламом, который обычно выбрасывают, а тут просто складировали. Еще одна комната – спальня Фудзибэя, без шкафов, с аккуратно сложенными в углу футонами. В остальном – чисто и аккуратно. Но в кладовке и спальне кое-где лежала земля.

– Похоже, кто-то пробирался внутрь. Вот, и тут земля. Может, заходили в обуви? Или сандалии за пазухой несли? Кто-то снаружи забрался во двор, в сад и в пристройку. Что ж, проверим двор.

Синдзюро спустился во двор, но следов оказалось слишком много, чтобы определить какие-то конкретные. Позади амбара тянулась узкая извилистая улочка, ночью обычно безлюдная, хотя на главной улице и много народу. Это удобно для скрытного проникновения. Рядом стоял мусорный бак, с него можно было легко перепрыгнуть через забор.

Синдзюро вызвал служанку и спросил:

– Во сколько заперли двери?

– Вечером во время праздника Суйтэнгу улица шумит всю ночь, а работникам лавок разрешают гулять допоздна, так что задняя дверь всю ночь не запирается. – Таков был ответ.

Получалось, что пробраться внутрь очень легко.

После осмотра, когда все уже собирались уйти, вдруг раздался громкий радостный крик:

– Задержали преступника!

Следователи ворвались внутрь, привели Ёсио в наручниках, усадили его и сами сели по обе стороны. Его схватили на станции Синагава, когда он ждал поезд.

– Как вы поняли, что он преступник? – спросил Синдзюро.

– Мы только что схватили его и еще не допрашивали, но посмотрите-ка. У него на коленях кровь. И тут, на подошве, смотрите, тоже кровь. Скоро начнем допрос.

Синдзюро внимательно взглянул на кровь.

– Хорошо, понятно. Но вы слишком шумите все, ему будет трудно отвечать. Пусть один или двое останутся, а остальные выйдут. У меня есть несколько вопросов.

Оставив двоих, все вышли. Синдзюро сел рядом с Ёсио и сказал:

– Послушай. Вчера тебя и О-Маки вызвал Фудзибэй и обвинил в измене. О-Маки все отрицала, говорила, что это ложь и кто-то пытается вас подставить, но Фудзибэй не поверил. Он сказал, что слышал, как вы вместе спали и разговаривали о том и о сем, и бранил вас, а О-Маки говорила, что ни словом с тобой не обмолвилась. Фудзибэй говорил, что хотел сделать тебя своим наследником, раз Ая больна, но теперь считает тебя неблагонадежным. Он дал развод О-Маки и приказал тебе уйти сегодня же, оборвав всякие связи.

Ёсио уже смирился. Без колебаний кивнул:

– Да, именно так.

– Вас с О-Маки выгнали, и вы вышли из кладовки. А что ты потом делал?

– Я вернулся к себе и размышлял, что делать дальше, а О-Маки куда-то ушла. Потом я услышал, как внизу шумят, пошел взглянуть – О-Маки была пьяна и вернулась в амбар. Я последовал за ней и увидел, как она ругается возле двери. Судя по всему, дверь заперли изнутри. Я успокоил О-Маки, увел ее к себе, она пожаловалась мне и легла спать. Я вернулся в свою спальню, натянул на себя футон и задумался. Как ни думал – не мог понять, что делать. Даже начал собирать вещи, чтобы в гневе уйти, но не представлял, как буду жить без лавки, поэтому задержался. Средств у меня нет, так что я хотел во что бы то ни стало извиниться перед хозяином и вернуть его доверие. Пробило час, но сказать это невыносимо хотелось, поэтому я поднялся на второй этаж амбара – дверь была закрыта, и служанка оставила ночную еду снаружи. Я посветил фонариком – дверь прилегала неплотно, оставалась щель; я вставил в нее зубочистку, поднял кольцо – и легко открыл. Зашел внутрь и обнаружил, что хозяина убили. Если бы я сразу убежал, ко мне не пристала бы кровь, но когда меня вызывали и отчитывали, я обронил табакерку, она лежала у тела. Я осторожно подобрал ее и вышел, стараясь не наступать на капли, но потом заметил, что забыл закрыть крючок, и снова вставил зубочистку, чтобы его защелкнуть. Вышел в кладовку и вдруг испугался, почувствовав себя убийцей.

– Вот как. Кто это ночью снимает крючок и идет просить прощения? Ты хотел убить Фудзибэя?

– Нет, никогда! – с отчаяньем воскликнул Ёсио, побледнел и задрожал, но вскоре успокоился.

– Я был в отчаянии и ничего не понимал, обезумев. Как тут просить прощения за изгнание вместе с О-Маки! Она-то упрямая, начнет гнуть свою линию, а меня и так-то не простят. Поэтому я хотел втайне извиниться, пока она спит, а она пусть сама разбирается. Сделал бы вид, что ничего не знаю, – и спрятался, пока она не уйдет. Вот что меня тревожило. Я был в таком состоянии, что даже не заметил, как снял крючок зубочисткой. Я точно не убийца. Все, что я сказал, – чистая правда.

– А ты знаешь, что хозяин вызывал Касукэ?

– Да, он сказал нам, что Касукэ вернется на работу и что мы с О-Маки должны уволиться сегодня же, а Сюсаку пусть приходит позже. Когда я сказал, что он отдыхает, отправился на ярмарку – он ответил: «Что ж, пусть Сюсаку приходит завтра утром, а вы оба собирайтесь и уходите. Если изменники уходят средь бела дня, то все над ними смеются, и так вы только опозоритесь». Он еще добавил, что Касукэ придет завтра, а наша судьба его совершенно не беспокоила.

– А что ты делал после того, как увидел тело и выбежал из амбара?

– Я испугался, что меня сочтут убийцей, и не смог усидеть на месте. Боялся погони, поэтому уехал в Судзаки, где никого не знаю, и там провел ночь. Потом решил спрятаться у знакомого из Осаки. Специально поехал в Синагаву, чтобы ждать поезд.

– Хорошо, спасибо. Отдохни сегодня в камере.

– Нет, я не убийца!

Ёсио кричал, как безумный, но Синдзюро не обращал внимания. Полицейские схватили Ёсио и увели.

– Ну что ж, дело быстро разрешилось, – с облегчением вздохнул Тораноскэ. Но Синдзюро сказал:

– Ты так думаешь? Все не так просто. Здесь так легко не разобраться.

– Да ну! Мотив есть, следы крови есть, и все ясно. Он и сам объяснил, как вскрыл и закрыл замок. Кто же поверит в невиновность того, кто так говорит? Только детектив-дурак, детектив-слабак.

– Что ж, ты молодец! Ты не дурак и не слабак. Но знаешь что? Глаза фехтовальщика и глаза детектива видят по-разному. Вот, посмотри. Земля в погребе. Вот на чем надо сосредоточиться, чтобы поймать убийцу.

– Чушь. Землю принесли крысы. А ты просто деревенский тупица.

– Не нервничай. Когда детектив нервничает, землю приносят мыши – именно мыши. Или кроты. Преступника поймать будет сложно.

Все разошлись по своим расследованиям, договорившись собраться в доме Синдзюро завтра в полдень.

* * *

Кайсю подошел к точильному камню и спокойно принялся точить нож. Закончив, он взял нож за лезвие и слегка порезал затылок. Достал носовой платок и тщательно выжал из раны дурную кровь. Затем порезал палец. И сделал то же самое. Так он слушал рассказ Тораноскэ.

– Кофе остынет. Нехорошо.

Он предложил Тораноскэ кофе, а сам продолжил держать нож за лезвие, выжимая кровь, как будто собирался использовать свой внутренний взор. Похоже, он уже продумал предположение.

– Для всех очевидно, что подозреваемые – Ёсио и О-Маки. Если бы Фудзибэй остался жив, Ёсио потерял бы «Каваки», а О-Маки – кров. А поскольку он убит, то никто не скажет и слова и им откроется путь к желаемому. В час ночи Ёсио, снимая крючок зубочисткой, пробрался в амбар, как и говорит Синдзюро, с целью убить Фудзибэя. Но он увидел, что Фудзибэй уже убит. Ёсио в страхе сбежал, и он наверняка думает, что убийца – О-Маки. Она та еще штучка. Когда полиция начнет расследование и О-Маки арестуют, она может под давлением признаться, что вместе с Ёсио убила Фудзибэя. Она считала, что Ёсио сбежал из страха. Но О-Маки не виновата. Пьяной женщине трудно прикончить мужчину одним ударом ножа. А уж делать это сразу после того, как Фудзибэй решил ее прогнать, для нее слишком глупо.

Кайсю выжал кровь, затем порезал еще один палец и снова выдавил несколько капель.

– Как сказал Синдзюро, загадка – в земле, рассыпанной в соседней комнате Фудзибэя. Убийца знал и о разводе О-Маки, и о том, что Ёсио выгоняют из дома. А знал об этом только Касукэ. Это всех шокирует, конечно, но так бывает с настоящими убийцами. Когда Касукэ выгнали, он затаил злобу на Фудзибэя. Человек он прямой, поэтому досаду испытывал сильную. За пять месяцев он успел изрядно очерстветь. Он, конечно, обрадовался, что его позвали назад, но теперь ему уже казалось недостаточным просто служить управляющим. Когда ты беден – хочется все большего и большего, эту жажду ничем не унять. Если убить Фудзибэя, подозрения падут на О-Маки, которую тот решил выставить, и на Ёсио, который с ним в ссоре. А сам Касукэ, который с радостью вернулся в лавку, вряд ли вызовет подозрения. Сюсаку, которого Фудзибэй тоже выгнал, может остаться после его смерти, но один с лавкой не справится, поэтому Касукэ, которого все почитают, станет главным управляющим – это ясно как день. Ая же больна и скоро умрет, поэтому вся лавка «Каваки» окажется в руках Касукэ. Поскольку его уважают, то, даже завладей он всей лавкой, никто слова не скажет. Он все это продумал.

Кайсю убрал нож и точильный камень.

– Касукэ, покинув дом, перелез через забор и пробрался в амбар. Наверное, он прятался в соседней комнате, когда Фудзибэй ругал О-Маки и Ёсио. Но когда он увидел, что их выгнали, то одним ударом зарезал Фудзибэя. Когда О-Маки пришла в амбар, крючок был закрыт изнутри – это сделал Касукэ. Он наверняка прибил длинный гвоздь, чтобы никто не вошел. Потом он аккуратно почистил место убийства. И, как умный человек, не оставил следов и ничего не потерял, сделал все спокойно и с осторожностью. Потом дождался, когда в доме все стихнет, незаметно выскользнул и отправился домой. Но поскольку напился дешевым сакэ у лоточника, то даже не смог вернуться. Вот так и вышло.

Тораноскэ вздохнул с облегчением. Глубина и точность мысли Кайсю казались чудом. Он молчал, едва сдерживая слезы.

* * *

До полуденного сбора еще оставалось время, но Тораноскэ, щедрому душой, не нравилось ощущать себя отшельником, который удалился от мира, поэтому около десяти часов он повязал на пояс нигири и прошел мимо дома и сада Юки, поглядывая краешком глаза на кабинет Синдзюро.

Сегодня с утра там находилась еще одна странная наблюдательница: О-Риэ. Она прочитала в утренней газете статью о том, что джентльмен-детектив выходит на тропу войны, и решила тоже приложить свои детективные способности к поимке преступника, поэтому с утра пораньше села на лошадь и подъехала к кабинету Синдзюро.

– Вы не ездите верхом?

– Езжу, но сейчас у меня нет коня.

– Тогда как вы добирались до такого отдаленного места, как Нингётё?

– Пешком.

– Ох, это тяжело. Я приведу вам лошадь.

– Но со мной будет еще компания, так что я не смогу один воспользоваться лошадью, – сказал Синдзюро.

– Я знаю. У вас этот фехтовальщик-тугодум и знаток-писака.

– И полицейский по имени Фурута.

– Тогда нужно четыре лошади.

С этими словами она подзадорила свою кобылу и ускакала. А вскоре вернулась с конюхом и четырьмя свежими скакунами и привязала их по одному к деревьям в саду.

В то время верховая езда пользовалась большой популярностью. Она стала модной даже среди женщин, которые надевали хакама и ездили верхом по шумным улицам. Но эта мода не была аристократической. Знающие люди презирали конные прогулки и не ездили по городу верхом, считая это делом простого люда, крестьян и куртизанок. Но О-Риэ не придерживалась здравого смысла. Это занятие казалось ей очень интересным, и она постоянно разъезжала на лошади, радуясь и не обращая внимания на косые взгляды прохожих. Синдзюро, человек благоразумный, был озадачен тем, что лошади приведены сюда, но почему-то не мог отказать О-Риэ.

Когда все собрались и настал момент отправляться, Тораноскэ нахмурился. Он мог сесть на лошадь, но был в кимоно и костюм его выглядел небрежно. Тем не менее, в голове у него вызревала очень интересная версия, поэтому он решил потерпеть.

Их странная пятерка, замыкаемая усталым пожилым полицейским, ехала по городу, вызывая удивление у прохожих.

– Эй, смотрите! Что за диво! Цирковая труппа, что ли? Пытаются перехватить зрителей у цирка «Тярине». Тот, что крутит усами, – их организатор? И куртизанка, и танцовщица. Ну, точно никакому «Тярине» не устоять. А что за гигант? Тоже японец? А одет-то как… Ха-ха. Понятно. Это замысел такой. В Японии диких зверей нет. Он надел шкуру тигра. Тот проходит через огненные кольца. Значит, он тоже главная фигура. Тигр в человеческом облике гуляет по городу! Вот новинка!

Когда они прибыли в Нингётё, полиция уже привезла задержанного Ёсио и ждала Синдзюро у «Каваки». Касукэ тоже стоял рядом.

Тело Фудзибэя покоилось в гробу из некрашеного дерева. Ая, несмотря на болезнь, пришла проститься с отцом, но, увидев его тело, упала в обморок. У нее началась температура, и ее уложили в постель. Синдзюро приказал открыть дверь и собрал всех причастных. Сняв с Ёсио веревки, которыми тот был связан, он строго сказал:

– Ночь у тебя выдалась нелегкая. Если бы ты хорошо служил дяде Фудзибэю и не завел интрижку с О-Маки, этого не случилось бы. Так-то и ночь в полицейском участке по сравнению с этим – ничто.

Затем он спросил:

– Что ты сделал с табакеркой, найденной рядом с телом Фудзибэя?

– Выбросил ее в Окаве.

– Ты всегда носишь табакерку на поясе?

– Не всегда. Когда в магазине, не ношу.

– В ту ночь, когда тебя вызвали к Фудзибэю, ты пошел в амбар, верно?

– Ах! – воскликнул Ёсио и продолжил: – Да, это так. Последние пару ночей я был сам не свой, голова кружилось, я не понимал, что происходит, но теперь ясно вспоминаю, что в ту ночь я не взял с собой табакерку в амбар.

Синдзюро улыбнулся и кивнул.

– Ты думал взять табакерку с собой, но не смог этого сделать. В тот момент табакерка уже исчезла из твоей комнаты. Она уже была в кармане у убийцы. Он забрал твою табакерку и в восемь часов вышел. Сначала заглянул к Канэмото, но программа только началась, а первый исполнитель всегда худший. Он побродил по залу, убивая время, и решил попытаться его послушать, но хватило его ненадолго. Он поглазел на товары, затем приказал знакомому гардеробщику подать сандалии и вышел наружу. Залез на мусорный бак у амбара, перемахнул через забор и легко пробрался в главный дом. Положил сандалии за пазуху, тихо прошел по саду, прокрался в амбар, прислушался к обстановке, открыл раздвижную дверь и спрятался в соседней с гостиной комнате Фудзибэя. В этот момент там находился Касукэ, и они вдвоем держались за руки, плакали и давали друг другу обещания.

Тут Сюсаку попытался улизнуть, но первым на него бросился Хананоя Инга. Хотя у него и не было особого таланта к дедукции, улавливать преступников и хватать их у него получалось лучше всех. Он схватил Сюсаку, с легкостью заверив себя, что это он раскрыл дело. Когда шум утих, Синдзюро озвучил разгадку:

– Сюсаку с вечера четвертого числа задумал убить Фудзибэя. Ведь он потерял доверие хозяина, когда его махинации-делишки были разоблачены, и узнал, что Фудзибэй выгонит его вместе с Ёсио и О-Маки, которых уличил в измене.

Пятого числа ожидался праздник у святилища Суйтэнгу, и Сюсаку знал, что в лавке будет такой ажиотаж, что никто к амбару и не подойдет. Поэтому в тот идеальный день он подготовил алиби и решил пробраться внутрь. Но в это время там как раз находился Касукэ. Фудзибэй помирился с ним и обсуждал планы – что Касукэ вернется на работу, а его, Сюсаку, уволят. Поэтому Сюсаку пришлось ждать, когда уйдет Касукэ. Но вслед за ним явились О-Маки и Ёсио, которых Фудзибэй тоже вызвал. Тут Сюсаку узнал, что О-Маки получила письмо о разводе – это было удачно, поскольку в случае убийства Фудзибэя подозрение в первую очередь падало бы на нее и Ёсио – у них появился дополнительный мотив. Когда они оба ушли, Сюсаку вошел в амбар и убил Фудзибэя.

Когда выпившая О-Маки вернулась к дверям Фудзибэя, Сюсаку все еще был рядом с телом, забивал гвозди и аккуратно убирал следы. Обыскав тело и убедившись, что ничего компрометирующего его нет, он положил табакерку Ёсио рядом с трупом и ушел. А потом, как ни в чем не бывало, вернулся в театр, послушал Энтё, выпил, вернулся в два и спокойно лег спать. Убийство Фудзибэя обнародовало измену Ёсио и О-Маки, и благодаря табакерке Ёсио поймали. Мотив, табакерка и доказательства – все встало на свои места. Оставалась только Ая – больная и одинокая. Было бы логичным сделать Сюсаку зятем и наследником, и он сам этого ждал.

Сюсаку, который уже сдался, высокомерно посмотрел на Синдзюро:

– Вы правы. Но я замышлял это гораздо раньше. О-Маки еще раньше, чем Ёсио, попыталась соблазнить меня, и в тот момент меня осенило: если я не вмешаюсь, эта ветреная О-Маки сама уйдет к Ёсио. Я тогда решил, раз они заведут шашни, пусть убьют Фудзибэя и возьмут на себя вину. А я получу «Каваки». Об этом я полтора года назад задумался. Прогнать Касукэ – плевое дело. Убийство на празднике пятого числа я задумал далеко не четвертого. В прошлом месяце я ходил слушать Энтё каждый день. Получив выговор от Фудзибэя четвертого числа, я понял, что это вмешательство судьбы. Если бы этого не случилось, меня бы не заподозрили. А появление Касукэ только усугубило ситуацию. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что пятого – это была роковая дата, возможно, воля богов. Поэтому все это вовсе не ваш успех, господин детектив…

И он усмехнулся.

* * *

Кайсю, взяв нож за лезвие и слегка поцарапав затылок, чтобы пустить кровь, дослушал доклад Тораноскэ.

– Хм. Так Сюсаку сказал, что выговор Фудзибэя четвертого стал роковым? А весь план обернулся провалом? Наверняка это его крайне раздосадовало. Так обычно и происходит. Но случается и так, что все идет как по маслу. Жизнь, как в поговорке – «семь раз упал, восемь раз встал». А если совершишь преступление, то одна ошибка и конец. Тогда и начинаешь думать о богах и судьбе.

Кайсю слегка порезал левый палец и начал выпускать дурную кровь.

– Синдзюро прав, что Сюсаку возненавидел Фудзибэя после выговора четвертого вечером. Но если верить словам самого Сюсаку, мотив убийства появился еще в прошлом месяце, а выговор только подлил масла в огонь. Сюсаку говорит правду, хотя его речь не всегда выглядит логично. Совпадения – штука капризная. Сюсаку не ожидал лишних совпадений, но ведь и Синдзюро о них не подозревал. Думаю, даже я на месте преступления увидел бы то же, что и все. Случайность нельзя предугадать заранее и вывести логически. Я ошибся, решив, что виноват Касукэ, но ведь я не видел места убийства, так что не мог знать наверняка. Хотя Касукэ – человек честный и уважаемый, бывает, именно такие люди совершают преступления, нужно об этом помнить. Я знал, что в комнате рассыпана земля, – это улика. Значит, виновен либо Касукэ, либо Сюсаку. Я выбрал Касукэ, и это моя главная ошибка.

Тораноскэ все больше восхищался широтой взглядов Кайсю и слушал очень внимательно.

История третья Загадка секты Перевод А. Слащевой

Дождливое осеннее утро. В кабинете в глубине дома Кайсю напротив хозяина сидел Идзумияма Тораноскэ. Он пришел поутру, когда не было посетителей, чтобы обсудить дело и получить совет, и, листая записную книжку с аккуратными пометками, тщательно продумывал и объяснял все, чтобы ничего не перепутать.

– Прежде чем перейти к делу, я должен доложить о странном происшествии, случившемся в конце прошлого года. Вы наверняка помните, что шестнадцатого декабря останки молодого человека по имени Кодзо обнаружили на Кириситан-дзака в Мёгадани. У него было перерезано горло, вспорот живот; тело изуродовано. Печень отсутствовала, поэтому решили, что это дело рук больных проказой. У них есть суеверие, что съедание печени человека исцеляет эту болезнь. Однако спустя два месяца, примерно в середине февраля, произошел похожий случай. В лесу в Отова нашли тела матери и дочери – Сабури Ясу и Масу – с точно такими же повреждениями. Матери исполнилось тридцать пять лет, дочери – восемнадцать, обе красавицы, и расследование показало, что они состояли в секте, известной как Тэннокай или «Какэкоми-кё». Кодзо, первая жертва, тоже принадлежал к этой секте, поэтому направление расследования изменили. Эти трое были не рядовыми адептами, а приближенными главы секты; убили их поздно ночью, когда они возвращались со службы – Кодзо из Кудзэяма в Оцука, Сабури – в Дзосигая. В районе Гококудзи много больных проказой, поэтому версию с попыткой исцеления не списывают со счетов, но подозрение пало на «Какэкоми-кё». Расследование осложняется тем, что у Тэннокай есть влиятельные покровители: председатель – князь Фудзимаки, вице-председатель – генерал Матида и другие известные люди. Без твердых доказательств невозможно задерживать и допрашивать, не вызвав неприятности. Поэтому было решено отправить тайного агента – полицейского по имени Усинума Райдзо, тридцатилетнего мастера боевых искусств и ученика местного додзё.

– Значит, он не очень умен? Скрытый агент с навыками боевых искусств часто бывает нетерпелив. Секта «Какэкоми-кё» настолько опасна?

Тораноскэ вздрогнул от взгляда Кайсю, но продолжил без запинки:

– Через два-три месяца Райдзо изменился – вместо докладов начальству он начал восхвалять секту, проповедовать ее учение всем, кому только можно. В нашем додзё он пел странные мантры, танцевал как безумный, провозглашал чудны́е вещи. Мы совсем растерялись. Вскоре его уволили, и теперь он топит котлы в бане у «Какэкоми-кё».

Кайсю улыбнулся:

– Тебе, Тора, лучше держаться подальше от «Какэкоми-кё», чтобы не пришлось самому топить котлы. В западной пословице говорится, что охотник за мумиями может стать мумией. Это предупреждение как раз для тебя. Сильным и храбрым не дана способность анализировать. Раньше военные занимались государственными делами, и страна пришла к упадку. Детективам и смельчакам лучше заниматься своим делом: один думает, другой действует. И тебе лучше хватать преступников, Тора.

– Стать детективом – дело привычки. И в боевых искусствах древние наставляли: тренируйся и привыкай, это самое главное.

Тораноскэ вытаращил глаза и вздохнул, потом закрыл их, глубоко выдохнул и спокойно продолжил:

– Мы взяли нового тайного агента – человека по имени Макида. Ведь знакомых Райдзо назначать неудобно, поэтому быстро нашли новичка, выпускника университета, неопытного, но умного. Полгода он занимается расследованием, но результатов почти нет. И вот – третье загадочное происшествие. Жена директора банка Цукиды Дзэнсаку – Матико – была убита после выхода из церкви «Какэкоми-кё»: ей также перерезали горло, вскрыли живот и вынули печень. Расследование идет уже четыре дня, и чем больше узнаем, тем более загадочной кажется эта секта «Какэкоми» – там будто собрались колдуны и звери-монстры, которые творят невообразимые вещи. Сами демоны словно послали зверей, чтобы перерезать горло Матико, распороть живот и получить печень. Эти звери как будто могут и землю рыть, и летать, и забираться в такие места, где нет человека, – поэтому некоторые считают, что убийство совершили именно они. Но это только предположение.

– И кто же это предполагает?

– Я.

– Ну конечно. Только ты, Тора, мог так придумать. Что же это за зверь такой?

– Огромный, как теленок, сильнее медведя и волка, страшный пес – немецкий дог.

– Это порода собак, известная в Европе. Забавно, что такой пес оказался у «Какэкоми-кё». Тут много загадок. Но даже если это и мистическая сила, наверняка за этим стоит какая-то хитрость, как у фокусников. Если ты, Тора, будешь смотреть на это как на магию, то не разберешься, где правда, а где вымысел. Расскажи так, чтобы я увидел все как на фотографии.

Кайсю достал из ящичка нож и точильный камень.

* * *

В Тэннокай почитаются боги Кодай Тэнсон и Акацуки Тисон – божества неба и земли. Говорят, они источник вселенной и прародители японских богов. Воплощением этих богов, явившимся для исправления мира, является женщина дивной красоты, известная как Бэцу-Тэнно – она и есть основательница культа, которой поклоняются верующие.

Бэцу-Тэнно в миру звали Ясуда Куми, ей было тридцать пять лет, у нее имелись муж и ребенок. Родилась она в бедной семье каменщика, в четырнадцать лет вышла замуж за Ясуду Кураёси, плотника, а на следующий год у них родился сын. С тех пор она отвернулась от супружеской жизни и стала видеть явления богов неба и земли. Их сын позже сменил имя на Сэнрэцу Банро и собирался стать вторым лидером общины.

Первым последователем Бэцу-Тэнно стал ее муж Кураёси. Они собрали несколько последователей на задворках своего дома и вскоре переехали в церковь, построенную Кураёси-плотником собственноручно, но тогда их культ был известен лишь немногим. Внезапно имя Тэннокай стало известно по всей стране несколько лет назад, когда Сэрада Макитаро, вернувшийся из-за границы, стал верить в Бэцу-Тэнно.

Сэрада в начале эпохи Мэйдзи занимал пост губернатора в двух префектурах, а затем отправился за границу изучать местное управление, налоговое законодательство и избирательную систему, провел там одиннадцать лет. Его считали опорой японской политики, но он оставил карьеру и стал главным помощником Бэцу-Тэнно. Говорили, что он очарован ее красотой; это вызвало большой интерес к Тэннокай по всей стране, и церковь выросла – используя свои знания и навыки, полученные за рубежом, Сэрада быстро расширил ее влияние.

Кроме того, с ними сотрудничал монах Ооно Мёсин около сорока лет от роду, который сменил несколько буддийских школ: из Дзэн в Тэндай, из Тэндай в Сингон, но разочаровался в буддизме. Он проделывал аскезы в Нати, не прерывавшиеся со времен монаха Монгаку, много раз терял сознание, но стал странным монахом, известным во всем мире. Говорили, что он знал доктрины мировых религий, обладал красноречием и голосом, который завораживал и буквально окутывал слушателей, проникал им в самую душу и одурманивал. После того как он стал последователем Бэцу-Тэнно, количество адептов резко возросло; и его влияние на женщин было достаточно мощным, а сила его оставалась загадкой.

Больше всего пострадал муж Кураёси, который постепенно отодвигался все ниже – он стал простым рядовым членом общины, слугой в церкви, наравне с тем же Усинумой Райдзо, который топил котлы в храмовой бане – и их считали «паразитами».

Благодаря политическим навыкам Сэрады Макитаро удалось создать группу поддержки во главе с князем Фудзимаки и заместителем генерал-майором Матидой, куда вошли многие видные деятели, но они не имели отношения к верующим. Они оказывали только внешнюю поддержку.

Единственным известным верующим аристократом был маркиз Ямага тридцати пяти лет. Он считался умным и подавал большие надежды, но, погрузившись в культ Бэцу-Тэнно, сделался полным дураком. Особым фанатизмом отличалась его жена Кадзуко, и, по слухам, именно она втянула мужа в поклонение.

Маркиз Ямага пожертвовал секте большой особняк в Кусэяме, а сам переехал в небольшой дом в европейском стиле, изначально построенный для его брата Тацуи, и жил там в бедности на остатки от акций. Тацуя, двадцатипятилетний молодой человек, жил в особняке брата как квартирант, чем был страшно недоволен. Он остался единственным инакомыслящим в окружении культа и страшно ненавидел Тэннокай.

Жена председателя банка Цукиды Дзэнсаку – Матико, двадцати семи лет, приходилась младшей сестрой маркизу Ямаге Кадзуко. Сестры родились в семье графа Фукахори, изучали гадания и предсказания, и считалось, что они управляли ветром и дождем по своему желанию, за что были наказаны богами – и теперь в их роду на протяжении поколений мальчики рождаются умственно отсталыми, а девочки – очень красивыми, но в браке приносят несчастья семьям мужей. Так и случилось: сестры выросли красавицами, но старшая уничтожила семью мужа, а младшую убили.

Одиннадцатого ноября отмечали фестиваль Тэннокай, посвященный Акацуки Тиcон, и главный храм заполнился людьми. Такэдзо, рикша семьи Цукида, ждал у ворот храма возвращения Матико, но, когда в храме уже воцарилась тишина, наступила ночь и все разошлись, ее все еще не было. Устав ждать, он спросил у главного сторожа, который сказал, что та, наверное, давно ушла. Он поспешил обратно домой, думая, не пропустил ли хозяйку в толпе других людей. Однако служанка сказала, что Матико еще не вернулась. Пробило два часа ночи.

На следующее утро у калитки в саду дома Цукиды нашли труп Матико: горло было перекушено, одежда снята, кимоно и пояс распороты, живот разрезан, а печень вынута. Следов крови оказалось немного. Стало понятно, что ее убили в другом месте и привезли сюда. Следы вели в уединенную беседку в саду, где кровью было залито все, рядом валялись сандалии Матико, ее оби[483] и части внутренних органов. Несомненно, тут ее и убили – не в главном здании Тэннокай, а в собственном саду.

В это время появился мужчина с растрепанными волосами и в ночной сорочке – как будто он выбежал, не успев умыться. Это был муж Матико – Цукида Дзэнсаку. Он окончил Оксфорд и стал молодым коммерсантом, унаследовал дело родителей и талантливо справлялся с финансами.

Дзэнсаку приблизился к полицейским с такой яростью, будто готов убить любого, и, смерив всех гневным взглядом, грубо спросил:

– Кто здесь главный?

Его глаза светились опасным блеском. Начальник Цутия шагнул вперед и сказал:

– Пока никто из полиции Токио не прибыл, и следствие веду я.

– Где тело жены?

– Мы оставим его у себя, пока не будет проведено вскрытие. Оно на улице за калиткой. Я провожу вас.

Цутия почувствовал, что по его спине пробежал холодок. Жена умерла страшной смертью, но взгляд ее мужа, который безмолвно смотрел на тело, казался нечеловеческим. Глаза его холодно и безжалостно рассматривали труп. Ни намека на нежность. Он смотрел на мертвое тело более минуты, затем повернулся и жестом пригласил Цутию войти в сад.

– Я знаю, кто убил мою жену. Это негодяи из секты «Какэкоми». Жена недавно сделала признание. Она сказала, что скоро умрет, когда скрытый бог разорвет ей горло, вспорет живот и возьмет печень. Все потому, что я перестал жертвовать деньги секте. А жене было приказано делать это. Наверное, они придумали какую-то схему, чтобы взымать деньги. В общем, она хотела отдать все деньги Цукиды, пусть даже я бы умер. С ее смертью теперь деньги Цукиды в безопасности. Но я ее не убивал. Ха-ха.

Дзэнсаку рассмеялся, странно покачиваясь, словно дерево на ветру.

– Поймайте всех членов культа, уничтожьте их! Они замышляют что-то злое. Они заманили ее сюда и убили, чтобы я выглядел виноватым. Это все, что я могу сказать, дальше – ваша работа. Советую поскорее уйти из этого дома. Он уже глаза мне мозолит.

Он бросил на Цутию сердитый взгляд и ушел прочь.

* * *

Группа Синдзюро тоже прибыла на место и тут же приступила к расследованию, но сразу столкнулась с серьезными препятствиями. Верующие Тэннокай крепко держали язык за зубами, и никто из них не сказал ни слова. Кое-что ценное удалось вытянуть из Макиты, но когда дело дошло до критических моментов, Макита, простой верующий, оказался бессилен и не смог получить никаких веских доказательств.

Макиту тайно вызвали в штаб расследования для допроса, где Синдзюро досконально расспросил его. Макита закончил обучение и должен был преподавать в частном университете, но, услышав о роли тайного агента и давно интересуясь сектами, добровольно согласился выполнять эту задачу. Друзья презрительно называли его шпиком, говорили, что дело это подлое. Защищал его только Цубоути Сёё. Однако именно благодаря способностям Макиты и глубоким знаниям и проницательности Синдзюро, который мог заметить то, что ускользало от других, эту странную и загадочную тайну раскрыли неожиданно быстро.

Макита сообщил Синдзюро следующее:

– Моя задача изначально не была связана с сегодняшним происшествием, а заключалась в расследовании загадочных смертей трех человек – Камиямы Кодзо, а также Сабури Ясу и Масу. Однако после сегодняшнего убийства я впервые мог получить сколько-нибудь ясную картину. Дело в том, что верующие едва догадываются об истинном положении дел в секте, а истина сокрыта за семью печатями. По совпадению, одиннадцатого ноября – день праздника Акацуки Тиcон, свирепого бога, также известного как Аканэ-кэцу, который считается демоном, особо охочим до крови. Чтобы усмирить гнев этого демона и сделать его защитником мира, адепты совершают жертвенный обряд, называемый Ямиёсэ, – страшное действо, при одном упоминании которого трясутся от страха. В ходе этого обряда тех, кто недостаточно крепок в вере, приносят в жертву – насмерть травят волками. Этот ритуал, говорят, проводится время от времени в закрытой части храма. Но только один раз в году, одиннадцатого ноября, в день праздника Аканэ-кэцу, его видят рядовые верующие. В этот день, в полной темноте, окруженные простыми адептами, десятки мужчин и женщин, недостаточно сильных в вере, были по очереди растерзаны волками. Среди них присутствовала и Матико Цукида. Они кричали от агонии, погружаясь в море крови, но, когда зажегся свет, все они оказались живы и невредимы, лишь без сознания. Ни единой царапины или капли крови. Позже они пришли в себя и поскорее вернулись на свои места, включая Матико, у которой не обнаружилось ни малейших признаков ран.

– Говорят, у них есть дог. Связан ли он с этим волком?

– Вряд ли. Некоторые верующие подозревают связь, но собаку купил Сэрада Микитаро при возвращении из-за границы в Японию. На церемонии Ямиёсэ слышны ужасные вопли и крики жертв, но голосов диких зверей не слышно.

– Так обряд Ямиёсэ прошел благополучно?

– Да. Его проводили много раз, но без сомнений все заканчивалось без вреда для других. Однако, как я уже говорил, в этом обряде кое-что намекает на дело о погибших Кодзо и матери и дочери Сабури. Для понимания необходимо изложить учение Тэннокай. Секту возглавляет Куми Ясуда, признанная воплощением бога Бэцу-Тэнно, другого имени Акацуки Тисон. Однако существует еще скрытый бог – Кайтэнно. Это особый термин секты, означающий, что истинная сущность этого бога неизвестна. Некоторые считают его гневным обликом Акацуки Тисон, но это лишь предположения. Кайтэнно появляется только во время обряда Ямиёсэ, и верующие видят его лишь раз в году, а его могущество настолько велико, что способно за одну ночь превратить волосы всех верующих в седые. Именно Кайтэнно ведет обряд Ямиёсэ. Он отвечает Сэраде Макитаро, дает указания, голос его слышен отчетливо, но никто не знает, откуда он исходит или кто говорит. Иногда он пугающий, как голос монстра, иногда – печальный, как плач женщины, иногда грустный, как у ребенка, потерявшего мать. И существует множество разных голосов. Часть – вызывает плач и удушье, другие – могут расколоть моря и горы, и даже я, шпион, не знаю, откуда эти голоса исходят. Даже главы секты не знают тайны и просто верят в существование демона и его магическую силу. Именно голос Кайтэнно обвиняет неверующих и вызывает волков, чтобы они растерзали жертв, поэтому страх перед Ямиёсэ – это страх перед Кайтэнно, который не поддается описанию, и верующие боятся его больше всяких слов.

– Неужели кто-то использует актеров для воспроизведения этого голоса?

– У каждого хотя бы раз возникали сомнения. Даже адепты не верят бездумно в этих демонов. Но голос Кайтэнно иногда звучит словно из-под земли, иногда – сверху, и всегда откуда-то из центра. Во время церемонии Ямиёсэ верующие образуют круг, оставляя пустое место посередине, где сидит только Сэрада Микитаро, который умоляет Кайтэнно появиться и назвать жертву. И Кайтэнно немедленно появляется и гласит, но неважно, где вы сидите – его голос всегда перед вами. Среди верующих известно, что голос Кайтэнно звучит именно спереди. Я сам тайно проводил эксперименты, меняя места, и голос всегда был спереди, то есть из центра сверху или снизу.

– В центре сидит только Сэрада Макитаро?

– Да, и обвиняемых вызывают в центр круга. А потом они извиваются в агонии перед Сэрадой, а их кусают волки.

Даже Синдзюро остолбенел и задумался. Неудивительно, что, прослышав про подобные порядки, Хананоя и Тораноскэ тоже побледнели.

Синдзюро бессильно поднял голову и сказал:

– Спасибо, Макита-сан. Это очень странно. Я никогда не слышал таких историй. И сам я понятия не имею, о чем мне спросить вас. Поэтому я лучше выслушаю ваше мнение.

– Понимаю. Даже мне это порой кажется настолько странным, что я начинаю верить в существование демона. Но я расскажу все, что видел и слышал.

Макита начал рассказывать, но целиком его история показалась бы слишком длинной, поэтому читателю будет изложено лишь самое главное.

* * *

В Тэннокай существует обряд под названием «Какэкоми». Без его выполнения не принимают в ряды верующих, поэтому это очень важное мероприятие. От первого посещения церкви до совершения «Какэкоми» людей считают новичками (содзин) и отличают от других верующих.

Иными словами, Какэкоми – это не просто переход в церковь, а скорее приближение к божественной сущности, но ясно это только для верующих. Люди часто думают, что какэкоми – это переход из дома в саму церковь. Даже была песня, которая звучит именно так. Чтобы новичок стал верующим, проводится торжественный ритуал Какэкоми. И в песне, которая поется во время него, такие слова: «В тяжкую минуту – приходи, приходи – как цветок небесный – раскрывайся здесь».

В хоре участвуют музыкальные инструменты: японская лютня, поперечная флейта, барабаны, сямисэн, колотушки, а также арфа, скрипка и клавесин (предшественник пианино). Эти инструменты играют во время ритуала, а в перерывах звучит мелодичный звук, сладкий и грустный, как радуга в полях или как медитация в звездную ночь, и говорят, что этот звук исходит из музыкальной шкатулки, спрятанной в тени.

Во время песни и музыки «Какэкоми» верующие танцуют в состоянии безумного экстаза, похожего на цунами или колебание гор, и говорят, что его могут освоить только те, кому позволено стать верующими. Новички часто поют «раскрывай все здесь», хотя на самом деле надо петь «раскрывайся здесь». Если разница между «раскрывай все» и «раскрывайся» непонятна, то верующим стать не получится. Должно произойти особое явление, чтобы понять разницу и стать верующим. Это процесс «введения». Говорят, что те, кто глубже постиг смысл, пройдя через «введение», становятся лучшими последователями, чем те, кто прошел сам Какэкоми.

Разница между «раскрывайся» и «раскрывай все» весьма важна. Это значит, что необходимо раскрыться, как небесный цветок. Люди непосвященные говорили, что речь идет о том, что люди раздвигают ноги и получают какое-то непристойное удовольствие. Однако на самом деле в обряде Какэкоми не было ничего подобного.

Говорят, что после совершения Какэкоми небеса разрываются и появляется радуга, и человек получает счастье, гуляя среди небесных цветов. Это первая ступень счастья. У тех, кто совершил Какэкоми, лица светятся, и видно, что они достигли этого счастья. Маките же пришлось нелегко. Если бы он оказался среди небесных цветов раньше времени, то мог бы повторить судьбу Усинумы Райдзо. Однако без Какэкоми в ряды верующих не принимают, поэтому Макита внимательно наблюдал за обрядом и тренировался в поведении и выражениях лица, чтобы успешно пройти церемонию.

После принятия в ряды верующих жизнь наполняется ежедневными песнями и танцами, наслаждением небесными цветами. Это становится высшим удовольствием жизни, и верующие добровольно жертвуют все свое имущество, пока у них не остается ничего. Говорят, что если у человека совсем ничего нет, он становится ближе к Богу, и существует несколько рангов в соответствии с глубиной веры, каждый из которых достигается через строгие торжественные обряды и одобрение. Макита едва достиг второго и не смог подняться выше.

Как уже упоминалось, маркиз Ямага пожертвовал все свое имущество церкви и жил теперь в полной нищете. Убитые Камияма Кодзо и мать с дочерью Сабури тоже отдали все свое имущество церкви. В течение года Кодзо промотал все состояние и занял наименее почетное место учителя, как и мать Сабури, – та растратила имущество покойного мужа, а ее дочь стала служительницей мико[484].

Такие люди погружены в особую религиозную жизнь во внутреннем святилище церкви, о которой рядовым верующим ничего не известно. Но ходят разные слухи. Говорят, что Кодзо влюбился в уважаемую мико и был призван на Ямиёсэ во внутреннее святилище, где его кусали волки, но даже это не исправило его дурную натуру – поэтому его постигла столь трагическая судьба.

Однако на самом деле Кодзо не был злым – он влюбился в восемнадцатилетнюю жрицу Умино Мицуэ и женился на ней. Мицуэ не пользовалась заметным уважением, но слыла красавицей, и сын Бэцу-Тэнно, Сэнрэцу Банро, влюбился в нее. Бэцу-Тэнно – женщина тридцати пяти лет, но замуж она вышла в четырнадцать, и ее сыну уже исполнился двадцать один. Несмотря на необыкновенную красоту матери, Банро был уродлив и сутул. Говорили даже, что ревность Банро привела как раз к гибели Кодзо.

А что до Сабури Ясу и ее дочери Масако, то причиной несчастий стала их красота. Ясу была того же возраста, что и Бэцу-Тэнно, а Масако минуло восемнадцать, как и невесте Банро. Кроме того, обе отличались красотой.

Как уже говорилось, голос Кайтэнно постоянно менялся: то звучал как сип столетнего старика, то как рев дикого зверя, как рыдания молодой девушки или плач тоскующей девочки по своей матери. Но чаще всего это был голос красивый, женский. Женских голосов тоже было два – величественный и печальный, и первый из них производил особенно сильное впечатление, из-за чего со временем стали верить, что бог Кайтэнно, как и Бэцу-Тэнно, – женское божество. С появлением матери и дочери Сабури появилась молва, что именно они и есть воплощение Кайтэнно.

Однако некоторые считали, что у этого есть более глубокая причина – внутренняя борьба двух фракций высшего руководства секты породила эти слухи.

Фракции – соперничество между Сэрадой Макитаро и Ооно Мёсином. Второй никак не мог победить первого и вечно уступал ему по части престижа. Однако он был весьма религиозен и более образован, чем Сэрада, и у него тоже имелся уникальный взгляд на управление сектой. Изначально человек эксцентричный и спекулянт, он перемещался между тремя сектами буддизма: Дзэн, Сингон и Тэндай, поэтому его самым большим желанием было основать собственную. Но поскольку сделать это нелегко, по слухам, он пытался захватить власть в Какэкоми, чтобы управлять ею. Еще судачили, что Мёсин рассказывал, будто Сабури Ясу – воплощение Кайтэнно, и между ними установились близкие отношения.

Мёсин обладал исключительным обаянием для женщин, и многие красавицы-сектантки считались его любовницами, но отношения между Бэцу-Тэнно и Сэрадой носили совершенно иной характер, и даже Мёсин не мог завоевать Бэцу-Тэнно. Та была весьма уникальной в интимном плане – крайне целомудренная, но настолько экстравагантная, что после рождения Банро даже прекратила всяческие отношения с мужем Кураёси. Возможно, поэтому она ладила с эксцентричным Сэрадой, но не с Мёсином, привлекательным для всех – и даже его обаяние не могло повлиять на Бэцу-Тэнно.

Макита больше всего интересовался слухами о противостоянии Сэрады и Мёсина. Возможно, Кодзо убили из-за его связи с Умино Мицуэ, возлюбленной Банро, а мать и дочь Сабури – из опасений, что они могут стать оппозицией Бэцу-Тэнно. Тогда заподозрили бы сторонников Сэрады и Бэцу-Тэнно. Макита сосредоточился на этом, насторожился и следил за всем вокруг, но из-за того, что внутренняя часть секты оставалась тайной за семью печатями, было невозможно узнать правду.

О Цукиде Матико никто ничего не знал, но, по слухам, почти все красавицы были любовницами Мёсина, и она тоже считалась его сторонницей, которая противостояла Бэцу-Тэнно. Сейчас, среди женщин, свободно входящих в святая святых, кроме Матико не наблюдалось явных красавиц, поэтому ее роль могла иметь большое значение для планов Мёсина. Это предположение подтверждал тот факт, что во время обряда Ямиёсэ Матико навлекла на себя гнев Кайтэнно и была закусана волком.

На вопрос, что такое Кайтэнно и какой дух вызывает эти сверхъестественные явления, ответить было невозможно. Но так как Бэцу-Тэнно – основательница секты, возможно, стоило рассматривать их как духовные феномены, вызванные ею или ее последователями?

Но даже если так считать, Матико, якобы загрызенная волком во время «Ямиёсэ», воскресла, и ее убили по-настоящему не внутри секты, а в саду собственного дома. Никаких намеков на разгадку этой тайны не обнаружилось. Для Макиты все только усугублялось, и конкретных улик у него не было. Он лишь точно докладывал все, что узнал.

– Что же касается обвинений, которые Кайтэнно предъявил Матико во время «Ямиёсэ», – продолжил Макита, – даже если причиной недоверия стало то, что она не смогла собрать необходимые пожертвования, Кайтэнно никогда не обвиняет просто в мирских вещах. Обвинения всегда формулируются высокопарным, почти божественным языком. Может быть и совершенно другая причина, но это не значит, что ее станут называть. Главное – осудить, вызвать страх, заставить волка загрызть виноватого. Такое у меня сложилось мнение. Матико говорили странные вещи: «Твое тело превратилось в змею, змеи кружатся вокруг тебя!» – и вдруг послышался тихий голосок маленькой девочки: «Ой, нет, не надевай красную шапочку, я не вижу, прости, прости». И она горько заплакала. И потом снова зазвучал грубый голос: «О, тебя съест волк». Так обвинения Кайтэнно постоянно меняются: иногда он обвиняет напрямую, временами предвещает обвиняемому печальную судьбу намеками, порой говорит, как тот попадет в ад и что там увидит или сам выступает как голос того, кто попал в ад. Все его голоса полны жуткого страха и печали. Услышав их, обвиняемый теряет сознание, бледнеет и словно умирает. После обвинения Матико вывели, огонь погас, и вызвали волка, который начал ее жестоко есть. Пока волка звали, огонь всегда гасили.

Долгий доклад Макиты закончился. Синдзюро, словно внимая каждому слову, вздохнул с облегчением и произнес:

– Большое спасибо. Слышал, что на праздник Акацуки Тисон собиралось много верующих со всей страны, но разве новички и простые люди могут там быть?

– На празднике – могут, но на Ямиёсэ допускают только верующих. Даже новички не присутствуют. Я видел только одного неверующего на том ритуале.

– Интересно, кто это?

– Это младший брат маркиза Ямаги, Тацуя. Его усадьба находится по соседству, поэтому я иногда встречаю его и знаю, как он выглядит. Говорят, он питает сильную вражду к Тэннокай. В тот день собралось много верующих, приехавших из провинции, поэтому проникнуть туда было проще. Однако он пришел не один. Его сопровождала молодая женщина.

– А кто она?

– Я видел ее впервые. Ей около двадцати лет, она, видимо, не замужем. Не очень красивая, но статная и явно умная. Есть особенности в ее лице и телосложении, которые трудно забыть. Однако в этой церкви я ее никогда раньше не видел.

После этого на допрос сразу вызвали Тацую и расспросили о событиях той ночи. Он признал, что проник на Ямиёсэ, но категорически отрицал, что его сопровождала женщина.

– Я всегда питал сильную ненависть к секте Какэкоми, но захотел лично увидеть обман этого злостного культа, который завладел душами верующих. Поскольку я знаю тот храм, словно свой дом, я тайно пробрался туда. Со мной, увы, никого не было.

Поскольку он упорно отрицал присутствие женщины, допрос прекратился и его отпустили домой.

В этот момент начальник полиции Цутия нерешительно сказал:

– Сегодня утром, до вашего появления, я охранял особняк Цукида и все время был на месте. Среди братьев и сестер Цукиды, которые либо отделились, либо вышли замуж, осталась только одна незамужняя – Мияко, двадцатилетняя девушка, которая живет с братом. Я видел ее всего минуту – она, кажется, хорошо сложена и у нее несколько угловатое, но умное лицо. Не уверен, что это она, но на всякий случай сообщаю вам.

– Нет, это очень интересно. Давайте сразу попросим Макиту провести опознание.

Макита наблюдал в течение двух дней и наконец смог провести опознание. И действительно, Мияко Цукида оказалась той самой женщиной, которая сопровождала Тацую.

* * *

Следствие вновь направило свой взор на особняк Цукида. К счастью, Синдзюро во время учебы в Лондоне уже встречался с Дзэнсаку Цукидой, поэтому они не были совсем уж незнакомы.

– Я помню, что он человек очень упрямый и необщительный, но, если я пойду один, он не откажется со мной встретиться. Жаль, что я не могу взять вас с собой. Но доверьтесь мне, – сказал Синдзюро.

И вот он в одиночку посетил банк и смог встретиться с Дзэнсаку. Однако Дзэнсаку был очень упрям и настаивал на своем: «Я ничего не знаю, не помню».

– Убийца точно из секты Какэкоми. Матико отдала все свои ценности, украшения и сбережения в дар, без моего ведома сняла большую сумму с моего счета и пожертвовала ее. После того, как это стало известно, я принял меры, чтобы никто кроме меня не мог распоряжаться деньгами и акциями, тогда она, мерзавка, понесла в церковь ширмы Сотацу и свитки Сэссю. После того, как это также раскрыли, я забрал все ключи от сейфа и амбара и храню их при себе или в банковском сейфе, чтобы она не смогла до них добраться. Поскольку она перестала делать пожертвования, церковь отвергла ее, а она обвиняла во всем меня и чувствовала, что ее убьют. Мы ведь жили вместе, и я это знаю. У фанатиков нет ни супруга, ни морали. Только религия. Не знаю почему, но в последнее время она говорила, что ее убьют в секте Какэкоми, предсказывала, что волк разорвет ей живот. Пророчество сбылось. Именно эта секта убила Матико в нашем саду, чтобы выставить меня виновным. Они слышали из ее уст о нашей вражде и неприязни. Это мерзкие, коварные еретики, которых я бесконечно ненавижу.

Он упорно стоял на своем и больше не отвечал на вопросы. Очевидно, Дзэнсаку обладал энергией и упрямством, и если он что-то решил, то его мнение было уже не изменить. Синдзюро сдался и произнес:

– Тогда я хотел бы встретиться с вашей сестрой, если позволите.

– Ей решать.

– Можно ли навестить ваш дом?

– Моя сестра – такая же упрямая женщина, как и я. Ха-ха.

Услышав смех Дзэнсаку, Синдзюро вернулся.

Он сообщил обо всем группе из семи-восьми человек, самых ответственных, которые отправились в особняк Цукиды в Такэхае. Путь от церкви в Кудзэяме до особняка занимал всего десять минут.

Сначала они попросили служанку впустить их в сад и тщательно осмотрели место происшествия. Потом собрали всех горничных и задали им вопрос: не слыхал ли кто-нибудь из них подозрительных звуков ночью, но, к несчастью, все комнаты слуг выходили на противоположную сторону сада, к тому же расстояние от дома до беседки довольно велико, поэтому слышать никто ничего не мог.

За садом через дорогу находился большой школьный двор, и ни одного жилого дома поблизости, так что там не у кого было взять показания.

Синдзюро некоторое время стоял около беседки и осматривал окрестности. Вокруг росли большие деревья, и ему казалось, что он в глубокой глухой долине. Царила тишина, словно на ри вокруг простирался лес. Он вошел в беседку и осмотрел ее. Она была крыта соломой.

Синдзюро вышел из густого леса к светлому пруду и позвал горничную:

– Я хотел бы задать несколько вопросов молодой госпоже. Скажите, я могу встретиться с ней здесь или лучше посетить ее в комнате? Как будет удобнее?

Прибыв в особняк Цукиды, Синдзюро не стал сразу просить встречи с Мияко – это была разумная тактика. Он вел себя так, будто встреча с ней не являлась его главной целью, и потому его пригласили в гостиную. Мияко поприветствовала его словами:

– Чем могу помочь?

– Прошу прощения за столь внезапный визит во время траура и за мою настойчивость. Это весьма печально.

– Грустить у нас не о чем. В нашем доме нет особого траура. Тело усопшей передано в храм, мы поручили ее адептам. Мой брат ходит на работу как обычно.

– Я слышал об этом. Извините, но вы, молодая госпожа, последовательница Тэннокай?

– Нет. Мы на протяжении поколений принадлежим школе Хоккё.

– Прошу прощения. Я видел, что вы присутствовали на празднике Тэннокай, и принял вас за верующую. На мероприятиях Ямиёсэ, особенно в день этого праздника, строго запрещено присутствие посторонних лиц, но, возможно, вы попали туда по особому разрешению вашей невестки?

Лицо Мияко не дрогнуло. Тем не менее, некоторое время она молча смотрела на Синдзюро, вероятно, вопрос застал ее врасплох. Затем спокойно ответила:

– Да. Возможно, это случилось не без участия моей невестки. Она искала в этом духовный смысл. Моя невестка боялась, что ее может съесть волк на Ямиёсэ. Мне же показалось, что это будет очень интересное зрелище, и я не смогла усидеть дома. К счастью, главный храм Тэннокай – бывший особняк маркиза Ямаги, и я попросила Тацую провести меня туда, поскольку он хорошо знает, что происходит. Семья маркиза Ямаги – наши заклятые враги, но Тацуя враг Тэннокай, и, хотя мы не близки и виделись всего пару раз, я осмелилась попросить его показать мне все. Он любезно согласился, так что, пожалуй, безумие в моей семье неоспоримо.

Синдзюро улыбнулся:

– Вы, наверное, меня обманываете. Кое-кто другой, присутствовавший на Ямиёсэ, рассказал, что видел вас там. Ямага Тацуя настаивает, что был там один, без женщины. Что же вы думаете о Ямиёсэ?

– Это было очень интересно. Я вздохнула с облегчением, думая, что ее действительно съели, но расстроилась, когда она ожила. Однако, учитывая итог, кажется, что скрытый бог Тэннокай весьма честен. Подло, что ее убили в нашем саду, но это лучше, чем если бы она осталась живой, жаловаться не на что. Тэннокай доставил нашей семье много неприятностей, но теперь кажется, наша обида немного уменьшилась.

– Во сколько вы вернулись в тот вечер?

– Сразу после окончания Ямиёсэ. Меня проводил до ворот Тацуя, но, когда я вернулась домой, было слегка за полночь.

– Вы не слышали никаких звуков в саду?

– Я так устала, что крепко спала и не помню ничего вплоть до пробуждения.

Это выглядело невероятной жесткостью, как у свирепых богов. Крепкие ли нервы, суровый характер или хитрый ум? – и брат, и сестра были людьми не из простых. Гости покинули дом, пораженные.

* * *

На следующий день группа посетила храм Тэннокай. Они хотели встретиться с Бэцу-Тэнно, Сэнрэцу Банро, его женой Мицуэ, Сэрадой Макитаро и Ооно Мёсином. Они приготовились к жесткому отпору, но, вопреки ожиданиям, их пригласили в одну из комнат внутреннего святилища, где с ними вежливо пообщались Сэрада и Мёсин, предложив чай и угощения. Впрочем, это было неудивительно, ведь Сэрада славился своими политическими способностями, а Мёсин – мастерством убеждения и ораторским искусством, и оба знали, как развлекать гостей.

– Бэцу-Тэнно и ее семья – это воплощение двух божеств неба и земли, священных для Тэннокай, поэтому мы не можем легко допускать к ним посторонних. Мы готовы ответить на ваши вопросы, если вы не спешите, – сказали они мягко, при этом железно контролируя ситуацию. Возражения ничего бы не дали, и Синдзюро не настаивал.

– Во время обучения в Англии я узнал о вас, господин Сэрада, когда вы были в Париже, и хотел послушать ваши наставления, но не получилось, и я очень расстроился. Сегодня я пришел сюда не по своей воле, но хотел бы спросить: нельзя ли нам, мирянам, посетить ритуал Ямиёсэ и получить просвещение от вас? Ведь четверо членов вашей церкви уже умерли при странных обстоятельствах, словно их загрызли волки. Мы слышали, что Ямиёсэ – это духовный ритуал, изображающий смерть верующих от волков. Однако, возможно, кто-то злоупотребляет этим обрядом, подражая ему, чтобы совершать убийства. Мы понимаем, что наша просьба дерзка и может вас обидеть, но умоляем вас ее исполнить, ведь закон требует от нас приложить все усилия, чтобы раскрыть преступников, и мы надеемся на ваше понимание, – искренне произнес Синдзюро.

Сэрада задумался и ответил:

– Если это действительно необходимо для вашей службы и во имя страны, я могу попросить Бэцу-Тэнно разрешить вам присутствовать. К счастью, Бэцу-Тэнно не участвует в обряде Ямиёсэ лично, вместо нее на ритуал выхожу я. Если вы не требуете ничего сверх этого, я добьюсь разрешения.

– Мы ничего более не просим.

– Тогда ждите, я пойду поговорю с Бэцу-Тэнно.

Он ушел, а вскоре вернулся.

– Это было непросто, но разрешение получено. Подготовка займет немного времени, так что подождите здесь.

С этими словами их проводили в комнату примерно на тридцать татами[485]. В ней плотно закрыли двери и занавесили окна черными шторами, так что ни лучика света не проникало внутрь. Все образовали круг по приказу. Вскоре Сэрада привел нескольких мико – жриц – и верующих разного возраста и пола, и снова запер дверь. Единственным источником света была большая свеча.

Оглядев последователей, он сказал:

– Садитесь тоже в круг. Мы не знаем, кого и когда скрытый бог избирает в жертвы. Несмотря на недавний ритуал, церемония состоится вновь – и это большая для нас честь.

Он шагнул в центр и сел. Вокруг воцарилась тишина, звуки будто замерли. Затем вдруг где-то вдалеке завыл волк. Мико начали покачиваться, увлекая за собой всех верующих, словно охваченных единой лихорадкой. Мико вскочили. Вдруг из соседней комнаты зазвучала музыка. Верующие начали петь, а мико танцевали вокруг Сэрады. Все погрузились в безумный экстаз, ни на что не реагируя, но было что-то, что идеально синхронизировало движения.

Музыка стихла, как волна. Затем снова завыли волки, теперь все ближе и ближе. Верующие и мико закричали от страха и попадали на землю. Волки будто вошли в комнату – яростный вой звучал совсем рядом.

Сэрада резко встал, его глаза сияли, словно факелы.

– Божественный Тэнно, Кайтэнно-микото! Изгоняющий демона микото! Приходи! Приходи! Услышь нас! – многократно произнес он и резко зажмурился. Затем раздался лай щенков, а потом голос мальчика:

– Кто тут за баню? Кто тут за баню? Выходи!

И когда раздался голос, из толпы верующих появился крупный бледный мужчина, похожий на призрака, и, пошатываясь, весь в поту и дрожа, едва не теряя сознание от страха, он вышел. Это был шпион Усинама Райдзо. Увидев это, Идзумияма Тораноскэ тоже задрожал. Он отчаянно пытался сдержаться, но сил не хватало.

Вдруг детский голос с испугом произнес:

– Больно… Больно… Не вырывайте глаза… Не вырывайте язык… Не вставляйте раскаленные щипцы в глаза… А-а-а…

Это был ужасный детский крик предсмертной агонии. Слушателям стало страшно до мурашек. Райдзо вдруг начал терять сознание.

Вновь раздался волчий лай. За ним послышался ужасающий крик Райдзо, и свет свечи внезапно погас. Мико вскочила и быстро потушила свечу.

Все погрузилось во тьму. Райдзо мучительно стонал, и по его стонам было ясно, что сцена смерти ужасней, чем можно представить. Он катался в луже крови, его горло прокусили, живот растерзали, и теперь ели его внутренности. Он слабо застонал и умер.

Включили свет. Казалось, Райдзо не дышит. На теле не было видимых ран, но поза повторяла ту, в которой нашли убитую Макико Цукиду с перерезанным горлом и разодранным животом.

Мико подошла к телу, погладила его, и Райдзо ожил. Когда он пришел в себя, Сэрада уже исчез.

* * *

Тораноскэ закончил свой долгий рассказ. Поскольку речь шла о необычных вещах, которые он раньше не слышал и не видел, он внимательно сверялся с заметками и в итоге проговорил почти полдня.

Кайсю уже выжал всю дурную кровь, насколько мог, но внимательно слушал, не теряя бдительности. Он какое-то время не выходил из задумчивости, затем внезапно пришел в себя и обратился к Тораноскэ, скользя взглядом по его лицу.

– Довольно неожиданный случай. Сэрада Макитаро – редкий талант, и из маленького княжества. Он умело связывал Сацуму и Тёсю, чтобы свергнуть сёгунат, а ему тогда исполнился всего двадцать один. Если бы он родился в Сацуме или Тёсю, стал бы опорой страны. Но плохое происхождение губит характер. Он обиделся на мир, и сейчас угрюм и замкнут из-за своего низкого происхождения. Разумеется, сам он расправился с Кодзо, а также матерью и дочкой Сабури. Как бы далеко он ни зашел, он все равно будет тверд духом. Конечно, он в отношениях с Бэцу-Тэнно. Он безумно влюблен в нее. Вот поэтому он и не выносит, когда Мёсин пытается заменить его настоящую возлюбленную Бэцу-Тэнно другой женщиной. Считается, что самые уродливые и недостойные дети – самые дорогие, и, думаю, Бэцу-Тэнно испытывала жалость к хромому и неказистому Сэнрэцу Банро. И эта трагическая любовь для Сэрады была невыносимой. Ведь человеческая натура неисправима – как ни силен человек, окружение может сбить его с толку. Оказавшись в секте, даже такой человек как Сэрада решил жестоко убить кого-то, чтобы спасти Бэцу-Тэнно, и, ослепленный любовью, он утратил рассудок. Но он достаточно умен, чтобы инсценировать убийства и прикрыть их – будто это больным нужна живая печень. Но вот горло перегрызать ему не следовало, в этом его ошибка. И за этим стоит более серьезный смысл. Он убивал ради спасения Бэцу-Тэнно и наказания злодеев. Для него те, кто мучает Бэцу-Тэнно, – злодеи. Чтобы наказание выглядело справедливым, убийства должны были напоминать ритуал, где злодеи становятся волками, разрывающими горло. Кроме того, он использовал гипноз – месмеризм. Танцы безумных верующих и их видения того, что их едят волки, – результат гипноза. В таком состоянии жертвы не сопротивляются, поэтому он мог легко перерезать им горло. Вот так убили и Кодзо, и мать и дочь Сабури. А вот Цукиду Матико убил либо муж Дзэнсаку, либо его сестра Мияко, либо они вдвоем. Причем, чтобы замаскировать под преступление секты, они сделали убийство похожим на ритуал Ямиёсэ, тем самым обвинив секту Какэкоми. Вот и вся история убийства Матико. А еще должен сказать, что голос Кайтэнно – это трюк Сэрады. Это чревовещание, западное искусство, его исполняют в заурядных балаганах.

* * *

Близился вечер. Когда Тораноскэ вернулся, группа Синдзюро уже ушла. Он вдруг заметил, что развязался пояс, и помчался так быстро, как только мог, с поясом в руках, но Анго окликнул его:

– Осторожно, Тораноскэ! Куда это ты так несешься?

– Черт! А куда мне теперь бежать?

– К секте храма Какэкоми, конечно. Не забудь завязать пояс!

– Ах да! Вот незадача!

Он все подготовил, но, если противник первым доберется туда, все пропало. На пути от Кагурадзаки до Кудзэямы требовалось пересечь долину, что заняло бы минут двадцать бегом. Из-за лишнего веса сердце плохо работало, и, когда он добрался до сектантов, лицо стало белым, тело окоченело, и он, Тораноскэ, выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание. Бедняга! Он опоздал. Уже выстроились ряды полицейских, готовые схватить врага. Инцидент был исчерпан.

– Ну что, схватили Сэраду Макитаро? – спросил он у ученика кэндзюцу, стоявшего во главе отряда.

– Сэрада и Бэцу-Тэнно достойно покончили с собой.

– Хммм…

Стиснув зубы, Тораноскэ рухнул на землю – силы покинули его, глаза закатились.

В тот же вечер Тораноскэ и Хананоя собрались в кабинете Синдзюро, чтобы выслушать, как тот опровергает догадки Кайсю.

– Нет, Дзэнсаку и Мияко не причастны к делу. Все три убийства – дело рук одного Сэрады. Поскольку Кацу-сэнсэй был не в полной мере вовлечен в расследование, он ошибочно подозревал Дзэнсаку и Мияко в третьем убийстве, что вполне естественно. Сначала и я тоже думал так. Но, слушая Макиту, который рассказывал о празднике Ямиёсэ, я все больше понимал истину. Если взглянуть на тело, ран всего две. Одна – перекушенное горло, другая – на животе. Причем рану на животе нанесли не через одежду, а после того, как сняли пояс и подняли кимоно. Значит, смертельное или близкое к смертельному ранение – это укус за горло. Или оно достаточно глубокое, чтобы ослабить жертву. Но жертва, когда ей перекусили горло, должна была бы изо всех сил сопротивляться, царапаться, выдергивать волосы и даже что-то сжимать в руке или разбрасывать вещи. Но никаких следов сопротивления нет, ни единого волоска, даже собачьего. Что же вызвало эту ситуацию? Гипноз. Другими словами, когда верующие на ритуале Ямиёсэ впадают в состояние мечтательности или страха, или когда думают, что их едят волки – это все гипноз. Следовательно, убийца должен владеть этим гипнозом. Но для того чтобы приблизиться к жертве, она должна ему доверять. А поскольку в семье Цукида возникали серьезные конфликты между ее членами, никто из них не мог этого сделать, значит, убийца – кто-то связанный с сектой. Ведущий Ямиёсэ – это, очевидно, Сэрада, он и гипнотизер. Более того, по точным наблюдениям господина Макиты, когда Матико подвергали гипнозу на Ямиёсэ, «Кайтэнно» говорил голоском маленькой девочки: «Ой, нет, не надевай красную шапочку, я не вижу, прости, прости». Потом этот голос перешел на плач. Судя по другим примерам Ямиёсэ, можно предположить, что это голос самой Матико, и эти слова говорили о ее судьбе. Хотя «проклятия» Кайтэнно часто лишены смысла и лишь пугают, в случае с Матико они оказались пророчеством близкой смерти, и слова Сэрада были искренни. Особенно учитывая, что красный капюшон – это известная в Европе сказка Шарля Перро, которая знакома французам так же, как японцам – сказка о горе Кати-кати. Красная Шапочка идет через лес к больной бабушке, где ее съедает волк. Хижина с соломенной крышей и тишина в глубине горного леса – все напоминает эту сказку. Поэтому я пришел к выводу, что третье убийство – дело рук Сэрады единолично. Кстати, голос Кайтэнно – это голос Сэрады, который использует западный прием чревовещания.

* * *

Послушав доклад Тораноскэ о настоящем преступнике, Кайсю с улыбкой сказал:

– Так вот оно что. Ну и что же? То, что в первых двух убийствах жертвы умирали без сопротивления из-за гипноза, я понял, ну а в третьем случае – забыл. Однако Синдзюро – человек дотошный. А я вот дурак. Другими словами, я подумал, что Дзэнсаку и Мияко тоже замешаны в деле. И не сообразил, что причина отсутствия сопротивления – тоже гипноз, а это уже большая глупость. Да, на своих ошибках я преизрядно научился. Это не просто случайная неосторожность и беспечность. Значит, мне еще есть куда расти. И эту истину трудно не признать.

Тораноскэ глубоко уважал самокритику Кайсю, а также его проницательность – умение, не выходя из дома, почти безошибочно понять суть дела. «О, великий!» – подумал он, закрыв глаза и склонив голову.

История четвертая Отверженные[486] Перевод А. Палагиной

Сегодня – последний день месяца, и уже завтра наступит декабрь. Не люблю я последние дни месяцев, а их ведь целых двенадцать в году, но особенно не по нутру мне декабрь, весь, от начала до конца. Со вчерашнего дня холод стал пробирать до костей, и рикша-шабашник[487] Сутэкити[488], кутаясь в плед, болтался на углу улочки неподалеку от Уэнохирокодзи, приставая к прохожим с предложением подвезти их. На станции Уэно есть так называемая стоянка рикш, там регулярно толпятся местные работники, но Сутэкити был рикшей-шабашником, поэтому ловил пассажиров прямо на улице. Эдакий извозчик-воровайка, который не прочь и с пассажиров содрать лишнюю мелочь на чарочку сакэ[489].

Заглянув внутрь магазинчика, чтобы подсмотреть время, он обнаружил, что уже девять. Сутэкити как раз размышлял, что неплохо бы подцепить щедрого пассажира да пропустить стаканчик за его счет, как вдруг к нему приблизился господин, чье лицо скрывалось за воротником черного пальто, а шляпа сползала почти на глаза – но даже это не могло скрыть его бледного лица с утонченными чертами. Это был молодой господин двадцати шести – тридцати лет со слегка подкрученными элегантными усами. В руке он держал довольно объемистый сверток – судя по всему, не слишком тяжелый.

Сутэкити подвел свою повозку ближе.

– Пожалуйста, господин, куда изволите подвезти?

– Везти надо будет не меня. Есть такая усадьба Накахаси, в квартале Масаго района Хонго.

– Да-да, это мы изволим-с знать.

– Я хочу, чтобы ты забрал оттуда дорожный плетеный сундук и доставил в главную усадьбу Накахаси, что на набережной в квартале Хама. Как только заберешь сундук, смотритель усадьбы даст тебе две иены в награду, после чего поспеши и доставь багаж в главную резиденцию до десяти часов.

– Слушаю-с. И все на этом?

– На этом все. Поторопись давай.

С этими словами молодой господин скрылся в направлении станции Уэно. Поднявшись по склону, минуя третий квартал, Сутэкити оказался прямо в Масаго. Примчавшись к усадьбе Накахаси, он минут пять колотил в ворота и кричал, чтобы его пустили, пока наконец они не открылись и к нему не вышел старик-смотритель:

– Я только закрыл ворота! Опять тот же рикша, что ли?

– Тот же или нет, уж не знаю, но, как изволите видеть, рикша. Пришел за сундуком, чтоб доставить его в главную усадьбу, а потому извольте выдать мне положенные две иены.

Ради щедрого вознаграждения Сутэкити даже постарался выдавить из себя подобие учтивой улыбки. Старик уложил сундук и вручил ему две иены, но стоило Сутэкити в ответ поблагодарить, как тот возмущенно пробурчал себе под нос:

– Мне ваши благодарности не нужны. Людей за дураков не держи. Скорее поди прочь отсюда.

– Как изволите.

Имея в руках две иены, жаловаться грех. Сначала Сутэкити пропустил мимо ушей стариковские укоры, выехал за ворота, начал спускаться со склона и тут вдруг задумался. Квартал Хама не так уж далеко. Чего проще смотаться туда, доставить сундук и дело в шляпе, но целых две иены в награду – это неспроста. Право, ведь Накахаси Эйтаро – один из успешнейших людей своего времени. Человек, известный тем, что ворочает состояниями благодаря заграничной торговле и развлекательной сфере. Что́ внутри этого крайне увесистого сундука – неизвестно, но чего бояться? А вдруг там какая-то особенная драгоценная вещица с черного рынка? В настоящий момент даже Будда не ведает, что рикша, забравший груз, не кто иной, как воровайка Сутэкити, так что, если повезет, можно и прибрать содержимое к рукам, риск разоблачения невелик. В любом случае спешить незачем, сегодня ночью доставлять сундук вовсе не обязательно, на один вечер можно придержать его у себя, а заодно спокойно посмотреть, что там внутри.

Так решил Сутэкити и отнес поклажу в свою лачугу в квартале бедняков Маннэн в районе Ситая[490].

Став вдовцом, он жил один, без жены и без той, кто могла бы ею стать. В таких ситуациях это обстоятельство приходится очень кстати. Жадными глотками выхлебав из широкой чайной пиалы дешевое сакэ[491], прикупленное им в винном магазине по дороге, он слегка захмелел. Все шло как нельзя лучше, однако, когда Сутэкити, поднатужившись и бормоча под нос: «Эть… оть… ну, еще чуть-чуть…» развязал веревки и откинул крышку, увиденное заставило его потерять равновесие и прямо так и плюхнуться на пол. Вместо драгоценностей внутри оказался изуродованный труп женщины.

Рикша был так потрясен, что всю ночь, не сомкнув глаз и мучительно размышляя, просидел над трупом, но никакого умного плана ему в голову так и не пришло. С первыми проблесками рассвета он решился избавиться от тела, выбросив его где-нибудь, и, впрягшись в свою коляску, вышел в город. Однако из-за паники он даже при всей своей воровской выучке совсем растерялся и утратил привычную находчивость. Он метался, не зная, куда спрятать останки, – и в конце концов сам угодил в руки полицейскому.

* * *

В отделении местной полиции преступление тут же повесили на Сутэкити, оставалось лишь установить личность убитой. Логика была проста: увидел красивую женщину, надругался и убил. Частая история среди рикш-шабашников. Почему он не бросил труп прямо так, а уложил в сундук, – так это чтобы донести до дома и там снова надругаться. Вот так просто все про него решили.

И только один человек – молодой полицейский – засомневавшись, для проверки отправился в усадьбу Накахаси, о которой заявил Сутэкити, и попробовал опросить смотрителя, после чего с удивлением обнаружил, что показания рикши правдивы.

Однако то, что утверждал смотритель, тоже звучало странно.

– Да, появлялся тут такой. Вел себя, конечно, нахально – издевательство, а не рикша. Ну так, и что он в итоге натворил-то?

– Вы говорите, мол, издевательство, он, что же, сделал что-то предосудительное?

– Сделал – не сделал, но в тот вечер подъехал ко входу усадьбы, выгрузил сундук, сказал, что это вещь, предназначенная для главного дома, и за ней потом приедет тот, кто этим и займется, и вручил две иены, которые нужно будет другому отдать в качестве вознаграждения, после чего уехал. А спустя, может, полчаса или чуть больше, опять заявился, начал ломиться в ворота, кричать… Забрал сундук, потребовал вернуть две иены и исчез. Ну разве это не издевательство?

– Понятно. Так, а кто сначала принес и оставил сундук?

– В смысле? Дак он же. Прошло не больше часа, как он вновь заявился, забрал сундук и укатил.

– То есть это был один и тот же человек?

– Ну, конечно, тут и думать нечего. Найдется ли рикша, который отдаст двухиеновую работу другому?! С давних пор, как говорится, у нас на дорогах две беды: вшивые мошенники[492] да гнусные лакеи[493] – сегодня же в Токио нет продыху от двух паразитов: карманников да рикш. Разве эти дармоеды отдадут кому-то две иены за просто так? Видимо, это хитрая уловка: передержать поклажу у чужого порога, а самому пойти опохмелиться в кабаке.

Молодой полицейский доложил об этом в участок. Уже смеркалось.

Сам по себе этот полный причуд доклад, возможно, и не мог поколебать уверенности в виновности Сутэкити среди полицейских. Но как раз в это время поступило сообщение о странном происшествии в том же районе. Главным действующим лицом нового случая стал мужчина по имени Отодзи, тоже рикша, проживающий в том же доме для бедняков в Маннэн. Однако в отличие от Сутэкити, он не был шабашником и официально числился в собрании рикш на станции Уэно.

Это случилось прошлым вечером, часов в шесть. Короткий зимний день уже уступил место темноте. Отодзи, возвращаясь с заказа, вез пустую коляску через парк, спускаясь с холма, где теперь стоит статуя господина Сайго[494], как вдруг его остановила женщина, на вид около двадцати двух или двадцати трех лет, и попросила отвезти ее до Нэдзу. Он посадил ее, и они проследовали по краю пруда, мимо Императорского университета[495], а когда проезжали местность, напоминавшую колдовской овраг, дама вдруг произнесла:

– Мне что-то плохо, подожди, пожалуйста.

Он остановил коляску. Женщина вышла, сделала пять-шесть шагов и на какое-то время застыла на месте:

– Ой, я обронила платок. Его можно отыскать по запаху парфюма, не мог бы ты посмотреть у меня под ногами.

Отодзи, навесив фонарь[496], присел на землю и тут же нашел платок у ее ног.

– Какой приятный аромат!

– Да. Это заграничный дорогой парфюм. В Японии такой – редкость, так что не упусти шанса насладиться.

Шутка эта немного насторожила Отодзи. И укромное место, и развязная манера женщины – все намекало на нечто большее. В его груди невольно поднялась волна противоречивых ощущений. Сделав глубокий вдох, он втянул запах ее платка и с того момента перестал понимать, что происходит. Когда же он очнулся, оказалось, что с него сняли всю одежду. Он, вероятно, пролежал на земле несколько часов, но, к счастью, не умер от холода. Вместе с облачением рикши пропала и сама коляска. Испугавшись, что в этом колдовском овраге его и вправду зачаровали, Отодзи, весь побледнев, ринулся домой. На следующий день его коляску нашли брошенной в окрестностях Императорского университета. В ней же лежала и одежда. Вот что говорилось в докладе.

В рассказе Сутэкити фигурировал молодой господин с утонченными чертами, а пассажиром Отодзи была девушка двадцати двух-трех лет на вид. Истории не совпадали. Чтобы прояснить дело, Отодзи вызвали в участок для допроса.

– Так точно-с. Видел ее только мельком, под светом фонаря, но это была довольно симпатичная девушка. Но, знаете, холод стоял собачий, и она аж до носа натянула плечевую накидку, так что лица не разглядеть. А прическа у нее модная, выглядела по-заграничному, на английский манер[497].

Плечевая накидка по-другому называлась шалью. Мода довольно грубоватая по нынешним меркам, но, по сути, это обычный шерстяной плед, которым укутывались целиком с головы до пят. Он покрывал собой все тело, как длинная мантия, и волочился по земле. В те времена про эту накидку говорили, что она на все случаи жизни: в рикше – ею укрывают колени, в саду Хяккаэн[498] – используют как плед для пикника, в экипаже – как головной убор. Однако в двадцатые годы Мэйдзи[499] это был самый модный аксессуар для дам, покоривший свет.

С такой вещицей, натянутой до самого носа, разглядеть лицо как следует и вправду совершенно невозможно.

– А она, случаем, не везла с собой что-нибудь типа сундука?

– Нет. Сундука не видел. У нее был с собой какой-то сверток, на вид не слишком тяжелый, хоть и с каким-то содержимым.

И тут не обнаружилось никаких пересечений.

И все же, среди старожилов отделения нашлись и те, кто, изучив труп, также усомнились в виновности Сутэкити. Уж больно жестоко было совершено убийство. Убийца задушил жертву и вбил в каждый глаз по гвоздю. Спрашивается: стал бы Сутэкити, пусть даже и совершив насилие, опускаться до такой ужасающей жестокости? Более того, в результате внимательного изучения тела после того, как убрали грязь, следов насилия не обнаружили.

Однако другой из опытных старожилов выдвинул свою версию:

– Что тут думать! И два гвоздя, вбитые в глаза, и переодевания в двух рикш – все это план Сутэкити. Естественно, следов насилия нет, ведь он вдоволь позанимался утехами дома, что конечно же отличается от нападения в поле. А Отодзи просто нечисть какая-то околдовала, вот и все, это не имеет отношения к делу.

Однако, даже если так, странно, что Сутэкити до самого утра держал сундук при себе, так и не избавившись от него.

Молодой полицейский, который усомнился в виновности Сутэкити и проверил показания, звался Наката. Этот парень был талантливым сыщиком, обладавшим на редкость проницательным умом. Он придерживался твердой убежденности, что показания Сутэкити в целом правдивы, и тут обязательно есть более глубокие связи с домом Накахаси.

На следующий день он буквально стер подошвы, прочесывая местность вокруг дома Накахаси, и узнал, что у Накахаси есть любовница по имени Хиса, которую он поселил в Мукодзиме[500], куда полицейский и обратился, после чего обнаружил, что Хиса с конца ноября пропала без вести. Тогда из дома любовницы в участок доставили ее мать и служанку, и при опознании тела сомнений не осталось: убитая и впрямь была Хисой.

И в этот момент обвинения со Сутэкити сняли, стало ясно, что это не банальное убийство, совершенное рикшей, а большое спланированное преступление, за которым скрываются более сложные обстоятельства, в самом центре которых – дом Накахаси. Дело передали в Главное управление полиции, и дошло до того, что к нему привлекли Юки Синдзюро, дабы схлестнуться в поединке с таинственным злодейским гением. Однако механизм преступления, выстроенный с поразительной хитростью, выглядел многослойно и продуманно. Что уж говорить: убийство оказалось одним из самых интеллектуально изощренных в эпоху Мэйдзи и обернулось мучительным испытанием, потребовавшим немало пота и крови для разгадки тайны даже у гения Синдзюро. Сам он, рассказывая об этом другим, отмечал, что преступление, обладающее настолько идеальной структурой и почти художественным совершенством, не имеет аналогов в мире.

* * *

Синдзюро и его коллеги, прибывшие по поручению Главного управления полиции, направили сыщиков для выяснения прошлого Хисы, и в результате всплыл целый ряд подозрительных персонажей.

Родным домом Хисы был магазинчик сладостей – дагасия[501] на Кикудзака[502], где она с особой заботой воспитывалась в одиночку своей матушкой, без отца. Но чем старше становилась Хиса, тем ярче выделялась и ее красота, пробивавшаяся точно сияние сквозь тонкую ткань, и ее начали называть красавицей Кикудзака Комати[503], Хонго Комати, и иногда даже Токио Комати. Ее мать была вдовой, но тоже не оставалась без внимания, и многие прочили ей повторный брак, однако, будучи упрямой, она одна тянула на себе, как могла, самую бедную семью во всей Кикудзаке, и, когда Хиса начала расцветать и сиять красотой, мать не могла не ликовать про себя: «Ну вот, не зря я старалась. Найдем ей подходящего мужа, и я спокойно встречу старость» – и всегда следила, чтобы раньше времени не прилип к дочери кто-нибудь недостойный. Но так уж устроен мир, что чем больше родитель старается уберечь, тем вернее случается беда.

В это самое время на медицинском факультете учился один красавец-юноша по имени Арамаки Тосидзи. Он был сыном чиновника, имел дом в Акасаке и ездил на учебу в Хонго, и в какой-то момент между ним и Хисой вспыхнули чувства.

Мать Хисы не планировала выдавать дочь замуж хоть и за многообещающего, но пока что с весьма размытыми перспективами студента. Она верила в то, что сможет выдать ее за владельца большого состояния и очень быстро избавиться от всех хлопот, но прежде, чем она успела заметить, этих двоих уже связывали неразрывные отношения. Пусть семья Тосидзи и принадлежала к состоятельному чиновническому сословию, сам молодой человек все еще был студентом медицинского факультета, даже не дипломированным врачом, завершение обучения и открытие собственной практики пока оставались делом далекого будущего. Кроме того, стоило лишь немного о нем разузнать, как выяснялось, что этот самый Арамаки Тосидзи – один из самых отпетых повес университета, забросивших учебу; что он завсегдатай у гейш, а также близок со всякими актрисами-гидаю[504] и прочими артистками и состоит в особенно тесных отношениях с блистательной красавицей, главной исполнительницей театра Онна-кэнгэки[505] – Умэдзавой Юмэноскэ. Поговаривали, что Юмэноскэ с нетерпением ожидала окончания обучения Тосидзи, дабы оставить поприще артистки и стать замужней женщиной, заплетя волосы в прическу марумагэ[506], и потому щедро одаривала юношу деньгами.

Как раз в это время девятнадцатилетняя медсестра Цунэми Кимиэ, не вынеся обиды на Тосидзи из-за его любовного предательства, приняла яд, но ее попытка самоубийства оказалась безуспешной, впрочем, в результате выяснилось, что среди медсестер, по-видимому, также было немалое количество тех, кто состоял с ним в отношениях. Вот таким вот повесой оказался кандидат в женихи дочери.

В это-то время и произошел инцидент. Сын аптекаря из Хонго, пылкий молодой автор пьес-кёгэн[507] Оямада Синсаку, утверждавший, что он наследник имени Каватакэ Синсити[508], обратил внимание на Хису и принялся ее домогаться. Все закончилось тем, что он приставил ей нож к горлу, повел в сарай у своего дома и там изнасиловал. Точно ополоумевший, он не остановился на этом и затем полностью раздел ее, привязал к столбу и стал избивать. К счастью, проходивший мимо полицейский, услышав крики, ворвался в сарай и спас Хису. Дело уладили миром, Синсаку избежал наказания и даже в итоге официально предложил пожениться. После того, как девушка оказалась «попорченной», мать тоже махнула рукой и намеревалась было отдать ее за Синсаку, но Хиса воспротивилась. В это время на сцену вышел владелец усадьбы в квартале Масаго – Накахаси Эйтаро, который предложил позаботиться о Хисе. Переговоры прошли успешно, и Хиса с матерью стали жить в великолепном доме в Мукодзиме, специально предназначенном для содержанки. Все это случилось в мае, чуть менее полугода тому назад.

Но, несмотря ни на что, связь между Хисой и Тосидзи не прервалась. Тосидзи хоть и слыл известным повесой, но питал к Хисе искренние чувства, и поначалу пришел в ярость, когда она стала содержанкой Накахаси. Но ему, студенту, живущему за счет родителей, некуда было деваться. С нетерпением ожидая, когда он, выпустившись, встанет на ноги и возьмет Хису в жены, они наслаждались тайными встречами.

Однако тут роковую роль сыграла Умэдзава Юмэноскэ, актриса онна-кэнгэки, театра на мечах. Она имела тесные отношения с повесой Тосидзи, хотя несколько лет тому назад вышла замуж, и не за кого-то, а за самого Накахаси Эйтаро. С тех пор как в жизни Эйтаро появилась Хиса, он почти перестал навещать Юмэноскэ, только иногда присылая ей деньги. Их супружеские чувства истлели, для самой девушки, имевшей любовника Тосидзи, это не стало поводом для страданий, однако ее определенно одолевали чувства ревности и обиды из-за того, что и Тосидзи, и Накахаси были уведены одной и той же дамой – Хисой.

* * *

Хиса вышла из своего дома тридцатого ноября примерно в пол-одиннадцатого утра. Она сообщила, что пойдет к своему учителю танцев в квартал Мицусудзи, чтобы внести месячную плату за занятия, а затем пройдется по магазинам. После чего взяла с собой служанку и вышла.

Хиса продолжала встречаться с Тосидзи, даже после того, как стала любовницей Накахаси, но вскоре это стало известно самому ее покровителю, что повлекло за собой ряд проблем: Накахаси позвал Тосидзи и в присутствии Хисы и ее матери потребовал подписать документ, что он больше никогда не станет встречаться с этой девушкой. Это произошло пятого ноября. Но на этом Накахаси не остановился, он через посредников обратился к отцу Тосидзи и строго высказал тому за недосмотр за сыном. Кроме того, он также наказал матери Хисы, чтобы та отныне не отпускала ее одну, поэтому с пятого ноября Хиса потеряла всякую свободу передвижения, вынужденная, куда бы она ни пошла, брать с собой мать или служанку.

Поскольку у Накахаси было заведено: в последний день каждого месяца он подводил итоги, разбирал дела за целый месяц и, утомленный заботами, ближе к ночи приезжал в дом Хисы, чтобы провести там день-другой в покое и безмятежности, мать Хисы прекрасно об этом помнила.

В этот раз, как обычно, перед уходом дочери из дома она опасливо предупредила:

– Сегодня уже тридцатое число, он придет тебя навестить. Часам к двум, ну к трем – будь дома, без опоздания.

– Да знаю я, – с улыбкой отозвалась Хиса и вышла из дома.

Однако вечером, около четырех часов, служанка как ни в чем не бывало вернулась одна.

– Милая, ты одна? А где же Хиса?

– Что? Разве она еще не вернулась? – лицо служанки побледнело. – Ах да, конечно… Она же говорила, что потом завернет к учителю нагаута[509]. Подождите, я мигом сбегаю за ней. – С этими словами она выбежала из дома.

И никто из них с наступлением ночи не вернулся.

Настал поздний час, около десяти явился Накахаси на личном экипаже, но, не застав Хису, вспыхнул гневом. Мать, которая со страхом предчувствовала, что может произойти, в течение двадцати-тридцати минут пыталась успокоить его различными оправданиями, которые придумывала полдня, извинялась, умоляла, но Накахаси взбесился:

– Да хватит, наконец. Ваша семейка пропускает мимо ушей даже строгие указания, хозяина за хозяина не считает. Сегодня я ночую у Юмэноскэ, поторопись и вызови мне экипаж.

Поскольку прежняя карета уже отъехала, требовалось найти другую.

– Уже поздний вечер. На чужом экипаже может быть опасно, – отчаянно пыталась переубедить его мать Хисы.

– Молчи. Стану я еще задерживаться в этом паршивом доме! – сказал он и вдруг пнул ее ногой. Затем, схватив за воротник, грубо вытолкнул наружу с требованием поймать экипаж, и она в безысходности дошла до моста Адзумабаси и поймала карету. Но, вернувшись, обнаружила, что Накахаси и след простыл.

– Ой, да что ж это такое. Пожалуйста, подождите немного. – Она попросила карету задержаться чуть меньше чем на час, но стукнуло двенадцать, а Накахаси так больше и не появился. В это время вернулась измученная служанка, вся в слезах. Она бродила по окрестностям в поисках Хисы, но не нашла ее.

После того, как Синдзюро разузнал все это от матери Хисы он спросил:

– После этого вы больше не видели Накахаси?

– Да. После этого не видела.

На этом Синдзюро отослал мать и позвал служанку.

Девушку звали Накада Ясу, ей был двадцать один год. Для прислуги она отличалась довольно изящными чертами лица. Поговаривали, что она состоит в дальнем родстве с Накахаси. Поначалу она скромно жила в маленьком доме вместе с ослепшей матерью на небольшие денежные поступления от Накахаси. Но после того как год назад мать ее умерла, Ясу стала работать служанкой в особняке Накахаси, а когда в специально отведенном доме поселилась Хиса, девушку перевели к ней. Можно сказать, она была воспитанницей семейства Накахаси.

– Расскажи, когда ты последний раз видела Хису?

– Конечно. Мы пошли к учителю в квартале Мицусудзи, начался урок, и я решила прогуляться. Потом, когда подошло время, я вернулась, но мне сказали, что госпожа уже ушла. До этого она предупредила, что отправится по магазинам, поэтому я решила, что рано или поздно госпожа придет, и осталась примерно до трех часов в доме преподавателя, но она так и не появилась, поэтому я вернулась домой.

Синдзюро мягко улыбнулся:

– Ну, ты уж не завирайся. Говори правду, как есть. Ведь последнее время Хиса совсем не присутствовала на занятиях. Она просто оставляла тебя в доме учителя, а сама уходила – скорее всего, встречаться с Арамаки. И ты всегда ждала ее возвращения там, не так ли?

Ясу, сдерживая слезы, склонила голову.

– Расскажи еще раз, что произошло вчера.

– Все как вы и говорите. Я ждала ее, но, когда время вышло, она так и не появилась. Знаю, что это плохо, но госпожа всегда щедро давала мне на чай, и я не могла ослушаться ее указаний.

– Где эти двое проводили свидания?

– Она оставляла меня ждать в доме, а куда сама отправлялась – я, право, не знаю…

Так стало окончательно ясно, что Тосидзи продолжал видеться с Хисой.

И тогда было решено направить несколько детективов, чтобы выяснить, чем в последние дни занимались Арамаки Тосидзи, Накахаси Эйтаро, Оямада Синсаку и Умэдзава Юмэноскэ. Всплывавшие факты оказались поистине неожиданными – один удивительнее другого.

Факт первый. Накахаси Эйтаро пропал без вести в конце ноября. Он не только не появлялся в доме Юмэноскэ, но и в главном доме о нем не было вестей. Там думали, что он попросту остался у Хисы, потому не спохватились.

Факт второй. Арамаки Тосидзи двадцать девятого ноября в шестнадцать сорок пять должен был сесть на прямой поезд от Симбаси до Кобэ и оттуда направиться домой на Сикоку, но и на следующий день, и днем позже он оставался в Токио. Арамаки предстояло покинуть город, поскольку его родители разочаровались в нем, заставили отчислиться и решили устроить на реальную работу у себя в провинции. Из дома в Токио он ушел в дорожной одежде, и все в семье были уверены, что он действительно покинул столицу.

Факт третий. Совершенно неожиданно, но Оямада Синсаку вот уже три месяца работал штатным драматургом в труппе женского театра на мечах онна-кэнгэки Умэдзава.

И вот, следующий полученный доклад оказался поистине странным и загадочным. Это был отчет группы детективов, отправившихся в театр онна-кэнгэки Умэдзава.

Труппа онна-кэнгэки занимала пространство убогого театра под названием Хирю-дза в шестом квартале в Асакусе, который представлял собой барачную постройку и даже не входил в официальные театральные анонсы. Когда в 17-м году Мэйдзи[510] по распоряжению властей снесли старый район Асакуса-Окуяма, в качестве замены выделили землю в шестом квартале – тогда еще рисовое поле. Но после того, как территорию начали благоустраивать и провели дороги, появилось пять-шесть безымянных театров и с десяток закусочных и других магазинов, район назвали Синкайти – Новые земли, хотя по сравнению с нынешним шестым кварталом это было всего лишь крохотное развлекательное местечко посреди рисовых полей. Через год-два появился Токива-дза[511], более-менее похожий на настоящий театр, а прежние барачные балаганы вконец снесли и заменили новыми, и многие названия самых первых бараков канули в Лету. И только Хирю-дза еще считался среди них более-менее сносным заведением.

Труппа онна-кэнгэки выступала здесь без перерыва в течение пяти месяцев, но двадцать девятого ноября завершила свое последнее представление и тридцатого занялась упаковкой реквизита, а со второго декабря ей предстояло начать новый сезон гастролей в Йокогаме. Хотя Юмэноскэ, жившей на денежное содержание от Накахаси, не требовалось нести тяжелую службу в бедном театре, она не могла покинуть его, поскольку главой этой труппы была Умэко, воспитавшая ее приемная мать, перед которой она чувствовала себя в долгу. Красота и артистические способности Юмэноскэ давно стали главной опорой труппы, она не могла себе позволить жить в роскоши, прохлаждаясь в стороне. А помимо всего прочего, оставаться в театре было удобно: втайне от мужа она могла встречаться с любовником.

И вот, в последних числах ноября в этом театре произошло два странных случаях. В тот день все занимались сборами к предстоящим гастролям в Йокогаме, которые начинались второго декабря, на следующее утро планировалось перевозить все вещи на повозках.

И вдруг посреди суеты появилась женщина, ослепительно красивая, на вид – молодая госпожа, которую в этих краях прежде никто не видел. Правда, она пришла не одна, а со служанкой лет двадцати, лицо которой было знакомо местным. Практически каждый день эта девушка приезжала сюда и прогуливалась по Синкайти, общалась с людьми из театра, но никто толком не знал, кто она. Когда эти двое пробрались в театр, вдруг, по непонятной причине, драматург, автор пьес-кёгэн Оямада Синсаку попытался наброситься на красивую даму. Его тут же оттащили, а служанка, обняв и закрывая собой госпожу, отвела ее в гримерку Юмэноскэ. В этой труппе собственная гримерная комната имелась только у нее и у руководительницы. Поскольку все были крайне заняты, никто не обратил внимания, что происходило потом, но спустя два-три часа девушка-служанка стала ходить по округе в поисках хозяйки, однако, похоже, никто не знал, куда та ушла. В конце концов служанка, видимо, сдалась и вернулась домой.

Во второй половине дня в какой-то момент появилась еще одна молодая девушка. Она, судя по всему, не имела никакого отношения к двум предыдущим посетительницам, отличалась красотой и выглядела лет на двадцать. Примерно в два часа дня пополудни явился Арамаки Тосидзи и зашел в гримерку к Юмэноскэ. Вскоре раздался крик, но стоило людям ринуться к месту, как девушки уже и след простыл, а Арамаки в панике пытался стащить с себя пальто и вытрясти одежду. Как оказалось, эта дама плеснула в него серной кислотой и убежала, однако сам он не пострадал, за исключением того, что его пальто было безнадежно испорчено. Юмэноскэ тогда не присутствовала на месте, так что никакого скандала не возникло.

Об этих странных случаях поведал сторож Хирю-дза. Труппа онна-кэнгэки Умэдзава второй день находилась на гастролях в Йокогаме, и в данный момент этот театр был временно закрыт.

Доложивший об этом детектив добавил также следующее:

– Пропавшая без вести в Хирю-дза красавица, которая приводила с собой служанку, по описанию очень походит на Хису. Я привел с собой сторожа театра…

Когда сторожу показали служанку Ясу и труп, он подтвердил, что это те самые двое. Все россказни Ясу оказались абсолютной ложью. Детективы во главе с Синдзюро вдруг очень воодушевились. Вызвав Ясу, они начали допрашивать ее, и она, заливавшаяся до этого горькими слезами, наконец прекратила представление и произнесла:

– Пожалуйста, пощадите меня. Я ведь все время получала от госпожи деньги за молчание, а когда такое приключилось, я испугалась и не смогла рассказать правду. То, что мы ходили к учителю в квартал Мицусудзи – действительно ложь, мы всегда сразу шли в Асакусу.

– И всегда вдвоем ходили в Синкайти?

– Не совсем так. Если пройти по мосту Адзумабаси, повернуть в середине торговой улицы Накамисэ[512] в сторону Умамити[513] и миновать узкий переулок, то в глубине будет маленький отель для встреч – Рогэцу. Госпожа всегда отправлялась прямо туда. Я же прогуливалась в Синкайти. Арамаки всегда находился в Хирю-дза, так что, если у госпожи не было договоренности, я шла и сообщала ему о ее приходе, а когда все заканчивалось и госпожа собиралась домой, Арамаки возвращался и оповещал меня об этом.

– Опиши как можно точнее, что происходило тридцатого ноября.

– Тот день совершенно отличался от всех предыдущих. Обычно от моста Адзумабаси госпожа поворачивала на Накамисэ, и оттуда с середины улицы снова меняла направление и шла прямо до отеля Рогэцу, но только в тот день она сказала, что хочет пойти в Синкайти. Она сообщила, что у нее есть серьезный разговор к Юмэноскэ, поскольку ее мужа о свиданиях с Арамаки оповестила именно она. И тогда я повела ее в Хирю-дза, где все занимались сборами, но тут выскочил из ниоткуда Оямада и попытался напасть на госпожу и схватить ее. Госпожа закричала, поднялся шум, я закрыла ее собой и провела в гримерку Юмэноскэ. От испуга госпоже стало плохо, она побледнела и выглядела неважно, но Юмэноскэ была добра и не только дала ей попить воды, но и проявила заботу и предложила ей остаться и немного отдохнуть, поэтому я вышла наружу и прогулялась, заглядывая в разные части театра. Вернувшись часа через полтора, я нигде не смогла найти госпожу. Я повсюду ее искала, блуждая по округе примерно до трех дня, но решив, что, возможно, она уже вернулась, повернула назад.

– Сколько было на часах, когда ты поняла, что госпожи нигде нет?

– Я не знаю точно, но возможно, около часу.

Похоже, уже получалось разгадать место преступления. Логично, что тело оказалось уложено в сундук, ведь таким образом он выглядел просто как одна из поклаж среди вещей театра онна-кэнгэки.

И тут из Йокогамы в участок были приведены Юмэноскэ, Оямада Синсаку и Арамаки Тосидзи. На этом этапе Синдзюро и другие легкомысленно полагали, что разгадка уже в кармане, но вопреки всему, с этого момента дело еще больше погрузилось в лабиринт неразрешенных тайн.

* * *

В первую очередь, неожиданным было свидетельство Арамаки. Он в этот день как всегда договорился встретиться с Хисой в одиннадцать часов в Рогэцу, поэтому с начала одиннадцатого ждал в отеле. Ни в двенадцать, ни после часа Хиса не объявилась. Напрасно прождав примерно до двух, он ее не застал, поэтому, разочарованный, вернулся в Хирю-дза, где его уже поджидала не Хиса, а медсестра Цунэми Кимиэ.

Кимиэ, зная, что Арамаки бросил учебу и возвращается на родину, искала его, чтобы напомнить об их договоренности пожениться после выпуска, но когда уже стало ясно, что ей изменяли, она намеревалась ответить обидчику, облив его лицо серной кислотой. К ее неудаче, Арамаки убежал в комнату Юмэноскэ, хотя неизвестно, как обернулось бы дело, окажись там она сама. К счастью, руки у Кимиэ тряслись, поэтому Арамаки повезло, что пострадало только его пальто.

Причина, по которой Арамаки, вместо того чтобы вернуться в родной город, остался в Токио, заключалась в том, что он собирался уговорить Хису отправиться с ним. Хотя он бросил учебу, но по возвращении домой планировал устроиться на работу, завести семью, и потому предложил Хисе, которая была его невестой, сбежать. Пусть ей и не светила роскошная жизнь, но Хиса тоже искренне надеялась на брак с Арамаки. И тем не менее, из-за матери Хиса не могла бежать с ним немедленно, требовалось время, чтобы собраться. Чтобы все хорошо спланировать, он и оставался в Токио, и свидания продолжались.

С двадцать девятого ноября, то есть дня, когда он должен был сесть на поезд, он проживал в доме Юмэноскэ. По его словам, Юмэноскэ не противилась тому, что Арамаки возьмет в жены Хису, и проявила мягкость и готовность помочь. Тридцатого ноября после того, как пальто Арамаки прожгли до дыр, около трех часов дня он встретился с Юмэноскэ. Эти двое тут же направились к ее дому в Нэгиси, выпили, и ближе к пяти часам уже лежали вместе в постели. Вот так Арамаки излагал события.

То, что примерно с часу до двух он ждал в Рогэцу, подтвердили находившиеся там люди. Определенно Арамаки был один. Неоспоримым фактом являлось и то, что в тот день Хиса так и не появилась в Рогэцу.

Юмэноскэ же рассказывала следующее.

Когда она собирала вещи в гримерке, снаружи послышался шум, а затем две девушки ворвались внутрь. Лицо одной было ей знакомо, но другую, по ее словам, она видела впервые и Хису в ней не узнала. Ясу попросила позволить им спрятаться, и Юмэноскэ провела их внутрь, но вторая девушка выглядела ужасно бледной и расстроенной, поэтому она дала ей немного воды, уложила и накрыла тем, что попалось под руку.

Затем, оставив больную в комнате, Юмэноскэ стала помогать со сборами матери и окунулась в другие заботы. Она и не заметила, в какой момент девушка ушла, да и не особенно за это переживала. Ведь она даже забыла о ней. Около часу дня служанка пришла спросить о своей госпоже, и Юмэноскэ ответила, что не знает о местонахождении той.

Вскоре приехал организатор выступления в Йокогаме для обсуждения дел, поэтому все втроем – Юмэноскэ, ее мать и Оямада – пригласили его в ресторан и вернулись в театр по окончании встречи около трех часов. Инцидент с Арамаки и серной кислотой произошел в ее отсутствие, и она его не застала.

Вместе с Арамаки она тут же вернулась в дом в Нэгиси, и в честь того, что удалось разобраться с первостепенными делами, они немного выпили и около пяти часов легли спать. Юмэноскэ рассказала об их планах пожениться в ближайшее время. Она знала об отношениях Арамаки и девушки по имени Хиса, но, по ее словам, Хиса отвернулась от него, из-за чего он страшно переживал. Отношение Хисы постепенно становилось все более холодным, особенно после того, как он подписал обязательство перед Накахаси, поэтому в сердце Арамаки постепенно зрела любовь к Юмэноскэ, и он предлагал ей по возвращении на его родину официально вступить в брак. У нее все еще оставались обязанности перед приемной матерью, поэтому сразу осуществить это было невозможно, но они вдвоем обсуждали, как поскорее организовать свадьбу.

Все это изложила Юмэноскэ.

Итак, получалось, что показания двух человек кардинально расходятся в интерпретации любовных отношений. В остальных моментах их слова не противоречили друг другу. Для следователя же расхождение – всегда настоящая шкатулка с сокровищами. Удовольствие заключается в том, чтобы не открывать ее сразу, а некоторое время просто ждать, продолжая расследование.

Свидетельство Оямады Синсаку гласило следующее.

Он как-то случайно зашел развлечься в шестой квартал, где и оказался пленен красотой Юмэноскэ, причем настолько, что снизошел до роли драматурга пьес для онна-кэнгэки. Однако когда узнал, что Юмэноскэ – вторая женщина Накахаси, оставил мысли о безнадежной любви. Причиной стало его преклонение перед самим Накахаси. Накахаси являлся не только торговцем товарами, но и своего рода торговцем зрелищами – поставлял иностранные представления в Японию и отправлял японские за границу. Все потому, что изначально он сам был артистом и в первые годы Мэйдзи летал в Америку. В родных местах он прослыл как талантливый малый, сделавший сам себя и умудрившийся пробиться из артиста в успешные бизнесмены. Юмэноскэ же была дочерью артиста, с которым он вместе когда-то пересек океан.

Тридцатого ноября Оямада был полностью поглощен сборами, раздавая поручения. Но вдруг, подняв взгляд, словно испытал наваждение. Перед ним стояла она, женщина, которую он не в силах забыть: Хиса. Он, словно во сне, машинально схватил девушку и прижал горячую щеку к ее щеке. И тут же сон оборвался. Хиса вскрикнула, люди разняли их. После этого он собрался с духом и, отгоняя искушение каждый раз, как оно всплывало в памяти, с головой ушел в работу по упаковке; и, хотя до этого он лишь раздавал указания и редко делал что-либо сам, теперь он вдруг взял инициативу в свои руки и занялся сборами, работая за троих. Он бегал по театру то в один конец, то в другой, сбивая дыхание, изливая все свои душевные силы в эту каторжную работу, точно одержимый демоном.

Около часа дня пришел организатор выступления в Йокогаме, поэтому в ресторан направились все трое: и руководительница труппы, и Юмэноскэ, и он сам. Договорившись о деталях гастролей, около трех часов они вернулись в театр, все приготовления по переезду к этому моменту уже были завершены. Хису он видел лишь один-единственный раз – в тот момент, когда обнял ее; после этого она больше не попадалась ему на глаза.

Чтобы отблагодарить членов труппы, занимавшихся сборами, он велел купить сакэ и устроил в гримерке импровизированный пир, в результате еще до наступления сумерек изрядно захмелел и вместе со всеми заснул прямо там. А когда очнулся, время подходило к десяти часам, тогда он тихо выбрался и вернулся домой. Кроме прочего, он подчеркнул, что ни гроша не получает от театра, и при этом настолько ему предан, что даже сам финансирует эту деятельность. Таковы были показания Оямады.

Его показания подтвердили и другие члены труппы. Он действительно устроил пирушку, на которой все вместе пили, и в конце концов, изрядно перебрав, свалился спать прямо в гримерке. Впрочем, вскоре после него напились и остальные актеры, большинство из которых круглый год жило в самом театре, не имея своего жилья. Так что о происходившем дальше никто толком не знал.

Синдзюро, показывая сундук, в котором перевозили тело, спросил:

– Среди вещей вашей театральной труппы такого предмета не наблюдалось?

– Старенький сундучок, м-да. У меня на первых гастролях были в основном новые вещи, а таких я не видел. Но вообще сундук такой формы артисты используют часто, так что, возможно, это принадлежит какому-нибудь соседнему театру.

– Это правда, что Накахаси в прошлом артист, а Юмэноскэ – дочь другого театрала, с которым они поехали в Америку?

– Удивительно, что такой всеведущий человек как Юки Синдзюро не в курсе этого. Почитайте, пожалуйста, книгу «Заметки об артистах», раздел «Кавадоми Санъёкити». Она должна быть в магазине книг напрокат[514], что напротив полицейского участка.

Синдзюро действительно заказал эту книгу в магазине. Необходимо было разузнать информацию о пропавшем Накахаси Эйтаро. Статья, опубликованная в книге, оказалась еще более неожиданной, чем он предполагал. Вот что она поведала:

Кавадоми Санъёкити. Акробат. На 4-м году[515] Мэйдзи по приглашению американца Харримана отправился в США. С ним поехали также:

Акробат. Санъёкити. С ним жена – Хана.

Виртуоз кручения волчка. Мацуи Киндзи. С ним жена – Коман. Дочери: Фуку, восемь лет (она входит внутрь волчка во время номера), Цунэ, пять лет. Сын Рёити, новорожденный.

Акробат. Умэноскэ. Фокусник-тэдзума[516]. С ним жена – Янагава Котё. Падчерица: Ясу, пять лет.

Канатоходец. Хамасаку. С ним младшая сестра – Кацу. Играет на сямисэне. Дочь Кацу: Суми, четыре года.

Акробат-кёкумоти-асигэй[517]. Кэйкити. Вместе с ним в номере: Миёси. Ассистент Сантаро. С Кэйкити жена – Мицу. Сын Сандзи, три года. А также: Матакити. Флейтист. Томацу. С ним жена – Року. Дочь Аки, шесть лет. Сын Кунитаро, два года. Барабанщик-танцовщик. Сёити. С ним жена – Бон. Сын Умакити, новорожденный.

Фокусник-тэдзума. Янагава Тёхати. С ним жена – Кинтё, тоже фокусник-тэдзума. Дочь Фуку, три года.

Одиннадцатого апреля судно отправилось из Йокогамы. В ходе гастролей по всей стране и выступления в Сан-Франциско в конце того же года их спонсор выказал недовольство численностью членов семейства Санъёкити, поэтому было принято решение оставить только тех, кто участвовал в выступлениях, остальных посадить на корабль и отправить домой. Санъёкити разозлился, задумал убить спонсора, нанес ему сильные увечья, а когда его схватила местная полиция, покончил с собой. Пока все пребывали в растерянности, акробат Умэноскэ, будучи сообразительным человеком, создал новую труппу, во главе которой поставил Тёхати, а сам присоединился к местной торговой компании, чтобы научиться бизнесу. В это время он развелся с женой Янагавой Котё и, сблизившись с давно восхищавшейся им вдовой Санъёкити, покинул труппу. Кацу, младшая сестра Хамасаку, которая также разделяла романтические чувства к Умэноскэ, так сильно обиделась на него, что попыталась покончить с собой, но у нее не вышло. Умэноскэ, настоящее имя Эйтаро, ныне глава торговой компании «Накахаси» и один из ведущих деятелей в мире торговли. Тёхати возглавил труппу и объехал всю Южную и Северную Америку с выступлениями, но, претерпев множество лишений, умер на чужбине в Бразилии. Это произошло на 7-й год[518] Мэйдзи. Оставшаяся часть труппы окончательно распалась, Киндзи, Кэйкити и другие вернулись на родину, в то время как многие из тех, кто остался, погибли или их судьба осталась неизвестной. Котё вышла замуж за чернокожего мужчину, присоединилась к цирковой труппе с лошадьми[519], гастролировала по Европе и Америке в течение семи-восьми лет, но затем ослепла, была оставлена своим мужем и под опекой дочки Ясу вернулась на родину. Кацу и ее дочь Суми, благодаря усилиям Умэноскэ, смогли вернуться домой раньше остальных, что, возможно, было попыткой Умэноскэ частично загладить свою вину. Однако нелегкий путь рано или поздно утомляет. Через некоторое время после возвращения в страну Кацу заболела и скончалась. Суми была воспитана своей тетей Умэдзавой Умэко, и в настоящее время носит имя Умэдзава Юмэноскэ[520] и является известной красавицей театра на мечах онна-кэнгэки.

Воистину удивительная статья. Значит, мать Юмэноскэ – Кацу – в период театральной деятельности Накахаси была одной из его любовниц, а обидевшись на бессердечность того, предприняла безуспешную попытку самоубийства. Однако еще более удивительной является история Янагавы Котё, которая вышла замуж за чернокожего, стала выступать в цирке с конями, ослепла и была брошена мужем. Она-то, видимо, и была настоящей матерью служанки Хисы – Ясу. Неудивительно, что Накахаси давал им небольшую финансовую поддержку, обеспечивал скромную жизнь, ведь Котё когда-то была его женой, а приемная дочь в детстве даже называла Накахаси папой.

Синдзюро на некоторое время погрузился в раздумья, а затем позвал Ясу.

– В каком возрасте ты вернулась из Америки? – ни с того ни с сего спросил он, удивив Ясу.

– Когда мне было тринадцать лет, – ответила она тоненьким, как у комарика, голоском.

– Ты помнишь среди гастролировавших тогда по Америке девочку по имени Суми, которая была младше тебя на год?

– Помню. Это была дочка тети Кацу, игравшей на сямисэне!

– Верно. А ты не знала, что эту девочку теперь зовут Умэдзава Юмэноскэ?

Ясу застыла, вытаращив глаза.

– Нет! Не замечала. А ведь действительно ее лицо казалось мне знакомым. Мы вместе играли, когда нам было по шесть-семь лет.

Тогда он позвал Юмэноскэ и спросил, не помнит ли она Ясу, та покачала головой и ответила отрицательно. Она, вероятно, была слишком маленькой в то время, чтобы что-либо запомнить.

* * *

Далее привели Цунэми Кимиэ. И она рассказала следующее.

Она покинула Хонго после обеда. В шестой квартал прибыла около часу дня. Около двух часов увидела Арамаки, последовала за ним до Хирю-дза, где в отчаянии плеснула в него серной кислотой и скрылась. Весь последующий день был проведен ею в страхе, что за ней следуют детективы, она ни на секунду не могла расслабиться и боялась, что если вернется домой, то там ее будет поджидать полицейский, потому бродила повсюду, но где именно – до сих пор не очень хорошо помнит, и все же в конце концов, после того, как она поубивала время в каком-то незнакомом театре, вернулась домой поздним вечером. Все это Кимиэ рассказала сама, ее показания выглядели как полный бред, но для человека, убегающего от наказания, это вполне естественная реакция психики.

Синдзюро повторно позвал Арамаки.

– Ты раньше говорил, что Юмэноскэ вроде как понимала, что ты женишься на Хисе, но Юмэноскэ утверждает обратное. По ее словам, вы с ней собирались обручиться, а Хиса якобы тебя отвергла.

– Нет. Ничего подобного. Мы с Хисой договорились, что она поедет за мной на Сикоку. Просто мы обсуждали, когда и как это сделать лучше.

– А вот это странно. Юмэноскэ говорит, что вечером тридцатого числа ты обсуждал с ней за чаркой, когда и как вы поженитесь. Выходит, ты толковал о браке одновременно с двумя женщинами? Если я приведу сюда Юмэноскэ, ты сможешь повторить то же, что сказал мне?

– Нет, погодите. Я действительно обсуждал с ними двумя одно и то же. Однако с Юмэноскэ я не был серьезен. Просто заговаривал зубы. Я старался сделать так, чтобы Хиса поехала на Сикоку раньше, а Юмэноскэ задержалась. Если бы я успел чуть раньше жениться на Хисе, Юмэноскэ, в отличие от ревнивой Кимиэ, напротив, быстро сдалась бы и оставила нас. Но это наш секрет, я не хочу говорить о нем перед Юмэноскэ.

– Так, значит, после смерти Хисы ты теперь переключился на Юмэноскэ, а? – Синдзюро произнес это с на редкость горькой саркастичностью.

Синдзюро решил оставить всех подозреваемых в участке на ночь, а сам отправился в дом Юмэноскэ в Нэгиси. Там он позвал служанку и спросил:

– Тридцатого ноября Юмэноскэ и Арамаки вернулись в дом вдвоем, в каком часу это произошло? На следующий день после сборов театра.

– Не помню точно, но вероятно перед наступлением вечера. Они решили отметить, что все наконец-то улажено, важные дела завершены, и сразу же стали пить. Еще до того, как стемнело, они, приговаривая, что устали, ушли спать.

– Спальня на втором этаже?

– Когда приходит муж, то используют спальню на втором этаже, а когда – Арамаки, то ночуют в маленькой комнате, в стороне от здания. Она находится дальше всего от входа, и если открыть ставни, то можно выйти через заднюю калитку, не привлекая внимания. Арамаки заранее приносил туда и шляпу, и обувь, и вещи, чтобы в случае чего убежать, и ложился спать.

– Они оба крепко спали?

– Вот этого я не знаю. Однако вечером около десяти часов попросили воду, а когда я принесла, господин Арамаки уже спал.

– Той ночью Накахаси точно не приходил?

– Я его определенно не видела.

Напоследок Синдзюро заглянул в шестой квартал Асакусы. Вокруг теснились мелкие строения, начиная с Хирю-дза. Осмотрев их все, он еще раз вернулся в театр, который ныне не действовал и находился поблизости. От черного хода Хирю-дза до черного хода этого другого театра протянули конструкцию, позволявшую быстро пересекать узкую дорожку между ними.

Он позвал местного сторожа.

– Этот театр все время закрыт?

– Да-с. Говорят, его собираются разобрать и воздвигнуть новый. Они намереваются строить самый великолепный театр в Асакусе под названием Токива-дза.

– А сторож здесь только ты?

– Да-с. Есть еще одна женщина, но для такого пустого театра, как этот, сторож-то и не нужен. В ясные дни и я, и моя жена обычно работаем весь день и возвращаемся домой примерно к восьми.

– А двери театра запираются на ключ?

– Нет, никаких замков у нас нет. Изнутри закрывается на щеколду, но это только на ночь. Нам достаточно того, что запираются двери нашей комнаты. А так, красть тут нечего.

Синдзюро подошел к месту, где сложили материалы для декораций, и указал на старые, потертые дорожные сундуки, стоявшие в углу – их оказалось штук пять-шесть.

– А эти сундуки: нет ли ощущения, что одного не хватает?

– Да, пожалуй… Если подумать, раньше их вроде бы было семь. Выходит, один мог и исчезнуть. Но они ведь пустые, ничего внутри нет.

Синдзюро оглядел все внизу.

– Хм, повсюду разбросаны мелкие гвозди, – бормоча себе под нос, он продолжал тщательно обшаривать взглядом помещение сверху донизу, стараясь ничего не упустить.

Что-то привлекло его внимание.

– Здесь какие-то следы, как будто что-то тащили. До выхода примерно пять метров. Что же могли тащить?

Он оглядел лица присутствующих и рассмеялся. После чего громко произнес:

– Конечно же сундук с трупом!

* * *

В этот вечер Хананоя и Тораноскэ пришли в кабинет Синдзюро навестить его, и он вместе с О-Риэ, которая уже была там, задумчиво изучал за столом схему, нарисованную на белом листе бумаги. Как оказалось, это план Уэно, Хонго и Асакусы.

Синдзюро разложил чертеж в центре между четырьмя собравшимися и начал объяснять:

– Хиса вышла из дома в пол-одиннадцатого утра. В Хирю-дза она появилась через полчаса. Сразу после этого на нее напал Оямада, и она спряталась в комнате Юмэноскэ, где некоторое время и оставалась; но около часу дня Ясу забила тревогу, что госпожи нет. Выходит, что за эти два часа, с одиннадцати до тринадцати, Хиса была убита и положена в сундук. Это то, что мы можем сказать наверняка.

Ни у кого не возникло возражений, и Синдзюро продолжил:

– Одна женщина, а возможно, мужчина, переодетый в женское платье, в этот день около шести часов, в сумерках, останавливает рикшу по имени Отодзи на склоне Уэно. Проходит не более тридцати минут, как на безлюдной дороге между Императорским университетом и озером Синобадзу она (или он) нападает на рикшу и, заставив его вдохнуть хлороформ, доводит до бессознательного состояния. Потом снимает с себя женскую одежду и переодевается рикшей-мужчиной, после чего исчезает вместе с коляской. Далее преступник, уже под видом рикши, мчится назад. Он направляется в Асакусу, в театральное помещение по соседству с Хирю-дза. За час вполне можно успеть туда добежать. Загрузив сундук, он вновь едет той же дорогой. Наверняка к тому моменту нет еще и половины восьмого. Так проходит около часа. В полдевятого он прибывает к усадьбе Накахаси, что в квартале Масаго района Хонго. Сундук оставляет у дверей, а коляску бросает в безлюдной части кампуса Императорского университета, меняет одежду рикши на принесенное с собой мужское платье, надевает пальто и шляпу, мгновенно превращаясь в того самого молодого господина. Итак, женскую одежду, которую он носил изначально, преступник уносит с собой в свертке, далее он или она спешит вниз по короткому пути и чуть позже, около девяти часов, на улочке Уэнохирокодзи обращается к Сутэкити, рикше-шабашнику. Сутэкити, получив странный заказ, спешит в усадьбу Накахаси в районе Масаго. Так завершается передвижение преступника в тот день.

Тораноскэ помотал головой.

– Женщина, которая остановила Отодзи, и мужчина, который позвал Сутэкити, – это два разных человека. Хотя они и одно целое, если так можно выразиться. Простите мою резкость, но вы еще молоды. Без понимания дел любви можно ошибиться в правильном суждении. Не так ли, госпожа О-Риэ? Юки у нас метит в гениальные детективы, ему надо бы подыскать невесту, что думаете?

В этот момент старший полицейский Фурута вбежал в комнату в спешке.

– Только что пришло срочное сообщение от Полицейского управления. В районе Кототои на реке Сумида найден разложившийся труп Накахаси Эйтаро. Предполагается, что он не утонул, а был задушен до смерти.

Синдзюро, страшно побледнев, вскочил.

– Черт побери! Неужели я ошибся! Нет, погодите.

Он вновь вернул себе хладнокровие. Быстро собравшись, все немедленно поскакали на лошадях к месту происшествия.

Синдзюро пылающими как огонь глазами всматривался в труп Накахаси.

Он закричал разгневанным голосом:

– Это был тот же преступник, что убил Хису. Вот, смотрите. Оба они умерли одинаково. Видно, что они не страдали, и, похоже, не оказали почти никакого сопротивления. Иными словами, их обоих усыпили хлороформом, а затем задушили.

Он тут же обернулся.

– Итак, давайте спокойно все обдумаем в течение ночи. А завтра после обеда мы поймаем преступника.

Вся группа закивала и засобиралась домой. Вернувшись в Кагурадзаку, он попрощался с Тораноскэ у ворот и, улыбнувшись, тихо сказал:

– Женщина, которую вез Отодзи, и мужчина, попросивший Сутэкити о помощи, имеют одно важное сходство. Оба носили свертки, которые выглядели довольно громоздкими, но не особенно тяжелыми. Ну, а теперь – спокойной ночи.

* * *

В особняке Кацу в Хикаве перед самим Кайсю почтительно склонился Тораноскэ. Он специально прибежал ни свет ни заря, еще до восхода, дожидаясь, пока откроются ворота.

Он старательно день за днем приносил Кайсю отчеты, и как раз сейчас пришел с одним из заключительных. Солнце еще не успело высоко подняться. Похоже, этот ловкач прихватил с собой в дорогу рисовые колобки, прицепив их себе на пояс, и составил компанию Кайсю за завтраком, поэтому у его подноса все еще валялись обертки из бамбуковых листьев[521].

Кайсю, насладившись чаем после трапезы, облил точильный камень водой и стал затачивать нож. Закончив это делать, в тишине он всматривался в тонкое лезвие, словно был поглощен им, затем легким движением, будто отмахиваясь от комара, он завел руку назад и порезал себе затылок, после чего вытер кровь бумажной салфеткой. Он повторил это несколько раз, а затем неторопливо начал раскрывать загадку.

– Как и утверждал Синдзюро, убийца действовал в одиночку, у него не было сообщников. И доказательством этого является то, что замеченные и на склоне под Уэно, и в Хирокодзи мужчина и женщина – оба несли похожие объемные свертки. Преступник – Юмэноскэ. Будучи артисткой театра онна-кэнгэки, она с легкостью могла бы притвориться и рикшей, и привлекательным молодым господином. Столь изощренные усилия, хитроумная перевозка трупа в сундуке из одного места в другое – все это было сделано, чтобы ввести в заблуждение насчет места и времени убийства. А также, чтобы создать впечатление, будто убийца – мужчина. Она планировала подстроить так, чтобы за преступника приняли Оямаду, поэтому сделала вид, что разгуливает вокруг Хонго с сундуком. Не будь этого – она первой попала бы под подозрение, ведь Хиса пропала прямо из ее гримерки. В этом и заключалась вся хитроумная постановка. Юмэноскэ с младных ногтей воспитывалась в среде артистов, она росла, наблюдая за фокусниками-тэдзума, поэтому имела знания и по части трюков, и по части обращения с хлороформом. В тот день Юмэноскэ вернулась домой вместе с Арамаки после трех часов и сделала вид, будто пьет, чтобы иметь предлог лечь спать пораньше и выскользнуть из дома тайком. Притворившись, что уснула, она дала Арамаки надышаться хлороформа, после чего ускользнула через заднюю калитку. В Хирокодзи она наказала Сутэкити забрать сундук из усадьбы Накахаси и завершила намеченное дело чуть позже девяти. Вновь пробравшись в дом, надев ночную рубашку, она велела слуге принести воды, что тоже являлось частью продуманной игры, дабы создать впечатление, будто все это время она спокойно спала. Здесь больше всего жалко Накахаси Эйтаро. Не дождавшись, когда за ним приедет рикша к дому Хисы, он выскочил на улицу около одиннадцати часов и прибыл к дому Юмэноскэ в Нэгиси примерно в полночь. Внезапное появление Накахаси застало Юмэноскэ врасплох. Арамаки находился под действием хлороформа, так что вывести его через задний двор уже не было шансов. Тут уж и вправду можно прийти в ужас. К счастью, служанка крепко спала и ничего не слышала, и Юмэноскэ – по принципу «назвался груздем – полезай в кузов» – вышла к нему через парадный вход, усыпила хлороформом и задушила, а тело временно спрятала под полом или еще где-нибудь и спокойно избавилась от него следующей ночью. Возможно, Юмэноскэ рассчитывала, что, убрав ненавистную Хису и разобравшись с пришедшим кстати Накахаси, она наконец обретет с Арамаки счастье под солнцем, однако всякая несправедливость склонна сама себя разоблачать, и то, что Накахаси перед отъездом дал понять матери Хисы, что направляется к Юмэноскэ, оказалось самим голосом небес. Сколько бы усилий ни было предпринято, ум одного человека, в конце концов, не способен предусмотреть всего.

* * *

Тораноскэ стоял в проходе дома Хананоя, вызвал мастера Инга к дверям и, не говоря ни слова, хитро ему ухмылялся. Это было настолько жутко, что даже Хананоя не выдержал, и на его лице отразилось угрюмое выражение.

– Я уж думал, что тут смеется китайская черная свинья, а это богатырь-сосед через дверь. Разгадали наконец, кто настоящий преступник в запутанной истории любовных взаимоотношений?

– А-ха-ха-ха, преступник – женщина.

– Ха, так вы и не распутали сложный клубок любовных взаимоотношений.

– А что же ваша интуиция подсказывала? Надо полагать, что глас небес все решил. Воистину, несправедливость склонна сама себя наказывать.

– Дурость. Уж тут увольте, но преступник – мужчина. Хлороформ и маскировка. Суть кроется в этом. Человек, который хорошо разбирается и в ядах, и в театральном искусстве. Более того, еще и извращенец-кровопийца. Ну же. Вариант всего лишь один. Это Оямада Синсаку и никто другой.

– А-ха-ха-ха. – Тораноскэ аж схватился за живот от безудержного хохота.

Во второй половине этого же дня Синдзюро явился в местный полицейский участок и приказал собраться всем вовлеченным в дело детективам, после чего спокойно рассказал им о хитроумном плане преступника:

– Среди всех преступлений, с которыми мне приходилось сталкиваться до сих пор, нет ни одного столь искусно спланированного, как это. Многоуровневая задумка, в которой важные акценты настолько умело смазаны, что структура выглядит практически безупречной, к ней неоткуда было подобраться. План продумали до мелочей, каждое действие выполнили точно, поэтому каждый кирпичик тут имеет свое значение, в этой схеме практически нет ни единого лишнего действия. Однако сколь бы идеально ни совершили преступление, именно в его безупречности и кроются слабые стороны. Проще говоря, там, где детали кажутся наименее важными, на самом деле скрывается суть.

Синдзюро выдал беспрецедентно пространное вступление. Подобное его возбуждение свидетельствовало о том, что он действительно восхищается мастерством преступника.

– В этом деле есть два ключевых момента, которые помогут разгадать его: во-первых, зачем из женщины переодеваться в рикшу, а потом в молодого господина, после чего, преодолев различные трудности, отправлять сундук в дом Накахаси? Все это – чтобы дать понять, что убитой женщиной является Хиса. Убийца хотел, чтобы время и место преступления вычислили сразу. В этом вся причина. Преступник вбил гвозди в оба глаза Хисе, тем самым пытаясь представить убийство как акт мести; но, соответствуй все это действительности, цели можно было достичь, просто убив, и логично, что преступник не хотел, чтобы кто-нибудь знал, когда и где убили Хису, напротив, ему хотелось, чтобы раскрытие преступления отложили на как можно более поздний срок, а в идеале, чтобы его так и не раскрыли. Все те огромные усилия, затраченные на доставку сундука в усадьбу Накахаси, естественно, предпринимались, чтобы скрыть сундук. Следовательно, вбивание гвоздей в глаза Хисы, чтобы представить все как акт кровной мести, на самом деле говорит о противоположном – что это вовсе не месть, и тот факт, что преступнику было выгодно, чтобы о смерти Хисы стало известно как можно скорее – и это одно из упущений, возникших именно из-за чрезмерной «идеальности» преступления.

Сделав паузу, Синдзюро продолжил рассказывать:

– Если распутать этот сложный узел, то станет ясно и все последующее. Если бы требовалось просто доставить сундук к дому Накахаси, то можно было бы ограничиться усадьбой в квартале Масаго. Зачем же понадобилось перевозить его еще и в главный дом? Это сделали затем, чтобы убедить нас, что преступление совершено одним человеком, который перевоплощается то в мужчину, то в женщину, а с учетом способности одного человека перевоплощаться возникает логичный вывод – он (или она) связан с театром, с актерской средой. Но, согласно принципу, что истина есть противоположное тому, в чем нас пытаются убедить, можно сделать вывод, что преступник, напротив, не имеет никакой связи с театром.

Синдзюро снова взял паузу. Он переводил дух, готовясь поведать о чем-то грандиозном.

– Еще одна важная загвоздка в том, что у всего этого есть довольно правдоподобная разгадка, но преступник, чтобы скрыть ее, сам применил весьма хитроумный и практичный ход. Иными словами, как мы знаем, Хиса и Накахаси были убиты в один и тот же день, но убить Накахаси – в тот самый день, в то самое время, в том самом месте – мог всего один человек. Но преступник намеренно притворился туповатым, не претендующим на высокие интеллектуальные способности дураком, у которого не хватило бы ума для выполнения такой тщательно спланированной схемы. Я думаю, вы уже догадались, что убийцей является Ясу – дочь Янагавы Котё, бывшей жены Накахаси, которую он оставил, и та потеряла зрение и закончила свою жизнь во мраке. Кроме Ясу, нет никого, кто мог бы осуществить в один день эти два убийства. Для всех, кроме Ясу, появление в Хирю-дза Хисы было неожиданностью и полной случайностью. Даже если кто-то и мог предсказать это первое совпадение, никто не смог бы предсказать второе, а именно то, что поздно вечером тридцатого ноября Накахаси появится в доме Хисы; только Ясу знала об этом. Тот, кто задумал убить Накахаси в ту же ночь, естественно, должен был иметь возможность попасть в его главную резиденцию. Ясу заявила, будто посещение Хирю-дза Хисой – случайное решение самой госпожи, но мы знаем, что это не так, поскольку Арамаки ждал ее в Рогэцу в одиннадцать часов. Хиса тоже планировала пойти в Рогэцу. В Хирю-дза ее заставила пойти Ясу. Каждый раз после того, как провожала Хису до Рогэцу, Ясу проводила время в шестом квартале и была знакома со всеми новостями маленьких театров в этом районе. Она заранее разузнала, что в соседнем к Хирю-дза театре лежат бесхозные сундуки и что это пространство может стать подходящим местом для преступления. Более того, сделав вид, будто она ищет Хису, Ясу, переодеваясь то мужчиной, то женщиной, доставила сундук в усадьбу Накахаси, а затем, заманив Накахаси, убила его. Дело обстояло так: когда около девяти часов Ясу благополучно завершила все намеченные действия, связанные с устранением сундука, она вновь переоделась в девушку, более не имея необходимости скрываться, использовала рикшу и около десяти часов вернулась в дом Хисы. Однако она не заходила внутрь. По той причине, что ей было необходимо улучить момент и убить Накахаси, только после этого она могла вернуться домой, притворившись, что все это время искала Хису. Тут стоит отметить, что само ее позднее возвращение не выглядело подозрительным, раз дело касалось поисков госпожи. Даже если бы мать Хисы не вышла из дома и Накахаси не лег спать, можно было бы так же пробраться в дом, убить Накахаси под видом грабежа со взломом и без зазрения совести вернуться наутро. Поскольку мать Хисы вышла на поиски рикши, у Ясу был шанс зайти домой, заманить посетителя, предложив проводить его в место, где находится госпожа, усыпить хлороформом, после чего убить и сбросить в воду. Именно убийство Накахаси являлось ее настоящей целью, убийство же Хисы понадобилось только для того, чтобы преступление повесили на кого-то другого. Можно догадаться, что до тринадцати лет жившая вместе с матерью в иностранном цирке Ясу была знакома со многими вещами, в том числе с умением менять образы и использовать хлороформ.

* * *

Кайсю, закончив слушать про истинного преступника от Тораноскэ, погрузился в молчание, после чего со спокойным выражением лица тихо произнес:

– То, что Ясу преступница, – это неожиданно. Однако из твоего рассказа я не сразу уловил, что Ясу притворялась полной дурочкой для своего хитроумного плана. Конечно, все, что касается детективной работы, нужно видеть лично, своими глазами, чтобы разгадать истину. Разгадать подобное притворство Ясу для людей с наметанным глазом не проблема, но для тех, у кого, как у тебя, Тораноскэ, глаз нетренированный, это невозможно. Основываясь на твоих ошибочных выводах, требовать раскрытия истинной сути дела – невозможно. Даже Синдзюро, будь у него глаза Тораноскэ, в жизни бы не нашел настоящего преступника. Он видит истину благодаря своим глазам. Однако Синдзюро – умный парень. Он хорошо подметил, что в безупречности сокрыта слабость. Будучи изначально несовершенным, как ты, Тора, будь готов иметь кучу слабых мест, но даже совершенного не стоит бояться – это правда, будь то в военном деле, экономике или других вопросах.

Тораноскэ, испытывая глубокое сожаление и стыд за то, что его слепые глаза обманули великого гения, долго, очень долго сидел, опустив голову, и не мог вымолвить ни слова.

История пятая Семья воришек Перевод А. Палагиной

Вдова Сугико казалась женщиной с добрым сердцем. Она заботилась о Сакико, у которой совсем не было приданого, сама подбирала для нее фасоны кимоно по сезонам и заботливо шила их своими руками. Пусть лицо ее всегда оставалось бесстрастным, да и ласковых слов от нее не слыхали, но ее забота ощущалась на более глубоком уровне. В ее облике таилось что-то неприступное, в строгом, собранном взгляде читался острый ум, она держалась на расстоянии и не позволяла ни себе ни другим излишней близости.

Узнав, что у вдовы есть больное пристрастие – клептомания – Сакико была поражена. Каких только болезней ни встретишь! И где это видано: строгая, степенная и умная хозяйка большого дома – воровка. Ведь денег у нее – куры не клюют, она настоящая миллионерша. Более того, ключи от сейфа только у нее самой, так что она может тратить на себя сколько угодно, не спрашивая ни у кого разрешения.

Вещи она покупала только в определенных местах: ткани – только в Мицуи, драгоценности – в одном конкретном магазине, бытовые мелочи – в другом. В те времена, в отличие от нынешних, товары не выставляли на полках, а выносили специально для покупателя из самой глубины магазина, разворачивали перед ним и показывали. Если после продажи недосчитывались чего-то еще, помимо купленного, то подозрение, разумеется, сразу падало на последнего покупателя, а если это был не какой-то незнакомец, а хорошо известный завсегдатай – имя воришки становилось очевидным.

Однако торговцы были людьми мудрыми и каждый раз делали вид, будто ничего не случилось, благодарили за покупку, а в конце месяца просто вписывали стоимость пропавших вещей в общий счет на оплату. Формально это являлось воровством, но на деле, поскольку вдова за все исправно платила, – мечтой любого торговца. Поэтому все магазинчики, если к ним изволила зайти вдова из дома Асамуси, расставляли перед ней множество товаров с таким расчетом, чтобы она украла побольше.

Однако самое коварное в нездоровых наклонностях – это то, что они могут передаваться детям. Так Кикуко, старшая сестра мужа Сакико – Сёдзи, оказалось, тоже занимается воровством по мелочи.

Кикуко в свои двадцать пять все еще не вышла замуж, и, хотя была редкой красавицей, – обладала упрямством, оставалась замкнутой, неразговорчивой, а мужчины, похоже, ее вовсе не интересовали. В ее походке и движениях присутствовало что-то резкое, небрежное, с оттенком дикости. Эксцентричность ее натуры проявлялась и в воровстве: действовала она с поразительным размахом, могла унести с собой столько, сколько не под силу обычному человеку. Она обладала и удивительным талантом к изобретению хитрых приспособлений: по спинке ее пальто изнутри свисали десятки шнурков с крючками, к которым в свою очередь подвешивались десять свертков тканей. Ум она, без сомнения, унаследовала от матери, поэтому пусть Кикуко и считалась грубой и необузданной, – возможно, в те мгновения, когда она выглядела молчаливой и задумчивой, погруженной в свои мысли, она разрабатывала новые уловки для кражи. В сравнении с матерью она была смелее, дерзновеннее – по-настоящему закаленная в боях, уверенная и опытная воровка.

В конечном итоге для них обеих траты на покупки не имели значения, однако само воровство доставляло им особое удовольствие, как завоевание трофея. В отличие от кражи из-за нужды, склонность к воровству у богатых – абсолютно патологическое пристрастие, поэтому наслаждение от него было совершенно иным.

Поэтому купленные вещи они тщательно укладывали в комод в гостиной, а вот трофейные – втайне прятали в отдельно стоящем здании амбара. И днем, и ночью они ходили туда любоваться на горы наворованных вещей. Никому, кроме них, не разрешалось заходить туда. Амбар находился в самой глубине усадьбы, прямо за комнатой хозяев, ключи от которой были только у госпожи, и никто не мог войти туда тайком без ее ведома. Только ее дочь Кикуко имела свободный проход как в покои матери, так и в амбар. Этих двоих связывала особая близость. Возможно, их объединяло общее болезненное пристрастие.

Будучи хранилищем богатых людей, этот амбар был поистине грандиозным и величественным зданием, национальным достоянием, на строительство которого у мастера Куракити из Ханакавадо ушло девять лет. Где и каким образом в этом величественном хранилище располагались трофейные вещицы – не знал никто. Но Сакуко, порой представляя, как знатная вдова и ее своенравная дочь-красавица иногда проникают туда тайком и любуются трофеями, содрогалась от страха и все же не могла не почувствовать в этом видении какой-то пугающей, завораживающей красоты.

Странноватая, конечно, семейка. Все в их жизни было причудливым и не таким, как у других. Даже обедали вдова и Кикуко в комнате госпожи, сидя за столом вдвоем. И прислуживала им только девушка по имени Фукия.

Сёдзи и Сакико обедали в своей комнате. И им прислуживала девушка Такуя.

Младший брат Сёдзи, студент университета Кадзуя, обедал один в своей комнате. Вокруг него хлопотала служанка Ханая. Все это напоминало ситуацию, как если бы каждый находился в индивидуальном номере гостиницы. Несмотря на то, что в доме имелась просторная общая столовая, ею почти никогда не пользовались. Однако этому нашлось вполне логичное объяснение. У каждого члена семьи имелось свое расписание, и поэтому собраться вместе за обедом было невозможно. Вдова просыпалась позднее всех, около девяти часов. И к моменту, когда она заканчивала умываться и наносить утренний макияж, Сакико уже сидела в коридоре рядом с ее комнатой в ожидании.

– Доброе утро, матушка. Доброе утро, сестра, – вежливо кланялась Сакико. Иногда они виделись единственный раз за весь день. Если Сакико становилась нужна, за ней посылали служанку, хотя порой вдова сама навещала девушку в ее комнате. Кикуко же к ней не ходила. И все же, ни одна из них не была злой. Они не презирали Сакико, не гнали ее, хоть она и появилась в этом доме словно ветром занесенная. И хотя Сакико была им за это благодарна, она не имела возможности с ними сблизиться. Она так и не смогла почувствовать родственной связи ни с вдовой, ни с сестрой.

Сёдзи и Сакико поженились по любви. Для периода Мэйдзи это редкость, кроме того, Сакико была дочерью мелкого торговца говядиной. В их скромной лавке частенько не хватало работников, и ей приходилось самой обслуживать клиентов.

Она, ничего не подозревая, влюбилась в Сёдзи, когда тот был еще студентом, и поэтому, когда узнала, что он выходец из чрезвычайно зажиточной семьи, решила, что им не суждено создать семью. Разве могли родители или родственники Сёдзи одобрить это? По тем временам это стало бы немыслимым прецедентом. Однако, вопреки всему, мать Сёдзи не стала возражать. И так, сразу после окончания Сёдзи университета, они поженились. На тот момент ему исполнилось двадцать два, а Сакико – восемнадцать. В прошлом году она стала молодой госпожой дома Асамуси. По прошествии года Сакико узнала тайну этого семейства. Вполне ожидаемо, что вдова Сугико не противилась их женитьбы, ведь у каждого из семьи Асамуси в жилах текла «порченая» кровь, из-за которой они не могли породниться с приличными семьями. Клептомания была, пожалуй, самым безобидным из всех проявлений этой проклятой крови.

Сакико ненавидела младшего брата мужа – Кадзую, который сейчас учился в университете. Кадзуя был блестящим студентом. Учитывая ум его матери и старшей сестры, рождение в этой семье блестяще талантливого младшего брата стало закономерным, и только Сёдзи, несмотря на таких родственников, не обладал выдающимися способностями. С точки зрения окружающих, он, конечно, не выглядел дураком, но в кругу семьи сильно выделялся. Кадзуя обращался с братом как с идиотом. Потому и к его невесте Сакико относились так же. Он всегда бросал на нее ехидный снисходительный взгляд, а затем равнодушно отворачивался. Подобное обращение злило куда сильнее любой открытой насмешки.

И именно Кадзуя был тем, кто, как бы случайно, без всякого зазрения совести разболтал, что у его семьи проклятая кровь. Словно его самого это никак не касалось.

Хотя считается, что скончавшийся муж вдовы, Асамуси Гонроку, умер от болезни, на самом деле он покончил с собой. И суицид он совершил не просто так. Он понял, что болен проказой, обнаружив у себя признаки болезни. Разузнав о проказе, он убедился, что заражен, в конце концов не выдержал и покончил с собой. Его самоубийство было крайне трагичным. Он, самостоятельно орудуя ножом, вырезал у себя пораженную плоть и содрал кожу, даже со лба. После чего вспорол себе живот.

Сакико не в силах была поверить рассказу Кадзуи. И тем не менее, спрашивать мужа страшилась. Все потому, что начала уже кое-что подозревать.

В этот дом частенько захаживал человек, который вел себя как член семьи. Его дружелюбие, манера вести себя с напускной важностью, а также тот факт, что люди относились к нему с почтением, хоть и скрывая неприязнь, заставляли думать, что он – просто влиятельный дальний родственник, но, когда Сёдзи заболел, этот человек пришел с сумкой через плечо, представился врачом и начал осматривать его. Он оказался главным врачом больницы Ханада, и вовсе никаким не родственником.

Когда Ханада приходил, он выпивал в комнате вдовы и уходил оттуда с красным лицом. Вероятно, он вымогал у нее деньги. Поэтому для Сакико рассказ Кадзуи пролил свет на тайну. Только Ханада знал, что у покойного отца Гонроку была диагностирована проказа, он сошел с ума и покончил с собой. Ханада и составил ложное медицинское заключение о естественной смерти, догадалась Сакико.

Сёдзи был вторым сыном. Самым старшим, старше даже Кикуко, был Хироси, которому в этом году исполнялось двадцать семь. Однако он не жил сейчас в Японии. Он уехал за границу, еще когда не прошло и ста дней со смерти отца. С того момента минуло уже пять лет, а он до сих пор не вернулся. Более того, по слухам, там он женился на местной девушке и, похоже, не собирался на родину. Для вдовы и Кикуко он все равно, что умер. Для семьи Хироси не существовало, было принято считать, что он погиб и больше не вернется. Сакико пришла в смятение, узнав, что существует живой старший брат. Но теперь, похоже, и эта загадка могла раскрыться. Сакико все поняла. У Хироси имелась причина, почему он, будучи жив, не мог вернуться в Японию. Он уже заразился проказой.

Был еще один подозрительный человек, который появлялся в доме в конце каждого месяца: мужчина средних лет по имени Ногуса Цусаку. Хотя он носил дорогие кимоно и выглядел как зажиточный пенсионер, манера поведения выдавала его низкое происхождение. Сакико попробовала расспросить о нем служанку Такэю.

По словам девушки, Ногуса Цусаку никогда не притрагивался ни к чаю, ни к сладостям. Уходя, он швырял завернутые для него угощения одной из провожающих его служанок со словами: «На, держи» – а следом, уже через плечо, бросал: «Если отравлено – не обессудь!». Такэя кривилась лицом и отзывалась об этом мужчине как о гадком и неприятном, но ничего о его прошлом не знала. В доме вообще не было ни одной старой служанки, только молоденькие горничные.

Служанки считали, что доктор Ханада – любовник вдовы, а Ногуса Цусаку – отец девушки, которую оставил беременной перед своим отъездом за границу старший брат Хироси. Такие выводы напрашивались из-за того, что оба появлялись в конце каждого месяца по графику, как коллекторы. У Хироси же действительно была возлюбленная. Сёдзи иногда рассказывал Сакико печальную историю о том, как Хироси пришлось бросить даже свою любовь, шансов на жизнь с которой он не видел, и уехать за границу.

Как-то раз Сакико поинтересовалась у Сёдзи:

– Кто такой Ногуса?

Услышав это, Сёдзи странно скривился и отвернулся, но затем ответил:

– Этот тип в прошлом прислуживал у нас. Быстро поднялся, ухитрившись сорвать большой куш. С ним даже здороваться не стоит.

Теперь наконец Сакико начала понимать. Ногуса тоже один из тех, кто знал о проказе, безумии и самоубийстве ее свекра. Такую историю не в силах был замять только один врач. Вполне естественно, что кто-то из слуг знал об этом и участвовал в сокрытии последствий. Значит, Ногуса тоже занимался вымогательством. Это подтверждалось тем, что он неизменно приходил каждый раз в конце месяца.

Поскольку в те времена считалось, что проказа не заразная болезнь, а передающийся по наследству недуг, Сакико также была убеждена, что ее муж является носителем и что их детям передастся испорченная кровь.

Сакико почувствовала всю безысходность своего положения, будто ее жизнь внезапно заволокла тьма. Был ли способ сбежать от этого рока? Она уже носила ребенка под сердцем, но муж еще не знал. Как раз в тот момент, когда ей это открылось, Кадзуя поведал тайну их проклятой крови, что стало вестью точно от самого дьявола, из-за чего радость быстро сменилась ощущением нависшего над ней смертного приговора.

Ребенком внутри ее утробы завладел дьявол. Возможно, стоит избавиться от плода и бежать из проклятого дома Асамуси? Она любила мужа. Но страх перед проклятой кровью был сильнее.

Сакико с ненавистью думала о вдове и Кикуко, которые, считая ее девушкой низкого происхождения, спокойно сделали ее частью этого злополучного наследия. Да и сам ее муж, часом, не такой же злодей? Выходит, что раз с хорошей семьей узы связать не получится, то с девушкой низкого происхождения можно?

Сакико, разволновавшись, вдруг пришла в ярость. Она приперла к стенке Сёдзи с вопросом:

– Ты выбрал дочь мясника, потому что решил, что такая, из простонародья, годится в жены прокаженному и жаловаться не станет? Нет моих сил больше находиться в этом доме.

Сёдзи, хоть и туговатый на ум, но, как и положено сыну богатой семьи, обладал природной хваткой, хитростью и умением не упускать своего. Он был готов к тому, что рано или поздно это случится, и отреагировал поразительно спокойно:

– Мне действительно жаль, что я скрыл тот фат, что являюсь сыном прокаженного. Однако как я мог сказать девушке, которую люблю, что мой отец на самом деле заболел проказой, сошел с ума и покончил с собой? Я скрыл это вовсе не из злого умысла. Поверь, то, что отец страдал от проказы, сошел от этого с ума и убил себя, стало для меня таким же громом среди ясного неба, проклятьем злой судьбы. До смерти отца я и не знал о болезни. Наверное, он и сам до последнего не знал. Именно поэтому, когда болезнь проявилась, он был настолько потрясен, что обезумел. Прошу тебя, сжалься, попробуй понять, как тяжело нам всем пришлось.

Сакико, когда перед ней так убивались и извинялись, естественно, не могла не почувствовать, как любит ее муж. Поначалу она даже не находила что ответить. Из ее груди вырвался непроизвольный тяжелый вздох.

– От проказы ведь страдает все: и лицо, и руки-ноги.

– Давай не будем об этом. Как подумаю, что и меня может постигнуть то же, каждый день смотреть на себя в зеркало становится страшно. Говорят, все начинается с того, что лоб и бровные дуги начинают блестеть, кожа там твердеет, будто нарастает шишка. Когда умер отец, я был молод, мне исполнилось всего восемнадцать, и я ничего не знал про проказу, поэтому даже не заметил, что с отцом что-то не так, но теперь – каждое утро, когда я гляжу на себя в зеркало, ты не представляешь, как я переживаю.

– И все-таки, что ни говори, ваш старший брат – человек честный и благородный. Ведь он бежал в другую страну, оставив ту, которую любил всем сердцем. Когда есть пример такого достойного брата, твоя собственная трусость вызывает у меня еще большее возмущение.

– Нет, это мой брат чересчур чувствительный. У него ведь даже не было никаких явных признаков болезни, а он, не в силах спокойно оставаться здесь, бежал за границу. Он слишком серьезно к этому отнесся. Ладно, если бы за границей действительно нашелся великий врач, лечащий проказу, но зачем же паниковать до такой степени? И потом: разве, бежав за границу, он там не женился? Раз иностранка, то ее можно обманывать? Вот вам и высоконравственный человек.

– Он действительно женился?

– Так он заявил в письме. Говорил, что больше не вернется в Японию. По словам человека, вернувшегося из-за границы, брат женился там на непонятной женщине, много выпивает и совсем запустил себя.

– И тем не менее, и проказу, и самоубийство вы держали в секрете!

– Так ведь, это бич нашей семьи. Когда стало известно, что отец болел проказой, слуги друг за другом стали уходить. Сначала сбежал один, затем второй, а в течение недели не осталось ни одного. Были среди них даже такие трусливые паникеры, которые бежали в тот же день, как узнали про проказу.

Теперь понятно, почему в таком большом доме с огромным количеством слуг не осталось ни одного старожила.

Говорят, что вдова проявила поразительную сдержанность и решимость, когда случилось несчастье. Поняв, что не получится долго скрывать все это от слуг, она разом рассказала и о проказе, и о самоубийстве. Понимая, каким тяжким бременем станет для них служба в доме зараженных, она предложила им уволиться, с условием сделать это после похорон. А также попросила не сообщать правду другим людям. По слухам, она вручила каждому крупную сумму с просьбой не рассказывать о несчастье даже близким родственникам и супругам. План сработал: слуги ушли, но секрет не просочился из их уст. Плоть скончавшегося была изрезана, кожа содрана, и даже лица практически не осталось, так что труп нельзя было показать тем, кто присутствовал на похоронах. Из-за этого на поминках возникли трудности. Тело сразу же положили в гроб из белого дерева, и доктору Ханаде пришлось обманывать присутствующих, выдумав историю о редкой болезни.

Довольно иронично и печально то, что вдова, сильная женщина, которая, не теряя самообладания, справилась с таким ужасным поворотом судьбы, вдруг оказалась жертвой странной наклонности, из-за которой не смогла удержаться от мелкой кражи.

Сакико задумалась о чувствах вдовы: единственного человека в семье, находящегося в одном с ней положении. Ее свекровь тоже вышла замуж, не зная, что это проклятая семья. Каковы же были ее горе и испуг, когда она узнала, что, ни о чем не подозревая, родила детей, и эти дети унаследовали проклятую кровь! Подумав об этом, Сакико почувствовала, что то, как вдова сдержанно проявляет свою заботу о ней, говорит о глубоком сочувствии, хотя и выражается это неявно. И, теперь, глядя на доблестную и непоколебимую фигуру вдовы, думая о том, сколько печали она скрывает, Сакико почувствовала стыд за себя и решила, что она также должна не покоряться судьбе и сохранять стойкость.

Уйти из этого дома и стать монахиней? Пока она терялась в раздумьях и в течение нескольких дней мучительно пыталась решить, не прервать ли ей беременность, пока об этом не узнали, – положение ее сделалось для всех очевидным. Поэтому избавиться от плода и уйти в монастырь стало невозможным.

Будучи невесткой низкого происхождения, она чувствовала себя скованно и неловко, но теперь, после всего пережитого, стала тверже духом. Она проигрывала величественной непоколебимости вдовы и не могла сравниться с замкнутой, до предела отрешенной Кикуко, но по крайней мере больше не страшилась язвительности младшего брата Кадзуи. Напротив, теперь он казался ей самым простым человеком в этом доме.

Увидев, как Кадзуя возится с импортной фотокамерой, так не сочетавшейся с его положением студента, она ему сказала:

– А ты, Кадзуя, тоже, что ли, подворовываешь? Ведь и в твоих жилах течет эта странная, перемешанная со всяким-разным кровь.

– Ага, но зато в моей крови течет еще и кровь гениев. Удивительнее скорее то, что твоему мужу этой гениальности как раз и не досталось, хотя в нашей родословной вроде не было дураков. Так что может статься, что и кровь прокаженных, и кровь воров никак меж собой не связаны. Тебе бы стоило подумать об этом и замолчать. Неразумно дочери мясника вставать в позу из-за того, что она, мол, снизошла до семьи прокаженного.

– И в чем же твоя гениальность? Пару книжек прочитал и только – жалкое зрелище.

– Ха-ха. Недалекому созданию этого не понять. Ну, сейчас буду тебя фотографировать, так что сделай хотя бы разочек лицо попроще.

Увлечение Кадзуи фотографией началось внезапно, он стал делать снимки всех – от горничных до гостей. Его старинный аппарат напоминал огромный ящик, и сверху приходилось навешивать черную ткань, чтобы сделать снимок. Проявку тоже необходимо было делать самому. Поначалу ничего не получалось, но со временем стало выходить лучше. Он, страстно увлекшись этим делом, круглосуточно посвящал ему себя.

Семейство Асамуси происходило из старинного рода провинциальных богачей. Помимо рисовых полей площадью примерно в десять тысяч гектаров они владели лесами, а также горными территориями на высоте двух тысяч метров над морем. Серебро, добываемое в лесах, и нефть, которая без особых усилий поступала сюда последние десять лет, имели безусловную перспективу, и будущее сулило все большую прибыль, притом без всяких усилий. Деньги, по сути, являлись для этой семьи чем-то само собой разумеющимся, текли сами собой, будто вода из-под крана.

Более того, теперь планировалось создать крупную нефтяную компанию и развернуть масштабный промысел, поэтому простодушный Сёдзи был чрезвычайно занят. Однако, как ни удивительно, в делах управления он вовсе не проявлял наивности. За его спиной стояла талантливая вдова Сугико, которая держала в своих руках все нити и раздавала указания. Сам Сёдзи не обладал изобретательностью и амбициями, чтобы попытаться использовать свои скромные способности, что как раз и делало его надежным. В свои двадцать три он выполнял нелегкую роль директора. Сакико с удивлением обнаружила, что с каждым днем он становится увереннее, совсем иначе, чем в студенческие годы, когда Сакико с ним познакомилась. И она не могла не ощутить нового наплыва уважения и нежности к нему. В отличие от того времени, когда они только поженились, сейчас к Сёдзи приходили важные господа, солидные торговцы: достойные граждане, от которых веяло респектабельностью и авторитетом, но и Сёдзи держался с ними на равных, без тени смущения. А молодость придавала ему еще больший блеск – временами он казался даже внушительнее самих этих сановных людей. Сакико тоже не могла вечно оставаться дочерью мясника. Она должна была успевать расти как жена с той же скоростью, что и Сёдзи, но ей это давалось нелегко, она едва поспевала за мужем.

И вот однажды после полудня… Врач Ханада вдруг нагрянул в комнату Сакико. Без всякого стеснения просунул голову в дверь и произнес:

– Здрасьте, сударыня. В первый раз к вам зашел, вот, спросить, как ваше здравие, как поживаете после свадьбы, но вот смотрю на вас и восхищаюсь, все-таки у Сёдзи и вправду наметан глаз. Для такой птички, как вы, у вас на редкость красивое лицо. Помню, когда я как-то осматривал больного Сёдзи, у вас еще были деревенские повадки, а сейчас, гляди, – настоящая молодая госпожа дома Асамуси. Да уж, просто загляденье. Без врожденного ума такой перемены не достичь. Я, как гость этого дома, прямо чувствую спокойствие за вас и восхищение. Ну нет слов! – развеселившись, заливался он лестью.

Впрочем, все ясно: в одной руке у него болталась бутылка виски, в другой – стакан. К сожалению, вдова вместе с Кикуко отлучились из дома, поэтому он надеялся выпить по рюмочке с Сакико. Сам он был уже слегка навеселе.

– У служанок язык как помело, так что, вероятно, вы уже в курсе, что стоит матери с дочерью выйти куда-нибудь, как они возвращаются с охапкой подарков. Однако вдова все время проявляет заботу о вашей одежде. А за такое внимание, знаете ли, следует быть по-настоящему благодарной.

Еще не известно, у кого тут действительно язык как помело.

– С обеда пьете? Что будете делать, если к вам заявится пациент?

– Чегой-то еще, я ж не один врач на весь Токио. Во-первых, я специалист особенный: сочетаю в себе навыки китайской медицины и европейской. А мой сын тремя годами ранее выпустился из медицинской школы, и сейчас у него знания поточнее моих. Говорят, что он особенно чуток с дамами, так что вам тоже стоит пройти у него осмотр. К слову, вы ведь беременны, поздравляю, в доме наконец появятся первые внуки!

Сакико подумала, что он издевается. Звучало это крайне саркастично и жестоко.

Она всплакнула.

– Доктор, разве вам не жаль ребенка, который родится проклятым?

Когда она с укором задала этот вопрос, Ханада остолбенел: очевидно, он не ожидал, что она об этом знает, и поначалу хлопал в растерянности пьяными глазами и некоторое время тяжело дышал, изрыгая алкогольный запах.

– Уф, а я-то думал, что Сёдзи наконец стал похож на молодого начальника, переменился, а он как был от рождения дураком, так и остался. Лучше бы он молчал, вместо того чтобы говорить лишнее и только расстраивать людей, эх…

– Нет. Я узнала об этом не от мужа. Мне рассказал Кадзуя, причем так язвительно, будто его это не касается.

– Хм, значит, Кадзуя. Вот как.

Ханада выглядел крайне недовольным.

– Этот выскочка вызывает одни проблемы. Все братья разные по характеру. Этот сует свой нос куда не надо.

Ханада, похоже, недолюбливал Кадзую и не скрывал своего откровенного недовольства.

– Ну что ж, молодая госпожа Асамуси. Лучше вам забыть о всяких неприятных вещах. Это самое верное. Если забудете, ничья кровь не будет проклята. Кровь прокаженного или воришки – все это уйдет, если не вспоминать. Волноваться обо всем – вот что действительно вредно. Будет катастрофой, если что-то ненужное станет известно людям. Забудьте об этом и живите дальше.

Ханада успокоил Сакико. Он пусть и был грубым, бесцеремонным, и вел себя еще наглее, чем все их семейство, вместе взятое, но стоило с ним вот так пообщаться, как становилось понятно, что он вовсе не такой уж плохой человек.

На следующий день Сакико позвали в комнату вдовы. Убедившись, что вокруг никого нет, вдова пристально посмотрела на Сакико и произнесла:

– Я безумно сожалею о случившемся! Если бы Кадзуя не сболтнул лишнего, ты бы жила счастливо. Теперь уж ничего не поделать. Я должна извиниться за то, что скрывала до сих пор. И еще у меня есть к тебе просьба: я бы хотела, чтобы ты как раньше считала это своим домом, осталась с Сёдзи, а также воспитывала здесь рожденных в будущем детей. Ты рассудительная и спокойная. Сёдзи не ведает своего счастья. Как ты появилась, я сразу успокоилась, точно обнаружила клад. Ты бы могла стать моей заменой в этом доме. Я очень тебя прошу!

Вдова, казалось, готова была уже схватить Сакико за руки, так сильно умоляла. Теперь, когда не осталось никаких секретов, вдове явно стало легче и спокойнее и она осмелилась открыться.

– Было решено, что теперь Кикуко выйдет замуж за сына доктора Ханады. Я думала, что она всю жизнь так и будет висеть у нас на шее, останется одинокой, но теперь и у меня гора с плеч. Я спокойна. Жениху двадцать пять, столько же, сколько и Кикуко, но он, как и его отец, – умелец, несмотря на молодой возраст, и уже имеет хорошую репутацию.

Вдова выглядела очень счастливой и при одном упоминании об этом оживлялась, не в силах усидеть на месте.

Помолвка Кикуко тут же стала известна всему дому. В то время как все, включая служанок, выглядели счастливыми, Кадзуя оставался единственным крайне недовольным. Как Ханада относился к нему с неприязнью, так и он, очевидно, питал к Ханаде те же чувства. Казалось, в его душе бушует неутихающая ярость, словно его сестру похитил некий демон и она была принесена ему в жертву.

Так как Кикуко никогда не задумывалась о свадьбе – как только состоялось предложение руки и сердца, на нее свалилось множество забот. Ведь она ничего не приготовила к замужеству заранее, как положено девушкам ее возраста. А раз она занялась покупками для своего приданого, то, естественно, и воровать тоже не забывала. Поэтому в общей сложности ей удалось вынести столько вещей, сколько хватило бы на приданое для трех невест. Что уж тут говорить. Раз мать и дочь орудовали вдвоем, подпольные покупки собирались куда быстрее, да и дорогих вещиц становилось больше. Пока во внутренних комнатах комоды забивались кимоно, в амбаре тайно пополнялся набор еще более дорогих свадебных нарядов и украшений.

День свадьбы Кикуко приближался. Ее лицо все больше сияло. Она словно преобразилась, и в ней вдруг стремительно и необычайно расцвела женственность, теперь ее переполняла свежая прелесть, привлекающая взгляды и сердца. Сакико тоже невольно очаровалась ее красотой и, словно заколдованная, испытывала радость. Однако стоило ей подумать о проклятой крови, как одолевали грусть и печаль, становилось невыносимо тяжело.

И тогда Сакико смогла понять Кадзую, который один-единственный отворачивался от общего ликования и бросал на сестру пристальный циничный взгляд. Что за зрелище: счастливая невеста, в жилах которой течет такая кровь. Как не ощутить в этом страх и мрак? По какой причине доктор Ханада решил взять Кикуко в невестки, зная, что в ней течет такая кровь? Неужели он – действительно человек с безмерно широким и добрым сердцем, несмотря на всю его грубую беспардонность? Или, быть может, он обладает сердцем дьявола, как подозревал Кадзуя, тогда что же задумал этот Ханада и чего он добивается, получив Кикуко в качестве невестки? Если поразмыслить, вся эта история казалась слишком странной, мрачной, совершенно выходящей за рамки человеческого понимания. И впрямь ничего толком не понятно. У Сакико болезненно сжималось сердце: только бы ничего плохого не произошло. Тем временем в ее утробе тоже росла новая жизнь, и день, когда этому ребенку предстояло появиться на свет, постепенно приближался.

* * *

Это был один из суматошных дней в доме Асамуси – до свадьбы оставалось всего десять суток.

В саду семьи Асамуси в Сироганэ находился обрыв высотой пятнадцать с лишним метров от подножия. Двое мужчин упали с него прямо на глазах у людей, которые работали внизу. Судя по всему, погибшие сорвались вместе – за ними с грохотом полетели несколько обломков скалы. В саду дома у подножия как раз шли работы, там сложили множество больших камней, потому падение оказалось смертельным. Когда люди поспешили на место, было слишком поздно, чтобы вызывать врача – оба мужчины уже не дышали. Чтобы добраться с докладом в дом семьи Асамуси, представляющий собой большой особняк более тридцати трех тысяч квадратных метров, с самого низа до верха требовалось пройти длинную дорогу по спирали. Когда наконец в семье Асамуси получили весть и поспешили на место, выяснилось, что погибшие – доктор Ханада и Ногуса Цусаку.

Ханада был с обеда пьяный. И тогда пришел Ногуса. Хотя Ханада выпивал, Ногуса, человек крайне осторожный, не притронулся ни к чаю, ни к сладостям. При странном стечении обстоятельств, баловавшийся в доме с фотоаппаратом Кадзуя вытащил этих двоих в сад и начал их фотографировать. Пока они позировали на широкой площадке, пьяный Ханада что-то произнес, и у них с Ногусой завязалась словесная перепалка. Когда Кадзуя закончил съемку, он оставил спорщиков в саду и поскорее вернулся в дом. А эти двое, похоже, отправились к вершине скалы и оттуда, вероятно, споткнувшись, рухнули.

Тут ничего и не скажешь: поругались, упали с высоты и разбились насмерть. Однако проблема все же возникла: домашнего адреса Ногусы никто не знал. В доме Асамуси не нашлось никого, кто имел бы представление о его месте жительства. Когда спросили вдову, та сказала, что он никому не называл своего адреса, да и она сама забывала спросить. Из кармана Ногусы выпал шелковый сверток с денежными купюрами на сумму тысяча иен – сотня аккуратно сложенных десятиеновых бумажек, завернутых в тонкую японскую бумагу. То, что они не лежали в кошельке, наводило на мысль, что это особые деньги: либо предназначенные для кого-то, либо от кого-то полученные. В местной полиции подозревали, что тут что-то нечисто, но удовольствовались тем, что падение явилось результатом перебранки. Оставалось только ждать появления каких-нибудь родственников или знакомых, которые забрали бы мертвое тело Ногусы.

Увидев заметку в газете, за телом пришла его жена. Это была молодая красавица тридцати двух-тридцати трех лет, явно в прошлом работавшая в увеселительных заведениях или барах. Она держалась высокомерно и самоуверенно.

– Странно, знаете, у него была привычка повторять, что его могут убить.

– А он не сообщал, кто может это сделать?

– Точно не знаю, но он говорил, что этот доктор его недолюбливал, мол, рядом с ним опасно даже чай пить.

– Если так, то все сходится. Он поссорился с доктором и сорвался насмерть со скалы. Доктор тоже умер, так что тут остается смириться.

– Вот как… – С этими словами жена забрала тело и ушла.

Но на следующий день она вновь заявилась в участок, а с ней – старушка и молодой парень лихого вида лет двадцати двух-двадцати трех. Старуха оказалась первой женой Ногусы, а парень – его сыном. Во времена, когда Ногуса был слугой в доме Асамуси, он жил вместе с женой и старшим сыном в небольшом флигеле на территории усадьбы. Когда же предыдущий хозяин дома внезапно скончался, он покинул службу, бросил семью и исчез в неизвестном направлении. Спустя несколько лет, когда удалось разыскать дом Ногусы, выяснилось, что тот разбогател. Старушка заставила его сжалиться и выпросила тридцать иен в месяц, а затем выбила и все пятьдесят. От чего Ногуса разбогател, старушка не знала, но когда после его смерти она встретилась с его нынешней вдовой, то узнала, что Ногуса накопил деньги вовсе не честным трудом. Он, ничего не делая, получал по тысяче иен в месяц. Обыскав дом, они поняли, что никаких банковских вкладов, похоже, у него нет, так что стало очевидно, что ежемесячная тысяча иен поступала от семьи Асамуси. Вдова до его смерти ничего не знала о связи с семьей Асамуси, но у прежней жены догадки были. Старший господин умер при странных обстоятельствах. Ногуса на удивление умел держать секреты и не проболтался прежней жене ни о проказе, ни о самоубийстве, но подозрительная обстановка в доме с самого начала наводила на мысль, что здесь происходит что-то не предназначенное для чужих глаз.

Удивительно, что на протяжении пяти лет ему удавалось зарабатывать шантажом по тысяче иен в месяц, и неважно, насколько богатой была другая сторона: видимо, она обладала каким-то чрезвычайно важным секретом. Вернее всего предположить, что его убили: ведь никто бы не захотел оставлять в живых того, кто хранит такую большую тайну. А поскольку она касалась внезапной смерти прежнего хозяина, неудивительно, что ею мог владеть и приходящий врач. Двое державших в руках такую тайну могли, по человеческой слабости, попытаться устранить друг друга, ведь каждому хочется в одиночку пожинать плоды шантажа. Но если взглянуть с позиции семьи Асамуси, то, устранив обоих, они избавлялись от проблемы единым махом. Сынок Ногусы, смышленый паренек, насторожился, что вслед за людьми со скалы отломились и упали несколько камней. Он заявил: «Скала же не сахарная. Какой бы ни оказалась потасовка двух людей, оползня от этого не случится. Да и я, между прочим, укладчик: стоит мне глянуть на склон, и все ясно как день». Утес, на котором высился дом Асамуси, был тщательно выложен камнями. А при такой конструкции, если человек поскользнется и упадет с обрыва, камни не обрушатся вместе с ним. Значит, кто-то явно вмешался. Подозревая это, они втроем и отправились в полицию.

– Однако как хорошо они постарались: прямо-таки идеально устроили, чтобы эти двое встали на специально подготовленные камни, – рассмеялся полицейский. – Разве не ваш папаша-негодяй вымогал деньги у Асамуси? Как у вас хватило смелости выйти с таким заявлением! Вас послушать, так это семья Асамуси, у которых вымогали деньги, самые главные злодеи, а шантажировать их – само собой разумеющееся дело.

С этими словами их выпроводили вон.

И тогда старший сын Ногусы задумался. А ведь полицейские тоже дело говорят. Просто так схватить злодея – копейки не получишь, а если обладать секретом дома Асамуси, то каждый месяц можно без проблем иметь по тысяче иен. Где еще такое перепадет? Может, поначалу придется немного повозиться, но как только секрет будет в твоих руках… Пять лет назад отпустили старых слуг, поэтому, если разыскать их, наверняка получится что-нибудь выведать. Необязательно при этом знать все досконально, стоит назваться сыном Ногусы, как даже один легкий намек заставит Асамуси затрястись и выложить хорошенькую сумму. Таков был хитрый план сына Ногусы.

Тогда он начал искать следы, хватаясь за туманные подсказки вроде воспоминаний матери о таких людях, как Оцуки-сан из Йокогамы, Окин-дон из деревни Ягути округа Эбара, еще какой-то человек с родины семьи Асамуси, и других. Наскребя денег на дорогу, он объехал все вокруг; его хитрый ум пришелся кстати, так что уже через десять дней ему удалось разведать некое общее содержание секрета.

Бывший хозяин Асамуси страдал от проказы, сошел с ума и покончил с собой. Выдать это за простую смерть от болезни помог доктор Ханада. А значит, несомненно, и Ханада занимался вымогательством. Все больше и больше он склонялся к тому, что его отец и Ханада убиты семьей Асамуси. Если получится найти доказательства, то разговор пойдет уже не о тысяче иен в месяц. Так можно будет с легкостью заполучить половину огромного состояния семейства. Он довольно усмехнулся тому, как огромная удача сама свалилась на него с неба, и вознамерился во что бы то ни стало раздобыть новое подтверждение убийства, но понял, что человеку со стороны, да еще без связей и опыта, самому не справиться. Он на свой страх и риск ворвался в дом Асамуси и разразился бранью, но вдова быстро его осадила:

– Какие у тебя есть факты, что мы убили господина Ханаду и твоего отца? Если и дальше осмелишься нести такие дерзости – этого мы просто так не оставим!

После того, как потребовали доказательств, он замялся.

– Эх, черт возьми. Какие еще факты? Заруби себе на носу, я всем расскажу, что вы убили этих двоих за то, что они знали о тайне вашей зараженной крови.

– Что ж, наш дом действительно – семья прокаженных, но я не позволю называть нас еще и убийцами. Проваливай поскорее, попробуй еще раз что-нибудь такое сболтнуть! Проказа – выпавшая на нашу долю участь, мы с этим смирились и бояться нам нечего, но я не позволю называть нас убийцами. Я подам в суд, так что давай, пойдем со мной!

– Тьфу, дура. Разве ты можешь позволить себе обратиться в полицию? Сама проболталась, что проказа – ваше семейное проклятье. Я хорошенько запомнил эти слова. Завтра буду бегать по всей Японии и всем об этом рассказывать, помяни мое слово!

– Погоди, – вдова тихо остановила его. – Твоему отцу я платила ежемесячно по тысяче иен за молчание, если ты тоже сохранишь секрет, то будешь получать столько же. Ты ведь сможешь сохранить секрет?

– Сразу бы так заговорила, не пришлось бы молоть лишнего. У меня рот на замке.

И стоило ему получить тысячу иен, вложить их в мешок и выйти за ворота, как его тут же схватил полицейский. Этот полицейский хорошо запомнил его вместе с двумя дамочками, с которыми он приходил в участок, и в этот раз с подозрением поинтересовался, не замышляет ли он чего, а когда проверил карманы, обнаружил плотную пачку банкнот на сумму тысяча иен, даже не умещающихся в руку. И повел его в участок.

– Что? Я похож на того, кто будет вымогать или шантажировать? Я честно получил эти деньги. Если не верите, спросите госпожу Асамуси.

Когда спросили Асамуси, то в доме ответили, что эти деньги они отдали добровольно и ни о каком шантаже или вымогательстве речи не идет.

Шестое чувство полицейского верно подсказывало, что что-то в этой истории с обвалом нечисто. В самом деле, как и утверждал ранее сын Ногусы, если бы они просто поскользнулись на краю обрыва, то как объяснить, что вместе с ними обрушились и камни? Ведь от обычной перепалки земля трястись не станет. В результате решили провести расследование.

* * *

Поскольку противником был влиятельный дом, одна ошибка могла привести к необратимым последствиям. Поэтому полицейский участок обратился за помощью к Юки Синдзюро. Группа Синдзюро обследовала все тщательно вдоль и поперек утеса и выяснила, что действительно обвалилось всего несколько камней. Все остальные остались нетронутыми, и ни один из них не выглядел так, будто может вот-вот упасть.

Опросив всех, от домочадцев до тех, кто имел хоть какое-то отношение к семейству, группа выяснила все, связанное с эксцентричными особенностями Асамуси, болезнью проказой и смертью обезумевшего главы семьи. Поистине печальная участь постигла эту семью, но ничего не поделаешь, когда есть подозрение в убийстве.

Взяв перерыв после допросов, Синдзюро выглядел мрачно. Расставшись с детективами, их группа из четырех человек развернула лошадей и направилась к районной управе. Там Синдзюро изучил реестры слуг, работавших в доме Асамуси пять лет назад.

– Мне теперь придется обойти и опросить каждого слугу, пребывавшего в доме пять лет назад, но вас, полагаю, подобные мелочи вряд ли заинтересуют?

Тораноскэ с насмешкой произнес:

– А это имеет какое-то отношение к нынешнему убийству?

– Кто знает… Однако, что касается нынешнего дела, то мы довольно точно можем сказать, каким образом и кем были убиты эти двое. И все же, мне хочется разгадать главный секрет, приведший к такому исходу. Ведь, что ни говори, двое знавших его погибли. Все, что нам известно на данный момент, вполне согласуется с мотивом убийства, но это всего лишь предположения, которые высказывают люди. Кроме того, те, кто присутствовал при событиях в те времена, сейчас уже не прислуживают в доме. В любом случае, независимо от того, что мы обнаружим, едва ли это принесет кому-то радость.

– Хм, у вас глаз-алмаз. В первую очередь, нужно начать с наведения порядка. Я, пожалуй, тоже присоединюсь к вам, – сказал Ханоноя, кивая с важным видом, но Тораноскэ не хотел ему уступать. «Что еще за глупости» – пробормотал он, однако в конечном итоге все трое отправились в путь, поскольку никто не хотел допустить ошибок, излишне поторопившись с выводами.

Из рассказов старых служанок не удалось узнать ничего, кроме того, что уже было известно на данный момент. Хотя они не смогли обойти всех семерых горничных, они встретились с четырьмя из них. Выяснилось, что в то время в доме работало трое мужчин-слуг: Ногуса, садовник и рикша. Они имели собственные флигели в саду, вот только рикша и садовник на настоящий момент пропали.

В свидетельствах служанок мелькнуло одно особенно странное обстоятельство. И Синдзюро в обязательном порядке спрашивал:

– На какую примерно сумму в месяц совершали покупки госпожа и ее дочь Кикуко?

– Ох, точно не знаю, но в одном магазине покупали на пять тысяч иен, в другом – на более крупную сумму, бывало, что и на десять тысяч. В основном украшения.

– И половина того, что оказывалось в ежемесячном чеке, – это товары, украденные из магазина, не так ли?

– Простите?

– Вещи, украденные госпожой и Кику.

– Что? Украденные? Не может быть, чтобы такая госпожа и ее дочь занимались кражей.

– Вот как? А в Токио всем давно известно, что госпожа Асамуси и ее дочь занимаются воровством.

– Нет, что вы, я о таком слышать не слышала. Разве такое возможно?

Все четыре женщины, с которыми он говорил, нехотя подтверждали факт болезни, но кражи в магазинах отрицали категорически.

После женщин-служанок оставалось еще двое мужчин-слуг, но их местоположение оставалось неизвестным.

Рикша, возможно, шабашничал в Токио, но совсем не возвращался домой, поэтому оставалось непонятно, где он сейчас. Однако говорят, что на момент, когда он ушел со службы, на полученные от увольнения деньги и немногие сбережения он открыл что-то вроде таверны, но в итоге все пропил и остался ни с чем. Сумма, полученная с прошлого места работы, у служанок была не меньше тысячи иен, поэтому мужчины, само собой, получили еще больше, так что этого точно хватало на открытие небольшого заведения. Однако тот факт, что он, хоть и пропил свое заведение, не стал потом вымогать деньги у семьи, говорит о том, что он знал не больше служанок и не принимал непосредственного участия в уборке трупа. Этот рикша был сыном крестьянина, работавшего на семью Асамуси, но члены его семьи отзывались о нем, скривив лицо: «Этот болван – самый младший из трех братьев, но, что ни говори, парень с севера не может жить без бутылки. Получил немного денег, они его и сгубили. Три года назад на О-бон[522] он еще возвращался и рассказывал, как хорошо идет у него дело, но после того, как обанкротился, ни одного письма не прислал. Хорошо, если не придется за него ни перед кем краснеть».

– Сколько ему?

– В этом году должно было исполниться сорок. У него же семья, жена и пятеро детей, жалко их, конечно. Жена у него – уроженка этой деревни, но вполне себе работящая, в такой нищенской дыре умудряется зарабатывать, да и детей воспитывать, хотя, конечно, сложно.

– Так выходит, они разведены?

– Нет. Говорят, что он иногда приходит просить денег и исчезает с десятью или двадцатью грошами, заработанными ее кровью и потом.

От семьи жены он услышал то же самое.

Попытки разузнать что-либо о пропавшем без вести садовнике также оказались безуспешны. Его место рождения – Акита. Они втроем, проделав длинный путь, прибыли туда. Родные садовника чесали голову:

– Мы совсем не знаем, куда он подевался. С тринадцати лет он жил у мастера-садовника в здешней усадьбе, но в двадцать один или двадцать два переехал к Асамуси, получив рекомендацию наставника. Пять или шесть лет он там служил. Насчет того, женился ли он – мы ничего не слышали. Когда я отправил письмо туда, где этот болван раньше работал, выяснилось, что он на днях уволился со службы и ушел, и с тех пор минуло пять лет, а он так и не объявился. Он холостяк и оттого, наверное, легкомыслен, но вот уже ему должен сравняться тридцать один-тридцать два, а где он и чем занимается – совершенно неясно.

Ничего не поделаешь. Но тут, в отличие от ситуации с рикшей, они знали по крайней мере местонахождение наставника, поэтому, вернувшись в Токио, направились к нему. Наставник почесал голову:

– Что вы, пропащий этот болван. Где, чем занимается – никто не знает. Руки у него хорошие, мастером был, но вот на деле слишком задирал нос и перегибал палку тем, что без чьей-либо просьбы подходил к садовому дереву, которое только что закончил подрезать предыдущий садовник, и подправлял его. Некоторые находили это забавным, но именно из-за таких болванов он, еще зеленый, мнил себя не пойми кем и задирал нос. Возможно, оттого сейчас и лежит где-то мертвый.

Ничего не прояснялось. Синдзюро продолжал теряться в догадках, он разузнал о месте жительства остальных женщин-служанок и посетил одну по имени Цунэ, девушку двадцати пяти лет, которая стала женой торговца в Кагурадзаке[523]. Это была слегка потрепанная жизнью женщина.

– Увидев газеты, я так и подумала. – Эта дама, в отличие от предыдущих женщин, оказалась очень разговорчивой.

– У вас есть какие-то догадки?

– Не то чтобы догадки. Но есть кое-что, что я до сих пор вспоминаю. Служанками госпожи были я да Онобу, женщина лет тридцати пяти на тот момент, и вот однажды, ранней весной, около трех часов дня, я услышала в глубине дома звук запирающейся двери. Когда я пошла посмотреть, увидела, что дверь закрывает сама госпожа, а ее дочь стоит в коридоре, как будто на страже. Дочь окинула меня пристальным взглядом и затем сказала, чтобы я позвала доктора Ханаду. Когда я привела его, я получила приказ не пускать никого, пока не позовут. Ужин не подавали до позднего часа, и до полуночи в доме царила тишина. Поздно ночью нас собрали в комнате и сказали, что господин скончался, сойдя с ума от того, что болен проказой, но об этом запретили кому-либо рассказывать. И нам пообещали большое количество денег со словами, что нас всех разом отпустят и мы сможем получить их после похорон.

– Был ли кто-нибудь, кто помогал убирать труп?

– Ни одну горничную не звали во внутренние покои, но слугу Ногуса и садовника Дзинкити пригласили, но они оттуда так и не вышли. Рикша Умакити привез гроб, но он дотащил его только до коридора и дальше уже не помогал. Сёдзи и Кадзуя были еще юны, поэтому их не подпускали к внутренним покоям, и они вместе со служанками с волнением прислушивались к происходящему в глубине. Какое поручение дали слугам и садовникам, убрав их с глаз долой до окончания похорон, – неясно, но вероятно, это сделали для того, чтобы не раскрыть секрет. Наступил день, когда я увольнялась со службы, тогда большую часть служанок уже отпустили, и вот вдруг ни с того ни с сего откуда ни возьмись объявился Ногуса. Когда я уже уволилась, садовник все еще отсутствовал. Думаю, ничего удивительного, что слуга Ногуса и доктор Ханада стали вымогать деньги. Ведь господин не убивал себя сам. Его убил кто-то другой.

– Как думаешь, кто?

– Этого я не знаю, – сказала Цунэ, неопределенно улыбнувшись. – Поскольку я служанка, работавшая во внутренних покоях, мне также известно, что молодая госпожа была беременна. Да-да, молодая госпожа, которая практически не выходила наружу. Молодая госпожа, которая не выбиралась из своих покоев, куда, казалось бы, нет никакого доступа для мужчин, кроме членов семьи. О ее положении знали только Онобу и я, другие служанки ни сном ни духом. – Цунэ, многозначительно посверкивая глазами, улыбнулась.

Они втроем уже навещали Онобу, но эта женщина с земель семейства Асамуси, возрастом около сорока, оставалась невозмутимой и молчаливой, и особенно ничего не рассказывала.

– Что стало с ребенком молодой госпожи?

– К моменту как я уходила со службы, думаю, все оставалось по-прежнему. Поскольку доктор Ханада находился рядом, он, наверное, мог позаботиться об этом в любой момент.

– Кто мог бы быть отцом ребенка? Скажи прямо, как думаешь.

– Этого я не знаю. Однако мужчин, которые могли заходить во внутренние покои, всего трое, это: господин, старший брат и доктор Ханада.

– А друзья мужского пола господина Хироси?

– Во внутренние покои их не пускали.

Обнаружилось нечто удивительное, но наиболее важный человек – Хироси – сбежал за границу, а единственный, кто сейчас мог бы знать секрет дома Асамуси, садовник Дзинкити, пропал без вести. При таком раскладе, поскольку за границу ехать не было никакой возможности, оставалось отчаянно попытаться разыскать садовника. Синдзюро вновь посетил его родственников.

– Возможно, у Дзинкити остались какие-то друзья?

– Так ведь это, я же уже говорил, что он нагловатый, строил из себя важного, постоянно раздражал своих товарищей, у него не было ни одного приятеля. Может, он завел себе пару женщин, но, видимо, и с ними не складывалось, так как он хватался за всех подряд. Этот дурак ведь и не думал остепеняться. Все время ходил с таким лицом, мол, ничего не знаю. Женушка моя однажды попыталась проявить к нему доброту, а он только рассердился.

– Вон оно как. Что ж, тогда позвольте мне поговорить с вашей женой?

Жена его была довольно статной пятидесятилетней женщиной. Несмотря на то, что она приходилась женой простому ремесленнику, ее манеры и поведение отличались изяществом.

– Мне тоже ни разу не попадались на глаза знакомые или друзья Дзинкити, поэтому не могу ничего сказать по этому поводу. Сам он считал себя на две головы выше своих товарищей, ходил с надменным видом, так что друзей у него быть и не могло. Он даже не участвовал в болтовне со сверстниками, так что никто не знал, где Дзинкити, что он делает и о чем думает. На самом деле, мастер-то он хороший, поэтому я решила: была не была, и попыталась поговорить с соседской госпожой, принадлежавшей к сейчас уже обанкротившемуся, но в прошлом знатному самурайскому семейству с доходом в двести коку[524]. Это оказалась хорошо воспитанная, изящно сложенная дама, я попробовала завести разговор о том, что, возможно, она составит подходящую пару для Дзинкити, а он мне заявил, что засидевшаяся в девках дама из обедневшего самурайского семейства не может быть хорошей женой ремесленнику. Как он меня тогда разозлил! Вот же нахал! Однако он ведь образованный, хорошо умел и читать, и писать, и все твердил, что будет изучать западную науку или что хочет посмотреть западный справочник садовода, или что-то в этом роде, и часто хвастался такими идеями.

– Когда он работал в доме Асамуси, он навещал вас иногда?

– Редко, но временами заходил. После того, как ушел со службы в семье Асамуси, и вовсе ни разу не появлялся.

У Синдзюро складывалось стойкое ощущение, что все напрасно и разузнать ничего не удастся. Поэтому он смирился.

– На этом я умываю руки. Давайте уже заканчивать наше путешествие.

Тораноскэ лениво зевнул:

– Да-да, все без толку. Потратили кучу времени и денег, а не поймали даже мыши. Такое случается, когда внутренний взор замутнен. Я точно знал, что так и будет, еще до начала нашего путешествия.

– Нет, Идзумияма, это все не напрасно. Разве мы не узнали нечто очень важное?

– То, что Кикуко была беременна? Такие вещи всегда вскрываются, ведь любая служанка в доме обязательно это заметит.

– И хотя исчезновение Дзинкити – одно из двух самых главных происшествий, которые мы только что обнаружили, есть кое-что еще более важное. Вы забыли, господин Идзумияма? Вдова и Кикуко до этого происшествия воровством не занимались. – Синдзюро задорно рассмеялся. И затем добавил:

– Итак, завтра мы с вами отправимся в дом Асамуси. Остался последний день расследования.

До сих пор казалось, что им еще предстоит пройти долгий путь, и поэтому эти слова прозвучали неожиданно. Тораноскэ и Хананоя на мгновение остолбенели. Однако в конце концов Тораноскэ кивнул и сказал:

– А, так вот в чем дело. Виновник в деле с двумя жертвами с самого начала был очевиден. Это – вся семья Асамуси. Но этого недостаточно, чтобы разгадать загадки прошлого, верно, господин Синдзюро?

– Нет, скорее всего, это будет день, который положит конец всем загадкам. Вероятно, чрезвычайно мрачный день. Ну, что ж, до свидания.

* * *

Выслушав рассказ Тораноскэ, Кайсю еще полчаса молчал, продолжая кровопускание. Похоже, завтрак был недавно окончен, перед Тораноскэ валялись бамбуковые листья, в которых он принес еду[525].

– Эта вдова – женщина исключительно мудрая, смелая и сильная. Дела решает с нечеловеческой скоростью, не допуская ошибок. Хладнокровная и предусмотрительная – равных ее таланту во всей истории не сыскать. – Закончив эти неожиданные восхваления, он сделал паузу.

– Наличие проказы – это абсолютная выдумка. Существовала иная, куда более серьезная тайна, ради которой стоило терпеть позор клейма неизлечимой болезни. Безусловно Асамуси Гонроку не совершал самоубийства. Его убили. Виновник – старший сын Хироси. Когда речь идет о столь тяжком грехе, как отцеубийство, то, чтобы скрыть его, приходится пускать в ход любые средства, даже истории о проказе, безумии и самоубийстве, невзирая на возможный урон фамилии. Ошибкой стало то, что слугам излишне настойчиво внушали версию о проказе, безумии и смерти, но в той ситуации это была лучшая мера, которую можно применить. Сообразительная вдова и сама, наверное, заметила свою оплошность. Для того чтобы сокрыть отцеубийство, она уже разыграла карту с проказой, однако поняла, что не очень удачно это сделала, поэтому далее пришлось притворяться, что они скрывают проказу, иначе убийство главы могли раскрыть. Для этого и придумали трюк с клептоманией. Скрыть промах промахом, преступление – преступлением. Это вполне естественный человеческий прием, но она использовала его прямо наоборот. В самом деле, искусный человек. К несчастью, удача закончилась на том, что секрет знали Ханада и Ногуса, но даже самый сообразительный из нас не может действовать безупречно, когда его прижимают к стенке. Один человек не может со всем справиться. Для такой богатой семьи, как Асамуси, деньги, уплаченные вымогателям, – урон, сравнимый с укусом комара, но факт того, что кто-то в принципе знает секрет об отцеубийстве, перенести тяжелее. Отдав Кикуко в жены семейству Ханады, получится заткнуть рот одному, но остается еще Ногуса. Раз уж все равно убивать Ногусу, то логично убрать их обоих, вместе с Ханадой. Сама же уловка с убийством была придумана на основе увлечения Кадзуи фотографией. Нет лучшего способа заманить двух людей на скалу с подготовленной ловушкой, чем предлог их сфотографировать. Площадь особняка составляет более тридцати трех тысяч квадратных метров, так что к тому времени, когда люди снизу придут сообщить о случившемся, можно успеть замести следы.

Загадки одна за другой идеально начинали разгадываться, точно раскрывался один ларец за другим.

Позаимствовав проницательность Кайсю, Тораноскэ словно освободился от полусонного состояния и, переполняемый отвагой, помчался в Сироганэ, что находился неподалеку, чтобы опередить Синдзюро и с нетерпением ждать его прибытия у ворот дома Асамуси. Улыбаясь во весь рот, он переживал поистине блаженные, сонные мгновения, в результате которых, казалось, кости его таяли от удовольствия.

* * *

– Скрыть промах промахом. Преступление – преступлением. Это – обычный прием человеческой натуры, но в этом деле он использовался с точностью до наоборот… – Синдзюро остановил попытку нетерпеливого Тораноскэ, расплывающегося в улыбке и почти готового пустить слюну от возбуждения, произнести эти слова, все вместе они попросили разрешения пройти во внутренние покои дома Асамуси. Отправив офицера Фуруту стоять на страже в коридоре, Синдзюро, обращаясь к вдове и Кикуко, потребовал:

– Госпожа, проводите нас, пожалуйста, в ваш амбар.

Вдова тут же воспротивилась:

– Нет, этого я не могу сделать. Там есть личные вещи, которые посторонним видеть не дозволено.

– Понимаю. Однако, госпожа, я не прошу вас показать мне вещи, которые вы с таким трудом собирали пять лет, занимаясь мелким воровством. Меня интересует, что находилось там задолго до того, как вы начали складывать туда украденное. То, из-за чего вам потребовалось притворяться клептоманками, складывая туда украденные вещи, лишь бы придумать правдоподобный предлог не пускать туда людей; то, что необходимо было скрыть от посторонних глаз. И также – то, что объясняет, почему только вы с дочерью совершали трапезу отдельно от всех остальных членов семьи в этой комнате.

При этих словах взгляд Синдзюро смягчился.

– Мы глубоко сожалеем обо всех пережитых вами неприятностях, восхищаемся вами и сочувствуем от всего сердца. Мы не являемся сотрудниками полиции. – Синдзюро показал, что им можно доверять. – Еще в свое первое посещение этого дома я догадался, что в амбаре уже пять лет кто-то живет. Неясным оставалось лишь, с чьего лица сняли кожу и кого похоронили вместо господина. А также, почему это произошло. Для того, чтобы это выяснить, я трудился вплоть до вчерашнего дня, но можете быть спокойны. Нет никого на свете, кто бы сомневался в пропаже Дзинкити. Ни его родители, ни братья и сестры, ни родственники не обеспокоены его пропажей. Кроме того, о нашем расследовании люди из полиции ничего не знают.

Синдзюро постарался еще больше расположить хозяйку. Он слегка усмехнулся.

– Однако, госпожа, вы проделали замечательную работу. Более всего я восхищаюсь не историей с проказой и воровством. До этого мог додуматься любой мыслящий человек. Самый искусный ход – это успешная уловка, предпринятая на месте происшествия, призванная сделать исчезновение Дзинкити незаметным. Вы сделали вид, будто Дзинкити, так же, как и Ногуса, помогал с уборкой трупа, создали иллюзию, будто для сохранения тайны. Вы скрыли их обоих, а после окончания похорон внезапно отправили Ногусу домой. Одновременно с этим вы умело организовали так, что все слуги взяли отпуск в течение недели, таким образом, они увидели возвращение Ногусы перед тем, как уйти в отпуск, и, не сомневались, что и Дзинкити следом вернется, после чего спокойно бы разошлись. Можете быть уверены, мое расследование показало, что нет ни одного человека, который усомнился бы в этом обстоятельстве.

Вдова, услышав это, мягко улыбнулась.

– Эта уловка была спланирована доктором Ханадой. Я не могу передать, как помог нам доктор Ханада в этом деле. Он всегда защищал этот дом как тайно, так и явно, и то, что помолвка Кикуко состоялась, отчасти объясняется его добрым намерением спасти Кикуко, а отчасти – тем, что он хотел, чтобы, случись с ним что, нашу семью продолжил защищать его сын, молодой доктор. Все потому, что, как вы знаете, в амбаре есть человек, который уже пять лет не видел солнца, который склонен к болезням и которому требуются лекарства.

Вдова, успокоившись, продолжила рассказ:

– Вы все уже поняли, тут нечего скрывать. Однако позвольте рассказать вам о тяжелых обстоятельствах того времени. Когда Кику как обычно резвилась в саду, Дзинкити внезапно рванулся к ней, придушил, изнасиловал и оставил беременной. Я заподозрила, что Кикуко собирается покончить с собой, и смогла это предотвратить. Когда мы узнали о случившемся, отец пришел в такую ярость, что позвал в гостиную проходившего мимо сада Дзинкити и заколол его до смерти мечом. Следуя любезным указаниям доктора Ханады, который поспешил к нам на помощь, мы сняли кожу с лица Дзинкити и похоронили его под предлогом того, что господин страдал проказой, обезумел или покончил с собой, но, как вы теперь знаете, мой муж все еще жив и живет в этом амбаре. Хироси же с рождения был слабым, и мрачная тяжесть этой тайны стала для него невыносимой, поэтому, не в силах видеть его повседневные мучения, мы отправили его за границу, чтобы он мог прожить свою жизнь спокойно и в безопасности.

– Спасибо вам, госпожа, что рассказали. – Синдзюро выразил признательность и встал. – В три часа дня прибудет полиция, чтобы арестовать убийцу Ханады и Ногусы. Думаю, однако, для этого вполне достаточно будет воспользоваться гостиной у входа. Ни мы, ни, разумеется, полиция – никто больше не подойдет к этому амбару. Мадам, продолжайте по возможности еще долгое время воровать в магазинах. Когда ваша дочь выйдет замуж, вам придется намного труднее, верно? Мне жаль говорить, но мы должны арестовать Кадзую, убийцу Ханады и Ногусы.

Синдзюро, кивнув им двоим, вышел, оставив двух заядлых воришек ошеломленными и глубоко взволнованными.

– Кадзуя не знал переживаний матери, ее страданий. И все же, пытаясь защитить мир в семье, он, сам того не ведая, убил ее главного покровителя. Стоит ли называть это печальным недоразумением, горькой ошибкой, порожденной тайной, которую даже от собственного сына пришлось скрывать? – пробормотал Синдзюро с болью в голосе.

* * *

– Так выходит, убитым оказался убийца, а мертвый на самом деле был жив? – Кайсю радостно рассмеялся, увидев, сколь искусен обман. – Вот оно как. А Синдзюро, все поняв, сделал вид, что ничего не заметил, да? Теперь, получается, во всем свете этот секрет знают четверо: Синдзюро, Хананоя, а также Тораноскэ и я, Кайсю, и наиболее вероятным претендентом занять место шантажиста Ногусы является…

Здесь Кайсю внезапно замолчал, а Тораноскэ почувствовал себя так, словно ему в грудь попало пушечное ядро, он весь побледнел от тревоги, казалось, с него вот-вот потечет холодный пот.

– Что? Тора наш на это не способен? Видимо, с самого рождения он ни на что не годен.

Услышав это, Тораноскэ тут же вздохнул с облегчением, как будто с него сняли огромную тяжесть.

Он даже не успел толком испугаться.

История шестая Жемчужины, повидавшие кровь Перевод Е. Кизымишиной

Это произошло в январе 16-го года Мэйдзи[526]. Новое моторно-парусное судно «Сёрюмару» водоизмещением сто восемьдесят тонн, которое выпустила Токийская судостроительная компания, отправилось в свой первый испытательный рейс в Австралию. В те времена о Японии мало кто знал, и потому корабль вызвал большой интерес, а в каждом порту ему оказывали весьма теплый прием. Но, проходя вблизи острова Терсди[527], судно село на прибрежный риф и получило повреждения, из-за чего экипажу пришлось задержаться там на месяц для ремонта.

Как раз в этот период на острове Терсди царил «жемчужный бум» – в 12–13-х годах Мэйдзи здесь обнаружили превосходные места для промысла жемчужных раковин, и потому сюда со всего света начали стекаться добывающие суда, скупщики, а также банки, открывавшие там свои представительства. Рассказывают, что уже к 18-му году Мэйдзи сюда на заработки стали приезжать японские ныряльщики, но это уже отдельная история. А экипаж «Сёрюмару», волей случая задержавшийся на острове, от нечего делать тщательно изучал процесс ловли жемчуга.

Капитан корабля, Хатанака Тосихира, родом из провинции Босю[528], имел некоторый опыт добычи мелкого жемчуга в прибрежных водах Японии и потому с неподдельным интересом изучал местный промысел и в определенной степени им овладел. Однако именно это и стало началом его странной и трагической судьбы.

После завершения ремонта «Сёрюмару» вышел из порта острова Терсди и, отказавшись от первоначального плана следовать из Сингапура вдоль материкового побережья, взял курс на север через Макассарский пролив между островами Борнео и Сулавеси, следуя вдоль побережья Борнео. Когда корабль достиг северной части Борнео и приближался к морю Сулу, он вновь сел на риф. Лишь после нескольких дней упорных усилий команды, дождавшись прилива, они смогли наконец самостоятельно сняться с мели. Однако во время этой изнурительной битвы моряки обнаружили, что дно здесь представляло собой плотный ковер из крупных жемчужных раковин – белых и черных перламутровых моллюсков – куда более богатый, чем у берегов Терсди.

Позднее всему миру стало известно, что море Сулу – крупный промысловый район, но в те времена оно оставалось скрытой, никому не известной сокровищницей. Более того, согласно записям капитана Хатанаки Тосихиры и переводчика Имамуры Ёсимицу, эта неисследованная область находилась вовсе не в известных ныне жемчужных районах моря Сулу, а на дне вдоль необитаемого побережья Борнео, среди коралловых рифов. Даже сегодня его название и точное местоположение остаются неизвестными, и этот район продолжает быть тайной.

«Сёрюмару» благополучно вернулся в Японию, и по пути домой Хатанака сказал экипажу:

– Подумать только! Мы сели на мель у острова Терсди и увидели, как добывают жемчуг, а на обратном пути вновь сели на мель и обнаружили морское дно, сплошь покрытое огромными жемчужными раковинами! Разве это не знак, ниспосланный богами моря? Мне повезло родиться в Коминато, что в Босю, где живут два выдающихся ныряльщика – Ясокити и Киёмацу. Я своими глазами видел, что их мастерство превосходит любого водолаза с острова Терсди. Там раковины достают с глубины двадцать-тридцать хиро[529], а там, где были мы, глубина намного меньше – всего десять-пятнадцать хиро, а раковины одна к одной, да такие крупные, что их створки больше сяку[530]. Кроме того, земля вокруг совершенно необитаема, да и корабли почти не заходят, так что шансы, что нас уличат в нелегальном промысле, один к ста, если не меньше. А что, если взять Ясокити с Киёмацу и заняться ловлей жемчуга? Но никому ни слова – все держим в секрете!

Хатанака был на редкость смелым и закаленным морским волком, и на самом деле им двигала не жажда наживы, а любовь к риску. По правде говоря, мысль попробовать себя в жемчужном промысле больше походила на дерзкую авантюру, родившуюся в его жаждущей приключений душе.

У команды, воочию увидевшей грандиозный жемчужный бум на Терсди и изрядно этим воодушевленной, не могло возникнуть никаких возражений. К тому же все прониклись уважением к характеру капитана Хатанаки, и потому, загоревшись амбициями, но сдерживая охватившее их предвкушение, они старались сохранить невозмутимый вид при высадке на родную землю. Все было заранее тщательно обговорено, и, отправив корабль на ремонт, каждый принялся исполнять порученное ему задание, ожидая дальнейших известий от капитана.

Хатанака подал запрос о проведении исследования маршрута от Индийского океана к Цейлону и Бомбею и получил разрешение на новый рейс. Без промедления он тайно направился в Коминато, чтобы обсудить дело с Ясокити и Киёмацу.

Ясокити исполнилось двадцать восемь, Киёмацу – двадцать шесть. Они происходили из семей, которые испокон веков жили с воды, и даже среди моряков были известны как выдающиеся ныряльщики за моллюсками. Уж на глубину около тридцати метров они легко погружались без какой-либо экипировки. Снаряжение для погружения под воду, в частности водолазные костюмы со шлемом британской компании Siebe, уже давно импортировались в Японию. К тому же к 5-му году[531] эпохи Мэйдзи частная компания на Цукисиме[532] начала производить свои собственные аналоги. Эти костюмы в основном и использовали для ловли морских ушек.

Считается, что величайшими на свете ныряльщиками являются арабы, а вслед за ними – жители Окинавы. Аравийское побережье Персидского залива славится как лучший в мире район добычи жемчуга, и это ремесло у арабов является основным с незапамятных времен. Даже в наши дни они продолжают нырять без специальных приспособлений, полагаясь лишь на выносливость своего тела. Жители Окинавы также искусны в подводном плавании, и говорят, что особенно выдающиеся ныряльщики могут достигать глубины в тридцать хиро без всякого снаряжения.

Киёмацу и Ясокити не могли нырять без снаряжения на такую глубину, но были непревзойденными мастерами в промысле морских ушек. Пользуясь водолазным костюмом, они работали на глубине от тридцати до сорока хиро, проводя под водой почти час, и почти не страдали кессонной болезнью. Их успехи объяснялись не только крепким телосложением, но и осторожностью, тщательной осмотрительностью и тем, что они даже на мгновение не позволяли себе недооценивать стихию.

Ясокити и Киёмацу были энергичными молодыми людьми, которые родились и жили у моря, так что стремились испытать свои силы. Они мечтали исследовать неизведанные глубины дальнего Южного моря, где, по слухам, обитают рыбы-чудовища и ядовитые змеи, и найти огромные сверкающие белизной жемчужины. Под воздействием красноречия Хатанаки и охваченные амбициями они согласились сотрудничать. Однако смельчаки подводного мира всегда внимательны к деталям. Хотя на глубине от десяти до пятнадцати хиро нырять без снаряжения еще возможно, неизвестно, с какими трудностями им придется столкнуться в незнакомых водах. Поэтому, чтобы быть полностью подготовленными, они предложили использовать водолазные аппараты.

И Ясокити, и Киёмацу привлекали своих жен в качестве держателей веревки. Считается, что при нырянии на глубину не обладающие физической силой женщины не могут справиться с такой важной задачей, как удержание каната. Однако жены Киёмацу и Ясокити были воспитаны как опытные ныряльщицы ама[533]. Они знали морское дно лучше, чем улицы ближайшего города. Обращая внимание на натяжение веревки, они умели определять, что происходит с их мужьями на глубине. Для обоих ныряльщиков жены стали незаменимыми помощницами.

Затем для управления водолазным колоколом необходимо было найти лодочника, который бы с ними сработался. Требовалась хорошая слаженность всех участников, чтобы он умело вел корабль, следуя указаниям держательниц канатов.

Кроме того, для работы на глубине двадцати хиро нужно пятнадцать-шестнадцать крепких молодых людей для управления насосом. Собрав весь необходимый экипаж, требовалось также взять и хорошо знакомый водолазный колокол. Хотя для работы с насосом можно использовать обычных моряков, лодочнику Такэдзо, жене Ясокити – Кин и жене Киёмацу – Току пришлось поехать с ними. Кроме того, следовало захватить и водолазный купол Такэдзо.

Так группа из пяти человек покинула родные края, объявив по наказу Хатанаки, что отправляется на заработки в залив Тоса[534] и села на «Сёрюмару». Корабль, не вызвав никаких подозрений, спокойно вышел в море.

* * *

Говорят, женщинам не место на корабле. И Хатанака заметно беспокоился, что им пришлось взять жен ныряльщиков на борт. Но раз уж для управления веревкой подходили только они, ничего нельзя было поделать.

Когда через несколько дней они приблизились к месту назначения, его опасения начали подтверждаться. В прежних плаваниях ничего подобного не происходило, но на этот раз на всем корабле словно повисла угрожающая напряженность, создавая ощущение надвигающейся беды, и сам воздух стал тяжелым. Когда моряки видели двух женщин, в их взгляде уже не было дружелюбия – лишь ненависть, как будто они смотрят на что-то крайне неприятное. Чувствовалось, что их похоть уже на грани звериного инстинкта.

Кин и Току сравнялось по двадцать три года. Они не только ловко управлялись с веревкой для ныряния, но и сами спускались на дно за водорослями и ракушками, будучи настоящими ама. Их тела были полны силы, отличались гармонией, словно само воплощение здоровья. К тому же обе отличались привлекательной внешностью, что в данной ситуации только осложняло дело.

Кок этой шхуны, по фамилии Ямато, был настоящим хозяином камбуза, похожим на глубоководную рыбу. Просоленный морской бродяга еще ребенком пробрался без билета на заморский корабль и с тех пор скитался по свету, работая матросом на иностранных торговых и китобойных судах. Неудивительно, что его знания о море были обширны. Особенно на заграничных маршрутах даже капитану порой приходилось полагаться на его опыт, от погрузки воды и топлива в иностранных портах до закупки дешевого, но непортящегося спиртного. Все требовало умений Ямато.

Ямато выбрал пост корабельного повара вовсе не из-за своих кулинарных способностей, а ради желания сосредоточить в своих руках все привилегии на борту. Он лишь отдавал приказы другим матросам, заставляя их готовить, а сам целыми днями пьянствовал. И если кому-то из команды хотелось пропустить стаканчик или побаловать себя чем-то вкусным, приходилось платить – либо деньгами, либо услугами.

Больше всех Ямато ненавидел переводчик – Имамура Ёсимицу. Он вообще не имел отношения к морскому делу. Его нанимали специально для рейса за границу, и он был единственным интеллектуалом на борту.

Хотя предстоящий рейс на деле был всего лишь вылазкой на контрабандный промысел жемчуга, официально он числился заграничным плаванием – и потому Имамура снова оказался на борту. Возможно, его больше всех занимала цель экспедиции. Имамура до сих пор не мог забыть жемчужную лихорадку, что застал на острове Терсди. Вслед за открытием новых месторождений вдоль безымянных берегов за одну ночь вырастали целые города из тысяч и десятков тысяч людей. Среди туземных ныряльщиков и их семей расхаживали окруженные слугами зажиточные торговцы, владельцы судов и банкиры с дорогими сигарами в зубах. А еще в тени деревьев в белых одеяниях отдыхали белокожие красавицы из их семей и иностранные чаровницы с темной, но до загадочности прекрасной внешностью. В шатрах, которые ставили на ночь, устраивались шумные пиршества богачей, которые окружали себя дамами. И вся эта пестрая, безумная вакханалия вращалась вокруг единственной страсти – жемчуга. Там бушевал неистовый пыл красавиц, готовых без сожаления отдать все ради одной жемчужины.

В прибрежных водах Японии жемчуг добывают из устриц, называемых акоя, но жемчужины в них мелкие. Самые крупные жемчужины в основном собирают у белых устриц Pinctada. Эти моллюски вырастают до тридцати сантиметров, и лишь такие старые, большие раковины хранят в себе действительно крупные жемчужины. Но стоит только промысловым судам собраться в одном месте – и такие устрицы быстро вылавливаются подчистую, поэтому владельцы шхун ожесточенно конкурируют за право первыми добраться до нетронутых вод, куда еще не спускались ныряльщики.

Говорят, что на подводном участке, который обнаружила команда «Сёрюмару», лежали сплошь старые раковины величиной больше сяку, что ранее не встречалось на Терсди. Кроме того, здесь же раскинулся целый подводный лес черных перламутровых раковин, достигающих шести-семи сунов[535]. Иногда именно из этой черной раковины рождаются жемчужины цвета ночи – редчайшие сокровища, ценность которых практически безгранична.

Имамура был реалистом, смотрящим на мир хладнокровно и вовсе не склонным к буйным мечтаниям. Даже на острове Терсди он не дал жемчужной лихорадке себя ослепить. Но теперь, когда он направлялся в край, где раковины с жемчугом образовывали несметные колонии, каких не сыщешь нигде в мире, в нем вдруг бурно вспыхнули простые земные желания и страсти. Да, теперь те невозможно прекрасные иностранные красавицы уже не казались недосягаемыми.

Именно он почувствовал бо́льшую тревогу, чем Хатанака, услышав, что на корабле будут две молодые женщины. Перед тем как подняться на борт, он навестил Хатанаку и сказал:

– Если женщинам неизбежно предстоит стать держательницами веревок, то ничего не поделаешь, но в таком случае я прошу вас уволить Ямато с должности повара. До тех пор, пока этот человек, ядовитый, подобно глубоководному угрю, остается на корабле, женщинам не удастся спокойно взойти на борт без риска навлечь беду.

– Я тоже думал об этом, – ответил Хатанака, – но, как говорится, «одна доска отделяет тебя от ада». У моряков есть особое чувство братства, и те, кто с нами в плавании, для нас названые братья, самая настоящая семья. Отказаться от родни лишь потому, что на борт поднимаются женщины, для меня слишком трудно. Кроме того, такой поступок также может привести к печальным последствиям. Так что прошу предоставить мне как капитану право принять решение.

После того как его таким образом попытались успокоить, Имамура, не будучи моряком, уже не имел возможности продолжать настаивать на своем.

Когда корабль покинул Токийский залив, Хатанака собрал всех на палубе и сказал:

– Итак, есть одно важное правило, которое я должен твердо установить во время нашего плавания. Никаких азартных игр на борту. Карты – неотъемлемая часть жизни моряка, но речь вовсе не о ставках на жалованье. Это путешествие обещает принести огромные богатства, которые могут изменить вашу жизнь. Однако, рискуя этими деньгами в картах, вы можете потерять все до последнего. Если кто-то из вас увязнет в азартных играх, все, что мы с таким усилием начали, окажется напрасным. Поэтому, повторяю, ни в коем случае не делайте ставки!

Эти слова говорились с оглядкой на Ямато. Он был мастером азартных игр и знатоком всяческих обманов. Искусен даже в игре в го и сёги. Причем он никогда не выигрывал слишком очевидно, всегда чередовал победы и поражения, искусно скрывая свой талант, в итоге всегда терял немного, но выигрывал по-крупному. Ямато всегда оказывался победителем в конце, но так ловко доводил игру до предельной остроты, что и до сих пор находились те, кто попадался на его удочку, не замечая разницу в уровне мастерства.

Чем дольше продолжалось плавание, тем труднее становилось справляться со скукой, особенно с учетом того, что на борту находятся женщины. Ямато предложил заманчивую идею:

– А что, если играть не на жемчуга? Можно же как раньше, на жалованье. Тогда и капитан не будет против.

Когда он это сказал, искушение стало непреодолимым – ведь на корабле нет иных развлечений. Со временем азартные игры стали явными, и это стало известно Хатанаке. Однако пока ему отвечали, что играют только на жалованье, он не мог ничего запретить. Но на деле ставки начали выходить за эти пределы, и, если посмотреть записи, становилось ясно, что суммы долгов существенно превышают обычные доходы моряков.

Однако возникла проблема: водолаз Киёмацу слыл заядлым игроком. С юных лет он погружался под воду и ради заработка, и ради забавы, наблюдая за старшими товарищами, потому знал не понаслышке, насколько страшна кессонная болезнь. А если нырять, заразившись венерической инфекцией, это может повлечь мгновенную смерть. Кроме того, вредно чрезмерное употребление алкоголя. Сдержанность в выпивке и связях с женщинами – основа жизни для водолаза. Однако среди людей моря Киёмацу был известным смельчаком. Хоть он и воздерживался от вина и любовных похождений, его врожденный дух соперничества никуда не исчезал, а просто проявлялся в страсти к азартным играм.

– Эй, Киёмацу! Ты что, думаешь, раз у тебя есть баба, так можно наплевать на мужское товарищество? Не только же с женушкой время проводить! – поддевал его Ямато.

А Киёмацу, которому это занятие приходилось по душе, да еще уверенный в собственных силах, не мог устоять и присоединялся к компании. С тех пор он с утра до ночи пропадал за азартными играми. Старший товарищ Ясокити и лодочник Такэдзо, беспокоясь о нем, вместе с его женой Току пытались вразумить ныряльщика, но напрасно. В конце концов, Хатанака, не выдержав, подозвал Киёмацу и сказал:

– Я понимаю, что жизнь на корабле скучная и хочется развеяться за игрой, но этот Ямато – человек с недобрыми намерениями. Когда окажешься по уши в долгах, уже не будет возможности что-то исправить. Прекрати это, пока не стало слишком поздно.

– Да ну, – ухмыльнулся Киёмацу. – Как будто я ему проиграю! В основном выигрываю-то я.

– В этом твоя ошибка. Я тоже долго жил на корабле, я старше тебя, и глаза у меня более опытные. Этот Ямато – настоящий мастер обмана в азартных играх. Даже моряки на этом судне, которые проигрывают много лет, каждый раз, играя с Ямато, все равно надеются, что именно в этот раз им повезет. Его талант огромен. Ты в конце концов попадешься, так что бросай сейчас, пока не поздно.

– Мы, чья работа – быть на морском дне, на воде готовы играть хоть с тигром, хоть с волком! – смеялся бесстрашный ныряльщик, не обращая внимания на уговоры.

Ямато, поняв характер Киёмацу, уже мысленно посмеивался: «Этот парень – легкая добыча, я без проблем заставлю его играть по моим правилам». Но он не торопился. Безжалостный Ямато знал, когда нужно действовать, и не спешил. Среди моряков был крепкий парень по фамилии Игараси, отчаянно тоскующий по женской ласке и не находящий себе места из-за непрекращающегося внутреннего напряжения. При взгляде на Току и Кин его охватывало сильное желание, он едва сдерживался, чтобы не наброситься на них в порыве страсти. Игараси с широкой улыбкой наблюдал за смелой игрой Киёмацу.

– Эй, послушай, – сказал он. – Я поставлю всю свою прибыль от жемчуга, а ты поставь женушку. Сыграем?

Он заводил этот разговор по два-три раза за день. Киёмацу уже не удивлялся, но стоило услышать это, как моряки, сидевшие вместе с ним, резко напрягались, выражение их лиц моментально менялось. Чувства у всех были одинаковые: жгучая страсть. Только Ямато, слышав это, сохранял невозмутимую улыбку.

– Хватит уже, развратник. Ныряльщик и тот, кто держит веревку, – одно целое. Если этот паршивец начнет царапаться с женой, мы же все без жемчуга останемся. Такого озабоченного щенка, как ты, еще поискать!

Ямато одернул Игараси и, повернувшись к Киёмацу, сказал:

– Ты только глянь на эти морды… Все как один аж в лице переменилась, затаили дыхание. Жену свою не вздумай больше выпускать из каюты. Они тут все – голодные до бабы волки. А ты совсем идиот – на корабль с одними мужиками жену тащить!

Даже будучи пьян, Ямато не терял самообладания. Благодаря этому «Сёрюмару» без бурь и волнений добрался до намеченного места.

* * *

Настал первый день работ, но основная деятельность по добыче жемчуга еще не началась. Сначала требовалось погрузиться без снаряжения и исследовать морское дно. Ни Ясокити, ни Киёмацу не знали, что такое белый перламутровый моллюск пинктада. У них также не было никакого представления о коралловых рифах в Южных морях, поэтому сегодняшний день посвятили изучению подводного ландшафта.

Горы на суше прятались в джунглях и казались абсолютно черными. Вскоре в направлении берега выросли омываемые волнами черные скалы. Приближался отлив. Матросы спустили на воду водолазный колокол Такэдзо. Когда все было готово, в него сели сам Такэдзо, Ясокити и Киёмацу. В этот момент матросы замерли, затаив дыхание, с широко раскрытыми от удивления глазами.

Сквозь их толпу к борту шли Кин и Току. На женщинах были белые нижние рубахи дзюбан с короткими рукавами, белые штаны, а волосы плотно подвязаны полотенцами. Сегодня им не требовалось управлять канатом. Вместе с мужьями они погружались под воду, ведь, чтобы использовать сигнальные веревки, нужно знать состояние дна.

Они спускались по лестнице молча. Но как же стройны и прекрасны были тела этих двух ныряльщиц! Их длинные снежно-белые ноги смотрелись красиво, однако взгляд задерживался то на обвязанной тугим поясом узкой талии каждой из женщин, то на пышной груди, то на мягком животе. Прикрытые белой одеждой, они будили самые сокровенные помыслы.

Сев вместе с ними, Хатанака направил лодку к отмеченному участку моря. Четверо – двое мужчин и две женщины – надели подводные очки и с зажатыми в зубах ножами начали поочередно нырять в неглубокие воды, не превышающие десяти хиро. Дно расстилалось бескрайним полем цветущих рифов. Некоторые крупные рыбы неподвижно застыли, сверкая глазами, другие спокойно проплывали мимо. Лодка вышла к просторной песчаной равнине. Там, выстроившись рядами, словно поставленные вертикально большие тарелки, покоились белые перламутровые раковины. Стоило приблизиться, как они мгновенно захлопывались. Эти раковины крепко удерживались за дно прочными нитями, поэтому просто руками их вытащить не удавалось – требовалось срезать ножом.

Вокруг рифов кружили быстрые течения, изрядно бросая ныряльщиков из стороны в сторону. Однако богатые краски морского дна очаровывали своей красотой, отвлекая от страхов, связанных с демоническими рыбами и ядовитыми змеями.

Они стремительно погружались на глубину от десяти до двадцати, а затем и тридцати метров, прижимая к себе свинцовый груз весом около четырех канов[536], прикрепленный к веревке. Во время спуска вокруг царила кромешная тьма, но, достигнув дна, они оказывались в подводном сиянии. Это было место их работы – простирающаяся далеко равнина, покрытая тонким слоем белого песка, где повсюду, словно поставленные на ребро тарелки, возвышались огромные раковины жемчужных устриц.

Четверо ныряльщиков держались группой, не поднимаясь на борт в течение четырех часов. Когда женщины всплывали, чтобы перевести дух, матросы с «Сёрюмару», затаив дыхание, пристально всматривались в их лица – единственное, что показывалось на поверхности. Они находились в пятистах метрах от судна, едва различимые в воде лишь по белым повязкам на головах. Однако для моряков эти едва заметные образы были неиссякаемым источником фантазий.

Имамура неотрывно наблюдал за ныряльщицами с неменьшим, чем у матросов, интересом. Ему самому было всего тридцать лет. Хотя работа переводчика позволяла вести образ жизни, не чуждый удовольствий, в тот момент ему казалось невероятным, что в Японии можно увидеть женщин, наделенных такой глубокой притягательностью.

Он не отличался склонностью к фантазиям, но вдруг задумался: не подводный ли это дворец Рюгу-дзё[537]? Не духи ли это, принявшие человеческий облик? Однако подобные мысли были лишь самообманом, призванным скрыть истинные чувства. Он пытался обмануть себя, чтобы не осознавать охватившую его жгучую страсть. Ведь на самом деле Имамура еще неистовее жаждал плотской любви, чем даже Игараси и Ямато.

Водолазы поднялись на борт. Когда женщины взошли на корабль, мужчины обступили их, дрожа от возбуждения. Вдруг один из них, шатаясь, шагнул вперед. Он склонился, точно пьяный, поднимающий руки в молитве, а затем, будто воздавая поклон, прижал руки к ягодицам Кин. И тут же, словно обессиленный от этого прикосновения, внезапно обмяк, рухнул на колени и опустил голову. И все же за мгновение, прежде чем его взгляд потух, остальные не могли не заметить пугающего пламени, вспыхнувшего в его взгляде, которым он впился в бедра Кин.

Люди, словно одурманенные бездумные глупцы, молча наблюдали за происходящим. Лишь когда Кин отпрянула и поспешно убежала, они, наконец, вздохнули, но никто не решился заговорить. Дотронувшийся до Кин мужчина был Кинта, самый взрослый на этом судне матрос тридцати трех лет, обладающий репутацией честного, но недалекого человека. Никто и представить себе не мог, что он способен на подобное.

Имамура, досмотрев сцену до конца, содрогнулся. Но потряс его не сам поступок Кинты, а запредельная притягательность прелестей Кин. В его глазах, в его мыслях, во всем его существе проснулся ядовитый змей-искуситель.

На следующий день они взялись за работенку по-настоящему. Ясокити и Киёмацу ныряли по очереди. Хатанака тоже сел в водолазный колокол и руководил пятнадцатью рабочими, которые, сменяя друг друга, качали насос. Поскольку любая ошибка могла привести к беде, Ямато, Игараси и Кинта были освобождены от этой работы, но Игараси упорно просил, чтобы его допустили к насосу. А все потому, что на лодке находились две женщины.

Как они и предвидели, морское дно оказалось безграничным царством гигантских белых раковин. В изобилии встречались и черные. Ясокити и Киёмацу без особого труда добывали зрелые жемчужницы, которые ныряльщики с острова Терсди с трудом находили по три штуки в день; порой им попадались весьма ценные экземпляры. Ночь они проводили за подсчетом собранного за день, а на рассвете следующего дня, на глазах у всех, сам Хатанака вскрывал раковины в поисках жемчуга.

Качество жемчуга зависит от места его формирования. Он бывает двух видов: тот, что образуется в мантийной полости, и тот, что на мускуле, при этом первый более ценен. Среди мантийных наиболее качественными считаются жемчужины, которые формируются в периферийных тканях моллюска, – они обладают хорошей формой, цветом, блеском и, как правило, крупные. Жемчужины, возникающие в мантии в районе вершины створок, часто имеют неправильную форму, но среди них встречаются овальные, с ярким блеском. Те, что образуются в центральной части мантии, покрывающей внутренние органы, как правило, небольшие.

Мышечный жемчуг часто неровной формы и не такой блестящий, потому практически не имеет ювелирной ценности.

Однако это не такое уж частое явление, и не из каждой старой белой жемчужницы можно добыть жемчуг. Тем не менее, белые перламутровые моллюски, даже без драгоценностей, сами по себе можно продать довольно дорого как декоративные изделия (в сегодняшних деньгах – около полутора или двух тысяч иен).

Раковины, найденные на морском дне командой «Сёрюмару», отличались не только гигантским размером, но и чрезвычайно хорошим показателем содержания жемчуга. Более того, среди них было много драгоценностей отличного качества, и каждый раз, когда Хатанака вынимал серебристо-белую горошину, из уст присутствующих невольно раздавался восторженный возглас.

Собранные жемчужины распределялись справедливо в зависимости от количества. Затем установили порядок, в котором каждый поочередно выбирал свою долю. Первым шел Хатанака, затем – Ясокити, Киёмацу и Такэдзо, а далее – по рангу остальные члены экипажа. Имамура являлся временным членом экипажа, поэтому занимал место выше младших матросов, по старшинству приблизительно посередине. Последними в очереди были женщины – Кин и Току. Пока оставались жемчужины, этот порядок повторялся, и каждый выбирал свой перламутр в установленной очередности. Такой план предложил Хатанака, который считал подобную систему справедливой, и, несмотря на значительные различия, никто не высказывал недовольства, пока не произошла неожиданность.

С каждым днем количество крупных и высококачественных жемчужин увеличивалось. Крупные блестящие жемчужины, которые раньше казались удачей для любого, начали появляться у каждого, а то и по несколько штук – невиданный урожай.

Такая ситуация значительно повлияла на отношение экипажа к ныряльщикам.

Это случилось на сорок пятый день. Киёмацу добыл огромную черную жемчужницу. На следующее утро Хатанака первым делом поднял раковину и показал ее всем.

– Настоящий король среди черных жемчужниц. Но, как правило, такие исполины словно божественные реликвии: либо оказываются пустыми, либо скрывают внутри нечто совершенно бесполезное.

До сих пор так и случалось. Однако когда Хатанака разломил раковину и коснулся мантии, он вдруг напрягся и с удивлением оглядел всех.

– Странно… Здесь какая-то крупная шишка. Неужели…

Капитан поднял нож и, осторожно работая лезвием, начал срезать мясо. Вскоре он просунул пальцы внутрь. Лицо его исказилось напряжением, а губы крепко сжались, словно он сцепился с вором. Хатанака вытащил жемчужину – безупречно круглую, сверкающую глубоким черным блеском. Каких же она была размеров! Даже если сложить вместе пять крупнейших жемчужин, найденных до сих пор, они не сравнялись бы с ней. Черная жемчужина весом в триста гранов[538] не имела себе равных во всем мире.

Киёмацу взял перламутр в руки, завороженно глядя на него. Даже среди черных жемчужниц редко встречаются по-настоящему темные экземпляры, чаще попадаются серебристо-белые. Какой у нее блеск! Круг света, словно лунный ореол, очерчивал черным холодом бесконечную окружность и, своим ледяным притяжением, затягивал человеческие сердца внутрь жемчужного шара. И пусть размером эта жемчужина всего лишь с крупную бусину в бутылке лимонада рамунэ[539], кажется, что внутри ее – бесконечная Вселенная.

«В таких гигантских старых раковинах и правда могут скрываться настоящие сокровища. Как обидно: я сам их добываю, но не могу забрать драгоценность себе», – подумал Киёмацу.

С этого дня его решимость погружаться в морские глубины возросла. Он был третьим в очереди за жемчугом. Если бы Киёмацу нашел еще пару таких же, одна бы точно досталась ему. Он не сомневался, что это возможно, ведь на морском дне бесконечное множество старых раковин.

Киёмацу изо всех сил искал старые жемчужницы, выбирая самые большие, и постоянно просил подольше остаться под водой. Прошло сорок пять дней. Потом еще столько же. И вот чудо: Киёмацу нашел невообразимых размеров белую раковину. Он потратил немало времени, чтобы отрезать нити-усики, которыми она держалась за дно.

– Ага, теперь это господин белых жемчужниц, – тихо произнес Хатанака, взглянув на раковину, но, увидев лицо Киёмацу, почувствовал холодок и замолчал. Не заподозрил ли он убийственного намерения, исходящего от ныряльщика? Как будто что-то мрачное, похожее на тень бога смерти, медленно окутывало Киёмацу.

Закончив работу и вернувшись на корабль «Сёрюмару», ныряльщик обратился к Хатанаке:

– Извините, но не могли бы вы сейчас открыть ту белую раковину и показать ее мне? Я просто не могу устоять, хочу увидеть, что внутри.

– Вот как. Ну что ж, это и правда господин среди белых жемчужниц. Добыв такую раковину, естественно, хочется заглянуть внутрь – такова уж человеческая натура, – согласился капитан.

Всех собрали на палубе и вскрыли только эту старую раковину. И удивительное дело: внутри оказалась огромнейшая жемчужина – ослепительно серебристая, идеальной круглой формы, вдвое больше черной. Вес ее составлял целых пятьсот тридцать гранов. Это была самая большая жемчужина в мире. Такого огромного перламутра не упоминали даже древние легенды.

Киёмацу держал жемчужину в руках и внимательно ее разглядывал. Холодный пот покатился по его лбу, а глаза налились кровью. Дышать стало тяжело. Люди, пораженные увиденным, не отрывали от него взглядов. Киёмацу молча вернул драгоценность Хатанаке. И тут же повалился на спину.

– А-а-а! – в один голос вскрикнули Току, Ясокити, Кин и Такэдзо. Току бросилась к нему.

– Кессонная болезнь!

Ясокити решительно стал давать указания:

– Солнце еще высоко, а море спокойно. Нужно опустить его на дно, чтоб спасти. Чем скорее начнем, тем быстрее он поправится. Спустите водолазный купол.

Киёмацу переоценил свои силы, ослепленный одержимостью. Ради старой раковины он слишком долго находился под водой. В поисках жемчуга он спустился на очень большую глубину. Именно это и довело его до беды.

Декомпрессия – единственный известный в то время метод лечения. Это способ, к которому японские ныряльщики пришли сами, интуитивно, но он оказался вполне разумным. Больного снова опускали на большую глубину. Если случай был не слишком тяжелым, то, находясь там, человек чувствовал облегчение. Затем его постепенно поднимали наверх, повторяя процедуру снова и снова, пока он полностью не выздоравливал.

К счастью, Киёмацу легко отделался. Он ощущал онемение от плеч до кончиков пальцев и немного ниже колен, но через три дня сильная боль прошла.

Запасы провизии и воды, которые они взяли с собой, начали подходить к концу. Однако Хатанака сдерживал стремление всех поскорее вернуться на родину, так как необходимо было полностью вылечить Киёмацу. Прошло пять дней, и стало ясно, что у Киёмацу осталось только онемение в плече и даже без дальнейших спусков под воду он полностью выздоровеет. Тогда решили наконец отправляться в обратное плавание на родину. В тот вечер раздали сакэ и отпраздновали долгожданный урожай.

– Ну что ж, завтра мы разделим жемчуг между всеми. Такой богатый улов – даже на острове Терсди о таком никто не мог бы и мечтать. По пути домой мы зайдем в оживленные китайские порты, вроде Гуандуна и Ханчжоу, так что, кто захочет, может сразу обменять жемчуг на деньги. Даже у тех, кому досталась самая малая часть, выйдет не меньше тридцати-сорока тысяч иен. У каждого будет по одной-две жемчужины, достойные стать частью лучшего ожерелья в мире – настоящее богатство. У всех есть записи о своих долях, так что каждый знает, сколько ему причитается, а жемчуг в полном порядке хранится в сундуке. Ждите завтрашнего дня, а сегодня давайте отпразднуем и расслабимся.

В тот вечер устроили большую попойку. Хатанака специально позвал к себе в каюту Ясокити с женой, Такэдзо и Имамуру, чтобы поблагодарить их за труды. Киёмацу еще полностью не оправился от болезни, поэтому воздержался от выпивки и не показывался, вместе с Току запершись у себя в каюте – как оказалось, к счастью для себя. Ясокити наконец-то выполнил свою задачу и сбросил груз с души, так что впервые напился в стельку. И вот, посреди пиршества внезапно появился Игараси. Глаза у него налились злостью, и он выкрикнул:

– Капитан! Сегодня особое застолье. Нехорошо бабу одному себе оставлять. Пусть и к нам за стол ее приведут!

Он уже изрядно захмелел. Хатанака заранее предусмотрел, что может дойти и до такого, и позаботился, чтобы женщины как можно реже попадались на глаза мужчинам. Жилые помещения были разнесены по разные стороны корабля. Кубрик, общий для всей команды, располагался на корме. На носу помещалась капитанская каюта и еще три отдельные. Ясокити и Киёмацу с женами занимали по одной комнате, а Имамуре, прежде размещавшемуся в целой каюте в одиночестве, приходилось теперь делить ее с Такэдзо. Даже уборной они пользовались отдельной от прочих матросов – две части корабля жили совершенно отдельно друг от друга. Добраться до трех этих кают в глубине можно было, только пройдя мимо капитанской по коридору. Если бы капитан запер коридор на замок, никто бы не смог проникнуть к ним или вмешаться в их быт.

Хатанака, далеко не робкого десятка, прошел огонь и воду, и его совершенно не испугал даже такой сильный бузотер, как Игараси.

– Что за безобразие – указываешь мне куда-то передать женщину?! – возмутился Хатанака. – Пусть даже временно, но она гость, которого я, Хатанака, пригласил. Вам до моего гостя не добраться. Считайте, что на этом корабле женщин вовсе нет!

Однако Игараси все же упрямо пытался протиснуться к Кин, и тогда Хатанака, не выдержав, схватил его за ворот и с силой оттолкнул. Поднявшись с земли со злобой во взгляде, Игараси прошипел:

– Как ты посмел! Не думай, что вечно сможешь наслаждаться ею в одиночку. Запомни – я тоже готов бороться!

Бросив эти слова, он развернулся и ушел.

– Стоит только напоить его, и вот что начинается, просто беда. Но сегодня ночью мы почти все допьем, так что с завтрашнего дня таких проблем не будет. Но, если опять заявится, снова будет бушевать. О-Кин, тебе лучше уйти пораньше, запри дверь и отдыхай.

Отправив Кин в комнату, мужчины еще больше вошли в пьяный кураж. Хатанака, будучи мужчиной, знал, что после нескольких месяцев одиночества проще и спокойнее напиваться, когда рядом нет женщины, которой нельзя даже коснуться.

В этот момент снова раздались громкие, топающие шаги, и в каюту ворвались четыре-пять матросов во главе с Игараси. Хатанака быстро выхватил из ящика пистолет, и, прицелившись, сказал:

– Я уже давно капитан, но ты первый, кто создает так много проблем. Имей в виду – если понадобится, я тебя застрелю.

Увидев пистолет, Игараси заметно побледнел, но все же ответил:

– Да кто тут тебе проблемы создает? Если тебе не хочется делиться женщиной, то хоть к себе в компанию нас прими.

– Осмотрись хорошенько – где ты видишь тут женщину?

– Что, ты даже компанию нам не составишь?

Не выдержав, Имамура вскочил и сказал:

– Мы не отказываемся сидеть вместе с вами. Женщина уже уснула. Мы одни здесь, вот вы и завидуете. Если бы мы выпивали вместе, вы бы так не волновались. Ясокити и Такэдзо, давайте, пропустите стаканчик с ними. Пока мы сидим тут одни, они только выдумают всякие глупости.

Так успокоив Игараси и подтолкнув Ясокити с Такэдзо, они вместе поднялись и вышли.

Такэдзо был настоящим любителем алкоголя, тем человеком, который пил до тех пор, пока не свалится замертво. Он смутно помнил, как прошел через темную палубу и начал выпивать в большом кубрике, где тускло мерцала свеча, но когда внезапно очнулся, то осознал, что вокруг царит темнота и слышен только храп. Он снова закрыл глаза, а на следующее утро проснулся там же, где и лег. Тихо выбравшись, Такэдзо перешел палубу и подошел к капитанской комнате, где увидел застывшую на месте, бледную Кин. Она молча указала внутрь каюты.

Там находился мертвый Хатанака. Похоже, он был убит, когда спал в своем кресле с подлокотниками: ему в сердце вонзили гарпун, который ушел даже в спинку. В довершение всего сейф стоял распахнутым, а две больших жемчужины, черная и белая, пропали.

Кин спала крепко и проснулась уже утром, но муж, похоже, так и не возвращался. Встревожившись, она направилась в капитанскую каюту, где и обнаружила, что Хатанака убит.

Обыскали весь корабль, но не нашли ни Ясокити, ни двух больших жемчужин.

* * *

Ямато побледнел, услышав известие о загадочной смерти Хатанаки. Его первая мысль была о жемчуге. Тут же, под его руководством, осмотрели сейф, и оказалось, что кроме двух крупных жемчужин – одной черной и одной белой, – ничего не пропало.

– Ну что. Даже если кто-то их проглотил, чтобы спрятать, до Японии все равно найдем. С корабля никуда не деться! – усмехнулся Ямато, окинув всех взглядом.

Тело капитана предали морю, а его каюту тщательно убрали.

– С этого момента и до возвращения в Японию я тут за капитана. Кому не нравится, пусть скажет об этом прямо! – сказал Ямато, щелкнув затвором пистолета, который достал из ящика капитанского стола.

– Раз возражений нет, начинаем обыск корабля. Где бы ни спрятали, от моего соколиного глаза не ускользнет! – ухмыльнулся Ямато.

Последовательно обшарили каждый уголок кают Имамуры, Киёмацу и Ясокити, провели даже личный досмотр, но жемчуга нигде не было. Затем точно так же проверили всех остальных членов экипажа – безрезультатно. Но Ямато не собирался отчаиваться. Он велел всем оставаться на местах, а сам с несколькими людьми снова обшарил весь корабль. Однако поиски ничего не дали.

Он лишь усмехнулся еще шире:

– Да куда нам спешить? До Японии плыть еще долго. Слушайте все. Если не хотите, чтоб вас объявили убийцей, просто верните жемчуг в сейф. Мне плевать, кто убил капитана, но вора я прощать не собираюсь!

– Это ты тут не вызываешь доверия! Единственное, чего на корабле не проверяли, – это ты! – не выдержав, шагнул вперед Имамура.

– Что же, интересно. Ну, так давай поищем, – сказал Ямато, расстегивая верхнюю одежду и жестом показывая, чтобы его осмотрели. Имамура тщательно проверил его одежду, изучил все карманы и швы, а затем потребовал предъявить личные вещи, однако и там не было никаких драгоценностей.

– Я и так знаю, что не виноват, но, конечно, не стоит ничего упускать. Если что-то в моих вещах хочешь проверить, не стесняйся, обыскивай, – усмехаясь, сказал Ямато. – А теперь перейдем к распределению жемчуга. Не хочу, чтобы меня убили за то, что держу чужое добро. Разделим поскорее, а дальше следите за своим сами.

Он усадил всех на палубе, примерно в трех кэнах[540] перед собой расстелил белую ткань и поставил на нее большой поднос, полный жемчужин.

– Давайте так. Я буду стоять сбоку и смотреть, а вы по очереди садитесь напротив белой ткани. Возьмите пинцетом одну жемчужину, так чтобы все видели. Когда будете выбирать, не тяните вперед руку и не поднимайте жемчуг пальцами. Жемчуг, который уже взяли пинцетом и вытащили, потом не сможете поменять, даже если не понравится. Вы вольны выбирать на вид, так что не ошибитесь, – сказал он, и, сделав паузу, продолжил: – Так как я тут за капитана, то буду первым. Потом вместо убывшего Ясокити пойдет его жена, Кин. Далее по порядку, как раньше. Внимательно смотрите, как я делаю, и повторяйте точно так же.

Сказав это, он обошел остальных, сел перед белым полотном, оставив между собой и подносом расстояние в два сяку. Плотно прижав обе ладони к коленям, он вытянул шею вперед, пристально осмотрел поднос, а затем взял пинцет, лежащий перед собой, и аккуратно вытащил одну жемчужину.

Следующей была Кин, затем Киёмацу и Такэдзо, но так как у Киёмацу занемела рука, его заменила Току. Когда круг завершился, все повторилось в том же порядке. Так прошло около двадцати кругов, и распределение жемчуга закончилось без происшествий.

Конфликт начался из-за того, что Ямато, объявивший себя заместителем капитана, попытался переехать в каюту Хатанаки.

Удивительно, но первым против выступил Кинта. Неожиданным для этого увальня упрямым и хриплым голосом, он сказал:

– Я этого не позволю.

Глаза Кинты, будто под воздействием невыразимой эмоции, казались полностью белыми. На его дочерна смуглом лбу, обожженном тропическим солнцем, извивались синие вены, а белые зубы сверкали. Казалось, взгляд его останется таким же, даже если отрубить ему голову или задушить. Кинта, с выражением, как у мертвеца, снова закатил глаза и прокричал:

– Ни за что не позволю!

Присутствующие были ошарашены. Ведь только Кинта смог точно выразить свои чувства. В этот момент все застыли, словно вырезанные мастером деревянные статуи. Одновременно, будто одно существо, матросы вздрогнули и зашевелились. И вскоре начали одновременно кричать:

– Не смей!

– Только попробуй!

Не уступи Ямато в этот момент, его бы забили до полусмерти или, закатав в бамбуковые ширмы сударэ, выбросили за борт. Он сам, несколько удивленный таким ходом событий, лишь криво усмехнулся.

– Ах, вот как. Вы оказались куда более охочими до баб, чем кажетесь. Только увидите женский затылок и уже ведрами слюни пускаете. Что ж, с вашего позволения, я умею вовремя отступить. Отказываюсь, раз у вас, охотливые псы, так слюнки текут.

Ямато некоторое время размышлял, а затем указал на Имамуру.

– Убирайся из той комнаты и живи вместе со всеми в кубрике. Ты какой-то подозрительный. Я понимаю моряков, но вот что на уме у тебя – хоть убей, не разберу. Пока ты там околачиваешься, только нервируешь этих озабоченных развратников.

– Точно! Вот это правильно! – поддержали эту идею несколько человек.

И это действительно отражало общее настроение. Имамура тоже не мог ничего возразить. Подгоняемый Ямато, он тут же собрал свои вещи и был вынужден переселиться в общую каюту.

Лишь Кин и Киёмацу оставались безразличными к происходящему. Кин – потому что она лишилась мужа. А что до Киёмацу… Он выглядел мрачно, словно в него вселилась сама смерть. Несомненно, нещадной тоской его наполнило именно то желание, что привело к кессонной болезни. Черная жемчужина в триста гранов и белая в пятьсот тридцать пропали. А тем временем корабль уже мчался все дальше и дальше на север, и возможность снова выловить жемчуг была безвозвратно утеряна.

Лишь Ямато сохранял твердость духа. Каждый день он обшаривал судно, следил за поведением матросов. Так и не преуспев, он увидел, как вдали начали вырисовываться горы Японии. Но Ямато не терял надежды даже в тот момент, когда покидал судно.

Сначала «Сёрюмару» тайно привез Киёмацу и его земляков в Босю. Перед высадкой не забыли тщательно осмотреть вещи и обыскать их самих. Затем судно вернулось в порт Йокогамы, где было официально доложено, что во время плавания Хатанака скончался от болезни, а потому кораблю пришлось развернуться, не достигнув конечного пункта назначения. Таким образом, они разошлись, избежав подозрений.

* * *

С тех пор прошло более трех лет.

Однажды в летний полдень к дому Юки Синдзюро на Кагурадзака пришла женщина – Кин, жена Ясокити. В тот момент у Синдзюро в доме находились трое: Ханоя, Тораноскэ и О-Риэ. Поистине это была милость богов, сжалившихся над неумелыми, но пылкими любителями.

Синдзюро объяснил Кин, что эти трое помогают ему в работе, так что можно говорить откровенно, но чем больше Кин смотрела на них, тем все более странной казалась ей эта компания. Она не могла понять этого. Однако если допустить, что профессионализм настоящего детектива заключается в умении задействовать каждого помощника по-своему, странности этой компании находят свое объяснение.

– На самом деле, чтобы вы поняли суть дела, мне нужно начать с событий, произошедших почти четыре года назад… – заговорила Кин, готовясь раскрыть секреты «Сёрюмару».

Немного изменив тон, она продолжила:

– Итак, с чем я сегодня пришла? Причина моего визита заключается в следующем. С тех пор, как я вернулась, в мое отсутствие кто-то несколько раз обшаривал дом. Такое случалось, пожалуй, раз пять. Что странно, ничего не украли, но перерыли все – даже буддийский алтарь и коробку с рисом до самого дна. Я подумала, не ищет ли кто пропавшие жемчужины. Но когда я спросила у Току и Такэдзо, они сказали, что у них подобного не происходило. Не могу понять, почему обыскивают только меня. Одно дело, если бы муж был здесь, но раз он пропал, разве не разумно, что именно мой дом не должен подвергаться таким проверкам?

Кин вынула из-под пояса письмо и показала его Синдзюро.

Отправителем был Ямато. В письме говорилось, что в одном из домов в районе Симбаси состоится встреча, посвященная поискам преступника, похозяйничавшего на «Сёрюмару», и Кин приглашают поучаствовать. Письмо также сообщало, что придут Имамура, Игараси, Кинта, Киёмацу, Такэдзо, Току и сам Ямато – всего семь человек. Для тех, кто живет далеко, будут компенсированы расходы на дорогу, поэтому отправитель надеялся, что Кин не пропустит встречу. Собрание по розыску назначили уже на следующий день.

– Это письмо пришло примерно неделю назад, но я до вчерашнего дня раздумывала и, в конце концов, решила обратиться к вам. Меня раздражает, что в доме то и дело роются и что меня подозревают в том, чего я не совершала. Если мужа действительно убили, я хочу, чтобы вы наконец нашли убийцу. Конечно, раскрывать все секреты, может быть, нехорошо по отношению к другим, но, судя по этому письму, поиски ведутся как-то несерьезно, только среди своих. Так что я решила, что лучше поставить в этом деле точку.

– Господа Киёмацу и Такэдзо придут?

– В последнее время я не поддерживаю с ними близких отношений, так что даже не спрашивала.

– Раз уж речь идет о деле, произошедшем почти четыре года назад, расследование, вероятно, будет непростым. Если я появлюсь, это лишь заставит всех быть осторожнее в словах, что нам совсем ни к чему. Поэтому давайте заранее устроим все так, чтобы слушать разговор из соседней комнаты. Только прошу вас, не выдайте, что мы подслушиваем. Например, если вы будете нарочно их выспрашивать и пытаться сделать так, чтобы мы это услышали – такая медвежья услуга будет совершенно излишней.

Синдзюро без промедления отправился на место завтрашней встречи и поговорил с хозяином. Узнаваемое лицо знаменитого джентльмена-детектива сделало свое дело – ему без проблем разрешили устроиться в комнате по соседству, откуда можно было хорошо слышать разговор. Лично осмотрев помещения, он выбрал наиболее подходящее.

Синдзюро со своими спутниками пришли в зал немного раньше, сделали вид, что они обычные посетители, и слегка перекусили.

Тем временем в соседней комнате собрались участники. Пришли пятеро: Игараси, Кинта, Киёмацу, Такэдзо и Кин. Лишь Имамура и сам инициатор встречи так и не появились.

Игараси громко заговорил:

– Ямато вдруг взялся искать преступника и по доброте душевной решил сказать кто он? Что-то для него слишком великодушно. Здесь какой-то подвох, не находите? Если он назовет убийцу, в зависимости от того, кто это, можно будет выбить из него неплохих деньжат. Не слишком ли все гладко выходит? Уже два часа прошло, а Ямато так и не появился. Тут явно что-то нечисто.

Складывалось ощущение, что Игараси обладает настоящим преступным чутьем. Немного подумав, он продолжил:

– Спрошу прямо: здесь есть такие, кто кого-нибудь подозревает?

Все молчали.

– Вот и у меня нет никаких догадок. Но есть еще один вопрос: кто-нибудь из вас считает, что Ямато знает имя преступника?

Ответил Кинта:

– Неловко признаваться, но Ямато так настойчиво спрашивал, что я ему кое-что рассказал. Но это не значит, что я понял, кто преступник. Как вы знаете, я не дурак выпить. В тот вечер я принял немного, но вскоре мне стало плохо и, выйдя на темную палубу, я задремал. Проснувшись от ощущения, что кто-то рядом есть, я разглядел, как двое мужчин вышли из большой каюты, а через некоторое время кто-то из них, негромко вскрикнув, упал в море. Второй остался на палубе, но я не видел: толкнул он другого или тот свалился сам. Стояла темень, лиц не различить. Той ночью было облачно, и луна появилась поздно. Но одно могу сказать точно: эти двое шли по палубе от шумной общей комнаты, а оставшийся потом спустился в каюту капитана. Так как больше никто не пропал, логично, что в море упал Ясокити. Но кто второй, я не знаю.

– Ты хорошо осведомлен. Все теперь ясно. Вторым был Имамура, – сказал Игараси.

– Да вот только кое-что не сходится. Когда я утром проснулся, никто еще не вставал, и я глянул на их лица. Имамура спал в нашей каюте. И Такэдзо тоже.

Последовала пауза, потом кто-то с возмущением закричал, по голосу это был Киёмацу:

– Черт! Так значит, только я и спал в своей комнате? Меня обвиняете? Не смешите! Во-первых, я вообще не пил той ночью и лег в кровать. В общую каюту не ходил. Пусть найдется хоть один, кто видел меня за пределами моей комнаты!

– Никто не говорит, что ты убийца, – успокоил его Игараси.

– Вот оно что! Ямато – хитрый парень. Он шантажирует Имамуру. Дела у Ямато идут хуже некуда, а из всей команды «Сёрюмару» только Имамура выбился в люди. Этот тип теперь президент мелкой торговой компании в Сиба[541]. Но если Ямато затеял такую игру, значит, он сам не до конца верит, что сможет вытащить признание из Имамуры.

– Что-то тут не так. Я точно слышал, как Ясокити вернулся с палубы, – с подозрением сказал Киёмацу.

– И правда, тогда был еще вечер. Время где-то десять или полдесятого. А Кинта говорит, что слышал, как Ясокити упал уже под утро, разве нет?

– Да ерунда! Когда я после этого вернулся в кубрик, там уже половина народу валялась в отключке, но другая еще вовсю шумела. Была половина десятого. Ну, может, десять.

– А Имамура в тот момент находился в кубрике?

– Тут уж не скажу. Сам понимаешь, гвалт стоял, половина лежали в стельку пьяные, свечи едва светили. Я сразу забился в угол и уснул.

– Видел, как человек за борт летит, и хоть бы что. Вот же олух! – бросил Игараси.

– В том-то и дело! Я ведь думал, что тот, кто спустился в капитанскую, пошел докладывать об этом Хатанаке. А мне было неохота попадаться на глаза и разбираться, так что я просто лег пораньше.

В этот момент послышался напряженный голос Киёмацу:

– О-Кин, скажи-ка, разве Ясокити не возвращался в каюту около десяти? Он точно пришел обратно, я уверен!

– Нет, он не возвращался. А если и так, я спала и ничего не заметила. Но по виду комнаты, непохоже, что он приходил ночью.

– Нет, кто-то точно заглядывал в твою каюту. Я своими ушами слышал.

– Не ошибаешься с комнатой?

– Чепуха! Моя каюта была рядом с капитанской. А ваша – напротив моей. Комната Имамуры – рядом с вашей, сразу напротив капитанской, только между этими дверями есть небольшой промежуток.

– Как-то мне не по себе. Кто же тогда входил в мою комнату? Я-то спала и ничего не видела.

– Черт возьми! Если это был Имамура, то я вообще ничего не понимаю.

– Но что же этот человек делал в моей комнате?

– Точно не скажу. Как тот человек вошел в твою каюту, я сразу уснул. Знаю только, что он спустился с палубы и зашел в капитанскую. Пробыл там около получаса, а потом отправился в твою комнату.

– А что он делал в капитанской?

– Не знаю. Никаких голосов не слышал, звуков тоже не было. Непонятно. Да и не знал я, что там человека убивали.

Киёмацу как-то неуверенно замялся, но на этот раз Кин ответила резко.

– Ты что, не понял, что убивали человека? Комнаты-то одной доской разделены!

– Сказал же, что не слышал. Но не призрак же вошел в твою комнату. Совсем ничего не понимаю!

– Хватит уже, – прервал разговор Игараси. – Об этом можно говорить до бесконечности. Ждать Ямато и Имамуру – пустая трата времени. Я отчаливаю первым. Ну и денек бестолковый выдался, черт возьми.

С этими словами он поднялся и ушел. Оставшиеся четверо посовещались и решили, что на сегодня стоит вернуться домой. В этот момент Синдзюро резко отодвинул сёдзи и сказал:

– Подождите немного, господа.

Представившись, он попросил их снова собраться здесь завтра около полудня.

– На этот раз будем искать преступника под моим руководством.

Внезапное появление Синдзюро застало всех врасплох, но просьбе знаменитого детектива никто не смог отказать. Каждый из присутствующих сообщил адрес места, где собирался остаться еще на день. Киёмацу возмутился:

– Собрать только нас четверых и устраивать расследование – пустая трата времени. Почему отпустили Игараси?

– Я знаю, куда он направился. Он пошел к Имамуре в Сиба, чтобы шантажировать его.

– Раз уж вы так много знаете, почему бы не пойти туда прямо сейчас и не схватить преступника?

– Что вы, с теми жалкими уликами, что собрал Игараси, это даже не тянет на настоящий шантаж. Завтра я попрошу собраться всех – и Игараси, и Имамуру, и Ямато. Вы тоже обязательно приходите.

После этих слов Синдзюро всех отпустил. Кин не подала виду, что знакома с Синдзюро, спокойно попрощалась и удалилась. Тораноскэ, ошеломленный тем, как быстро Синдзюро заговорил о раскрытии преступления, спросил:

– Хотите сказать, завтра мы узнаем имя злодея?

– Думаю, в общих чертах все станет ясно.

– А большие жемчужины тоже найдутся?

– Это уж не знаю. Раз даже Ямато со своим всевидящим оком прочесал все, но не смог их отыскать, остается лишь гадать, куда они исчезли. Ну а теперь позвольте откланяться.

– Куда же вы?

– Нужно кое-что выяснить насчет ныряльщиков. До свидания.

* * *

На следующее утро Тораноскэ, как водится, закинув за плечо бамбуковый сверток, отправился в Хикаву навестить Кайсю. Этот старый отшельник всегда был дома, что в такие моменты приходилось весьма кстати.

Кайсю был основателем современной морской навигации в Японии. Свои лучшие годы он посвятил искусству судоходства, так что в корабельных делах разбирался как никто. Однако рассказ о приключениях «Сёрюмару» удивил даже его. Выслушав все в деталях, старик некоторое время молча делал себе кровопускание, держа нож обратным хватом, а потом спросил:

– Тора, а эта О-Кин… она красавица?

– Ростом немного выше среднего, для ныряльщицы у нее на редкость приятная наружность. Что ни говори, сложена превосходно, телом статная.

– Капитан Хатанака – смелый и жаждущий приключений человек, но его слабость дала волю похоти. Вино вскружило голову, и он поддался минутному порыву. Очень жаль такого достойного человека. Если бы он продержался еще немного, ничего бы не случилось. Когда спутники вместе отправились в общую каюту к матросам, в нем проснулось низменное желание. Он пошел в каюту О-Кин, силой овладел ею – и тем обрек себя на гибель. Ясокити – осторожный по характеру ныряльщик, и, скорее всего, разгульное пьянство моряков ему претило. К тому же из-за О-Кин команда, наверное, начала его задирать. Неудивительно, что он не смог там долго высидеть. Вернувшись чуть раньше, он неожиданно столкнулся с Хатанакой, который выходил из их с О-Кин комнаты. Поскольку капитан всегда вел себя безупречно, Ясокити, возможно, сразу даже не заподозрил ничего. Наверняка скорее испугался сам Хатанака. Понимая, что нельзя позволить Ясокити войти внутрь, он ловко завязал разговор, отвлек его и увел на палубу. Я там не был, поэтому в деталях могу ошибаться, но суть, думаю, такова. Хатанака оказался в безвыходном положении и столкнул Ясокити в море. Вернувшись к себе, он допил остатки сакэ и уснул, откинувшись в кресле. О-Кин, будучи женщиной сообразительной, быстро догадалась о случившемся и, дождавшись, когда Хатанака уснет, схватила гарпун и одним точным ударом убила его. Японские ныряльщицы умеют обращаться с гарпуном. Держа его в одной руке, они погружаются на глубину десяти хиро и там мастерски поражают рыбу. Ныряльщицы управляются с гарпуном так же просто, как ты сейчас – с палочками для еды. Покинув свою каюту и пробравшись в капитанскую, О-Кин убила Хатанаку, открыла сейф и похитила жемчуг, а затем вернулась в свою комнату. Все было проделано совершенно бесшумно, поэтому Киёмацу решил, что все совершил мужчина, спустившийся с палубы. Он до сих пор уверен, что это Ясокити, и потому пробирался в дом О-Кин в ее отсутствие, снова и снова пытаясь найти жемчуг. Киёмацу, похоже, не может от него отказаться. В западных странах именно истории о драгоценностях часто переполнены цепочками роковых совпадений и последствий. У нас подобных преданий с древних времен собралось немного – одно из преимуществ бедной страны. Возможно, это станет первым таким японским сказанием о сокровищах.

* * *

Подробный рассказ от начала приключений «Сёрюмару» вплоть до убийства занял много времени, и когда Тораноскэ покинул особняк Кайсю, уже близился полдень. К счастью, путь до Симбаси был недолгим, и он, обгоняя рикш, мчался к месту встречи. Все уже собрались, и в воздухе висело напряжение, точь-в-точь как перед началом матча. У Тораноскэ не осталось времени ни воспользоваться заимствованными у Кайсю изречениями, ни проявить свою проницательность – он был слишком занят, пытаясь успокоить дыхание и вытереть пот.

Синдзюро вынул из кармана листок бумаги и сказал:

– Итак, сегодня у нас отсутствует лишь Имамура, и причину я объясню позже. Тем не менее, у меня есть от него записка с ответами на вопросы, так что давайте будем считать, что присутствуют все, и перейдем к поиску преступника.

Синдзюро вновь внимательно изучил бумажку, затем поднял голову и обратился к Кин:

– Вчера вы говорили, что в ночь происшествия мужчина не посещал вашу комнату, но в ответе Имамуры указано иное. По его словам, около десяти вечера он прокрался в вашу комнату. Тут нет ошибки?

Кин с решимостью на лице моментально приготовилась все отрицать, но, заметив спокойствие и уверенность Синдзюро, который, казалось, знал все заранее, покраснела и опустила голову. Вскоре, подняв лицо, она произнесла:

– Действительно, такое было, но я спала крепким сном и вначале совсем ничего не заметила. Я осознала, что человек, с которым я делю постель, не мой муж, только когда уже оказалась в безвыходном положении. Кроме того, до настоящего момента я не знала, что это Имамура. Я поняла лишь то, что это кто-то чужой, не муж.

Кин собиралась еще что-то добавить, но Синдзюро ее остановил:

– Это все, что нам нужно знать. Звук, который услышал Киёмацу, не был галлюцинацией, он случился в реальности. Однако то оказался не Ясокити, а Имамура. В ответах Имамуры есть одна очень важная деталь: столкнув Ясокити с палубы и возвращаясь, он обнаружил, что капитана убили, а сейф вскрыли. Нет ничего удивительного в том, что Киёмацу не слышал звуков убийства или других шумов из соседней каюты. Ведь когда Имамура спустился, капитан уже был мертв. Имамура, как и утверждал Киёмацу, провел в каюте Хатанаки около получаса. Причина проста: он тоже искал жемчуг. Однако, осознав, что драгоценность уже похищена, он направил все усилия на установление вора. Ведь вполне логично думать, что это убийца совершил кражу. Тщательно осмотрев место преступления, он разгадал имя преступника, но сделал другое открытие: обнаружил те самые драгоценности, которые уже считал безвозвратно утраченными. Жемчуг нашелся в каблуке ботинка погибшего. В момент смерти капитан дернул ногой, и каблук слегка отошел от подошвы. Имамура обратил на это внимание и понял, что перед ним не обычная обувь, а тщательно сконструированная мастером-обувщиком шкатулка для драгоценностей с двойным дном. Этот тайник капитан подготовил еще до отплытия, предчувствуя, что он может понадобиться.

Внутри лежали две жемчужины, но Имамура не стал прятать их в карман. Вместо этого он вернул драгоценности обратно в тайник, плотно закрыл набойку каблука, оставив все так, чтобы никто ничего не заметил.

Если бы его поймали с драгоценностями, он мог быть обвинен в убийстве капитана. Судя по всему, он решил, что позже, когда все успокоятся и ослабят бдительность, у него будет возможность извлечь жемчуг. Потушив свечу и закрыв дверь, он вышел в коридор. В этот момент, осознав, что капитан мертв и его уже ничто не пугает, а также осознавая, что именно ради этого он убил Ясокити, он внезапно почувствовал неодолимое влечение. Решив, пусть будет, что будет, он пробрался в спальню госпожи О-Кин.

Выполнив свой замысел и почувствовав, как отступает алкоголь, он внезапно ощутил страх. Не в силах уснуть в своей каюте, он вернулся в общую комнату, где все уже мирно спали, и, сделав вид, что ничего не произошло, погрузился в сон. В итоге из-за самоуправства Ямато, который строил из себя заместителя капитана, Имамура потерял шанс забрать драгоценности, спрятанные в каблуке. Таким образом, эти не имеющие аналогов в мире жемчужины вместе с телом капитана вновь поглотили морские глубины.

Синдзюро обвел всех взглядом, улыбаясь.

– Итак, господа. Как вы поняли из вышеизложенного, преступник, убивший капитана ради того, чтобы забрать жемчужины, так и не смог похитить их. Что делать: ведь их не оказалось в сейфе, который он открыл. Тогда как он должен был рассуждать? Думал ли он, что кто-то уже украл их до него? Нет-нет. Капитан, как правило, не покидал свою каюту, так что до того времени преступнику не удалось бы их украсть, да и Хатанака не мог бы не заметить пропажи. Следовательно, если их нет в сейфе, то не потому, что они украдены, а потому, что их достали оттуда гораздо раньше. Он пришел к такому выводу, но не сразу после того, как открыл сейф, а позже, когда, успокоившись, уже более трезво обдумал случившееся.

Синдзюро вновь улыбнулся и оглядел собрание.

– Сейчас мы знаем, что жемчужины вернулись на морское дно. Однако до сегодняшнего дня кроме господина Имамуры об этом никто не догадывался. Значит, если даже зоркий взгляд Ямато не смог их обнаружить, напрашивался вывод, что они искусно спрятаны. Но кто их взял? Так мог рассуждать убийца капитана. Когда он открыл сейф, жемчуга там не оказалось, но он все же находился где-то в комнате капитана. Следовательно, пропал уже после того, как убийца покинул каюту, но прежде, чем преступление обнаружили. В период, когда это могло произойти, в капитанскую каюту входил лишь один человек – господин Имамура. Он обыскивал каюту в течение тридцати минут сразу после того, как убийца скрылся. Однако сам преступник не знал, что этим человеком был именно господин Имамура. Увидев, как тот направился в каюту Ясокити, он принял его за Ясокити. А что в итоге? После возвращения в Японию дом госпожи Ясокити досматривали целых пять раз. И единственным, кто принял господина Имамуру за Ясокити, оказался Киёмацу.

Киёмацу попытался сбежать, но Ханоя, тихо подкравшись сзади, без труда его схватил. Как всегда этот провинциальный мудрец проявил удивительную сноровку в самый решающий момент. Синдзюро спокойно посмотрел на Киёмацу и сказал:

– Когда все распределяли жемчуг, ты сказал, что у тебя онемела рука, и вместо себя отправил Току. Но, похоже, кессонная болезнь была лишь выдумкой и частью твоего плана, не так ли?

Приняв свою участь, Киёмацу ответил без капли раскаяния:

– Пока я вертел жемчуг в руках, действительно появились первые признаки кессонной болезни. Но вместе с ними пришло и другое чувство – щемящее, тоскливое, невыносимое. Я свалился на землю. Меня лечили кислородом, и спустя два дня болезнь прошла, но я продолжал притворяться, что руки и колени все еще немеют. Ждал удобного момента, чтобы убить Хатанаку. Это было похоже на жуткий сон.

Так Киёмацу признался во всем. О-Кин, поблагодарив Синдзюро, сказала:

– Я даже не предполагала, что упрямый Имамура так откровенно все расскажет.

Синдзюро слегка смутился и подумал: «Пустяки! Я всего лишь провернул обратный трюк: составил признание Киёмацу и этим вынудил Имамуру расколоться. Говорят, после 1948 года такие методы уже не пройдут…»

Но вслух он этого не сказал.

* * *

Выслушав рассказ Тораноскэ о настоящем преступнике, Кайсю слегка кивнул:

– Вот оно как… Значит, Имамура убил Ясокити, а Киёмацу – капитана Хатанаку. Кто бы мог подумать. Не менее удивительно, что один убил из-за похоти и узнал, где спрятаны сокровища, а другой – ради богатства, да только в сейфе не нашел ничего. И еще чудеснее, что Имамура так и не смог украсть жемчужины, и они сами собой вернулись на морское дно. Любопытно, что Киёмацу, ничего не зная, до последнего искал их и в итоге сам себя сгубил. Драгоценности всегда сопровождаются тайнами, но эти истории зачастую принимают самый неожиданный оборот. Впрочем, удивляться тут нечему. Маленький камушек, как шарик в бутылке лимонада рамунэ, может стоить миллионы иен. В этом мире нет ничего более загадочного, чем ценность денег. Так что, Тора, для твоего же блага лучше довольствоваться скромной жизнью и не стремиться без нужды к богатству. Не стоит даже мечтать о золотых горах – таких мыслей надо избегать.

Тора получил очередное неожиданное наставление, но с почтением выслушал каждое слово, так что беспокоиться было не о чем.

История седьмая Игра под камнями Перевод Е. Кизымишиной

– Я играю на уровне шестого дана[542]. – Ухмыльнувшись, Дзимпати живо потянулся за белыми камнями.

Дзимпати из Канды, известный в Эдо игрок в го, отличался необыкновенным азартом. По профессии он был плотником, но стоило ему оказаться у доски – и никто из любителей победить его не мог. Утверждал, что, если дать ему фору в два камня, обыграет даже самого Хонъимбо[543], а если просто сделает ход первым – выйдет на равных. Самодовольный до предела, Дзимпати и вправду играл великолепно. Приехав в далекий Кавагоэ, он и не думает молчать о своих способностях.

Что до Сэндо Цуэмона из Кавагоэ в провинции Бусю, то имя его в кругах игроков го знали по всей стране. Говорили, что с форой в два камня он способен держаться достойно даже против лучших мастеров. Он с готовностью бросал вызов представителям разных школ го и за свои успехи получил разрешение именоваться пятым даном. Приезжая в столицу во время санкин-котай[544] и слыша о славе Цуэмона, самоуверенные игроки из разных уголков Японии предлагали ему поединок. Он с удовольствием соглашался, но все они неизменно проигрывали. Эти игроки не годились ему в соперники. Мастерство Цуэмона не было лишь увлечением богатого господина. Он по праву обладал уровнем полноценного пятого дана, и такая подтвержденная репутация мастера среди игроков го по всей стране сохранялась уже двадцать лет. За исключением профессиональных мастеров школ, он считался первым среди провинциальных игроков. Настоящий эксперт. Но Дзимпати его не боялся. Он был самоуверенным парнем, фыркал, раздувая ноздри как кабан: «Да этим самодовольным индюкам из столицы я бы дал фору в три очка и подчистую бы всех одолел». Для любителя он обладал, безусловно, выдающимся мастерством – соответствующим примерно уровню второго профессионального дана.

«Выкупил себе пятый дан у мастеров из школы го, окружив их льстивым вниманием. Но в конце концов это просто развлечение местного богача. Разве удивительно, что таких деревенских самураев с легкостью побеждают одного за другим? Среди этих провинциальных хвастунов нет ни одного, кто по-настоящему понимает суть игры. Какой-то Сэндо Цуэмон – имя громкое, не спорю, но я, в отличие от этих богачей, пробился с нуля, без гроша в кармане. Мое мастерство – закаленное, настоящее, как сталь. Я тот самый ловкий малый, что подчистую обыграл всех зазнаек Эдо. Не то что две – три форы дам, и все равно с легкостью разделаюсь. Ах-ха-ха!»

Вот такие мысли крутились у него в голове. Ради забавы он решил поиграть с главным из деревенских любителей и поэтому соизволил явиться в захолустье под названием Кавагоэ.

Но даже когда Дзимпати без всяких церемоний взял себе белые[545], Цуэмон никак не отреагировал, как будто противник был комаром, который пролетел мимо. Он лишь слегка усмехнулся.

– До моих ушей слухи из Эдо доходят крайне редко, так что имя Дзимпати шестого дана я еще ни разу не слышал. Те, кто жаждет хвататься за белые, обычно не из сильных, хотя признаю, в молодости и за мной такое водилось. Раз уж вы потрудились приехать, сыграю, как вам будет по нраву. Но одно условие: играем с повышением. Если вы проиграете, белые возьму я. Снова проиграете – получите два камня форы. Еще раз – три. Потом четыре. Потом пять. А если и тогда уступите, то вы, мой дорогой…

Цуэмон не рассердился, как можно было ожидать, а лишь пробормотал это себе под нос и взял черные камни.

Почувствовав, что с ним обращаются небрежно, как с мальчишкой, Дзимпати мысленно вскипел: «Ах ты гад! Издеваешься, да?! Я всех твоих черных перебью до последнего!»

Но, поскольку их уровень был слишком разным, а Дзимпати, ко всему прочему, действовал сгоряча, что и говорить, в итоге все обернулось иначе: самого Дзимпати перебили до последнего камня в сокрушительном поражении. Поневоле взяв черные, он фыркнул: «Нечестный бой, совсем неинтересно». И снова – разгром.

Казалось бы, при форе в два камня борьба должна быть равной, но и теперь, поскольку Дзимпати кипел от злости, он потерпел полное поражение. Три камня – и снова проигрыш. И вот наконец его довели до форы в четыре камня. Тут, как ни горячись, а ведь Дзимпати все же сильный игрок, так что при таком преимуществе у белых почти не остается территории. Казалось, в этот раз черные точно должны победить. Белые бросились в атаку на черные камни в углу. Но эти камни все еще оставались живыми[546].

«Ха, проиграл, а еще мнит о себе что-то», – усмехнулся себе под нос Дзимпати. В этот момент с чаем появилась Тиё, супруга Цуэмона.

Хозяин дома потерял первую жену пять лет назад. Тиё – его второй супруге – минул всего двадцать один год. Красивой девушка не была, но умом отличалась, и, выйдя замуж, начала учиться игре у мужа, стремительно улучшала навыки, и уже могла расправляться с деревенскими игроками. Тиё села рядом с играющими и пристально вгляделась в положение камней.

– Какая фора? – спросила она.

– Четыре камня, – ответил Цуэмон.

Эти слова больно кольнули Дзимпати: «Четыре камня, значит? Да ты глянь на доску! Разве ж это партия на четыре камня? Он же атакует живые камни без разбора – и это называется игра с форой? Да тут явно все нечестно. Разве не мне положено играть белыми? Что за ерунда. Разве тот, кто дал мне четыре камня форы, станет атаковать живые камни? Да это же смешно! Хватается за свои белые, хотя не отличает живые от мертвых».

С явным пренебрежением Дзимпати, не задумываясь, положил камень. Тут и говорить нечего – камень был совершенно точно живым. Однако лицо Дзимпати изменилось, когда противник поставил еще один на первый взгляд бесполезный камень.

– А?! Что это? – Дзимпати резко поднялся, точно подброшенный, и уставился на доску. Он был уверен, что камень жив.

«Как так? Да я же не какой-нибудь деревенский игрок! Это я – Дзимпати, тот самый, кто подчистую обыгрывал всех этих самодовольных выскочек из Эдо в партиях на деньги – и я прозевал такую элементарную связку!»

Черные камни были мертвы!

Увидев, как Дзимпати побледнел и сменил позу, Цуэмон усмехнулся:

– Похоже, уже поздно. Что скажешь – может, на сегодня хватит? Смотри, у тебя глаза налились кровью – прямо как у кролика. Это вредно для здоровья.

– У меня глаза с рождения красные. Настоящий житель Эдо играет в го всю ночь напролет!

– Вот как? Ну что ж, попрошу тогда приготовить нам что-нибудь перекусить на вечер.

Во всех домах, где играют в го, к ночным трапезам привыкли. На стол подали заранее приготовленный домашний удон – горячий, пышущий паром.

– Прошу к столу!

– Ешьте, пока не остыло, – сказала и Тиё. Но, казалось, Дзимпати не слышал ни одного из этих голосов. Он, не в силах избавиться от своей одержимости, продолжал пристально смотреть на доску глазами, полными смертельной решимости. Если этот угол мертв – то очков точно не хватает. Но разве нет другого пути к победе? Цуэмон, похоже, уже понял, что у черных нет шансов на победу, но для Дзимпати это так горько, что он не может сдаться.

Хозяин дома взял миску, но, не подхватив ни одного кусочка, тут же опустил ее себе на колени. Он начал все больше наклоняться вперед. Постепенно его лицо побледнело. Цуэмон будто застыл, и вдруг миска выскользнула у него из рук.

– Ох! – внезапно Цуэмон схватился за грудь и повалился на пол. Скорчившись, как креветка, он хватал руками пустоту и царапал татами. Хорошо еще, что рядом были Тиё и служанка, так что, похоже, Дзимпати избежал подозрений в отравлении. В те времена медицина не могла толком определить, что является причиной внезапного недомогания: болезнь или яд – все решалось в зависимости от ситуации. Цуэмон не успел съесть ни кусочка из своей тарелки, так что весь пол оказался залит пролитым удоном. Вероятно, с Цуэмоном случился острый приступ, вроде стенокардии или кровоизлияния в мозг.

Цуэмон, извиваясь в судорогах, искал глазами жену. Казалось, он хотел что-то сказать, но не мог издать ни звука. Его правая рука совершала непонятные движения. Выглядело так, словно он пытается выразить нечто вполне определенное, но судороги и агония мешают ему – движения получались сумбурными, порывистыми, и Цуэмон так и не смог донести свою мысль.

Время от времени он вытягивал палец в сторону доски го, но тут же начинал корчиться от боли. Потом вновь поднимал руку в том же направлении, снова тянулся. После нескольких попыток стало ясно, что он указывает на что-то конкретное. Тиё задумалась, внимательно вглядываясь в этот жест. Если бы Цуэмон не пытался на что-то указать, то не сжимал бы кулак и не выставлял вперед один только указательный палец. Он раз за разом повторял это движение.

Страшна сила человеческого упорства. Когда Цуэмон в последний раз указал на доску, его охватила сильная судорога. В таком положении он и испустил дух. Агония длилась около десяти минут.

* * *

Похороны прошли без происшествий. Когда участники церемонии разошлись и остались только близкие: отец Тиё по имени Абэ Тёкю и ее старший брат Тэнки, произошел такой разговор.

– Говорят, в тот вечер господин Цуэмон до самой смерти пытался тянуть руку в одном и том же направлении. Будь добра, проводи нас в комнату и покажи, куда он указывал.

– Посмотрите сами, там ничего нет.

– А не махал ли он в сторону этого игрока из Эдо, Дзимпати?

– Нет. Муж, корчась от боли, постепенно полз вперед, и его положение все время менялось. Но даже сквозь страдания и судороги, через усилие, он пытался указать в сторону доски в го.

– Как странно…

Отец и брат вслед за Тиё прошли в комнату. Там они установили доску го и расположили вещи так же, как в тот день. Закончив, они принялись смотреть в сторону, куда тянулся Цуэмон, начиная с того места, где он упал, и дальше в направлении, куда он постепенно полз. Сначала палец указывал на ширму между комнатами, но постепенно смещался в сторону сада. Двор был довольно просторный, но устроен без затей, и не нашлось там ничего, на что мог намекать умирающий. Тэнки долго вглядывался в сад, потом с недоумением покачал головой.

– Все это очень странно… – Он чуть коснулся доски и приподнял ее. – Чудно… Значит, он рухнул здесь? Вот так? Похоже? – С этими словами Тэнки воспроизвел позу умершего.

– Да… похоже.

– Погоди, не отвечай наобум. Если не так – скажи. Он был здесь? В такой позе?

Тиё с удивлением воззрилась на брата. Какое у него серьезное лицо… словно сейчас укусит, так он взвился от нетерпения. В глазах плясал свирепый, почти безумный блеск. Кроме того, он и в самом деле пытался в точности воспроизвести, как корчится человек при смерти.

– Ну, перестань. Глупости какие.

– Глупости?!

Тэнки не выдержал и взорвался. Как он был раздражен, словно обезумел от негодования! Тиё в изумлении молча подошла и скрутила тело мужчины в позу креветки. Даже когда она намеренно грубо заламывала ему руки и ноги, Тэнки, не обращая внимания, изо всех сил следил за ее движениями, сосредоточившись только на том, чтобы точно воссоздать позу мертвеца.

Выгибаясь, Тэнки начал корчиться. Хватал руками пустоту, царапал татами, дюйм за дюймом двигался по полу. Время от времени он пытался вытянуть руку в сторону доски, но потом, изображая муки, снова хватался за воздух.

– Вот так?

– Ага, – ответила Тиё в полном изумлении, не раздумывая.

Но Тэнки, в своем фанатизме, не упустил ни малейшей невнимательности в ее голосе.

– Эй! Говори точно, как все произошло. Именно так?

– Да, именно так.

Тиё была потрясена до глубины души. Несмотря на одержимость, Тэнки сейчас в точности воссоздавал агонию смерти ее мужа, будто сам являлся свидетелем ее. В отличие от Цуэмона, который не мог проронить ни звука, Тэнки извергал слова, будто потерял рассудок от мучительного нетерпения. Раздался крик, полный безумия – разве это не вопль человека, стоящего на пороге смерти? Тэнки будто в самом деле стал ее мужем, который корчился и извивался в предсмертных судорогах.

Вдруг Тиё заметила кое-что еще и похолодела. В тот момент, когда Тэнки, точно одержимый, подражал предсмертной агонии Цуэмона, он мельком указывал на доску го, и словно вся его душа обратилась во взгляд, направленный вслед за пальцем. Так что же там?

Отец и брат еще два дня бесцельно бродили по саду и по горам за его пределами, а на третий день вернулись домой, в Титибу[547].

* * *

Как раз в это время войска Саттё[548] наступали на Эдо. Даже в отдаленной горной глуши слышались отголоски слухов и ощущался страх перед сапогами военных.

Крестьяне тоже не могли сохранять спокойствие, но особенно тяжко приходилось зажиточным землевладельцам, которых терзал страх грабежей. Примерно через месяц после смерти Цуэмона войска сёгуната, засевшие в храме Канъэйдзи в Уэно, были разбиты, и пожар войны, казалось, начал постепенно продвигаться от Канто к Осю. Примерно в то время отец и брат Тиё приехали на тридцать пятый день поминовения Цуэмона.

– Что поделать, – сказали они, – это место тоже может стать полем приближающейся битвы. А даже если бои обойдут его стороной, все равно сюда точно нагрянут бегущие солдаты или шайки грабителей. Когда до этого дойдет, поздно будет спасаться бегством. После смерти господина Цуэмона здесь остались только женщины и дети. Без сильного и надежного мужчины в такой неразберихе не удастся уберечь кладовую с деньгами и вещи от чужих рук. Мы соберем за день двести-триста носильщиков и упакуем все имущество за одну ночь. Лучше, пока не поздно, переезжай к нам. Горы в Титибу – единственное безопасное место. Твой дом все равно рано или поздно опустошат воры и разрушат до основания. Но если жалко бросать, можем предложить поменять его на нашу резиденцию в Титибу.

Так искусно ее убеждали. И Тиё испытывала тревогу из-за войны. После смерти Цуэмона, если не считать прислугу, в семье совсем не осталось мужчин. У его первой жены было двое детей, но обе – девочки, которые, как и их мать, страдали чахоткой. Старшую, Икуно, зная о болезни, все же выдали замуж, но девушка вскоре умерла. Младшей, Тамано, в этом году исполнилось девятнадцать. Она не прикована к постели, но часто лежит, изможденная и бледная, и еле держится на ногах.

У Тиё родился сын по имени Тота, что принесло Цуэмону необычайную радость. Но мальчику всего три года. Он только путается под ногами – мужской силой его, конечно, считать нельзя.

С такой-то семьей Тиё, разумеется, тоже предпочла бы укрыться от беды. Но пока девушка слушала уговоры отца, ей в голову вдруг пришла мысль. «Ага… А что, если…», – осенило ее.

В семье Сэндо существовала необычная семейная заповедь. О ней знали и люди со стороны, но молве изначально доверять нельзя. Однако, войдя в семью Сэндо, Тиё от самого Цуэмона узнала, что слухи соответствуют истине.

Когда старший сын в семье Сэндо достигает совершеннолетия, ему передается предание, которое хранится в семье из поколения в поколение и не покидает ее пределов. О чем оно – не ведает никто, кроме отца и сына. Ни мать, ни младшие братья не могут быть посвящены. Более того, считалось, что эта заповедь должна передаваться устно и ни в коем случае нельзя ее записывать.

Род Сэндо изначально происходил не из здешних краев. Говорят, они переселились сюда в ранние годы сёгуната Токугава[549], примерно при третьем сёгуне, Иэмицу[550]. Откуда они пришли – неизвестно, но они выкупили необъятные леса и равнины, собрали рабочих и занялись освоением – это положило начало тому, чем они владели сейчас. Раз предки могли приобрести столь обширные земли, то, без сомнений, уже тогда были богаты. Ходили по округе слухи, по-деревенски наивные, что они либо потомки павших воинов рода Тайра[551], либо находятся в родстве с домом Тоётоми[552].

Кем были предки рода Сэндо, в точности не известно, но и поныне местные верят, что они происходили из знати. И будто бы с собой привезли громоздящиеся, как горы, сундуки с золотом, которые достались им по наследству, но, поселившись здесь, в страхе перед ворами закопали несметные богатства где-то в укромном месте. Именно о месте, где спрятаны сундуки с золотом, и рассказывал отец сыну. Ведь если бы речь шла о чем-то менее важном, проще было бы доверить секрет бумаге. Но если в руки к чужаку по ошибке попадет информация о кладе, будет беда. Вот почему нельзя это записывать. Следовательно, речь о месте, где спрятаны сундуки с золотом. Такая ходит молва.

Однако говорят и другое. Якобы, опасаются записывать не только место, где спрятан сундук с золотом, чтобы не попалось на глаза чужим, но что, мол, потомкам Тоётоми даже родословную свою запечатлеть письменно будет небезопасно.

Есть и те, кто верит, что род Сэндо отнюдь не из благородных, а на самом деле происходит от оставшихся в живых христиан. Говорят, что их предки спрятали под землей не сундуки с золотом, а религиозные реликвии. Откуда пошел такой слух, неясно, но, если задуматься, все складывается, ведь как раз при третьем сёгуне Иэмицу и состоялся последний, самый жестокий этап гонений, пора полного истребления христиан. Так что для простой выдумки слишком уж хорошо все сходится. Вполне возможно, что среди предков местных крестьян находились те, кто знал, как выглядят христианские вещи, и кто-то из них разглядел запретные реликвии в поклаже, принесенной родом Сэндо.

Цуэмон говорил Тиё:

– Люди болтают разное, но наш род вовсе не какой-то значительный. Да, кое-какая связь с одним примечательным человеком у нас, пожалуй, есть, но мы к его семье не принадлежим. Кровь у нас самая обыкновенная, не стоящая особого внимания. Что касается того самого рода, к которому, как говорят, мы имеем отношение, то наши предки избегали говорить об этом прямо. На то имелись причины. Но теперь в этом нет ничего тайного, поэтому еще при жизни моего деда это имя внесли в родословную. Когда Тота станет взрослым и унаследует дом, попроси его, он тебе сам покажет.

– Значит, теперь уже нет нужды передавать это из уст в уста, от отца к сыну? – спросила она.

– Нет, – усмехнулся Цуэмон. – Эта необходимость все еще есть. Существуют вещи, которые на бумаге записывать нельзя.

Тиё до сих пор не придавала этому значения, и поэтому не задумывалась, кто же тот человек, имеющий связь с семьей Сэндо. Она не помнила об этой истории даже после смерти Цуэмона.

Но вот теперь, когда она заметила, как ее отец и старший брат, искусно манипулируя словами, пытаются прибрать к своим рукам дом, в ее сознании мелькнула мысль, что здесь не все чисто. Иными словами, отец и брат все разгадали. Так как Тота еще был ребенком, разумеется, отец ему ничего не поведал. Значит, умирающий глава рода не смог бы спокойно умереть, не оставив свою историю. В своей агонии, корчась в предсмертных муках, он отчаянно двигал правой рукой, пытаясь намекнуть на смысл этого предания.

Разве Тэнки не подражал безумству умирающего Цуэмона, словно сам лишился рассудка? Вряд ли он вел себя так отчаянно и бессмысленно без веской причины. Несомненно, брат решил, что умирающий Цуэмон пытался указать место, где зарыты золотые сундуки, о которых слагали слухи деревенские жители. Разве не прочесывали они леса в этом направлении целых два дня? Но за это время брату и отцу так и не удалось ничего найти, так что, вернувшись и все тщательно обдумав, они, вероятно, пришли к выводу, что сундуки спрятаны где-то в самом доме.

С этим осознанием в Тиё проснулась истинная хозяйка семьи. Сейчас она приняла роль матери Тоты и госпожи рода Сэндо. То, что она дочь Абэ Тёкю и сестра Тэнки, утратило значение. Девушка решительно вскинула голову и пристально поглядела на отца.

– Отец, какие недостойные вещи вы говорите! Разве я не супруга Сэндо Цуэмона? Год с его смерти еще не прошел, мы даже не провели поминальных служб тридцать пятого и сорок девятого дня, так как же можно покинуть этот дом? Разумеется, нам, оставшимся здесь женщинам, страшно в такое смутное время. Но пусть лучше нас задушат воры прямо здесь, чем покинуть дом до годовщины. Думаю, сам покойный Цуэмон был бы доволен, если бы мы с Тотой остались и пали, защищая это место, а не спасались бегством. Пожалуйста, не говорите мне больше таких слов.

Она говорила резко – в высшей степени благородно, но тон не допускал возражений. Однако брат с отцом не собирались так просто отступать. Они продолжали упорно настаивать еще несколько дней, делая вид, что ничего не происходит, но втайне прочесывая дом вдоль и поперек. И все же, так и не добившись желаемого, под напором непоколебимой решимости Тиё они вынуждены были отступить с пустыми руками.

Когда отец и брат уехали, девушка с облегчением выдохнула. И тогда она поклялась изучить направление, в котором отчаянно указывал покойный Цуэмон, расшифровать его смысл, восстановить завет, передававшийся в роду, и донести его до Тоты. Это станет делом всей ее жизни.

Она тут же вошла в комнату с буддийским алтарем, вынула родословную из тайника в статуе главного божества и начала ее изучать. Эта родословная действительно начиналась с эпохи Кэйтё[553].

Помимо самого текста там оказались мелкие приписки – несомненно, сделанные дедом Цуэмона. Других дополнений не было. Однако и в этих вставках, казалось, не содержится ничего особенного.

«У рода Сэндо до переселения в эти места нет примечательных кровных связей. Старшая дочь основателя – Сада».

До этого места все было написано простыми и понятными иероглифами. Но дальше почерк резко менялся, символы едва читались:

«Адос. Говалорудковнитыхзоло. Оглавбез. Великая и Светлая Богиня нашего рода».

Так там и было написано.

Тиё долго размышляла, но не могла найти разгадки. Она переписала эти символы на клочок бумаги, спрятала родословную обратно в тайник и время от времени извлекала бумажку, погружаясь в раздумья. Но никакая зацепка не приходила ей в голову.

На сорок девятый день после похорон в доме собрались люди со всей округи. Тогда один из мастеров го, приехавший из Эдо на поминальную службу, произнес:

– Я слышал, покойный ушел во время партии в го. Дать Дзимпати из Канды фору в четыре камня и все же выиграть – поистине удивительно. Но скажите, не записали ли вы эту партию?

Тиё призналась, что сплоховала. Жаль, что не сохранилось записей последней победы мужа, но его внезапная смерть не оставила места для таких дел.

– К сожалению, нет. Я лишь мельком взглянула на доску в конце игры и не могу точно вспомнить положение камней.

– Дзимпати сильный игрок, которому даже с форой в три камня редко могли противостоять хвастуны из Эдо. Да он на второй дан потянет. Победить Дзимпати, дав ему четыре камня, трудно даже для мастера. Крайне жаль, что запись не сохранилась.

– На мой взгляд, – сказала Тиё, – черные хорошо использовали камни форы, крепко прижимали противника, и партия складывалась в их пользу. Но они упустили очевидную слабость в положении в углу, и тем самым проиграли партию, которая должна была стать победной.

Сказав это, Тиё ясно представила себе тот самый проигрышный ход. И тут ее озарило: это же была именно та комбинация. Девушка изменилась в лице от потрясения. Собравшись с духом, она сумела удержать себя в руках. Немного помедлив, Тиё встала из-за стола, стараясь, чтобы никто не заметил, как она побледнела, и поспешно вернулась в свою комнату. Она шла погруженная в себя, ноги будто ступали по воздуху.

– Ах! – вырвалось у нее.

Она задвинула фусуму[554] и, войдя в комнату, обессиленно осела на пол. Умирающий Цуэмон на самом деле указывал не куда-то вдаль. Его палец был направлен прямо перед собой на доску для го. Да, он полз вперед, корчась в агонии, и при этом без сомнения продолжал указывать именно на нее. Так и есть, прямо на доску.

Речь шла о том ходе, который Дзимпати упустил из виду: он захватил камни противника и тем самым заполучил два очка, но не заметил, что существует возможность вернуть себе взятые камни обратно. Удивительно, что такой игрок, как Дзимпати, мог не придать этому значения, но, видимо, он потерял самообладание. В го этот прием называется иси-но-сита[555] – «игра под камнями».

«Игра под камнями!»

Вот оно! Эту фразу хотел сказать Цуэмон. Если сундуки с золотом, о которых ходят слухи, действительно где-то спрятаны, то они под камнем.

С того дня Тиё вновь начала свои размышления и поиски, но шифр не разгадывался, и не казалось возможным определить, где именно нужно искать. В конце концов женщина оставила эту затею, решив, что, когда Тота станет взрослым, она откроет все сыну и поручит ему продолжить поиски.

С тех пор прошло двадцать лет.

И вот случилось новое происшествие.

* * *

Минуло двадцать лет. Дзимпати стал уважаемым мастером-плотником. Он располнел, и прежний, острый как бритва ум уже не угадывался на его лице. Но страсть к игре в го осталась прежней, и едва он брал в руки камни, как становилось ясно, что среди любителей в Эдо ему по-прежнему нет равных; и ни один подающий надежды самодовольный новичок не мог его победить. Иногда ему вспоминался Сэндо Цуэмон: «Тот парень был невероятно силен… Из всех любителей го, игравших со мной, только он сумел меня победить. Уж как он меня тогда в щепки разнес! А ведь после того, как победил, тут же умер, харкая кровью. Не иначе как силу у демона одолжил, чтобы меня одолеть, а потом, по уговору, тот забрал его жизнь. Иначе бы Цуэмон со мной не справился».

Самоуверенность, как видно, и с возрастом не проходит.

Как-то раз к Дзимпати пришли двое посланцев из семьи Сэндо. Мужчина средних лет, представившийся Абэ Тихаку, младший брат Тиё, вдовы Цуэмона, и его молодой спутник Вагу Сусомаро, брат жены Тихаку, женщины по имени Хира. Они объяснили, что собираются провести мемориальную церемонию в честь двадцатой годовщины смерти Цуэмона, и что хотели бы пригласить Дзимпати, как человека, что был близок с покойным в его последние мгновения. Конечно, выражение «близок в последние мгновения» звучит неоднозначно, но когда речь идет о двадцатой годовщине, все оборачивается доброй памятью. И, наверное, даже сам покойный на том свете с теплом вспоминает последнюю партию с Дзимпати. Получив приглашение, Дзимпати тоже предался воспоминаниям.

– Уже двадцать лет прошло, – пробормотал он. – Как же время летит. Сколько всего вспоминается… Что ж, коли так, отложу все дела и обязательно приду.

Он сразу же собрался в дорогу и в сопровождении двух мужчин направился в усадьбу семейства Сэндо в Кавагоэ. Как оказалось, ни деревня, ни строения с тех пор почти не изменились. Поменялись только люди. Когда Дзимпати приезжал сюда в первый раз, все носили тёнмагэ[556], включая и его самого. Мальчик Тота, которому тогда исполнилось всего три года и которого держала на руках Тиё, теперь должен был стать двадцатитрехлетним мужчиной в расцвете сил. Но ни поприветствовать, ни просто показаться гостю он не вышел. Зато здесь обосновалось много странных личностей.

То, что здесь жил Тихаку, будучи младшим братом Тиё, куда ни шло, но вместе с ним в доме обитала вся родня его жены Хиры: ее отец Вагу Сиротари, младший брат Сусомаро и младшая сестра Урэ. Сиротари поклонялся божеству гор, лечил болезни, изгонял злых духов и предсказывал судьбу.

«Что-то народу многовато», – подумал Дзимпати. А объяснялось это тем, что днем сюда стекалось немало почитателей горного бога. Тамано, дочь Цуэмона от первой жены, страдающая туберкулезом, уже тридцатидевятилетняя, но все еще привлекательная женщина, как поговаривали, находилась с этим самым монахом Сиротари в каких-то неопределенных отношениях – то ли любовница, то ли официальная наложница.

Двадцать лет прошло, и Дзимпати уже не помнил точную дату смерти Цуэмона. Однако, приехав по приглашению, он с удивлением обнаружил, что до поминальной службы еще целая неделя.

«Здесь не все ладно… – подумал он. – Похоже, что-то затевается».

Как и подобает ловкому, что и черта за пояс заткнет, мастеру азартных партий, своим острым чутьем Дзимпати сразу уловил нечто подозрительное в происходящем.

* * *

Тихаку не просто так заявился в дом своей замужней сестры. Его отец, Тёкю, умер пятнадцать лет назад. Семья Абэ была богатым родом в Титибу, однако Тёкю страдал предпринимательской горячкой. То шахты откроет, то привезет гончаров, построит печи и развернет масштабное производство керамики. Но он все время терпел неудачу. В погоне за золотыми горами ездил в Эдо и обратно, и с каждым разом проматывал несметные богатства, оставленные предками.

Наследник рода Абэ, старший сын Тэнки, перенявший от отца страсть к авантюрам, был жадным скрягой. Он жалел для младшего брата Тихаку даже медной монеты тэнпо-цухо[557].

Примерно через двадцать дней со смерти Тёкю старший брат подозвал младшего и сказал:

– Отец умер, не успев выделить тебе отдельное хозяйство. Я проверил имущество, и, как оказалось, он все потратил и ничего ценного не осталось. В такой ситуации мне нечего тебе отдать – ни полей, ни денег. Но, к счастью, остался лес на горе Наганояма. Целиком я отдать его тебе не могу, но на склоне есть ровное место. В течение года расчищай его сам, своими руками. Сколько успеешь превратить в поле, столько и будет твоим. Завтра же приступай к работе. Но учти: помогать не буду, получишь только ту часть, которую освоишь сам до конца года.

Стояло начало марта, до следующего года оставалось немало. Тихаку с радостью принял добрую волю брата и с последующего дня, невзирая на дождь и ветер, работал от зари до заката, расчищая склон. Труд был ему непривычен, но мысль о том, что только возделанная земля станет его собственностью, придавала Тихаку сил. Но вот прошло около двух недель, и к месту работ пришли чиновники: мужчину арестовали и бросили в тюрьму. Оказалось, что лес принадлежал не семье Абэ, а другому владельцу.

Тихаку с мольбами обратился к чиновникам:

– Спросите у моего брата Тэнки. Это он мне так сказал. Если он ошибся – сам все уладит.

Но чиновники передали ему ответ Тэнки:

– Что за чушь! Негодяй. Я ведь ясно ему сказал, что гора Наганояма больше не принадлежит нашей семье. А этот преступник не хотел слушать и решил, будто я его обманываю и хочу лишить доли, и самовольно начал расчищать лес. Прошу строго наказать его!

К счастью, дело признали незначительным, и Ти-хаку освободили примерно через месяц. Однако когда мужчина вернулся домой, его даже на порог не пустили.

– Ты преступник, с этого момента изгнан из семьи! – с этими словами его выставили прочь.

Оказавшись в безвыходном положении, Тихаку обратился за помощью к своей сестре Тиё и стал жить у семьи Сэндо на правах нахлебника.

Тиё сжалилась над добродушным и трусоватым Тихаку и пристроила брата в доме управляющим, поручив вести записи. Тамано, страдающая от болезни падчерица, была лишь ненамного старше Тихаку. Тиё надеялась, что когда-нибудь удастся их поженить, и тогда Тихаку стал бы также правой рукой для ее младшего сына Тоты.

Однако, как говорится, за радостью всегда идет беда. На обширных землях семьи Сэндо находится довольно глухая гора Танагу высотой около четырехсот пятидесяти метров над уровнем моря. У подножия стоят небольшие ворота тории[558], и это место считается святилищем горного божества. Однако, сколько ни углубляйся в лес за воротами, никакой хокора[559] нигде не найти, и никто точно не знает, где же обитает сам дух. Впрочем, горные святилища везде такие: скорее всего, сакральным местом считается либо вершина, либо гора целиком. Наверх даже и тропы нет, и чтобы подняться, нужно переправиться через овраги, вскарабкаться по скалам, проползти неторными путями. В былые времена большинство гор выглядели так. Лишь с приходом моды на восхождения все знаменитые высокие массивы обрели тропы. А вот безымянные холмы по всей стране не интересуют любителей терренкура, поэтому разве что до середины можно дойти по тропам лесорубов, но редко удается отыскать дорогу, проложенную до самого верха.

Гора Танагу с давних времен привлекала к себе верующих. У ее подножия стояли совсем небольшие тории, неведомо кем сооруженные, и со временем, когда они старели, кто-то незаметно подменял ворота на новые, и это продолжалось до сих пор. Говорят, что все поклонения горному божеству происходят в темноте, и даже замена тории проходила ночью, так что никто не знал, кто этим занимается, да и никого это особо не волновало. Не было нужды выяснять, кто именно поклоняется этой горе.

Но вот один мужчина, который занимался производством сакэ в окрестностях Кавагоэ, разбил бочки с алкоголем, которые так тщательно заготавливал, и, пустив все в землю, возвестил о себе:

– Я из древнего рода, который служил духу горы Танагу на протяжении многих поколений. Производство сакэ – это временное занятие, для отвода глаз. Мое настоящее имя – Вагу Сиротари, моя старшая дочь – Хира, старший сын – Сусомаро, а младшая дочь – Урэ. Эти священные имена даны нам по воле божества. По указанию духа с сегодняшнего дня я официально возьму на себя все ритуалы, связанные с культом божества горы Танагу.

Одни говорили, что он сошел с ума от накопленных долгов, другие утверждали, что его безумие было лишь притворным.

Однако его лечение странным образом помогало людям, а предсказания сбывались. Молва стала распространяться, и к Сиротари начали издалека приезжать больные, а его дела процветали.

Узнав об этой славе, Тамано, страдавшая от давней болезни, отправилась просить Сиротари об исцелении. И, о чудо, после встречи с ним ее силы с каждым днем стали прибывать, ум прояснялся, а на лицо возвращался румянец, поэтому Тамано вскоре принялась беззаветно почитать Сиротари как живого бога. Все могло бы закончиться на этом, если бы не тяжелая боль, тяготившая сердце Тиё. Дело в том, что ее единственный сын Тота оказался слабоумным. Его отец слыл первым в го среди любителей в Японии, а умная мать, хоть и начала учиться играть только после замужества, к тому времени, как мальчику исполнилось три года, уже могла побеждать зазнавшихся любителей. Поэтому казалось немыслимым, чтобы у них родился ребенок с умственными недостатками, и, вероятно, это просто был тот случай, когда великий талант развивается запоздало. Тиё, наоборот, с нетерпением надеялась, что сын вырастет выдающимся человеком, но мальчик не становился умнее. День ото дня ее сердце все больше наполнялось болью, и она достигла такого отчаяния, что подумывала убить сына и покончить с собой. В это время Тамано, принявшая учение Сиротари, заметно окрепла и стала настойчиво уговаривать приемную мать тоже обратиться в эту веру. Так как Тиё видела плоды исцеления своими глазами, неудивительно, что это взволновало ее сердце. Вместе с Тотой она отправилась на встречу к Сиротари.

Священник принял мать с сыном и, удовлетворенно кивая, сказал:

– Я уже давно знал, что вы придете. На Тоту наложено проклятие, вызванное гневом духов горы Танагу. Ваши предки приобрели эту священную гору за деньги. Они совершили ошибку. Проклятие отразилось на мальчике, и, как было предначертано, я должен его снять, так что вам не о чем беспокоиться. Дом вашей семьи станет моим храмом, воплощением духа горы Танагу, что тоже предопределено с давних времен. С этого момента я переселюсь к вам. Проклятие с Тоты развеется на двадцатую годовщину смерти Цуэмона, и ваш сын станет выдающимся человеком.

Сказав это, Сиротари вместе с семьей поспешил переехать в дом Сэндо. Как человек, который хватается за соломинку, Тиё не могла отказать ему. Это случилось около десяти лет назад.

С тех пор Тиё продолжала наблюдать за Тотой, однако в развитии его ума так и не проявилось никаких заметных изменений. Но, так или иначе, Сиротари же говорил, что проклятие спадет внезапно в день двадцатой годовщины смерти Цуэмона. Поскольку об этом четко объявили в самом начале, она не могла жаловаться, даже если перемен не наблюдалось. День и ночь размышляя о том, действительно ли перед ней истинный проводник силы или же проходимец, Тиё заметила, как Тамано, которая, хоть уже и не была юна, оставалась красавицей, стала для Сиротари кем-то неопределенным – то ли любовницей, то ли служанкой. В какой-то момент и Тихаку отдался безумному поклонению, взял в жены Хиру, старшую дочь священника, и вместо управляющего семьи Сэндо стал преданным привратником горного божества. И слуги, и служанки – все обратились в последователей Сиротари, и в этом огромном доме у Тиё не осталось ни одного союзника.

Не в силах больше сдерживать тревогу, Тиё решила посоветоваться с Тэнки. Хоть брат ее и не отличался добротой, но по сравнению с этим странным религиозным наставником он все же внушал куда больше доверия. Тэнки был проницателен в вопросах выгоды и тонко разбирался в людях, а потому стоило надеяться, что испорченный нрав позволит ему проявить немалое мастерство в борьбе против Сиротари. Надеясь на это, Тиё обратилась к брату за советом. С усмешкой выслушав ее, Тэнки вскоре появился в доме Сэндо, где провел более месяца, неторопливо наблюдая за истинной природой проводника горного духа.

– Как говорится, даже голова сардины становится святыней, если верить. Человек иногда может поправиться просто благодаря восприятию, – но не бывает, чтобы неизлечимо больной переродился или дурак поумнел. Этот Сиротари – мошенник. Понимаю, тебе жалко Тоту, но сдать дом такому проходимцу – глупость с твоей стороны. Впрочем, теперь уже ничего не поделаешь. На двадцатой годовщине смерти я сорву с Сиротари маску. Подожди до тех пор. Тоту я увезу с собой в Титибу. Вряд ли выйдет что-то путное, но я постараюсь хоть немного развить его умственные способности.

Хотя мысль о том, чтобы расстаться с любимым сыном, терзала ее сердце, Тиё решила, что будет надежнее доверить ребенка брату, чем оставлять среди последователей Сиротари. Однако когда об этом дошли слухи до самого священника, тот пришел в неописуемую ярость. Он немедленно вызвал Тиё к алтарю, где в колеблющемся свете лампад ее окружили старшие последователи, среди которых были Сусомаро, Хира, Урэ и Тихаку.

– Тота – грешник, на которого пал гнев бога горы Танагу, – стращал мужчина Тиё. – Я перенес сюда храм лишь для того, чтобы день и ночь просить за него милосердия у горного бога и ожидать того дня, когда проклятие будет благополучно снято. Если твой сын покинет это место, заклятие никогда не спадет. Более того, мальчик навлечет на себя гнев горного бога, будет похищен духами и навечно заточен в недрах земли. Готова ли ты к этому?

Тиё, не зная, что делать, сообщила об этом брату. Тэнки засмеялся:

– Нам нельзя допустить, чтобы они придумали какой-нибудь предлог и сорвали снятие проклятия в двадцатую годовщину. Делай пока все, как говорит Сиротари. Тебе, наверное, тяжело на душе, когда вокруг одни его последователи. У меня есть знакомый, бывший гокэнин[560], который теперь занимается китайской медициной. Он и его жена люди опытные, так что я пришлю их к тебе. Прими с гостеприимством и доверь им обучение Тоты.

Как и обещал, Тэнки прислал из Титибу человека по имени Ирума Гэнсай и его жену О-Сато. Для знакомых Тэнки эти люди оказались удивительно воспитанными и спокойными. Бывший самурай, овладевший китайскими науками, в свое время потерявший себя в разгульной жизни, и его супруга – пара, испытавшая в жизни и радости, и лишения, люди опытные. Им перевалило за пятьдесят, детей они не имели; без угрызений совести варили чудодейственные снадобья и водили за нос больных, а сами смотрели на мир с безмятежным спокойствием, не обременяя себя заботами. Трудно было бы найти кого-то более подходящего на роль опекунов для недалекого Тоты. Тиё несказанно обрадовалась, что приехали такие люди, на которых она и надеяться не могла. Они поделили между собой первый и второй этажи флигеля, и все четверо – супруги Ирума и мать с сыном – зажили мирно в своем тесном кругу. Тэнки, наведываясь время от времени, подолгу у них гостил. Таким образом, занятый Тиё и ее сторонниками флигель и главный дом, где обосновались последователи Сиротари, как бы разделили усадьбу на две части. Обе стороны стали ожидать двадцатой годовщины смерти Цуэмона.

Однако когда приблизилось это событие, Сиротари внезапно заявил, будто получил откровение от бога горы Танагу и провозгласил странные вещи.

Первое: в день поминовения дух Цуэмона явится на церемонию и что-то сообщит, поэтому все, кто находился в доме семьи Сэндо в день его смерти, должны обязательно собраться на поминках.

Второе: в этот день Тота должен жениться на Урэ – второй дочери Сиротари, которой исполнилось восемнадцать лет. После завершения свадебной церемонии проклятие, наложенное на Тоту, мгновенно спадет.

В день смерти Цуэмона в доме семьи Сэндо присутствовали, разумеется, Дзимпати и Тиё. Кроме них, были также Тамано, две служанки – Гин и Соно, а также двое работников – Бункити и Сандзи. Все они не только продолжали трудиться в этом доме, но и являлись последователями Сиротари.

Услышав это, Тэнки рассмеялся:

– Ну вот, пожаловали! Я так и думал, что они что-то выкинут. Забавно, просто умора. Так значит, дух господина Цуэмона явится? Интересно, что же они собираются заставить его сказать? В любом случае, какое бы послание он ни принес, история обещает быть очень занимательной.

Что бы ни возвестил дух Цуэмона, к Тэнки это напрямую не относилось, так что он был совершенно беззаботен. Но для самих участников ситуация выглядела тревожно. Кто знает, вдруг дух скажет что-нибудь вроде того, что это Тиё отравила мужа?

– Ну, ну, не волнуйся. Что бы там ни собирались они передать через призванного духа, я разгадаю весь их обман. Куда больше неприятностей доставляет другое – свадьба Тоты и Урэ. Хитро придумано.

Если сделать Тоту своим зятем, то дальше хоть трава не расти. Ведь они уже станут родней, и даже если что-то пойдет не так, всегда можно отвильнуть, а специально найти повод для ссоры будет куда сложнее.

К тому же больше всего Тэнки заботила мысль о легендарных сундуках с золотом, наверняка спрятанных где-то в этом доме. Не входит ли, часом, это богатство в замыслы Сиротари? Легенда о них уже давно разошлась по округе. Всем также уже известно, как Цуэмон, корчась в предсмертных судорогах, указал в сторону доски для го.

Привычка Тэнки время от времени подолгу гостить в доме Сэндо возникла вовсе не из заботы о Тоте, а из подозрений, что где-то поблизости спрятано золото. Однако в ходе всех предыдущих разведок он ни разу не замечал, чтобы люди Сиротари обследовали дом или соседние постройки. Провести обыск тайно было бы невозможно, но он не видел даже намека на попытки.

Однако даже Тэнки удивился, когда объявили о планах провести свадьбу Тоты и Урэ. Ведь подобную комбинацию обдумывал и он сам. Его дочери О-Фунэ, как и Урэ, сравнялось восемнадцать лет. Они с Тотой приходились друг другу двоюродными братом и сестрой, но это не имело значения. Тэнки задумывал обличить Сиротари в день двадцать первой годовщины смерти Цуэмона, изгнать его людей из дома Сэндо, заслужить благодарность Тиё и без лишних хлопот обручить Тоту с О-Фунэ. Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что поиски, предпринятые вместе с отцом по всему особняку двадцать лет назад, были пустой тратой времени. Если женить глуповатого Тоту на собственной дочери, то он бы мог незаметно прибрать к рукам все управление домом. Тем более что мать парня – его родная сестра. Стоило лишь соединить О-Фунэ и Тоту, и дом Сэндо перешел бы в его распоряжение.

В случае свадьбы Тоты и Урэ все сложится по той же схеме. Поскольку глупый Тота совершенно не обладает способностями руководить семьей, настоящая власть в доме будет у жены и ее родни. То, что люди Сиротари ни разу не искали ничего в доме, видимо, говорит о том, что они с самого начала планировали этот брак и, предвидя его, сохраняли самообладание.

Это и было доказательством: за все это время не возникло ни малейшего намека на обыск дома. Хотя на чаше весов легендарные сундуки с золотом, о которых давно шептались по всей округе. Переехав сюда, любой первым делом попытался бы их отыскать. Такова уж человеческая натура. А если за десять лет жизни здесь не предприняли ни одной попытки, значит, с самого начала припасли более основательный вариант.

Поняв все это, даже Тэнки помрачнел. «Неужели действительно нет приемлемого выхода?» – подумал он. В хитрости Тэнки никому не уступал и потому втайне стал обдумывать план.

* * *

Дзимпати прибыл в поместье, не зная всей подоплеки, но своим острым чутьем сразу уловил здешнюю странную атмосферу. Поняв, что дело неладно, он, не связываясь с обитателями дома, под видом прогулки обошел деревенских жителей, расспрашивая их о положении дел. Ход настоящего мастера игры в го.

«Вот как, – думал он. – Значит, в день поминовения должен быть знак от духа Цуэмона? А я-то не догадывался, зачем меня сюда приплели. Надо держать ухо востро. Так ведь? Даже самый никудышный игрок не сделает хода, который считает бессмысленным. Раз уж меня позвали, значит, в этом определенно есть какой-то смысл. Если его упустить, можно угодить в жуткую западню, и потом беды не оберешься. Нельзя этого допускать».

Даже в го понять настоящую тактику можно только заглянув в глубину. Чтобы разгадать замыслы Вагу Сиротари, нужно знать все о семье Сэндо. Дзимпати ни на мгновение не колебался. Он без устали ходил по деревне от дома к дому, расспрашивая людей.

– Ого, да ну! Так, значит, предки семьи Сэндо были какими-то важными шишками – то ли генералами Тоётоми, то ли главарями христиан? И у них имелись золотые сундуки, аж несколько повозок? Ну и размах! И передавалась эта история от родителей к детям строго втайне от посторонних? Понятно… Что? Корчился ли Цуэмон перед смертью в судорогах? Да… Что-что?! Хотите сказать, он указывал, где спрятаны золотые сундуки?!

Дзимпати был чрезвычайно сообразителен. Он невольно распахнул глаза и уставился на деревенского жителя.

– Так что же, – спросил он, – удалось кому-нибудь выяснить, где именно находятся эти сундуки?

– До сих пор не знаем. Просто указать пальцем недостаточно.

– Да, наверное.

Хотя это произошло двадцать лет назад, но как можно забыть тот ход, из-за которого он проиграл? Под камнями! Какая досадная ошибка… Под камнями!

«Вот оно! – подумал про себя Дзимпати. – Точно так. Серьезное дельце. Цуэмон в отчаянии указывал не на что иное, как на саму доску для го. Тот последний ход. Игра под камнями – не она ли стала спасением черных, и в то же время той самой роковой ошибкой, над которой я размышлял все эти годы? Тем, кто несведущ в го, все останется непонятным, но на пороге смерти уже не до лишних слов. А значит, разгадать эту тайну могу только я один на всем свете. Никому не разобраться, если я сам не разъясню ту позицию в партии».

Он даже не подозревал, что Тиё, тоже довольно сильный игрок, уже разгадала этот секрет. В груди Дзимпати начала клубиться черная алчная туча, призывающая на охоту за сокровищем.

«Занятно, – посмеялся Дзимпати про себя. – Не знаю, зачем шайка Сиротари меня сюда позвала, но уж плату за хлопоты я получу с них сполна. А прежде всего нужно разыскать заметный камень».

Все-таки Дзимпати, в отличие от Тиё, привык искать нити к разгадке и находить ключевые звенья. Для начала нужно двигаться от известных камней, тех, о которых люди знали с давних пор. Возникала мысль и о фундаменте под домом, но тогда, чтобы сохранить тайну, пришлось бы убить каменщика. Дзимпати понимал это, ведь сам был плотником и хорошо разбирался в строительстве. Убийство вполне могло иметь место в истории этого дома, поэтому мужчина поклялся выведать все старые тайны до единой и непременно узнать расположение, нет, именно заполучить сами сокровища!

Сердце Дзимпати радостно забилось, когда перед ним замаячило несметное вознаграждение, но чем больше он размышлял о том, с какой именно целью его сюда позвали, тем сильнее становилось гнетущее ощущение тревоги.

– Так до годовщины смерти еще семь-восемь дней? А говорят, что все должно состояться сегодня-завтра. Почему? – спросил Дзимпати.

Но Тихаку промолчал и сделал вид, будто не понял вопроса. Вместо него, крайне холодно, ответил молодой Сусомаро:

– Мы отправились за покупками в Токио и заехали по пути. Знаем, что до годовщины еще несколько дней, но другого случая не представится.

– Возможно, по пути вам было удобно, но неплохо бы учитывать и мое время. Я ведь тоже не просто так зовусь лидером бригады, у меня в подчинении люди и свободного времени не так уж много.

Хотя тон гостя был довольно резким, Сусомаро ответил уклончиво, не дав внятного ответа. Дзимпати сперва подумал: «Ага, мой гнев задел этого паршивца!», но, судя по всему, дело заключалось не в этом. С тех пор как он появился в доме семьи Сэндо, с ним стали обращаться из рук вон плохо. Комнату выделили рядом с прислугой. Кормили, похоже, тем же, чем и рабочих, а служанка небрежно, будто собаке, бросая еду, недовольно буркнула: «Вот на поминки и будет угощение». Когда он потребовал сакэ, та скривила лицо в гримасе, будто говоря «Вот еще, выдумал!», но бутылку все же принесла. Впоследствии Дзимпати просто игнорировали. В доме, судя по всему, оставались хорошие комнаты, а он ведь тоже был гостем, приглашенным на поминки. Но когда он вежливо попросил переселиться туда, ему ответили:

– У нас тут полно уважаемых родственников, совсем не то что ты. А еще в любой момент издалека могут приехать последователи горного божества и остаться с ночевкой. А тебе и этого места вполне достаточно.

Дзимпати подумал, что они, возможно, пытаются вывести его из себя, но, размышляя о том, может ли кто-либо извлечь выгоду из его гнева, он не смог найти ни одного подходящего варианта. Ну, скажем, вспылит он и вернется в Токио. Размышляя о том, может ли его реакция повлиять на двадцатую годовщину, мужчина пришел к выводу, что это вряд ли изменит ход событий. Дзимпати ведь не зря всю жизнь нарабатывал опыт в поединках за доской, поэтому считал, что умеет разбираться в лицевой и изнаночной сторонах жизни. Он не мог просто сдаться и уйти, сказав, что ничего не понимает, если еще не разобрался в ситуации.

«Черт побери! Как вы посмели вот так без тени страха унижать самого Дзимпати, человека, которого знает вся страна. Ну что ж, я – Дзимпати из Канды! Если вы настроены серьезно, то и я не стану ни прятаться, ни убегать. Выведу вас на чистую воду и сорву маски. Уж тогда держитесь! А заодно прихвачу все эти сундуки с золотом из-под камня и увезу их прямиком к себе!» – смеялся про себя он.

Дзимпати собрался с духом и стал расспрашивать жителей деревни, тщательно интересуясь нужными ему деталями – о камне и предках семьи Сэндо.

Однажды, заглянув в таверну в Кавагоэ, он выпил рюмку сакэ – и удача улыбнулась ему.

– Я плотник из Токио. Господин поручил мне разыскать один камень. Скажите, вы не слыхали о каком-нибудь известном в этих краях камне?

Хозяин таверны, старик, казавшийся хорошо осведомленным о местных делах, выслушал Дзимпати и задумался:

– Ну-у… Камней, знаете ли, всяких много. Вы, часом, не для сада ищете?

– Видишь ли, этот господин – не просто господин, скажу тебе. Не ошибешься, если посчитаешь его чокнутым богачом. Сумасброд, который хочет делать то, что нормальные люди никогда бы не стали. Велел искать лучшие камни по всей стране – хоть в сто раз больше тех, что Тайко[561] использовал в замке Осака, – размер, мол, не важен!

– В наших краях таких знаменитых камней, честно говоря, нет.

– Может, в горах или на речных отмелях, – главное, чтобы выбор был побольше. Нет ли тут таких мест?

– Ну, если говорить о том, где камней много, так это, пожалуй, у горного бога. Только вот кто ж знает, подойдут ли они для сада…

Дзимпати, с трудом сдержал охватившее его волнение:

– Так горный бог знаменит камнями?

– Ага, у нас на Танагу есть святыня горного духа. Вы, гость, судя по всему, не знакомы с местными обычаями, но священным телом[562] тамошнего божества считается сама гора, а также камень.

– А где именно в горах находится этот камень?

– Не торопитесь. Я ж сам-то не видел. Сказывают, что духам гор и другим богам – защитникам границ поклоняются через камни. Вроде как вместо храма – просто валун какой-нибудь. Может, это знаменитый камень, или какой-нибудь чудной, а может – и вовсе простой булыжник. Если пойти посмотреть – наверняка где-то там лежит, но ведь не повезете же его в Токио.

«Чертов Сиротари… Выходит, не только я догадался насчет „под камнями“. Я раскусил все по расстановке, на которую указывал Цуэмон, а вот Сиротари, наверное, вышел на это по другой ниточке. Хотя, постой-ка. Если бы он и в самом деле знал, то к этому времени уже выкопал бы все. Выходит, Сиротари и до горного бога додумался, но вот про камень не в курсе», – размышлял Дзимпати.

На следующий день Дзимпати с невозмутимым видом прошел под тории и направился на гору Танагу. С виду холм невысокий, кажется, что можно сразу взобраться на вершину. Но ничего подобного. Во-первых, тропа сразу куда-то исчезает. Если идти наверх вдоль ручья, по бокам – отвесные скалы, не вскарабкаться. Войдешь в лес – ничего не видно. Кое-как забираешься наверх, а это оказывается всего лишь середина пути. Где самая высокая точка – и не поймешь, а стоит зазеваться, как легко собьешься с обратного пути.

«Ну да, не все так просто. Оно и понятно. Раз уж прячут целое состояние из многих повозок, даже зоркому Дзимпати из Канды нелегко распознать, что к чему. Горы – это тебе не шутки. Тут не гора Атаго, совсем другое дело. Но, знаете, Дзимпати из Канды не стоит недооценивать. Дайте мне поработать десять дней, я бы и замок Эдо с нуля отстроил!» – смеясь, подбадривал себя Дзимпати.

Трудность заключалась в том, чтобы найти способ добраться до вершины горы, у которой нет троп. Стоит взойти на нее, и ты уже перестаешь понимать, какой она формы. Загвоздка в том, как при этом правильно определить свое местоположение и направление. Но ведь тут повсюду непролазные заросли и отвесные скалы. Это точно не дело, с которым можно справиться за два-три дня.

Вечером, накануне двадцатой годовщины, измотанный Дзимпати вернулся с горы, и вдруг, какая редкость, к нему явился посланец из флигеля с приглашением зайти в гости. На месте уже собрались Тиё и супруги Ирума, а в центре сидел Тэнки, который с улыбкой заговорил:

– Впервые представляюсь тебе, мастер. Я – Абэ Тэнки, брат Тиё. А это Ирума Гэнсай, бывший самурай, человек сведущий, и его супруга. Кажется, наше приглашение тебя изрядно удивило?

– А то!

– Суть, наверное, уже понятна и без моего объяснения, – усмехнулся Тэнки. – Всем известно, что происходило с тех пор, как ты приехал в деревню. Ну и ну, ты ведь обошел все дома, не пропустив ни одного – ноги наверняка в мозолях! Нужно быть одержимым, чтобы такое провернуть! С другой стороны, без глубокой одержимости невозможна такая преданность делу. За эту твою страсть я и хочу передать тебе одну записку, о который ты не смог выведать ни у кого больше.

Тэнки усмехнулся и вынул из-за пазухи листок ханси[563]. Развернув, он положил бумагу перед Дзимпати, и тут лицо Тиё резко побледнело.

Разве это не те самые загадочные знаки, которые предок ее покойного супруга приписал к родословной? Сейчас никто, кроме Тиё, не мог знать, что сама бумага спрятана внутри статуи Будды. Хоть Тэнки и коварен, как он пронюхал, где хранится родословная, когда успел переписать символы? Если подумать, судьба Тиё поистине печальна. Она уже и забыла про те таинственные знаки. Ее радость, что скоро подрастет Тота, длилась недолго. Когда стало ясно, что сын от рождения слабоумный, не осталось ни сил, ни надежды разгадать посмертную загадку мужа и передать наследнику семейное предание. День и ночь она терзалась горькими мыслями убить Тоту и самой уйти из жизни. Даже воспоминания о таинственных символах причиняли боль, словно ножом резали. Выбросить все из головы и просто быть дурочкой вместе с Тотой – вот чего хотела Тиё.

Но когда же Тэнки успел раскрыть секрет? Еще сильнее пугает, что он никогда не показывал, что знает. С тех пор как двадцать лет назад, будто безумец, он подражал предсмертной позе ее покойного мужа, вычисляя направление его пальца, брат ни разу не выказывал интереса к поискам. Казалось, Тэнки полностью смирился и забыл об этом. А между тем он незаметно сумел узнать местонахождение родословной и переписал таинственные символы. Ужасает, что под маской равнодушия Тэнки все это время неотступно преследовал тайну дома Сэндо. Какой же страшный человек ее брат…

«Ах, я ошиблась, – подумала Тиё. – Это божественное возмездие за то, что я, ослепленная печалью из-за недуга Тоты, не придала значения сохранению секрета дома Сэндо».

Как можно оставить разгадку этой тайны другим и после этого смотреть в глаза предкам? И перед Тотой тоже стыдно. Лицо Тиё напряглось, и она побледнела, словно призрак.

Тэнки бросил на сестру мимолетный взгляд и усмехнулся:

– Судя по тому, как ты побледнела, ты еще не разгадала эту загадку. Иначе не изменилась бы в лице. Господин Дзимпати, эти необычные знаки – тайна, записанная в родословной семьи Сэндо. Кроме Тиё и меня никто в мире о них не знает. Сколько ни бегай по деревне, о них не выведаешь. Вот, я отдаю тебе этот клочок бумаги как есть. – Посмеявшись, Тэнки продолжил: – Ну что ж, в обмен на этот клочок я хочу получить ответ на один вопрос. Ты ведь расспрашивал деревенских, нет ли поблизости известных камней? Объясни-ка зачем. Почему тебе вообще пришло в голову искать именно камень?

Тэнки острым взором уставился на Дзимпати. Но не туда он должен был смотреть. Если бы он хоть на мгновение взглянул на лицо Тиё, то непременно заметил бы ее неожиданную реакцию. Вовсе не Дзимпати, а Тиё невольно вздрогнула и напряглась всем телом.

А Дзимпати как ни в чем не бывало сказал:

– Да ничего особенного. Просто начальник поручил мне поискать садовый камень, вот я и разузнал заодно.

– Ради какой-то садовой глыбы не полезешь на Танагу, где и троп-то нет и приходится пробираться через заросли, переходить овраги и карабкаться по скалам, – засмеялся Тэнки. – Объясни, зачем ты это сделал.

– Ну что ж, скажу. Я предположил, может, покойный господин указывал направление или камень для го. Решил, что он мог иметь в виду нечто вроде «найди камень». И подумал: авось, если пройтись тут и там по горам, где-нибудь и найдется булыжник, похожий на метку. Вот и все.

Слова Дзимпати прозвучали так просто и искренне, что Тэнки кивнул:

– Понятно.

Ему казалось, что он все разузнал. Но даже теперь его взгляд был направлен не туда. Если бы он хоть раз посмотрел на сестру, то непременно бы понял, что дело не в этом. А Тиё глубоко задумалась. Ах, что же это такое! Двадцать лет. Пока она жила праздно, забыв о возложенном на нее долге, за каких-то шесть-семь дней случайный странник, забредший сюда на двадцатом году, уже разгадал все тайны, ведомые лишь ей одной. Дзимпати, конечно, не произнес прямо фразу «под камнями». Но это и страшно. Он ведь уже обошел всю гору Танагу, не так ли? Почему же он смотрел там? Это пугает. Несомненно, ему уже многое известно. Если бы Тэнки знал о комбинации «под камнями», он бы тогда в полной мере понял, почему так страшно, что Дзимпати бродит по горам Танагу. Тиё застыла, предавшись размышлениям. Нельзя так просто ждать. Как можно позволить, чтобы семейный секрет позорно раскрыли, а спрятанные сокровища ушли в чужие руки? Но что же делать? Она уже не сознавала, что рядом сидят люди, вся погрузившись в мысли о том, как бы раскрыть тайну раньше их.

* * *

Дзимпати вернулся в свою комнату и, развернув клочок бумаги, который получил от Тэнки, задумался.

«Адос. Говалорудковнитыхзоло. Оглавбез. Великая и Светлая Богиня нашего рода».

По мере того, как он вчитывался, его лицо стало проясняться. Он хлопнул себя по коленям и вскочил.

«Ага, вот оно что. Значит, все-таки золото. Да еще, должно быть, огромное количество. Глава золотых рудников на Садо? Непонятно только, что значит „оглавбез“». И кто такая «Великая и Светлая Богиня нашего рода» тоже неясно. Но если там упоминается управляющий рудниками Садо, значит, в том, что это именно золото, – сомнений нет.

Дзимпати не был знатоком истории и потому не мог понять всех деталей, но догадался почти точно.

Даже тот, кто сведущ в истории, не смог бы сделать точный вывод из этих таинственных фраз. Вся надпись, добавленная к родословной, то есть эти таинственные знаки, начинаются со слов:

«У рода Сэндо до переселения в эти места нет особо примечательных кровных связей. Старшая дочь основателя – Сада».

Без этой части смысл неполон, но даже с ней нельзя сделать точного вывода. В родословной под именем Сада, старшей дочери первого Цуэмона, указана дата смерти: двадцатого июля восемнадцатого года эпохи Кэйтё. И только с этой отметкой все становится окончательно ясно.

Читатели, хорошо знакомые с японской историей, вероятно, уже поняли, что упомянутый в этом тексте управляющий золотыми рудниками на Садо – это, само собой разумеется, Окубо Нагаясу.

Среди людей, которых возвысил Иэясу[564], Окубо Нагаясу, пожалуй, еще более неординарная личность, чем монах Тэнкай[565]. Говорят, он родом из провинции Косю[566], раньше был актером саругаку[567] и звался Окура Таю. Он довольно умелый исполнитель, и Иэясу изначально взял его на службу как актера театра. Он предложил идею разведки рудников, и когда в соответствии с его предложением начали рыть в Китаяме в Идзу, там обнаружили большое количество золота. Затем Нагаясу открыл золотые рудники на Садо и его способности признали исключительными. Ему поручили управление экономикой, и он получил контроль над золотыми рудниками по всей стране, одновременно заняв должность управляющего на Садо. Нагаясу получил тридцать тысяч коку земли в Хатиодзи, но, поскольку управлял золотыми и серебряными рудниками по всей стране, почти постоянно находился в разъездах. Как дома, так и в поездках он поражал современников своим необычайным сладострастием. Во время путешествий каждую ночь в гостиницах он окружал себя несколькими местными женщинами, не зная усталости в этом деле.

В японской истории он настоящий властелин золота. Золотой промысел в его рудниках находился на совершенно другом уровне. То, что в те времена считалось мусором и выбрасывалось в море, теперь бы назвали ценным сырьем. Возможно, именно из-за того, что в Нагаясу сконцентрировалась «золотая энергия», у него и появлялась столь мощная любовная сила. Он не только добывал золото и серебро, но и вошел в историю своей выдающейся страстью. В апреле 18-го года Кэйтё[568] он умер от болезни.

Перед смертью Нагаясу раздал своим наложницам завещание, в котором была указана сумма наследства, причитавшаяся каждой. Вместе с тем он также оставил наставления своему старшему сыну, Тодзюро, настоятельно велев ему обязательно распределить часть наследства между наложницами в соответствии с его волей. Что и говорить, господин Нагаясу, как и подобает великому знатоку любовного искусства, был для своего времени выдающимся феминистом.

Однако после смерти Нагаясу его старший сын Тодзюро не стал выплачивать наложницам обещанное им по завещанию наследство. Тогда разгневанные наложницы, имея на руках официальную бумагу, без колебаний подали в суд. Когда Иэясу получил жалобу, он велел провести обыск в резиденции Нагаясу и на складах, находящихся под его управлением при золотых и серебряных рудниках по всей стране. В результате всплыли скрытые, не задекларированные сёгунату, запасы золота, серебра и горы антикварных предметов высочайшего в стране класса.

Вдобавок были найдены доказательства христианской веры, а также предметы, будто бы свидетельствующие о сношениях с иностранцами и подготовке мятежа – даже что-то вроде подписи под общим заговором[569]. Однако считается, что все это лишь легенды того времени и, скорее всего, не соответствует действительности. Тем не менее, нет сомнений в том, что люди той эпохи в это верили. В результате на основании этого самого документа несколько даймё понесли наказание.

Род Тодзюро был казнен через распятие, но особенно трагична судьба наложниц, подавших жалобу. Их признали соучастницами и обезглавили. Это произошло двадцатого июля 18-го года Кэйтё.

Судя по записям о годе смерти и по родословной, становится ясно, что Сада – старшая дочь первого Цуэмона – одна из наложниц Нагаясу.

Все вышесказанное – это те факты, которые можно установить на основе доступных сегодня источников. Однако можно полагать, что Сада еще при жизни Нагаясу получила от него множество сокровищ и скрыла их в своей семье. К счастью, после смерти Нагаясу эти богатства так и не были обнаружены и остались в распоряжении дома Сэндо, став источником его процветания. Упоминание о «Великой и Светлой Богине» наверняка относится именно к этим богатствам.

Дзимпати не мог знать всех этих обстоятельств, но полагал, что где-то под камнем спрятано сокровище, связанное с управляющим золотыми рудниками на Садо.

День поминальной церемонии уже завтра. После этого пребывание Дзимпати в доме семьи Сэндо подходит к концу, но, возможно, даже лучше, что все завершится чисто и без неприятного осадка. Послезавтра он планировал остановиться где-нибудь в районе Кавагоэ и приложить все усилия, чтобы окончательно разобраться с тайной камня. Дзимпати не сомневался в успехе. Нужно лишь пригласить из Токио двух-трех молодых помощников, и все организуется без единой оплошности.

Однако, когда мужчина уже собирался ложиться спать, перед ним неожиданно появился Сусомаро.

– Сегодня у нас наконец день поминовения, – сказал тот. – Пригласим дух Цуэмона, так что прошу вас переодеться и проследовать со мной.

– Разве поминки не завтра? – удивился Дзимпати.

– Господин Дзимпати, похоже, вы позабыли, что произошло двадцать лет назад. Тогда вы играли в го с покойным до глубокой ночи, и партия в четыре очка форы затянулась под утро следующего дня. А сегодня мы собираемся воссоздать ту ночь двадцатилетней давности. Пока будем сидеть за доской, наступит следующий день. Дух должен явиться как раз в тот самый час, когда умер господин Цуэмон.

– Понятно, – рассмеялся Дзимпати. – И с кем же я, интересно, должен играть? Не с призраком же?

– Придете и сами увидите. Участники уже собрались и все подготовлено.

– Вот как… Ну что ж, тогда оденусь и присоединюсь.

«Да, для появления духа нужны соответствующие детали. Видно, ради этого меня и позвали. Если так подумать, то в этом что-то есть», – размышлял Дзимпати. Похоже, увлекшись разгадыванием таинственных надписей, он не заметил течения времени, ведь уже наступила глубокая ночь.

Собравшись и выйдя в большую кухню, Дзимпати поразился. Служанки Гин и Соно облачились в кимоно с широкими рукавами цуцусодэ, какие носили юные девушки двадцать лет назад. Там сидела и Тиё. Кажется, ей тоже велели сменить облачение, так как на ней была, по всей видимости, ее старая одежда.

Гин села перед Дзимпати и вежливо поклонилась.

– О, что за церемонии? – удивился тот. – Что-то случилось?

– Да нет, просто двадцать лет назад я сделала так же. Это я тогда провела тебя в комнату наверху.

Гин, будто снова переживая те события, повела его на второй этаж. Там все осталось точь-в-точь как тогда: доска го стояла на своем старом месте, вместо Цуэмона сидел Тота, а рядом, в роли сопровождающего, находился его дядя.

Тэнки, улыбаясь Дзимпати, сказал:

– Должно быть, вам это кажется по-настоящему нелепым? Этот молодой человек, Тота, наследие почившего тогда. Именно его решили посадить вместо Цуэмона, чтобы с вами воссоздать ту самую сцену двадцатилетней давности. Только вот он, как видите, весь сонный, качается и даже сидя не может глаза открыть. Вот почему я здесь в роли помощника. Вместе мы составляем одного Цуэмона.

– Понятно. Так выходит, в этого мальчика вселится дух покойного?

– Нет-нет, похоже, это не так. Дух вселится в девушку по имени Хира, дочь Сиротари, она мико. Разве может дух войти в Тоту, который даже не медиум? Это слишком сложная задача.

Похоже, наступил назначенный момент. Сиротари появился на почетном месте лицом к двери, Хира – на нижнем[570], а в роли помощника между ними оказался Сусомаро. Каждый занял свое место.

Сусомаро, издав громкий крик, моментально выпрямился и сурово уставился на Дзимпати.

– Время пришло. Дзимпати, приготовься к партии в четыре очка форы.

Дзимпати сверкнул выпученными глазами на этого молодого выскочку, которого люто не выносил:

– Что ты сказал? Указываешь мне? Смешно. Если у тебя есть сила вызвать духа покойного, то попробуй-ка и мной поуправлять и заставить меня сдвинуть камень. Попробуй силой своего горного бога подвинуть мою руку, чтобы я поставил четыре камня на доску. Сможешь или нет?

Дзимпати ведь был ремесленником из Канды. Если уж он решился, с места не сдвинешь, хоть клещами тяни. Сусомаро, видно, рассердился – уголки его губ задрожали, но он больше не сказал ни слова, только широко раскрыл глаза и уставился в пустоту.

«Ха! Деревенский олух! Нечего пугаться какого-то там горного божества. Интересно, что сейчас думает главарь этих болванов?» – с этими мыслями Дзимпати посмотрел на Сиротари, но тот сохранял невозмутимое выражение лица, будто дело его не касается, и остался спокоен, не открывая глаз. Медиум Хира тоже сидела бесстрастно, с закрытыми глазами.

Дзимпати с досадой усмехнулся про себя: «Ну и ну, с ума сойти можно. „Дзимпати“, говорит. Черт, раздражает меня этот тип. Еще раз брякнешь – огрею, будь готов. Давай уж, вызывай своего духа. У меня, знаешь ли, характер нетерпеливый!»

– Ну-ну, мастер, не стоит так сильно серчать. Это такое редкое зрелище, давайте спокойно наблюдать, как все будет разворачиваться.

– Это правда. Но сколько же еще ждать?

– Говорят, что есть установленный срок. Когда наступит время, подадут домашний удон. Когда мы подойдем к этому моменту, нужно будет ожидать, что скоро появится дух.

– Очень занятно. Так-так… А в какой мы сейчас части? Кажется, в это время у белых была неудачная позиция.

В этот момент появилась Тиё с чаем. Дзимпати с кривой усмешкой сказал:

– Что-то припоминаю. Кажется, тогда как раз хозяйка принесла чай, и с того момента моя позиция изменилась к худшему. Допустил я тогда глупый промах.

Вспоминать об этом было крайне неприятно. Хоть он и пятый дан, проиграть любителю с форы в четыре камня – это уж точно терзаться всю жизнь. Дзимпати одним глотком допил крепкий чай и сказал:

– Если бы вы, хозяйка, тогда не появились, может, я и одержал бы победу. Проигрываешь, а тебе еще и показывают, как они милы друг с другом, тут уж поневоле вспылишь. Эх, молод был я тогда… – сказал он Тиё.

– Говорят, если пошла полоса поражений, то даже с равным противником можно проиграть с форой в три очка. У всех профессионалов игры в го бывает такое.

– Ну, что ж, хоть вы и свидетельница моего проигрыша, но кроме той ночи мне не приходилось проигрывать.

Тут в комнату вошла Гин, неся дымящиеся миски с лапшой удон. Она поставила их рядом с Дзимпати и Тотой. Затем появилась Соно с чайником и налила чай.

– Вот наконец перед нами и поставили миски. Пора мистическому появляться.

Остается минут десять до того времени, как господин Цуэмон ушел из жизни.

Разговор немного оживился, но затем все присутствующие погрузились в тишину. У Тиё, которая стала свидетельницей последних мучений мужа, эти воспоминания вызывали невыносимые страдания. Но и для Дзимпати эта сцена, отчетливо запечатлевшаяся в памяти, была наверно не из приятных. Он закрыл глаза и опустил лицо, как будто не мог смотреть на происходящее. Его лицо изменилось, стало землистого цвета, на лбу выступил пот. Мужчина раскрыл сцепленные руки, как будто в спешке пытаясь распахнуть грудь, а затем резко наклонился вперед, вырывая куски татами.

– Ох-ох…

Он рухнул на пол, затем, ворочаясь, пополз вперед, засунул пальцы в миску с лапшой и перевернул ее. Везде разлетелся удон, но Дзимпати, похоже, больше не осознавал происходящего, полностью поглощенный тем, что царапал татами. Иногда, ослабев, он падал на живот и переставал двигаться, но потом снова рвал пол, ползал по разлившемуся удону и отчаянно метался.

Люди в оцепенении смотрели на происходящее, думая, что явился призрак Цуэмона. Однако Тэнки вдруг осознал, что все это слишком правдоподобно. Не может быть, чтобы такой сильный духом человек, как Дзимпати, поддался на глупые уловки Сиротари.

Тэнки в сомнении наклонил голову и, потихоньку обойдя сбоку, аккуратно, чтобы не пролить удон, схватил Дзимпати за ворот и заглянул тому в лицо.

– Эй! Это не дух и не болезнь. Он кровью харкает! Наверно, выпил яд. Позовите доктора Ируму Гэнсая!

Услышав весть, Гэнсай прибежал из отдельного здания, внимательно осмотрел Дзимпати, поднял ему веки и сказал:

– Похоже, все-таки отравление. Прежде всего нужно вызвать рвоту. Принесите-ка сливовый уксус – полную миску или чайник.

Но было уже слишком поздно. У Дзимпати не осталось сил даже выпить уксус, чтобы вызвать рвоту. Он умер.

Врач, прибывший из Токио, подтвердил отравление Дзимпати. Если это действительно яд, то, скорее всего, его добавили в чай, который принесла Тиё. Заваривала его тоже она. В большой добин[571] женщина положила чай бантя[572], залила кипятком, затем поставила на огонь и хорошенько выварила до крепкого, терпкого состояния. Таков традиционный способ его приготовления у них в семье. Кроме того, в чай добавляли немного соли и подавали.

Тиё, как возможная подозреваемая, была доставлена в местную полицию, но там решили, что дело имеет более сложную подоплеку, и запросили помощь Юки Синдзюро.

Так Синдзюро, сопровождаемый провинциальным мудрецом и Тораноскэ, появился в Кавагоэ.

* * *

Синдзюро в течение пяти дней не допрашивал задержанную Тиё, а, похоже, занимался сбором косвенных улик. Он исследовал все обстоятельства, но особенно его увлекли действия Дзимпати. Не зная усталости в поисках, детектив прошел теми же путями и выяснял, какие вопросы тот задавал, что узнал и чем был удовлетворен.

Ночью Синдзюро продолжал свои прогулки или читал. Показав родословную Хананое и Тораноскэ, он сказал:

– Записи действительно любопытны. Из них видно, что в народных преданиях скрыта неожиданная правда. Старшая дочь первого Цуэмона, Сада, явно была одной из любовниц Окубо Нагаясу. Причем Нагаясу, помимо того что скрыл колоссальное состояние, был еще и католиком.

Провинциальный мудрец ухмыльнулся и сказал:

– Значит, я полагаю, что спрятаны были христианские реликвии. Теории о золотых сундуках – это просто фантазии, которые могут прийти в голову любому. Однако нужен взгляд настоящего мастера, чтобы разглядеть христианство, иначе не разберешься.

При этих словах Тораноскэ голосисто рассмеялся:

– Сколько лет прошло, а ты все такой же полуграмотный! Читай родословную внимательнее, чтобы не пропустить детали. Что скажешь, например, об этом: «Великая Светлая Богиня нашего рода»?

– А это значит, что наша семья – основательница христианства.

– Дурень, в этом доме нет ничего, что бы напоминало о христианстве, – засмеялся Тораноскэ.

Закончив свои расследования, Синдзюро вызвал Тиё к себе. Она выглядела бледной и без сил. Детектив предложил женщине присесть:

– Я не ошибаюсь, чай ведь заваривали вы?

– Так и было.

– Вы сами установили время, когда нужно приготовить его и отнести на второй этаж?

– Нет, это распоряжение Урэ. Она тоже была медиумом, и дух бога овладевал ею. Она все время сидела перед нами и давала точные указания.

– Кстати, говорят, вы хорошо играете в го?

– Не очень, – ответила она.

– Не стоит скромничать. Я слышал от игроков, что вы уже достигли первого дана. Вы ведь видели концовку партии, когда ваш муж и Дзимпати играли с форой в четыре очка?

– Я только наблюдала за итогом.

– Какой была эта партия?

– Черные играли хорошо, но в одном из углов они погибли, и им не хватило территории.

– Значит, они пропустили какую-то комбинацию, верно?

– Да, наверное, пропустили.

– Не кажется ли вам, что это была «игра под камнями»?

Синдзюро внезапно заговорил быстрее и более высоким голосом. Тиё испугалась и отвела взгляд. Она промолчала.

– Я слышал, Дзимпати обошел всю деревню, расспрашивая местных о том, есть ли здесь известные или редкие камни, – продолжал Синдзюро.

Тиё не отвечала.

– В конце концов, в питейном заведении в Кавагоэ он выяснил, что божество Танагу обитает в камне, и на следующий день отправился осматривать каждый уголок этой горы, – добавил сыщик.

Тиё все еще не отвечала, но Синдзюро, похоже, совершенно не обращал на это внимания.

– Дзимпати сказал вашему брату, что начал расспрашивать о камнях, потому что предположил, что умирающий указывал не на доску, а на камни для игры в го. Так, кажется, он объяснил?

Тиё продолжала молчать.

– Когда вы отнесли чай на второй этаж, кому вы сначала подали чашку? – спросил Синдзюро.

Тиё, удивившись, подняла взгляд, и ее лицо стало чуть менее бледным.

– Думаю, я передала чай сначала Дзимпати, – ответила она.

– А куда вы ее поставили?

– Наверное, прямо рядом с его коленом, – ответила Тиё.

– А другую?

– Ближе к Тоте, – сказала она.

– Не перед братом? – уточнил Синдзюро.

– Нет, это место хоть и находилось напротив моего брата, но он сидел чуть дальше, примерно на расстоянии шага. Так что оно оказалось совсем рядом с Тотой и почти в двух сяку от колен брата. Я специально выбрала это место.

– Специально выбрали? Но почему?

– Чтобы воссоздать события двадцатилетней давности. Ведь это не брат, а Тота играл роль покойного отца.

– Они пили чай двадцать лет назад?

– Да.

– А Тота выпил свою чашку?

– Нет.

– Удивительно, как точно вы это помните.

– Думаю, он дремал и не знал, что напиток стоит рядом. Когда Соно пришла с чайником, чтобы подлить, чашка сына оставалась нетронутой.

– Да, Соно тоже так говорила. А что произошло дальше?

– Не помню.

– С какого времени у вас появилось обыкновение добавлять соль в чай?

– Когда я стала частью этой семьи, эта традиция уже существовала.

– Говорят, Дзимпати выпил чай одним глотком. Вы это видели?

– Кажется, да… хотя, может, и нет.

– Что вас сейчас больше всего беспокоит?

– Меня волнует, что станет с Тотой.

После этого Синдзюро завел разговор о ее сыне – о том, каким он был в детстве, каким стал теперь. Расспрашивал долго и подробно несколько десятков минут, и в конце концов завершил допрос.

Затем он отправился в дом семьи Сэндо и вызвал Гин и Соно. Детектив велел им как следует вспомнить, как именно Тиё наливала чай, и заставил их воспроизвести ее движения.

– Ничего необычного или странного в ее движениях не заметили?

– Совершенно ничего особенного, – ответили они.

– Принесите-ка эту солонку.

Получив сосуд от служанок, детектив исследовал содержимое и затем положил щепотку на язык. Сразу выплюнув, он высказал вердикт:

– Это точно соль. Не стало ли ее заметно меньше в последнее время?

– Мы такого не заметили.

– Понятно. Спасибо.

На этом расследование Синдзюро завершилось.

– Что ж, возвращаемся в Токио, – сказал он своим спутникам. – Вернемся в столицу, а через день-другой приедем снова. До той поры имя преступника пусть сохранится в тайне.

Синдзюро с лукавым блеском в глазах оглядел обоих спутников и усмехнулся.

* * *

На следующий день Тораноскэ явился к Кайсю. В этот раз, что редкость, он не принес с собой бамбукового свертка. В этом не было нужды. До новой поездки в Кавагоэ оставался еще день-другой, так что не стоило торопиться.

– Если ты суетишься, выражение у тебя какое-то глуповатое. А когда ты спокоен, так и вовсе дурачком кажешься. Своеобразное лицо, но, гляди, долго проживешь, – сказал Кайсю, продолжая делать себе кровопускание и подтрунивая над выражением Тораноскэ. Он чуть раньше ломал голову над одной догадкой, но теперь, похоже, его сомнения развеялись. Он отложил нож и плотно приложил к затылку бумажный листочек, выжимая кровь.

– Тиё не может быть преступницей. Ее назначили заваривать чай и приносить чашки. Роль ее определили заранее, и если бы она подсыпала яд, то сразу погубила бы себя. Тиё умная женщина и не станет совершать такую глупость. Не говоря уже о том, что она, как и предположил Синдзюро, сильный игрок в го и поняла, что Цуэмон намекал на ход «игра под камнями». Но если Тиё это скажет – обнаружится ее мотив для убийства Дзимпати. Женщина, которая не хочет брать на себя вину за убийство и оставлять беспомощного сына одного, с отчаянием все отрицает. Она, конечно, будет продолжать утверждать, что ни о чем не знала и не ведала. Преступник – старший брат Тиё, Тэнки. Он поистине гений злодейства, хладнокровный и алчный. Если вспомнить, как он ловко добился отлучения своего младшего брата Тихаку от семьи, разве не очевидно, насколько дерзкими, коварными и демонически изощренными могут быть его интриги. Вероятно, он считал Дзимпати бельмом на глазу. Оставаясь в живых, тот вполне мог опередить Тэнки и раскрыть тайное сокровище семьи Сэндо. То, что Тэнки сам открыл Дзимпати загадку родословной, которую тот не мог узнать от других, лишь уловка, призванная показать, будто он усердно помогает в поисках, и усыпить бдительность, тогда как на самом деле воспринимал Дзимпати как противника. Но этот жест не нанес Тэнки ни малейшего урона. Дзимпати и так уже догадался, что сокровище зарыто под камнем. Если понять это, коварный план Тэнки по устранению назойливого соперника становится совершенно прозрачным. Несомненно, яд он тайно подмешал в солонку. Кто бы мог заподозрить Тэнки, когда тот сам был в таком опасном положении, что мог выпить отравленный напиток? Конечно, этот человек все точно рассчитал.

Рассуждения Кайсю были логичными – он тонко разобрал все уловки Тэнки. Тораноскэ так поразился его проницательностью, что буквально пал ниц.

* * *

В доме Сэндо как раз сегодня снова разыгрывали сцену смерти Цуэмона. По ту сторону доски для го, как и ранее, сидели Тота, Тэнки, на почетном месте – Сиротари, Хира – на нижнем, а между ними – Сусомаро. Однако вместо Дзимпати теперь сидел Хананоя, с усмешкой поглаживая свои усы. В коридоре неподвижно наблюдали полицейские – как в форме, так и в гражданском.

Тем временем на кухне внизу Тиё как раз собиралась заваривать чай. Напротив нее сидела Урэ и пристально за ней наблюдала. Неподалеку также находились Гин и Соно. Тиё положила чай, добавила соль, залила кипятком и поставила на огонь. Немного прокипятив, она разлила напиток по двум чашкам. Взяв их, она поднялась наверх.

Затем, по приказу Урэ, начали готовить удон. Когда все было завершено, Гин взяла лапшу, а Соно – чайник, и обе ушли на второй этаж. Теперь в комнате осталась только Урэ. Напротив нее сидел Синдзюро. И здесь их тоже окружали полицейские в форме и в штатском.

Когда служанки ушли, Синдзюро попросил Урэ:

– Ну а теперь сделайте все в точности так, как вы поступили накануне.

Урэ с испугом посмотрела на Синдзюро.

– Ну же. Продолжайте. Точно так же, как вы сделали в тот раз.

Казалось, Урэ похолодела от ужаса и оцепенела. Синдзюро подошел к ней на три-четыре шага и сел.

– Делайте все то же самое, что вы сделали тогда.

Синдзюро пристально смотрел на Урэ. Он не «впивался взглядом», не «сверлил глазами» – просто смотрел неотрывно, и взор его не ослабевал. Со стороны этот взгляд казался самым обычным, но для того, на кого направлен, становился невыносимым. Взгляд становился густым и тяжелым, обретал форму твердую, словно палка, что с яростью вонзалась прямо в собеседника. И едва Урэ почувствовала это, как он начинал липнуть к ее лицу, точно клейкий моти: проникал внутрь, цеплялся там, и казалось, что вся ее голова вот-вот раздавится под этим тяжелым давлением.

– Ну вот. Теперь ваша очередь повторить то, что вы сделали в тот раз.

Лицо Урэ стало таким, что невозможно было понять: просит ли она пощады, впала в отчаяние или бросает вызов Синдзюро. Она медленно поднялась. Взяв солонку, подошла к колодцу, высыпала соль в сточный желоб и смыла водой. Затем Урэ вернулась на кухню, набрала из большого горшка две щепоти соли и добавила их в солонку.

Как раз в тот момент, когда она закончила, с верхнего этажа со всех ног принеслись Гин и Соно. Они собирались бежать за доктором Гэнсаем Ирумой.

Внизу была задержана Урэ, а наверху – Сиротари, Сусомаро и Хира.

Синдзюро с горькой усмешкой начал объяснять все полицейским:

– Урэ была медиумом, и я подумал, что она легко поддается внушению. То, что я сделал, можно считать последним ходом отчаянья, поскольку других доказательств не нашлось. Все прошло удачно, так что можно назвать это приятной игрой.

Похоже, ему тоже было тяжко на душе.

– Ключ к разгадке этого инцидента кроется в понимании – для чего позвали Дзимпати. С самого начала ему отводилась роль отравленного. Благодаря его гибели от яда, который якобы подсыпала Тиё, смерть Цуэмона двадцать лет назад тоже сочли бы отравлением, что оборачивалось катастрофой для Тиё. Совпадение или нет, но Дзимпати и Тиё оказались единственными, кто понял про «игру под камнями». Из-за этого хозяйка дома попадала в ловушку, поскольку ей было бы сложно доказать свою невиновность. Хотя они вызвали Дзимпати специально, ему предложили еду как для прислуги и заставили думать, что он может спокойно уйти, если пожелает, что он здесь никому особенно не нужен. Этот ловкий и смелый план мог рухнуть при малейшей ошибке. Более того, хитроумным ходом было и то, что на представлении Сусомаро вывел Дзимпати из себя грубым обращением. Разозлившись, любой почувствует жажду и залпом осушит чашку чая, не помня о ситуации и приличиях.

* * *

Услышав рассказ Тораноскэ, Кайсю тихо кивнул, ничего не ответив.

Вскоре он позвал слугу и велел принести доску для го.

– Тора, ты играешь?

– Да так. Люблю, но играю плохо.

– Судя по тому, как ты ведешь расследование, сразу видно, что плохо. Знаешь, что такое «игра под камнями»?

– Нет, не ведаю, и это мне глубоко прискорбно.

– «Под камнями» – такая вот техника.

Расставив камни, Кайсю по порядку все объяснил. Позвольте мне объяснить это читателю от своего имени – суть будет такова…

История восьмая Тайна Часовой башни Перевод Е. Кизымишиной

Существуют люди, которым с рождения катастрофически не везет. Молодой самурай-гокэнин по имени Кадзивара Сёдзиро был одним из таких. Ему минуло двадцать два года. В тот самый вечер, когда он только что похоронил отца, проводя его в последний путь, к нему ввалилась шумная компания из семи-восьми человек, с грохотом и криками, наперебой выкрикивая приветствия.

– Добрый вечер! Простите за беспокойство. Ну-ка!

Не дожидаясь приглашения, они вломились в дом и направились прямо внутрь.

– Пришли покойнику благовония поставить. Ну, где он, покойник, где?

Создавалось впечатление, что они играли в прятки с усопшим.

С грохотом усевшись перед домашним алтарем, они загалдели:

– Ага, вот он, белая поминальная табличка. Ха! Для старика весьма свежо выглядит. Ну что ж – стал, кем должен был стать! Прямо радость за человека. Ну-ка, тащи выпивку!

Да уж, компания подобралась еще та. Все молодые самураи, ровесники Сёдзиро, но, по сути, уличные бандиты той эпохи, подобные нынешним гурэнтай[573]. А во главе этого сборища стоял отпетый хулиган Мотидзуки Гэнта. Формально он подчинялся отцу Сёдзиро, который служил кумигасира[574]. Но на деле – никакое влияние начальства совершенно на него не действовало, напротив, стоило ему не угодить, как он тут же начинал задираться. Гэнта вел себя настолько дерзко, что отец Сёдзиро, будучи командиром, сам боялся с ним столкнуться. Он, конечно, не пришел на поминки, где было много народу. Вместо этого, уже после похорон, привел с собой шайку и с грохотом ввалился в дом, явно с намерением напиться вволю за счет покойного. Увидев эту шумную компанию, те немногие родственники, которые остались после похорон, сразу же разошлись по домам, будто спасаясь бегством. Остались только Сёдзиро и его молодая жена О-Куми.

Сёдзиро был еще большим трусом, чем его робкий отец. С детства над ним издевались ровесники из этой банды, он постоянно убегал и прятался, и вырос в тени, избегая всего и вся. Словно попав в объятия змея, молодой человек терял волю, особенно перед этими хулиганами, не в силах самостоятельно принимать решения. Когда ему говорили принести выпивку, Сёдзиро поддавался, пил неутомимо до потери сознания и начинал играть в азартные игры. С наступлением утра он засыпал, затем открывал глаза к вечеру, снова испытывая тягу выпить, и вновь погружался в азартные игры. Это продолжалось четыре дня и четыре ночи подряд. На пятый день утром несколько товарищей Мотидзуки ворвались в дом, возбужденные и торопливые:

– Не представляешь, сколько времени мы потратили на поиски. Думали, вы пропали! Ты что, совсем с ума сошел тут, свернувшись клубочком? Скоро начнется война! Мы решили укрепиться в храме Канъэйдзи в Уэно. Давай покажем им, на что мы способны!

– Звучит интересно. Честно говоря, я начал понимать, что и выпивка, и азартные игры мне порядком надоели. Сёдзиро, спасибо за долгое гостеприимство, но теперь мы хотим предложить тебе кое-что другое. Пойдем с нами.

Замок Эдо капитулировал[575]. Уже был издан указ, предостерегающий от легкомысленных и необдуманных действий, и, хотя Сёдзиро вовсе не хотел идти против приказов и участвовать во всяких войнах, все же призывы этого сборища ставили его в безвыходное положение. О-Куми на восьмом месяце беременности. Отца только похоронили, и она, оставшись одна в таком положении, вряд ли сможет выжить. Преисполненный опасений, он начал говорить:

– Моя жена на восьмом месяце…

Но его грубо оборвали:

– Дурак ты! Думаешь, в старые времена хоть один самурай ждал, пока жена родит, чтобы пойти на войну? Вот олух, такую чушь несешь!

После этих слов попрощаться ему было не суждено – Сёдзиро схватили за руки и обвили за талию, и, словно в дурном сне, он оказался запертым в храме Канъэйдзи в Уэно.

Хотя они и проиграли войну, в отряде из тринадцати человек, в который входил Сёдзиро, никого не ранили. Эти люди обладали ловкостью – они не бросались в бой с горячностью, а воспринимали войну как удовольствие. Решив, что будет интересно немного попутешествовать, они сбежали из Эдо, свернули с Накасэндо[576] и направились на север в Осю[577]. По пути травили байки о войне, ели и пили бесплатно, развлекались за чужой счет. Из Нихонмацу через Сэндай они наконец достигли Сиогамы[578]. Однако, вопреки их ожиданиям, не все местные феодалы поддерживали сёгунат. Разыгрывая из себя героев и хвастаясь тем, что они беглые солдаты, легко можно было оказаться под арестом. Вернуться в Эдо беглецы не могли, потому решили бежать морем в Мацумаэ[579]. Однако не нашлось ни одного лодочника, который согласился бы их перевезти – все боялись неприятностей. Оставалось лишь ждать попутного судна до Мацумаэ.

Почти месяц компания от безделья слонялась по домам куртизанок в Сиогаме. От долгого мучительного ожидания товарищам стал безразличен и арест, и даже смерть. Готовые умереть с мечом в руках, они не расставались с оружием, слегка вытащив лезвия из ножен[580], и продолжали купаться в алкоголе. Хоть в домах куртизанок и смирились с их присутствием, считая их чем-то вроде ходячего проклятия, но ежедневно предоставлять столько выпивки они не могли. И тогда за спиртным посылали Сёдзиро. Он шел в винную лавку, и, если его вежливые просьбы не срабатывали, вся банда вынимала мечи и отправлялась на «переговоры» – в конце концов им наливали везде.

Они стали изгоями в Сиогаме. Когда говорили, что «Банда хорьков» идет по улице, весь город затворял двери, и улицы мгновенно пустели.

«Банда хорьков» – это про них. Покидая Эдо, они называли себя «Отрядом капп»[581]. Но, добравшись до провинции Осю, заметили странную вещь: оказывается, у сверхъестественной силы каппы есть предел на севере. Чем южнее, тем могущество каппы сильнее: в легендах Кюсю они почти такие же сильные, как Сунь Укун[582]. Но по мере продвижения на север – через Тюгоку, Кинки, центральную Японию – они становятся слабее и уступают даже Чжу Бадзе[583]. Примерно от района Канто их мощь начинает резко падать, а в Осю каппа вовсе теряет силу.

Тут словом «каппа» называли водяного клопа, жука-плавунца, что живет в реках, подобного золотистой жужелице. Так что каппа в глазах местных был довольно жалким созданием.

Поняв, что сила капп не безгранична в суровых северных землях, они осознали шаткость своего положения. Но поскольку им предстоял побег дальше на север, они сменили название отряда на «Банду хорьков» – словно подчеркивая отчаянность своего бегства с ветерком[584].

Всякий раз, когда Сёдзиро посылали за выпивкой, он предпочитал ходить в «Сёран», винокурню, производящую сакэ. Только в этом месте к робкому мужчине проявляли жалость и сочувствие, обращались с ним иначе, будто он не состоял в шайке. Особенно тепло принимала его единственная дочь хозяев, О-Ёнэ, и, похоже, ее родители не возражали против такого отношения. Это было для Сёдзиро глотком свежего воздуха, облегчением тоски по дому.

Не в силах больше терпеть злодеяния «Банды хорьков», жители города после бесчисленных совещаний решили возложить эту миссию на человека, которого считали самым великодушным из всех судовладельцев города, старшину по имени Хёдо Итирики – хозяина судна «Итирикимару». Итирики подготовил одно из своих судов, чтобы выдворить «Банду хорьков» в Мацумаэ. Понимая, что в море могут случиться разные неприятности, он решил лично возглавить экспедицию, а не полагаться на капитана. Перед отплытием в назначенный день Сёдзиро пришел в «Сёран» попрощаться.

– Вы так долго заботились обо мне, а теперь мне, наконец, предстоит отправиться в Мацумаэ.

В ответ на это О-Ёнэ бросила выразительный взгляд на родителей и те переглянулись. Вскоре ее отец по имени Сэйсаку с серьезным видом сказал:

– Все бежишь да бежишь, хоть и на север, а от судьбы не скроешься. Лучше бы тебе бросить ту банду и остаться здесь. Если согласен, я не прочь и зятем тебя назвать.

Сёдзиро задумался. Вернуться в Эдо уже невозможно. Но пока он остается с «Бандой хорьков», ему не вырваться из жизни, противной его натуре – нищенских кутежей, грабежей, безудержного пьянства. В конце концов он либо умрет с голоду, либо кто-то его убьет, и, судя по всему, ждать осталось недолго. Ему жаль О-Куми, которая осталась в Эдо, но теперь уж ничего не поделаешь. Да и кто знает, что с ней стало теперь, когда в городе армия врага. Будь что будет. Он подумал было, что, раз уж подвернулась такая неожиданная возможность, неплохо бы воспользоваться удачным предлогом и выйти из «Банды хорьков».

Но что взять с труса – Сёдзиро не воспользовался этим поводом и упустил возможность начать разговор. В итоге он сел на лодку и корабль отплыл. Страшное отчаяние овладело им, но тут Сёдзиро схватился за бок и, всхлипывая, начал корчиться от боли.

Похоже, боги действительно предусмотрели для таких слабовольных людей особые защитные механизмы – как только он начал страдать душевно, ему и впрямь стало казаться, что болит живот. Удивительное дело. Он явно мучился не на шутку.

Итирики заметил, что Сёдзиро не похож на остальных из «Банды хорьков». Моряк допускал, что, возможно, он и правда испытывает боль. Тем не менее, он решил, что Сёдзиро будет в большей безопасности, если останется в стороне от «хорьков», и сказал:

– Так он и помереть может. Лучше высадить его, пока мы еще недалеко от берега. Причалим там, где есть дома, и оставим больного на попечение местных.

Члены «Банды хорьков» тоже понимали: раз Сёдзиро докатился до такого, от этого трусливого парня проку не будет, одна лишь обуза.

– Да наплевать, есть там люди или нет, – бросил кто-то. – Причаливай к ближайшему берегу и выкинь его под соснами.

Они пристали к берегу у Дзуйган-дзи[585]. Итирики передал дальнейшую судьбу больного в руки местных рыбаков из Мацусимы и уплыл, оставив Сёдзиро. Так наш герой благополучно разорвал связь с «Бандой хорьков» и вернулся в Сиогаму, где вскоре женился на дочери владельца местной винокурни.

* * *

Однако стоило ему сделаться зятем, как все пошло совершенно не так, как он ожидал. Отношение к нему стало совсем иным, чем когда за его спиной сверкали обнаженные клинки «Банды хорьков». Теперь с ним обходились не то, что не как с хатамото[586], а как с обычной прислугой. А ведь ему даже не платили, так что и до слуги его положение недотягивало. Никакого сочувствия, никакой деликатности, даже той, что проявляют к слугам.

Со временем он начал понимать, почему его вообще взяли в зятья. О-Ёнэ слыла известной в округе распутницей. Троих ее детей, рожденных вне брака от разных мужчин, отдали на воспитание в другие семьи. С таким прошлым ей практически невозможно было найти приличного мужа среди местных, потому пришлось довольствоваться тем, кто оказался под рукой.

Кроме того, Сэйсаку относился к своей дочери холодно. Он сомневался, что О-Ёнэ действительно его ребенок. Ее мать, О-Гэн, как и дочь, слыла блудницей. Сразу после свадьбы с Сэйсаку поползли слухи о ее связи с красивым монахом по имени Сэнсин. Рождение О-Ёнэ, внешность которой, казалось, не имела ничего общего с уродливым Сэйсаку, зато напоминала Сэнсина, лишь усугубило ситуацию.

С тех пор отношения между супругами охладели. Сэйсаку стал увлекаться женщинами в чайных домах, а О-Гэн время от времени оказывалась в центре местных сплетен. Неудивительно, что О-Ёнэ в такой атмосфере выросла распущенной. Странно другое: Сэйсаку как будто терпел все это. Но порой встречаются люди, похожие на демонов, которые способны десятилетиями не выражать своего гнева. Не все бесы проявляют свою ярость открыто.

С приходом Сёдзиро в дом в качестве зятя демоническое лицо выплыло на поверхность. До этого времени Сэйсаку делал вид, что считает винокурню своим домом, а к О-Гэн и О-Ёнэ относился как к семье. Однако после прихода Сёдзиро все изменилось. Зятя с дочерью он считал чужими, а О-Гэн – всего лишь их матерью. Дом был уже не семейным гнездом, а фабрикой. Семья Сёдзиро стала рабочими, приносящими Сэйсаку доход, но нажитое принадлежало только владельцу и не доставалось тем, кто трудился. Настоящая семья Сэйсаку жила в другом месте: молодая вторая жена и ребенок, которого она носила под сердцем – без сомнений, его собственная плоть и кровь. Говорили даже, что он написал завещание, в котором все наследство оставляет тому ребенку, и передал его второй жене.

Казалось бы, такое явное отчуждение должно было их сплотить, но произошло наоборот. Словно видя причину всех бед в Сёдзиро, О-Гэн с дочерью стали относиться к нему не просто как к чужому, а как к слуге. Пока теща с женой лакомились сасими[587], тэмпура[588] и прочими угощениями, его рацион состоял лишь из вареной или сушеной рыбешки. По утрам Сёдзиро поднимали пораньше, отдавали ему указания – делай то, делай это – а сами женщины забирались обратно под одеяло и спали до полудня.

Однажды в дом заглянул молодой щеголь – странствующий художник по имени Мацукава Катэй – да так и остался жить. Видимо, раньше он уже бывал здесь на постое, потому что О-Ёнэ встретила его так непринужденно, будто это не гость, а ее собственный муж, вернувшийся из долгой поездки. Катэй с самого первого дня вел себя как полноправный хозяин и сразу же устроился за столом как у себя дома. А Сёдзиро с этого дня выдворили на кухню, где он ел вместе с прислугой. О-Ёнэ даже не удосужилась представить этого художника мужу. Этим ему как бы говорили, что Катэй им равный, свой, а Сёдзиро – никто. К О-Гэн часто заходил лодочник по имени Мияёси. Сэйсаку днем изредка наведывался, чтобы проверить дела, но ночевал всегда у второй жены.

Со временем у Сэйсаку появилась третья жена. И вскоре разлетелся слух, что она беременна.

В тот день Сэйсаку проснулся поздно, в доме второй жены. Он не мог обойтись без алкоголя ни за одним из трех приемов пищи и как раз потягивал утреннее сакэ рядом с женщиной. Однако сразу после завершения трапезы Сэйсаку внезапно почувствовал сильную боль. Несмотря на усилия врача, мужчина скоропостижно скончался. Обстоятельства смерти показались подозрительными, и чиновники, проводившие осмотр тела, попробовали вино и еду на язык, но никакой перемены во вкусе не заметили. Но стоило накормить этой пищей собак, все три зашатались, начали корчиться в муках и вскоре испустили дух.

Точно определить, какой именно продукт отравлен, не удалось, однако присутствие яда не вызывало сомнений.

Смерть наступила при необычных обстоятельствах: тело словно парализовало, Сэйсаку не мог говорить, только пускал слюни и сопли, да так и помер.

В Осю почти не едят фугу. Но считать, что она там не водится, – большое заблуждение. На самом деле в водах Санрику эта рыба попадается чаще, чем у южных берегов Симоносэки или Фукуоки. Просто других видов здесь еще больше – ведь это лучшие рыболовные места Японии.

И хотя местные жители не готовят фугу, для рыбаков-то границ нет. Все море для них – единое целое, хоть у берегов Тоса, хоть у Гото, хоть у Санрику. После смерти Сэйсаку, прежде чем врач успел вынести свое заключение, среди рыбаков уже пополз слух, что это наверняка фугу.

На столе не было ни одного блюда из этой рыбы, но именно ее остатки, найденные в помойке, стали решающим доказательством. Вторую жену арестовали по подозрению в убийстве мужа.

Хотя существовало завещание, по которому все имущество переходило к ней, появление ребенка у третьей жены, вероятно, вынудило бы Сэйсаку переписать свою волю, так что у нее имелся вполне очевидный мотив.

Женщина отчаянно отрицала свою причастность, твердила, что ни при чем и ничего не знает, но это не помогло, и ее приговорили к смертной казни.

Говорят, что до самого последнего вздоха она не переставала безумно плакать и кричать, что невиновна, а настоящая убийца это – О-Гэн или О-Ёнэ.

Для жителей города убийство мужа второй женой казалось вполне правдоподобным, и потому казнь не вызвала особого сочувствия, все проводили ее с холодным равнодушием.

В этих краях фугу считается рыбой, от которой умирают, и потому ее просто не едят. Если ее поймают в сети или рыбаки притащат на берег ради потехи, то потом просто выбросят на берегу, где на фугу никто не обратит внимания. Если захочешь забрать, пожалуйста, но даже дети знают о яде и не трогают эту рыбу.

Однако Сёдзиро знал страшную правду. Накануне трагедии лодочник Мияёси принес огромную фугу, и Сёдзиро видел, как тот сам разделывал ее у колодца.

Выросший в Эдо, он никогда не знал о фугу, но до него дошли слухи о последовавших событиях и, увидев эту рыбу вновь, он почувствовал, как в груди, словно черная грозовая туча, поднимается подозрение.

«Он стал таким же лишним человеком, как и я, – думал Сёдзиро с дрожью, – может, и меня в любой момент убьют».

Оставалось одно – жить как можно незаметнее, стараясь не мешать. Он понял, что болтаться дома не стоит, и, получив разрешение от О-Гэн и О-Ёнэ, направился к мастеру на Итирикимару.

– Я ведь без дела, целыми днями только слоняюсь, – сказал он, – может, позволите мне подсобить рыбакам?

С тех пор как Итирики немного помог Сёдзиро обосноваться в этих краях, он время от времени проявлял к нему заботу, зная о его бедственном положении. Проникшись состраданием, он ответил:

– Вот как! Раз уж ты сам так хочешь, нечего тебе и впрямь ютиться в том доме. Ты мужчина, и можешь прожить достойно. Чем сумею, помогу. Ты был самураем и не должен прогибаться перед какими-то распущенными бабами, даже в глуши вроде Осю. Но, знаешь, рыбак из тебя не выйдет. Однако я могу дать тебе лодку – попробуй заняться перевозками.

Итирики выхлопотал у своей религиозной общины для Сёдзиро особую поблажку и добился, чтобы тому выдали сумму из кассы взаимопомощи всего за один взнос. Все эти деньги Сёдзиро потратил на закупку риса, перевез его на лодке в Токио и продал. В тот год по всей стране случился сильный неурожай, и цены на зерно поднялись, однако на равнине Китаками, напротив, собрали отличный урожай, и рис продавался дешево. Как правило, в Осю часто случаются наводнения и заморозки, но равнина Китаками издавна славилась как особая житница, где почти не требуется никаких вложений, а природные бедствия случались редко. Датэ Масамунэ[589] еще в старину разглядел ее потенциал и сделал эту землю своей личной вотчиной, не отдавая ее вассалам. Каждый год он продавал рис с этого урожайного края в Эдо и получал хороший доход. После смутных лет Реставрации Мэйдзи Итирики тоже обратил внимание на этот край и начал сам зарабатывать на перевозке риса. Но, пожалев Сёдзиро, он отдал ему часть надежного и выгодного дела.

Этот год выдался особенным, и Сёдзиро получил большую прибыль уже с одного судна с рисом. Он сразу же вернулся обратно и, вложив заработанные деньги, одно за другим отправил второе, третье и четвертое суда – и каждое из них принесло ему огромный доход. Просто современный Бундзаэмон Кинокуния[590], только поскромнее. Всего за полгода он сколотил приличное состояние. Итирики радовался за него, словно за самого себя:

– Ну как, Хираи. Если будешь заниматься делами здесь, нажитое сразу уведут эти распутные девки. Так что жить в этом месте не стоит. Сейчас в Токио в моде компании – давай создадим свою. Я стану президентом, а ты – вице-президентом. Я буду отсюда всем заправлять и посылать товары в Токио, а ты станешь начальником Токийского филиала и займешься продажами. Живя тут с этой девкой – никогда не добьешься успеха в жизни.

Войдя в семью Хираи, Сёдзиро принял новую фамилию. Он был несказанно рад великодушному предложению Итирики. С тех пор как он начал заниматься перевозкой риса и обзавелся собственным состоянием, даже во сне он помнил о трагической участи Сэйсаку. Перед глазами вновь и вновь вставал образ Мияёси, который в темном углу у колодца готовит ядовитую рыбу фугу, а затем – неясная фигура прокрадывалась с этим ядом в дом второй жены. Силуэт одновременно напоминал и О-Ёнэ, и О-Гэн, и художника Катэя. Сёдзиро не мог избавиться от наваждения, будто кто-то из них приближается к изголовью его собственной кровати. Оставаясь в Сиогаме, он даже во сне не знал покоя. Возможно, именно поэтому Сёдзиро с таким рвением занимался делами – мысль о переезде придавала ему решимости.

Так они вдвоем и основали компанию, назвали ее «Мацусима Буссан» – в честь знаменитого в тех краях местечка Мацусима, и Сёдзиро стал вице-президентом и начальником Токийского филиала. Он был осторожным и обстоятельным человеком – для роли самурая не подходил, но в коммерции обладал настоящим даром. Сёдзиро стал идеальным «вторым крылом» и поддержкой в деловом тандеме с решительным и прямолинейным Итирики – чутко улавливал обстановку в разных регионах, внимательно следил за действиями торговцев и рыночными колебаниями, искусно менял курс. Благодаря этому их бизнес процветал, принося огромный доход. Хотя это можно частично объяснить веяниями той эпохи, Сёдзиро неожиданно оказался любителем западных новшеств и нанял лучшего западного архитектора для строительства в Токио роскошного европейского особняка, одного из первых в городе. На крыше высилась колокольня, и со временем люди стали называть его дом «Часовой башней». На работу в компанию Сёдзиро ездил в экипаже. Он был на вершине успеха.

* * *

Сёдзиро пытался разыскать О-Куми, но никто не знал, куда она пропала. Однако он не завел второй жены и избегал серьезных отношений. Все потому, что боялся женщин. Все незнакомки казались ему одинаково зловещими. Хоть Сёдзиро и преуспел в торговле и хорошо освоился в светском обществе, страх перед дамами так и не покинул его. Возможно, именно это и позволило его торговле спокойно и ровно развиваться.

Настоящую тоску по теплой ласке он почувствовал только после того, как переехал в новый европейский особняк. Окруженный вкусной едой, красивой одеждой и комфортом, Сёдзиро понял, что единственным недостающим элементом стало женское присутствие. И именно потому, что этот мир был доселе ему незнаком, он казался тем более пугающим и вожделенным.

Как-то раз, после приема для клиентов, хозяйка банкета потихоньку попросила Сёдзиро задержаться и сказала:

– Господин, не приглянулась ли вам девушка по имени Коматиё? Она только недавно приехала в эти края, пока без постоянного покровителя. Добрая, сирота – с ней у вас не будет никаких хлопот.

Словно прочитав сердечные думы по выражению лица, она так своевременно завела разговор, будто заглянула ему прямо в душу. Совсем недавно Сёдзиро, очарованный нежной и ослепительной красотой Коматиё, которую впервые увидел на этом приеме, думал: «Какая прелестница». Как же проницательна порой бывает жизнь.

Обрадовавшись удачному совпадению, хозяйка отправилась разузнать намерения Коматиё:

– Такой спокойный господин, он, несомненно, будет добр и внимателен.

– Я не возражаю, – незамедлительно согласилась девушка.

Так дело благополучно и решилось. Хозяйка во многом помогла: нашла подходящий дом и приставила к Коматиё старуху О-Рю, которая когда-то была гейшей в этих краях, а теперь осталась без родных и служила горничной в чайном доме.

– Запомни, – сказала хозяйка старухе, – ты не Кома-тян[591] служишь. Твой господин – тот же, что и у нее. Будь ему предана, и он тебя не оставит – до конца жизни будет заботиться о тебе.

В присутствии Сёдзиро хозяйка обстоятельно наставляла О-Рю, а затем, обратившись к самому Сёдзиро, попросила его в знак признательности за ее преданность позволить женщине умереть под его защитой, в его доме. Кроме того, приставили молоденькую служанку – так и сложился небольшой домик для наложницы.

Когда все было устроено, Комако[592] оказалась ласковой, доброй и прелестной девушкой – Сёдзиро не мог найти в ней ни единого изъяна. Дни и ночи сливались в единый поток радости, словно сладкий сон. Сёдзиро, мужчина средних лет, ранее не знавший женской любви, быстро потерял голову от чувств.

Он пристрастился к вину, а опытная гейша О-Рю умело создавала атмосферу праздника, отчего их трапезы были наполнены смехом и взаимными знаками внимания. Вскоре Сёдзиро не мог вынести ни минуты вдали от Комако и, прекратив ее обособленное содержание, перевез всех троих в «Часовую башню».

Но однажды вечером кое-что случилось. Неожиданно, засыпая, Комако пробормотала:

– У меня ведь есть мама…

Просто так, без особой причины, словно случайно вырвалось. Может, это и называется судьбой. Или, возможно, искренность Сёдзиро разрушила преграду, окружающую сердце Комако.

– Я думал, у тебя никого нет. Значит, мать жива? Почему ты раньше об этом не говорила?

– Да потому что… она живет в ужасной нищете…

– Раз она отдала дочь в гейши, значит, вряд ли живет в достатке. Это я понимаю. Не бойся, расскажи. Я бы давно уже помог, если бы знал раньше.

– Да… Но теперь она слепа. А ведь когда-то была дочерью самурая хатамото.

– Вот как? Я и сам из этой среды. А как ее фамилия?

– Это фамилия мужа, но… Кадзивара.

Если бы не кромешный мрак, выражение невыразимого ужаса, появившееся на лице Сёдзиро, обязательно пронзило бы сердце Комако. Но, к счастью, вокруг стояла непроглядная тьма. Какая жестокая шутка судьбы! Любимая Комако, возможно, его собственная дочь!

Комако с удивлением посмотрела на онемевшего Сёдзиро:

– Ах, вы знаете самурая по имени Кадзивара? Да вы дрожите как осиновый лист!

– Ну… пару людей с такой фамилией знаю, но женщину, которая может быть твоей матерью… Нет, не припоминаю…

– Но я не ребенок того самурая Кадзивары. Его дочь – только моя старшая сестра. Сам он, кажется, погиб во время сражения у храма Канъэйдзи. А мой отец – самурай по имени Мотидзуки Гэнта.

– Мотидзуки Гэнта?!

– Вы его знаете?

– Слышал как-то это имя…

– Ну да, все так говорят. Говорят, среди самураев гокэнин он стал настоящим изгоем с дурной славой. Мне о нем только дурное и рассказывали. Я его даже в лицо не видела. Говорят, из-за него мать и оказалась в таком несчастном положении. Она часто жаловалась мне сквозь слезы, моему детскому сердцу это было очень тяжело. Почти сразу после моего рождения отец нас бросил. Мать жила в нужде, и от этого ослепла.

– А где она живет?

– В трущобах, в Самэгахаси в Ёцуе. Сейчас она живет в браке с ослепшим мужчиной, у них пятеро маленьких детей, полный хаос. Они зарабатывают на жизнь массажем.

– Ты сказала, что у тебя есть старшая сестра. Как она?

– Живет в Суругабаси, вместе с ними. Чтобы сопровождать маму. А еще она замужем за сыном нынешнего отца. Он работает рикшей, но пьет, играет в азартные игры, и вообще мерзавец. Мне жаль сестру. Я стала гейшей, потому что брат меня продал, но это сестра устроила все, чтобы помочь мне. Если бы я осталась дома, ничего хорошего меня бы не ждало. Она сказала, что куда лучше для меня будет стать гейшей. «Деньги от твоей продажи пусть станут платой за разрыв отношений с семьей. Считай, что у тебя больше нет ни матери, ни сестры, и никогда больше не вспоминай этот печальный дом» – так со мной распрощались.

Ее плечи вздрагивали – видимо, Комако не могла сдержать нахлынувшие воспоминания о доброте сестры.

Мать Комако, без сомнения, О-Куми. А ее сестра – не кто иная, как ребенок, которого она тогда носила в утробе, когда они расставались. Ведь сказала же девушка, что Кадзивара погиб в монастыре Канъэйдзи, а ее отцом был Мотидзуки Гэнта, главарь банды Итати. Наверняка о смерти Сёдзиро в Канъэйдзи рассказал сам Гэнта.

Счастье, что Комако не его дочь. Какой жестокий поворот судьбы! Теперь он, наконец, узнал, где живет О-Куми, – но эта весть пришла из уст любимой женщины. И кто бы мог подумать, что его обожаемая – дочь самой О-Куми! Да еще оказалось, что та ослепла и теперь живет в Самэгахаси, состоит в браке с таким же слепым мужчиной, и у них целых пятеро детишек. А родная дочь, хотя и примирилась с ролью жены рикши, который выпивает и играет в азартные игры, не может покинуть слепую мать, водит ее за руку, заменяя трость…

В Токио много трущоб, но особенно выделяются три: Ситая Маннэнтё, Сибасинами, и самая густо населенная – Самэгахаси в Ёцуе. Самэгахаси считалась даже на порядок хуже остальных, с самой низкой арендой. Говорят, всего тридцать восемь сэнов. В этих трущобах было принято платить аренду посуточно, то есть по одному сэну и три рина в день, но большинство не могло выплатить даже эту сумму. Что значит выражение «дети – богатство бедняков», становилось ясно именно в таких трущобах. И еще одна поразительная деталь: именно в этих лачугах, на самом дне общества, развелось особенно много нахлебников-иждивенцев. Это чистая правда. Такой была реальность трущоб того времени. Люди, неспособные работать, лодыри всех мастей – родные и чужие – стекались сюда толпами и цеплялись друг к другу, словно цепочка экскрементов золотой рыбки.

Около 20-го года Мэйдзи[593] средняя дневная зарплата составляла: у плотников, каменщиков и штукатуров – двадцать два-двадцать три сэна; у судостроителей и красильщиков – семнадцать сэнов; у мастеров татами, а также мастеров по оформлению свитков и ремонту бумажных дверей – двадцать один сэн. Лучше всего зарабатывали портные, шившие европейскую одежду, – сорок сэнов в сутки (в то время как за пошив кимоно платили лишь девятнадцать сэнов).

Для семьи из трех человек – муж, жена и ребенок – даже самый скромный быт требовал минимум семнадцать сэнов в день: рис – десять сэнов за один сё[594], дрова и уголь – один сэн, остальная еда – два сэна пять ринов, жилье – один сэн пять ринов, керосин – пять ринов, аренда постелей – один сэн пять ринов. Если добавить алкоголь и табак, то расходы превышали двадцать сэнов. Этот минимум позволял троим как-то выживать, но в дождливые дни работы не было, и потому говорили: «Чтобы убить человека, много не нужно – хватит десяти дней дождя» – и это отражало реальное положение дел того времени.

Выживали на объедках: лучшего качества – сто двадцать моммэ[595] за один сэн, подгоревший рис – сто семьдесят моммэ[596] за один сэн, овощные остатки – один рин за порцию, суповые остатки – два рина за тарелку. Считалось, что человеку хватало шесть сэнов в день на такое питание. Но даже если перейти на объедки, в дождливые дни было невозможно прокормиться.

Актеры, рикши, уличные артисты, таскатели повозок на холм – их положение было еще хуже. Именно они населяли трущобы, ставшие рассадниками преступности и болезней.

Когда я был в средней школе, такие трущобы все еще существовали. Совсем исчезли они, пожалуй, только после Великого землетрясения[597]. Во время войны я увидел в очереди за рисовой похлебкой[598] мужчину без руки. Он возмущался: «Раньше я продавал моллюсков в трущобах Фукагавы. Даже самый нищий японец мог тогда с утра поесть отварных бобов, цукудани[599] и мисо-супа, днем – сушеной рыбы, а вечером – выпить чашечку сакэ с казуноко[600]. А сейчас? Ни фасоли, ни цукудани, ни рыбы, ни казуноко, даже риса нет!» И правда – половина японцев во время войны жила хуже, чем обитатели трущоб. Однако в кварталах бедняков по полмесяца не было денег даже на такую малую трапезу.

Сёдзиро почувствовал легкую тяжесть на сердце, но если у О-Куми теперь есть слепой муж-партнер и целых пятеро маленьких детей, то ему не имеет смысла заявлять о себе. Это лишь причинит ей боль. Лучше считать, что ее уже нет на этом свете. Поэтому он сказал О-Кома:

– Конечно, жаль и мать, и сестру, но раз рядом с ней теперь игрок и негодяй, то если я легкомысленно вмешаюсь, это обернется только неприятностями для всех. Видимо, сестра это хорошо понимала, раз сказала тебе забыть и дом, и мать, и себя. Я тоже тщательно обдумаю, чем могу помочь, но пока лучше тебе не вспоминать о семье.

– Я и сама старалась не вспоминать, – сказала Комако. – Просто случайно обмолвилась. Я вовсе не хотела, чтобы вы что-то делали для моей матери или сестры. Сестра не раз настоятельно просила хозяйку моего дома гейш, чтобы, если я вдруг вспомню о матери или о ней самой, меня одергивали, а если вдруг брат явится – хоть повидаться, хоть денег просить – чтобы ни в коем случае меня к нему не пускали. Кроме того, одна из обязанностей старшей сестры О-Рю, которая присматривает за мной, строго следить за тем, чтобы мои родные не доставили господину хлопот. Так велела наша хозяйка.

Комако была полна решимости. Сёдзиро не стоило беспокоиться. Но, как известно, жизнь не всегда соответствует нашим надеждам.

* * *

О-Гэн и О-Ёнэ, потеряв все, добрели к Сёдзиро. Поддавшись на сладкие речи лодочника Мияёси, они вложили в его судостроительное предприятие все – и дом, и имущество, – и в итоге были обмануты. Последнее, что он им сказал: «Да что, ваш зятек же огромный богач, известный на весь Токио! Потерять жалкое состояние из Сиогамы – это же сущий пустяк. Лучшим выбором будет вам поехать в Токио и зажить там в роскоши и довольстве».

С Мияёси эти женщины были слабы, но вот перед Сёдзиро вели себя властно. Он хотел дать им отдельное маленькое жилье, но те и слушать не захотели.

– Это наш дом! Я – законная жена.

– А я – ее мать! – настойчиво заявили они.

Хотя Сёдзиро предлагал им снять жилье на пару дней в окрестностях – чем больше он переживал, тем настойчивее они отстаивали свое право на дом, не желая уступать.

На территории особняка, через сад, стоял еще один такой же прекрасный дом в западном стиле. Это была постройка, которую Сёдзиро, вложив душу и старание, подготовил для приездов Итирики в Токио. Женщины заметили этот особняк и сказали:

– Ну, чтобы мы вам не мешали, остановимся там.

Они попытались самовольно вселиться, но в этот раз Сёдзиро вспыхнул гневом, словно сто молний ударили разом.

– Что вы несете, нахалки! В этом доме может остановиться только один человек – мой благодетель господин Хёдо. Я вложил всю душу, чтобы подготовить этот дом, чтобы отплатить своему спасителю и оказать ему должное гостеприимство. Посмейте хоть ступить туда – раздавлю!

Женщины лишь на миг изменились в лице. Сёдзиро выступил так решительно лишь благодаря тому, что прикрывался известным именем Хёдо Итирики – можно сказать, защищал его интересы. Но вот если бы мужчина попытался вступиться за свою наложницу О-Кому, то не смог бы вымолвить ни слова. Да ничего бы у Сёдзиро не вышло, будь на месте Хёдо Итирики любой другой человек, с меньшим авторитетом.

– Ах, вот как? – с притворным удивлением сказали женщины. – Мы и не знали, что имеем честь с таким знатным господином. Ну, а это рядом – наш дом, так что тут без лишних церемоний выберем себе комнатки…

Эти две женщины были не промах и сразу распознали, что без стократной бравады, за которой стоит весомая опора, Сёдзиро струсит в сто раз сильнее. С ехидной усмешкой, бросая взгляды на мужчину, который, как ни старался, не находил слов для ответа, они, не дожидаясь разрешения, выбрали себе комнаты.

Дни шли – три, пять, десять – и когда все должным образом улеглось, к женщинам пожаловал Мацукава Катэй, да так и остался жить у них, будто все было заранее согласовано. О-Гэн и О-Ёнэ встретили возвратившегося с работы Сёдзиро с самым спокойным видом:

– К нам приехал гость, так что мы его на время приютим. Нет-нет, это наш гость – к вам он никакого отношения не имеет.

Это было сказано таким тоном, будто ему давали понять: «Не твое это дело». И посмотрите, ведь этот гость – сам Мацукава Катэй! Но что теперь злиться из-за него одного? Если уж гневаться или выгонять их, то всех разом. Он думал об этом с раздражением.

Но больше всего его тревожила совсем другая картина: Мияёси, который возится с фугу в темном углу у колодца, и та странная фигура, что, несомненно, тайком скрылась, унося приготовленную рыбу. Это явно был кто-то из троих. Или, возможно, все трое и являлись этой тенью. У него теперь водились огромные деньги. Причин стать убитым у него куда больше, чем у покойного Сэйсаку. Сёдзиро понимал, что нельзя сидеть сложа руки, но что делать, он и сам не знал. Даже когда он составил официальное завещание, по которому все наследство после смерти переходило к Комако, страх быть убитым не исчезал.

Когда Итирики приехал в столицу и услышал от Сёдзиро про эту парочку, он сказал:

– Вот как? Хорошо, я что-нибудь придумаю. Не переживай.

Он явился к ним и закричал, чтоб немедленно убирались. Но те спокойно ответили:

– Слушай-ка. Я – законная жена, а это – моя мать. При всем уважении, не стоит воспринимать нас как бывших гейш-содержанок. Чтобы любовницу поселили в дом, а законной жене велели убираться – такого мы еще не слыхали. Если ты на этом настаиваешь, иди куда положено и решай все официально, по всем правилам.

Итирики отличался смелостью и стойкостью, но только когда дело касалось справедливости между своими, где важно, сохранит ли мужчина лицо, а вот настоящий закон ему был неподвластен. На разбирательствах в суде не отделаешься одной бравадой, нельзя просто рявкнуть: «Плевать мне, не мужское это дело!» И потому, услышав такой ответ от женщин, даже уважаемый авторитет не смог вымолвить ни слова.

Все попытки просить помощи у Итирики оказались тщетными, а потому разочарование и страдания Сёдзиро были поистине безмерны.

В этот момент к нему тайком пришла старушка О-Рю и прошептала на ухо:

– Господин, простите за дерзость, но я так волновалась, что поспрашивала у одного юриста. Оказалось, есть один-единственный способ выгнать этих мерзавок. Ведь у вас до брака с этой девкой была законная жена, госпожа О-Куми. Настоящая супружеская чета самурайского рода. Это и есть ваша подлинная жена. Если использовать это как довод, то выгнать О-Ёнэ и О-Гэн – пара пустяков. Правда, тогда вас с госпожой О-Куми обвинят в двоеженстве, но, как-никак, это касается неразберихи времен Реставрации – говорят, при таких чрезвычайных обстоятельствах, когда супруги разлучены и даже не знают, кто жив, кто мертв, власти могут проявить понимание. То, что дочь О-Куми живет здесь в качестве наложницы, конечно, нехорошо, но что поделаешь – иногда в отчаянные времена приходится идти на отчаянные жертвы, когда горит дом – не до приличий. В таком деле можно положиться на любовь и согласие между матерью и дочерью – наверняка есть способ, как ввести общество в заблуждение. Да и лица у этих О-Ёнэ и О-Гэн такие противные, что, если сравнивать, любые другие трудности покажутся терпимыми.

Это и в самом деле был чрезвычайно мудрый совет. Ведь, если разобраться, законная жена не О-Ёнэ, а О-Куми. Признание будет нелегким, да и Комако будет тяжело сразу это принять, но, учитывая ее душевные терзания из-за О-Ёнэ и О-Гэн, новость о том, что ее мать приходилась законной супругой Сёдзиро, может стать для нее, пусть и неожиданной, но опорой и утешением.

После этого Сёдзиро полностью раскрылся перед Комако, рассказав ей всю правду о своем прошлом.

– У меня есть ты, а у О-Куми, как оказалось, теперь тоже есть мужчина рядом. Я решил, что это, наверное, карма из прошлой жизни, и хотел оставить все как есть, притворившись, будто ничего не знаю, но с появлением О-Ёнэ и О-Гэн понял, что иначе нельзя. И ты, и я в тяжелом положении, но это все же лучше, чем позволить им осесть тут. Я собираюсь принять О-Куми и О-Соно в свой дом и подать официальную жалобу, так что прошу тебя быть к этому готовой.

Хотя О-Соно – его родная дочь, Сёдзиро не чувствовал к ней особой привязанности, ведь ни разу ее не видел. Но мысль о встрече с О-Куми вызывала у него стыд и душевные муки. Он прекрасно осознавал, что вся вина лежала на нем – трусливом, нерешительном человеке.

Неожиданный поворот ошеломил Комако. Но, оглянувшись в прошлое, она осознала, что в случившемся нет ничьей вины. Невидимая рука провидения сплела линии приемного отца и дочери в узел запретной связи. Но действительно ли она запретная? Казалось, это просто неизбежный ход судьбы. Ни у Сёдзиро, ни у нее самой не было и тени нечистых помыслов.

«А если мама переедет сюда… что тогда будет со мной?» – вот что ей больше всего хотелось спросить, но девушка не решалась этого произнести. Было страшно. Не стыдно перед Небесами, а боязно перед людскими взглядами. Станет ли мама снова женой Сёдзиро? И в кого тогда превратится она сама? Вне всяких сомнений, то, что дочь законной жены является наложницей своего отчима, посчитают совершенно недопустимым. Что же тогда станет с ней? Возможно, у Сёдзиро, у матери и у О-Соно все сложится, но только не у нее. Ни на небе, ни на земле нет у девушки заступника.

Комако так и не смогла произнести ни одного из этих мучительных слов, что, казалось, вот-вот разорвут грудь и вырвутся наружу.

– Ах, как хорошо! Мама и сестра будут теперь жить с нами, – сказала она, сияя улыбкой, словно готовый распуститься цветок, будто не было для нее на свете большей радости. – Мама и сестра столько сделали для меня, столько настрадались… Если они будут с нами, я что угодно стерплю.

* * *

В Синдзюку, у ворот Оокидо, находился дом, где когда-то работала пожилая гейша, старая подруга О-Рю. Сначала Сёдзиро и О-Рю зашли к ней, чтобы немного перевести дух.

– На самом деле, – сказала О-Рю, – мы с этим господином хотим поразить всех на бале-маскараде в одном особняке в Окубо, переодевшись в супружескую пару нищих попрошаек. Не сочтите за беспокойство, но не могли бы мы нарядиться у вас? Ведь выходить из дома господина в таком виде неразумно.

Придумав для подруги эту историю, они оба приняли облик нищих. Полной уверенности в том, что слепая из Самэгахаси – именно О-Куми, у них не было. Но так как женщину зовут Кадзивара Куми, скорее всего – это она. Однако говорили, что муж О-Соно, рикша, отъявленный злодей. Поэтому, чтобы ни он, ни массажист ничего не заподозрили, Сёдзиро и О-Рю решили тайком выманить О-Куми и О-Соно, выслушать, что у них на сердце, и попросить помощи. Подгадав погожий день и выждав, пока извозчик уйдет на работу, оба в образе попрошаек пробрались в трущобы Самэгахаси.

Этот район состоял из четырех кварталов: Танимати Иттёмэ, Ниттёмэ, Мото-Самэгахаси и Самэгахаси-Минами-тё. Мрачное и сырое место в низине, прямо у подножия высокого холма. В таких трущобах, как ни странно, полно детей, и отовсюду слышатся крики, гомон и шум. В воздухе витает зловоние сточных канав, а также приторная сладость, гарь, запах ветхой одежды и мочи – все это смешивается, образуя отвратительный коктейль. Любой чужак тут незваный гость, еретик, и его непременно начинают разглядывать или же, напротив, отворачиваются с показным безразличием. Все дома здесь одинаковы. И не только снаружи, но и внутри: вместо столика – ящик из-под мандаринов, а развешенное на веревках белье – одни и те же обноски, трудно сказать, пеленки это или рубашки. Тесные улочки, где невозможно пройти, не попав под капли с развешанного тряпья, и на каждом углу непременно посажены либо ипомеи, либо подсолнухи – тоже у всех одинаково. Ни на одном доме нет табличек с именем, потому что в этот район заглядывают только полицейские, сборщики долгов и прочий никудышный народ, так что имя на дверях – вещь бесполезная, а то и вредная.

Комако объяснила, в каком направлении идти, но не предупредила, что в этих местах чужакам бесполезно спрашивать дорогу.

– Где тут живет Кадзивара-сан? – обращались они то к детям, то к взрослым. Но в ответ слышали только:

– Знать не знаем.

Тогда О-Рю, применив смекалку, немного изменила вопрос:

– Где тут живет пожилая пара массажистов, а с ними молодые рикша с женой?

Тогда, наконец, они смогли понять куда идти.

Сначала парочка сделала вид, будто они просто проходят мимо, украдкой заглянув внутрь. Обычно в трущобах перегородки-сёдзи состоят только из каркаса, денег на бумагу у бедноты нет, поэтому видно все, что происходит внутри. Пройдя мимо раз-другой, они убедились, что ни массажиста, ни его сына-рикши действительно нет дома. Лишь громко плачут малые дети.

– День добрый! – позвала О-Рю. И тут оказалось, что даже в таких насквозь просматриваемых домах есть места, которые не охватишь взглядом. С черного входа показалась изможденная бытом женщина:

– Да? Кто там?

Приглядевшись, можно было заметить, что она еще молода, но она совсем не походила на Комако. И хотя в лице ее читалась житейская мудрость, выглядела она лет на восемь-десять старше своих двадцати. Опасаясь, что в доме могут находиться и другие, О-Рю спросила:

– Это дом, где живут старик-массажист и его сын?

– Да, это здесь. Но мужчины сейчас ушли.

Услышав это, О-Рю немного успокоилась. Понизив голос, она сказала:

– Несмотря на мой внешний вид, на самом деле я пришла по просьбе одного человека. Меня прислал Кадзивара Сёдзиро, бывший самурай-хатамото. Он просит о тайной встрече с вами и вашей матерью. Не могли бы вы проследовать за мной прямо сейчас?

На лице женщины отразилось не столько волнение, сколько тень подозрения. Она отошла в сторонку – там, в тени, сидела старая слепая женщина. Они пошептались между собой, а затем, поручив соседской старухе приглядеть за детьми, отправились следом за О-Рю и Сёдзиро.

Так мать с дочерью добрались до дома у ворот Оокидо. Там их искупали, смыли с них слой грязи и сажи, переодели в чистое. Когда они вновь вышли, Сёдзиро представился и подробно рассказал о том, что с ним случилось с тех самых пор, как он укрылся в храме Канъэйдзи.

– Я уже не помню того, что было раньше.

Даже выслушав все подробности рассказа до конца, О-Куми осталась совершенно равнодушной. На ее лице не промелькнуло ни капли ностальгии. Эти слова были единственным, что она пробормотала, будто выплюнув сломанный зуб.

– Я вознагражу обоих мужчин, что сейчас с тобой, а когда суд завершится, заберу пятерых детей и буду заботиться о них всю жизнь. А до тех пор я вынужден просить тебя пойти со мной, не говоря этим двоим ни слова.

– Да кто ты такой? Прошлое я уже позабыла.

– Я Кадзивара Сёдзиро, отец О-Соно.

О-Куми не ответила. О-Соно все еще была молода и, в отличие от упрямой матери, могла рассуждать хладнокровно. Она не испытывала особой тоски по отцу. Даже ей самой казалось странным, насколько он ей безразличен. Однако связь между родной сестрой Комако, с которой О-Соно недавно рассталась, и этим мужчиной, назвавшимся ее отцом, вызывала у девушки брезгливость, словно по ее лицу размазали густую, проклятую кровь.

– В любом случае, давайте попробуем встретиться с Кома-тян. Да, мама?

О-Куми, оставаясь совершенно безучастной, не выразила ни согласия, ни отказа. Они наняли рикшу и поехали к Сёдзиро. Однако их надежда на анонимность рухнула: рикша оказался знаком с Ясокити, мужем О-Соно – они были не только коллегами, но и играли вместе в азартные игры. Он лично не знал девушку, но видел ее на улице со слепой матерью-массажисткой и хорошо запомнил ее как дочь, сопровождавшую старушку в качестве поводыря.

Комако, ждавшая их, себя не помнила от радости, встречая мать и сестру. Провела их в свою комнату и начала рассказывать о всякой всячине. Сёдзиро, понимая, что лучше дать женщинам побыть вместе, тактично удалился, направившись к Итирики, приехавшему в столицу. Первый этап прошел успешно. Позвали О-Рю, чтобы выразить той благодарность за помощь. Она разлила сакэ, и все подняли тост. Рассказ о произошедшем глубоко тронул Итирики.

– Ах, вот оно что… Но, знаешь, я прекрасно понимаю госпожу О-Куми, которая спросила, кто ты, и сказала, что уже не помнит прошлое. Бедняки, может, и мечтают стать богатыми, может, восхищаются ими, но, когда живешь на самом дне, и вдруг перед тобой появляется муж, с которым ты двадцать лет назад рассталась и уже считала мертвым, да еще и ставший богачом, – все, кроме нынешней своей жизни, ты хочешь оставить позади. Тебе ближе не богатый призрак из прошлого, а твоя сегодняшняя судьба. Наверняка ей и вправду хочется забыть ту жизнь…

– Вы так думаете? Это, наверное, говорит бедняцкая обида.

– Нет-нет, госпожа О-Рю. Когда то, чем ты когда-то восхищался, вдруг так буднично появляется перед тобой, человек вдруг осознает, что на самом деле ему дорога нынешняя жизнь.

От слов Итирики Сёдзиро бессильно опустил голову, не в силах вымолвить ни слова.

Та же самая история, услышанная из уст Комако, вызвала у О-Соно совсем иную реакцию. Они отозвались в ней ощущением горькой предопределенности, словно она услышала трагическое повествование дзёрури. Комако не знала о нежелании матери и сестры приезжать, она была поглощена своими переживаниями и у нее не хватало душевных сил, чтобы расспросить об их чувствах. Подобно кото, струны которого издают мелодию глубокой печали, Комако говорила и говорила без остановки.

– Сестра… что же будет со мной? – вырвался вопрос из ее уст.

О-Соно, до этого пристально смотревшая на странно оживленную и болтливую сестру, от этих слов почувствовала на сердце острую боль, как от лезвия. Ни она, ни мать не соблазнились новой жизнью. Но Комако этого не знала. Маленькая грудь ее была переполнена лишь одной тревогой: что будет с ней, наложницей, когда мать станет законной женой, а О-Соно объявят родной дочерью. Вот что скрывалось за ее странно оживленной болтовней.

Бедный ребенок. Не тревожься. Только ты одна опьянена этой жизнью и видишь в ней счастье. Мы будем молиться о твоем благополучии и не станем его нарушать.

Однако в душе О-Соно вмиг закипели черные тучи. «Какая же я лгунья, если говорю, что это не есть счастье. Ведь наследницей семьи, всего богатства, должна быть только я, а не Комако. Сказать, что я смиренно уступлю все младшей сестре и при этом почувствую удовлетворение, это самая настоящая ложь». Подавив небольшое головокружение, она тихо выдохнула:

– Как бы то ни было, если из дома не выдворить этих О-Ёнэ и О-Гэн, ты не сможешь стать счастливой. А чтобы прогнать их, мама должна стать законной женой, а я – официальной дочерью. Только так все разрешится, верно? Но как нам найти решение, которое устроит всех троих?

– У меня нет прошлого, – вновь тяжело, будто уронив в воду камень, прошептала О-Куми.

В этот момент в дом ввалился хмельной Ясокити.

– Я пришел забрать жену и тещу!

Услышав это, Итирики поднялся:

– Я разберусь с этим.

Это было как раз по его части. Он позвал Ясокити в другую комнату, сунул ему немного денег и сказал:

– Этот дом – поместье бывшего хатамото, а О-Куми – дальняя родственница хозяев. Ее давно разыскивали. Мы не собираемся поступать с вами несправедливо. Через несколько дней она вернется и мы обязательно отблагодарим вас за ваше терпение. А сейчас, пожалуйста, возвращайтесь домой.

Спокойные слова морского волка, прошедшего бури и привыкшего ставить свою жизнь на кон, исполненные искренности, задели сердце даже такого мужлана, как Ясокити. Он слегка поклонился:

– Я понял. Но дайте хотя бы повидаться с женой.

– Что ж, справедливо.

Тогда он направил О-Соно к Ясокити, велев говорить, будто она является всего лишь дальней родственницей Сёдзиро, и, не вдаваясь в подробности, успокоить мужа и отправить его домой. Однако О-Соно, вопреки предупреждениям, выложила все как есть.

– Мама сказала, что против, но, если бы она хотя бы для виду согласилась, я стала бы наследницей этого дома. Но тогда пострадает Кома-тян. А поскольку нет надежды, что мама даст согласие, то в итоге и я не получу наследства, и Кома-тян выгонят на улицу, а особняк захватят О-Ёнэ и О-Гэн. Хотя тебе-то все равно, ты в любом случае что-нибудь получишь.

– Ладно. Раз уж на этом точно можно заработать, мне не в тягость и потерпеть. Надо только подумать как следует, как бы выжать из этого побольше. Я еще загляну.

Он был из тех, кто не ведет пустых разговоров, когда все ясно. Мужчина поднялся и ушел.

И вот, той ночью случилось странное: О-Ёнэ, О-Гэн и Катэй пропали бесследно, будто растворились.

Их исчезновение некоторое время держалось в тайне. Поскольку появились законная жена О-Куми и родная дочь О-Соно, все решили, что те трое просто сбежали в ночи, осознав, что, если останутся, лишь осрамятся, несмотря на свои надежды. Все только посмеялись и не стали задумываться над этим. Один лишь Ясокити усомнился.

Поскольку О-Ёнэ и О-Гэн исчезли, возвращение О-Куми в качестве жены потеряло смысл. Получив щедрое вознаграждение, Ясокити вернул свою жену и тещу в дом на Суругабаси. В любом случае, для трущоб Самэгахаси он получил неслыханное богатство, и слухи разнеслись по всей округе. Постепенно история обросла вымыслами, разнеслась по городу и в итоге привлекла внимание полиции.

* * *

Полицейские расследовали дело уже больше трех месяцев. Никто толком не мог вспомнить, в каком состоянии находилась комната, когда эти трое исчезли. Каждая версия отличалась от предыдущей и ни одна не внушала доверия. Лишь О-Куми, О-Соно и Ясокити из Самэгахаси, которые, кажется, не выступали на стороне хозяев особняка, могли оказаться полезны хоть чем-нибудь. Однако они являлись скорее гостями, даже, можно сказать людьми приходящими. К самому происшествию они не имели отношения, поэтому и от них было мало толку.

Именно по этой причине решили обратиться к Синдзюро. Но и он, не имея никаких зацепок, оказался бессилен. Детектив, конечно, осмотрел комнаты и расспросил о событиях той ночи, но и это ничего не прояснило. Лицо Синдзюро выражало неуверенность, он потерял энтузиазм, будто махнул на все рукой. Тогда Тораноскэ решил, что остается полагаться лишь на проницательность наставника, и отправился в поместье Кайсю в Хикаве, где подробно изложил всю историю и попросил мастера о помощи.

– А те трое – О-Ёнэ, О-Гэн и Катэй – разве не вернулись в Сиогаму?

– Нет, они не возвращались. Неизвестно, откуда родом Мацукава Катэй, но вряд ли у странствующего художника вроде него найдется дом, чтобы принять двух женщин.

– Эти трое убиты. Убийца – Кадзивара Сёдзиро. Поскольку О-Куми не захотела вернуться к нему, у него не оставалось выхода, кроме как избавиться от тех троих, чтобы связать свою судьбу с Комако. Разве не ясно? Поройтесь в земле где-нибудь по соседству – наверняка найдете тела.

Все было до крайности просто и ясно. Тораноскэ закивал, после чего помчался к Синдзюро и со смехом заявил:

– Ты как всегда хмурый. Знаешь же старую сказку, где пес лает: «Копай здесь, гав-гав!»[601] Разве это не очевидно? О-Куми не вернулась к нему, и, чтобы быть с Комако, оставалось только одно: убить троих. Преступник – Кадзивара Сёдзиро. Все совершенно ясно. Копни землю рядом – найдешь троих покойников.

Синдзюро усмехнулся и сказал:

– Каждый человек в той или иной степени способен на убийство, но все же есть такие, кому это почти физиологически чуждо. Господин Кадзивара от рождения труслив и нерешителен, силой тоже не отличается. Он по своей натуре просто не мог совершить такой поступок. Ну, разве что в порыве ярости он мог бы задушить одну женщину, но у него просто не хватит духа, чтобы тут же пойти в следующую комнату и убить еще одного человека, а затем и третьего. Он такой человек, которому проще умереть самому, чем так мучиться, избавляясь от людей. Где-то на втором убийстве господин Кадзивара уже терял бы сознание и, шатаясь, бросился бы наутек.

Однако Синдзюро вовсе не забыл об этом деле.

Однажды он внезапно посетил офис компании «Мацусима Буссан» и потребовал предоставить бухгалтерские книги, которые затем несколько дней тщательно изучал.

Примерно через месяц, когда Хёдо Итирики приехал в столицу, Синдзюро в одиночку навестил его во втором доме «Часовой башни». Попросив, чтобы их оставили одних, детектив спокойно уселся напротив.

– Я не полицейский. У меня нет намерения поймать преступника. Но я не могу успокоиться, пока не узнаю, кто это сделал.

Он добродушно улыбнулся Итирики и продолжил:

– На второй день после исчезновения троих поступил новый груз, верно? Его должны были отправить кораблем в Сиогаму.

Итирики с улыбкой ответил:

– Да-да, это канистры с керосином для ламп. Вы ведь о них хотите спросить, не так ли?

– Кажется, было двадцать штук?

– Именно так.

Синдзюро слегка усмехнулся:

– По прибытии товара насчитывалось двадцать канистр с керосином. Но на следующий день их стало семнадцать, а в трех из них содержимое не соответствовало заявленному.

– Нет. В них тоже был керосин. Но точнее будет сказать, что вместе с керосином туда поместили и кое-что еще.

Итирики затянулся сигаретой и спокойно посмотрел прямо в глаза Синдзюро.

– До того, как тела трех человек упаковали в канистры из-под керосина, мы их, собственно, и не прятали, – сказал Итирики, не улыбаясь и указывая на шкаф в общей комнате. – Просто засунули в тот шкаф и заперли на ключ. Другого способа не было. Этот мужчина… он не хозяин своей судьбы. Половину жизни судьба его не баловала, и только сейчас у него настало счастливое время. Мне немного осталось на этом свете, и я решился на этот поступок как друг, ради его благополучия. Надеюсь, вы поймете. Я ни о чем не жалею. Когда я узнал о том, что вы проверяете бухгалтерские книги, я понял, что имею дело с блестящим детективом. Вы все распутали. К сегодняшнему визиту я готов уже давно.

Синдзюро с легкой улыбкой спросил:

– А что стало с тремя канистрами?

– Прикрепил груз и отправил их на дно моря. В тридцати морских милях от Тёси[602]. Они больше не всплывут. Но все же я потерпел поражение.

Прежде чем Итирики успел встать, Синдзюро уже взял шляпу и поднялся.

– Похоже, трое бесследно исчезли на морском дне. Теперь у них вечный покой где-то в тридцати милях от Тёси, – сказал он и спокойно вышел, оставив Итирики в замешательстве.

История девятая Особняк, скрытый под маской Перевод А. Аркатовой

Мицуко никак не могла выбросить из головы слова Кадзуэ.

– Хоть бы одним глазком заглянуть в покои господина Кадзэмори.

– Нет. Нам не то что к покоям, даже к флигелю нельзя приближаться.

Сказав это, Кадзуэ усмехнулась:

– Да. Это же тюрьма. К тому же…

Она замолчала на полуслове, а затем, зловеще ухмыльнувшись, продолжила:

– Ведь господин Кадзэмори здоров, не так ли? Россказни о том, что он сумасшедший, – ложь. Почему здорового господина Кадзэмори заточили в тюрьму, утверждая, что он болен?

Глаза Кадзуэ засверкали, как у ведьмы, накладывающей проклятие. И затем она сказала:

– Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть.

Затем она вздохнула и ушла. Именно эти последние слова словно заклинание застряли в голове Мицуко.

Хотя они приходились друг другу братом и сестрой, старший, Кадзэмори, остался без матери, тогда как у Мицуко и ее младшего брата Фумихико мать была. Когда мать Кадзэмори умерла, у его отца во втором браке родились Мицуко и Фумихико. До Мицуко доходили слухи, что с Кадзэмори обращались как с сумасшедшим и запирали в комнате, чтобы сделать наследником его единокровного брата Фумихико. Она не обращала внимания на сплетни, но когда то же самое сказала двоюродная сестра Кадзуэ, Мицуко почувствовала, как в сердце будто вонзается острое лезвие и тело цепенеет.

В истории Японии, которую она изучала, проблемы и вражда, происходившие в Императорском дворце, семье Фудзивара и домах сёгунов, в основном касались престолонаследия. Иногда все заходило настолько далеко, что государство разделялось на две бесконечно враждующие стороны. Даже между родными братьями и сестрами временами возникают конфликты, а когда дело касается единокровных родственников, семейные распри из-за наследства становятся неизбежными. Романы и рассказы, в которых единокровные братья и сестры уживаются без ссор, воспринимаются как красивая сказка. Пусть Мицуко смотрела на мир глазами ребенка, благодаря образованию она хорошо осознавала, какие трудности возникают из-за наследства. Но также существовала причина, по которой ее окружение принимало эту проблему особенно близко к сердцу.

Кадзэмори и Мицуко – дети одного отца, но, согласно семейному реестру, Кадзэмори – приемный ребенок и наследник главной ветки, поэтому они больше не брат и сестра. Но чтобы разобраться в этом, следует рассказать, что произошло двадцать три года назад: примерно тогда, когда родился Кадзэмори.

Клан Таку – старинная семья, которая проживала в низине гор Яцугатакэ со времен эпохи Богов. Считается, что она старше семьи Оиваи, члены которой, как говорят, являются потомками бога святилища Сува, а Таку – потомки богов из другой линии святилища. Даже в эпоху господства военных во главе клана стояли могущественные люди, которых не мог свергнуть ни один даймё, а в эпоху объединения[603] семья стала настолько знатной и влиятельной, что даймё должны были им кланяться. Поэтому главная ветвь семьи Таку – не просто глава общины, а воплощение бога. Следует всегда помнить, что в жизни таких всесильных семей сохранились традиции древней патриархальной системы. И существует огромная разница между главной семейной линией и побочной, между статусами старшего брата, который является старшим сыном главной семьи, и младшего брата, который должен основать побочную линию. И воспитывают их как бога и служителя.

Глава семьи – Таку Комамори, старик восьмидесяти трех лет. В свои лучшие годы он был героем, который мог схватить разъяренного быка за рога и не отступить, а оттолкнуть его. Конечно, простой смертный на такое не способен. Именно поэтому его считали божеством в облике человека, но даже бог, если у того не будет невероятной силы, не сотворит такое.

У него было три сына. Их звали Инамори, Мидзухико и Цутихико. Иероглиф «мори» использовался только для старшего сына, которому предстояло стать наследником главной ветви, в то время как младшие братья из побочных семей получали иероглиф «хико». Так повелось в семье Таку.

Инамори, старший сын, умер молодым в возрасте тридцати лет. Он не оставил потомства. Поэтому решили, что одного из детей его двух младших братьев, Мидзухико или Цутихико, выберут в качестве наследника главной ветви. У Мидзухико был сын по имени Кикухико, а Цутихико только что женился и пока не имел детей.

Мидзухико шел вторым по старшинству, к тому же его сын Кикухико был единственным внуком главы семьи, так что его, несомненно, следовало принять в основную ветвь, но Комамори этого не сделал, отложив выбор на потом. Существует легенда, что Комамори схватил разъяренного быка за рога и одолел его, поэтому уже при жизни его величие обожествлялось, как квинтэссенция Сусаноо-но-Микото и Окунинуси-но-Микото[604], его боялись и почитали. Кикухико не смог оправдать надежд этого живого бога, в результате чего его постигла злая участь, и жители деревни перестали воспринимать его всерьез.

Год спустя у Цутихико родился первый сын, которого забрала к себе главная ветвь. Этим ребенком был Кадзэмори.

Поговаривали, что выбор наследником новорожденного Кадзэмори, чье положение было шатким, не имеет никакого отношения к его и Кикухико способностям. Поскольку они выходцы из обожествленной семьи, им следовало с самого начала воспитываться и получать образование обособленно от мира простых смертных, поэтому и выбрали новорожденного Кадзэмори, а Кикухико, уже воспитанного как ребенка побочной ветви, отвергли.

Однако есть еще один тайный домысел, который прижился среди жителей деревни: Комамори не любил Мидзухико. Точнее, он души не чаял в младшем сыне, Цутихико. Если бы Инамори умер до того, как Цутихико женился, Комамори без колебаний сделал бы его наследником, но, к сожалению, тот уже успел образовать побочную ветвь. Поэтому, говорят, Комамори ждал, пока у Цутихико родится ребенок, а затем усыновил его. В любом случае отсутствие наследника божественного дома главы семейства в течение месяца, а то и года могло создать серьезные проблемы. Поскольку глава семьи является опорой клана, если с ним что-то случится и при этом не будет наследника, семья лишится этой опоры, а люди – общности. Жители деревни пришли к выводу, что желание Комамори не иметь наследником никого, кроме ребенка Цутихико, чрезвычайно сильно, поскольку он специально ждал целый год, пока у младшего сына не родится первенец. Мидзухико был унижен.

Когда родился Кадзэмори, Цутихико и его жена, которые уже отделились от семьи, начали жить с сыном в главной фамильной резиденции. Люди решили, что они будут жить там, пока Кадзэмори не отнимут от груди. Однако через четыре года мать Кадзэмори умерла. По еще одной негласной легенде, она умерла не от болезни, а покончила жизнь самоубийством.

Все потому, что Кадзэмори не обладал качествами, необходимыми наследнику главной ветви, а был склонен к падучей болезни. Она может протекать по-разному, но Кадзэмори называли ее воплощением. Он впадал в это состояние, стоило ему увидеть незнакомого человека. Хуже качества для наследника и не придумаешь. Для главы клана, который обязан достойно представлять семью, неприемлемо терять самообладание. Говорили, что таково наказание богов, потому что Комамори нарушил порядок и выбрал Кадзэмори, но жители деревни, видя в Комамори бога, этого не признавали. Им было проще считать и безумного Кадзэмори богом, которого выбрал сам бог, чем принять то, что живого бога постигло наказание. Однако оно пало на мать мальчика. Таков печальный закон нашей семейной системы. Вот почему женщина покончила с собой. Жители деревни верили, что так она искупила свой грех, а недуг Кадзэмори – не мирское, а благородное заболевание, ведущее к просветлению или божественности.

Цутихико продолжал жить в особняке главной семьи. И пока он жил там, повторно женился. Избранницу звали Итодзи, и она стала матерью Мицуко и Фумихико.

Страдающего от болезни Кадзэмори изолировали от людей в фамильной резиденции, где за ним присматривали кормилица Ёсиэ и служанка Масано. Единственным человеком, которому разрешалось посещать его покои, стал его друг, третий сын настоятеля храма Бодай, Хидэнобу, того же возраста, что и Кадзэмори. Мицуко также не разрешалось заходить туда. Хидэнобу был скорее напуган, чем польщен тем, что его выбрали в качестве товарища для этого странного молодого божества. Поскольку Кадзэмори страдал неизлечимой болезнью и являлся молодым богом, Хидэнобу не позволяли иметь иных друзей, кроме него, и вообще говорить о нем. Его тоже словно изолировали. Так как храм Бодай граничил с садом семьи Таку, Хидэнобу заходил в дом через деревянные ворота сада и скрывался во внутренних покоях. На всем его облике, лишенном детской невинности, лежала глубокая тень печали, за которой, казалось, скрываются все его тайны.

Комамори, который сам выбрал Кадзэмори своим наследником, вероятно, терзался душевной болью. Он не испытывал ненависти к Кадзэмори из-за его болезни. Напротив, принял его страдания как свои собственные. И поэтому он начал общаться с людьми, надев черную тканевую маску. Потому что Кадзэмори приходилось надевать черную маску, чтобы не видеть лиц, когда ему приходилось общаться с людьми – в его маске отсутствовали прорези для глаз. Комамори не мог ходить вслепую, поэтому в его маске прорези были.

Впервые Мицуко увидела своего брата (который числился в реестре как двоюродный брат или дядя), когда ему исполнилось восемнадцать, а ей – двенадцать. В то время вся семья, включая дедушку, родителей, братьев и сестер, переехала в Токио. Потому что проживание в деревне не подходило для образования детей. Главе семьи необязательно всегда присутствовать на земле предков. Ему важно появляться там несколько раз в году для определенных древних церемоний.

Когда дедушка покидал деревню, он ехал верхом с маской на лице. Он выглядел как король демонов, отправляющийся в путешествие: внушительно и устрашающе. Кадзэмори, чья маска доходила до груди, ехал в паланкине. Окна задвинули, чтобы защитить его от вирусов, витающих в воздухе. Это был единственный раз, когда Мицуко видела его.

Токийская резиденция представляла собой новую постройку с садом на территории двадцати тысяч цубо[605], расположенной на скале над Коисикавой. Для Кадзэмори подготовили отдельный флигель. Он находился поодаль от главного дома, отгороженный стеной, и представлял собой отдельное жилище. Кормилица Ёсиэ и пожилая служанка Масано жили там же, как и в деревне, и прислуживали Кадзэмори. Мицуко с родителями занимали главный дом.

Примерно через месяц в Токио приехал единственный друг Кадзэмори, Хидэнобу. Он поступил в буддийскую школу. Он не жил в главном доме: ему выделили комнату во флигеле. Его редко видели в особняке. Хидэнобу, обремененный темными тайнами, считался удивительно способным, и наставник высоко ценил его, утверждая, что однажды он станет величайшим ученым всех времен.

С тех пор прошло шесть лет, Мицуко исполнилось восемнадцать. И именно фраза Кадзуэ, прозвучавшая как заклинание, впервые заставила Мицуко сполна ощутить мрачную и пугающую природу семьи Таку.

* * *

Кадзуэ приходилась Мидзухико дочерью. Она была самой младшей после старшего Кикухико и сестры, которая вышла замуж и уже принадлежала другой семье. Приходясь друг другу ровесницами, они с Мицуко учились в одном классе. Когда Кикухико не выбрали в качестве преемника, Мидзухико больше не хотел оставаться в деревне, где он родился, поэтому он переехал в Токио раньше главной семьи. Его резиденция также находилась в Коисикаве, но довольно далеко от особняка основной ветви.

Кикухико не любил учиться и знал только нагаута[606] и танцы, но ему недоставало упорства, чтобы посвятить себя им. К своим двадцати шести годам он так и не овладел никаким мастерством в совершенстве. Желания устраиваться на работу у него также не было, да и никто не брал его. Он просто лениво коротал свои дни походами в театры и публичные дома.

В деревне семью Таку знали хорошо, но в Токио об этой фамилии никто не слышал. К тому же, в отличие от главной ветви, побочная линия не обладала большим состоянием, и им ни в коем случае не следовало предаваться праздности, но Мидзухико, отец семейства, был наивным глупцом, который понятия не имел о реальном мире. Даже переехав в Токио, он считал, что Таку – самая привилегированная семья в стране. Поскольку никто не поверил в его знатное происхождение, он становился все более привередливым и хотел казаться благородным. Поэтому он не работал и не переживал о том, что Кикухико растет ленивым гулякой, так как считал, что дети из знатных семей могут делать все, что их душе угодно. Однако в глубине души больше всего на свете он хотел денег. Он мечтал сорвать куш. Потому что прекрасно понимал, что иначе останется без гроша.

Даже наличие средств не обещало безбедного существования, поэтому самое прискорбное то, что Кикухико не стал наследником главной семьи. Его удручало, что главная семья приняла его брата, который жил с ними в огромном особняке, и выражал свое негодование при каждом удобном случае. Недуг Кадзэмори – божественное наказание. Этот слух распространился давно, но теперь, когда вторая жена Цутихико родила сына, Кадзэмори заперли в тюрьме, хотя он больше не страдал безумием. Ходили слухи, что все это подстроили Цутихико и его жена, чтобы сделать ее ребенка наследником. Однако именно слухи и оказываются, в конце концов, истиной.

Мицуко была той, кто глубоко переживала это. Наверное, так выражалась та самая девичья интуиция. Пусть ей недоставало практических знаний о жизни, но она обладала чуткостью. Мицуко всякое приходило в голову.

Прошлым летом Мицуко впервые за долгое время вернулась домой. И впервые в жизни она смогла обойти каждый уголок особняка. Она чуть не закричала, увидев комнату брата. Мало того что коридор, ведущий в гостиную, представлял собой череду толстых дубовых дверей, защищавших от внешних ветров, но и сама комната Кадзэмори была тюрьмой с толстыми стенами и тяжелыми дубовыми решетчатыми дверями.

Мицуко невольно задрожала. Внутри тюрьмы, как и ожидалось, размещалась роскошная ниша токонома, а также полки и шкафы. Там лежали все игрушки, которыми Кадзэмори играл в детстве, а также книги, которые он изучал. Его учителями стали отец Хидэнобу – Эйсэн – и сам дедушка. Кроме этих двоих, других образованных людей в округе не было.

Все книги, которые Кадзэмори изучал с самого начала и до переезда в Токио, лежали стопками, и на них стояли пометки самого Кадзэмори. Когда он переехал в Токио, ему исполнилось восемнадцать лет, столько же, сколько Мицуко сейчас, но книги, которые он изучал в то время, оказались слишком сложными для Мицуко, а прекрасный почерк Кадзэмори поражал воображение. Несколько рукописей были обложены бумагой, подписанной самим Кадзэмори: стихи и рассказы его собственного сочинения. Красные чернильные отметки на них, казалось, принадлежали деду. Согласно датам, Кадзэмори создавал их с тринадцати лет до момента переезда в Токио. Мицуко не могла даже полностью прочитать работы от второго дня, но и в тех частях, которые она поняла, прослеживался гений автора.

«Разве это похоже на безумие!»

От этой мысли сердце Мицуко забилось чаще. Действительно, в падучей нет ничего предосудительного, за исключением припадков. Как и ожидалось от Кадзэмори, наследника главной ветви. Несмотря на тяжелый недуг, он одарен гениальностью, которая возвышает его над остальными. Но какой смысл держать гениального Кадзэмори в тюрьме, если с ним не случается припадков? Во внутренний сад никто не может заглянуть, да и в некоторые комнаты никто не заходит. Так почему же он должен оставаться взаперти?

– Для чего нужна эта тюрьма? – спросила Мицуко Эйсэна из храма Бодай.

Старый монах некоторое время молчал, скрывая свою тоску, но затем многозначительно ответил:

– Что ж. Это то, что сегодня называют лунатизмом. Он встает во время сна и вытворяет самые разные вещи. Именно эта странная болезнь и держит его в изоляции. Должно быть, такая же тюрьма есть и в его покоях в Токио. Дневной свет для него все равно что яд. Если яркие лучи попадают ему в глаза, то его сердце бьется быстрее, что плохо влияет на него, поэтому на внешнюю сторону решетки повесили черную занавеску. Днем становится темно, как ночью, и ему приходится впускать свет через маленькую щель, чтобы заниматься своими делами. Печальное зрелище.

Черную занавеску снаружи уже сняли, но Эйсэн, похоже, не знал об этом и решил рассказать Мицуко, потому что она обратила на это внимание.

Местный врач китайской медицины по имени Икава Рёхаку переехал с семьей Таку в Токио. Поскольку его родственники были личными лекарями семьи Таку на протяжении веков, он последовал за господами. Но теперь развивалась современная западная медицина и появилось много великих врачей и экспертов в Токио. Мицуко жалела Кадзэмори, которому до сих пор проверял пульс сельский врач. Фактически единственными людьми, у которых Рёхаку проверял пульс, оставались дедушка и Кадзэмори. И отца Мицуко, и ее саму, и Фумихико осматривали современные западные врачи. Мицуко как-то спросила об этом терапевта доктора Миту.

– Лунатизм – плохая болезнь?

– Как сказать… В последнее время набирает популярность гипноз, так что, как мне кажется, хождение в состоянии гипноза – не редкость.

– Такие люди делают что-то плохое?

– Все зависит от человека, но я думаю, что они делают то же, что и во время бодрствования.

– А это неизлечимая болезнь?

– Говорят, что большинство психических заболеваний неизлечимы. Попасть в больницу Футэн – оказаться в изоляции на всю жизнь.

Это не очень обнадежило Мицуко. В то время в Комацугаве была психиатрическая больница под названием Футэн, а также больница Сугамо. Футэн позже переименовали в психиатрическую больницу Комацугава, а затем в Камэйдо. Больницу Сугамо основали в 1879 году. Кафедру психиатрии Токийского медицинского университета открыли в 1886 году под руководством профессора Сакакибары, который вернулся из Германии.

Казалось, что не остается другого выбора, кроме как принять то, что Кадзэмори должен жить взаперти. Однако кое-чего Мицуко понять не могла. Вот почему пророческая фраза Кадзуэ поразила ее.

Вскоре после рождения Фумихико родители Мицуко сказали ей, что она не должна воспринимать его как младшего брата. Поскольку старший сын всегда наследовал семейные дела, а дочери выходили замуж и становились частью других семей, даже старшая сестра не должна относиться к старшему сыну как к младшему брату. Она также должна проявлять почтение и обращаться к нему не иначе, как «господин Фумихико». Воспитанная таким образом с самого детства, Мицуко привыкла называть младшего брата «господин Фумихико» и не считала это чем-то странным, но в глазах других это могло выглядеть нелепо. Однако, поступив в школу в Токио, она узнала, что довольно много семей придерживаются такого же обычая. Такое вот униженное положение у девочек.

Даже родители, Цутихико и Итодзи, называли своего сына господином Фумихико. В семье Мидзухико, одной из ветвей, старший сын Кикухико не имел высокого титула, поэтому неизвестно, как вела себя его сестра, но отец, Мидзухико, не называл его господином. Исходя из этого, можно сделать вывод, что в побочных ветвях семьи Таку эта традиция не укоренилась. То была «эпоха высоких воротников», когда стало модно подражать западному стилю во всех аспектах жизни. И Цутихико старался их придерживаться, но этому никак не соответствовало превознесение сына как господина Фумихико, на восточный лад. Мицуко привыкла к этому с детства и никогда не задумывалась, что это немного странно, но стоило услышать пророчество Кадзуэ, как именно это и пришло ей в голову первым делом.

С каждым днем Мицуко становилась печальнее. Потому что всякий раз, когда родители называли брата господином Фумихико, она невольно пугалась, и так продолжалось ежедневно. Более того, она так сильно смущалась, когда другие родители обращались так к своим детям, что краснела. А если она слышала, как Мидзухико обращается к сыну, Кикухико, просто по имени, она едва не падала в обморок. Настолько сильно все это беспокоило ее.

А что, если ее родители сговорились сделать Фумихико наследником семьи, обращаясь с гениальным Кадзэмори как с сумасшедшим и заперев его в четырех стенах?.. Нет, нет. Это маловероятно. Кадзэмори заперли еще до рождения Фумихико. Согласно деревенским слухам, его мать покончила с собой, потому что Кадзэмори оказался неизлечимо болен. К тому же пугающий дедушка потворствовал этому. Если бы это был сговор родителей, то он ни за что бы не согласился. Конечно, он не поместил бы Кадзэмори в тюрьму против своей воли.

Но собственные убеждения не успокаивали ее. Она не могла понять, что именно за этим кроется, но чувствовала, что здесь какая-то тайна или заговор. Бедный Кадзэмори! Мицуко с болью вспомнила его с маской на лице по пути в Токио шесть лет назад. Она видела его только в паланкине, когда они останавливались и покидали постоялые дворы, и кроме маски на нем было длинное облачение, похожее на черный плащ, и его поддерживали, когда он, шатаясь, проходил в двери. Несчастный человек! Неудивительно, что его пошатывало, ведь он всю жизнь провел в тюрьме с черными занавесями. Ее старший брат напоминал живой труп. Неужели человек без матери настолько несчастен? Пророчество Кадзуэ не выходило у нее из головы. Почему ей не становилось легче, даже когда она отрицала причастность родителей к какому-то заговору?

Постепенно Мицуко стала понимать, что ее подозрения верны.

* * *

Хоть они и жили в одном особняке, Мицуко нечасто видела Хидэнобу. В те редкие моменты, когда его приглашали на трапезу в главный дом, Хидэнобу всегда держал голову опущенной, и понять, что в данный момент он ест, можно было только по движению его челюстей и рук.

Хидэнобу с отличием закончил университет и продолжал углубленные занятия под руководством своего учителя, но он хотел отправиться в Киото, колыбель буддизма, и продолжить обучение. Поскольку он не являлся старшим сыном, от него не требовалось брать на себя управление храмом. Он хотел стать специалистом по буддизму и посвятить жизнь исследованиям, в частности, отправиться на Запад[607] изучать санскрит и пали, которые еще не исследованы в Японии, и разбирать оригинальные тексты. Однако, возможно, из-за того, что его желание не претворялось в жизнь, он становился все более и более мрачным, и совершенно невозможно было слушать то, что он говорит.

Однажды, когда Мицуко бродила по окрестностям дома, она увидела Хидэнобу безучастно сидящим под глицинией. Подойдя к нему, она заметила, что у него на коленях лежит книга – но закрытая. Поскольку в данный момент Хидэнобу не занимался, Мицуко захотелось поговорить с ним.

– Интересно, как проводит дни господин Кадзэмори? Ему, наверное, скучно.

В доме не принято было интересоваться жизнью Кадзэмори. Мицуко прекрасно понимала, что следует соблюдать осторожность, но не могла удержаться, так как Кадзэмори стал для нее главным предметом переживаний. Хидэнобу удивился ее вопросу, но, к изумлению Мицуко, ответил небрежно, как будто это вообще не имело значения:

– Он болен. Надежды на выздоровление нет. Совсем скоро он покинет нас.

Он так спокойно сообщил об этом, что Мицуко почувствовала себя нехорошо и даже не до конца осознала смысл его слов. Она ужаснулась. Как можно столь беспечно говорить о таких вещах? Он предрекает смерть Кадзэмори, но, что еще более жестоко, он, словно посланник из преисподней, лично объявил об этом факте.

Если бы Кадзэмори был серьезно болен, домашний врач Рёхаку непременно проводил бы все свое время во флигеле, а дед и служанки сновали бы туда-сюда, давая понять, что что-то произошло. Но ничего подобного не наблюдалось.

Однако эти слова, мрачные и равнодушные, предвещали тяжелую поступь неминуемой трагедии. Мицуко даже изменилась в лице.

– Что у него за болезнь?

– Этого я не знаю.

– Тогда почему же вы говорите, что он скоро умрет?

Хидэнобу отвернулся:

– Таков закон: все живое должно умереть, – горько пробормотал он.

Мицуко неожиданно разозлилась:

– Настоящий монах! Так ты видишь мир и считаешь себя выше других!

Хидэнобу недовольно встал.

– Жить – легко. Умирать – тяжело, – едва слышно, но довольно четко прошептал он.

Затем, даже не взглянув на Мицуко, ушел.

Мицуко следовало сохранить этот разговор в тайне. Однако ей выпало случайно встретиться с Рёхаку. Он был беззаботным, словно просветленный монах, и простым; его осмотр путем измерения пульса казался странным и ненадежным, но сам он отличался веселым и открытым нравом, умея успокоить даже самого угрюмого человека.

Убедившись, что рядом больше никого нет, Мицуко, конечно, заговорила с ним:

– Я слышала, что господин Кадзэмори болен. Все так серьезно?

– Господин Кадзэмори болен уже очень-очень давно.

Такой туманный ответ заставил Мицуко почувствовать, что ее дурачат, отчего она рассердилась:

– Я спрашиваю, потому что очень волнуюсь! И несправедливо с вашей стороны так отвечать! Хидэнобу сказал, что он скоро умрет!

На лице всегда спокойного Рёхаку промелькнула паника. Его усы нервно зашевелились:

– Хидэнобу! Когда он говорил такое? Безумец! Нет, нет. Не может быть. Он никогда бы не сказал подобного!

Стерпеть такое уверенное отрицание от этого простака Мицуко не могла. Не стоило все-таки начинать этот разговор. Пока она находится в особняке, слухи о Кадзэмори должны оставаться под запретом даже для этого глупца.

Однако стоило Мицуко заговорить, как она уже не в силах была скрывать отчаяние:

– Он только что сказал мне об этом под глицинией. Я не лгу.

Видя, как серьезно и взволнованно смотрит на него Мицуко, Рёхаку взял себя в руки:

– Понятно. Так какой болезнью, по его словам, страдает господин Кадзэмори, что вскоре должен умереть?

– Я не спросила.

– Не смотрите такими страшными глазами. Если прекрасная молодая госпожа будет так смотреть, то я обращусь в камень. Я не самый лучший наставник, но сомневаюсь, что и Хидэнобу лучше меня. Насколько мне известно, господин Кадзэмори не при смерти. Я слышал, что чем круглее лицо монаха, тем менее мягкое у него сердце, но с каких пор он стал врачом? Монах из горного храма словно врач решает, кому жить, а кому умереть. Жадный монах! Хочет умертвить всех живых пациентов и присвоить их себе. И что еще он сказал?

– «Таков закон: все живое должно умереть» – он отвернулся и сказал это.

– Негодяй! Даже если ошибся, то всегда оправдается каким-нибудь словечком. Хороший ход. Даже завидую этому его оружию.

Рёхаку громко рассмеялся. С таким глупцом разговаривать бессмысленно. Однако Мицуко беспокоило то, что пробормотал Хидэнобу перед уходом. Как и фраза, которую бросила Кадзуэ, его слова были наполнены каким-то жутким пророческим смыслом.

Мицуко ждала, пока Рёхаку перестанет хохотать.

– Что смешного? Хидэнобу еще добавил что-то вроде: «Жить – легко. Умирать – тяжело».

Глаза Рёхаку округлились. Он на мгновение онемел. Но затем снова рассмеялся:

– Хидэнобу, должно быть, действительно сошел с ума. В китайских врачебных книгах его болезнь называется меланхолическим расстройством. В противоположность ей существует маниакальность, к которой склонен я.

Он криво улыбнулся. На том их разговор и закончился.

Однако в ту ночь Мицуко внезапно вызвали в покои дедушки. Уже одного присутствия этого человека, сидящего в маске напротив нее в комнате, где горела лишь пара свечей, хватало, чтобы начать нервничать. Но ее спросили лишь о том, что сказал ей Хидэнобу. Дедушка явно не собирался ругать ее, но допускать фамильярностей тоже не стремился. Нечего и говорить, что тело и разум Мицуко оцепенели, а излишняя эмоциональность и вовсе пропала. Она рассказала ему все как есть. Но из-за того, что он был в маске, Мицуко понятия не имела, как он отреагировал.

– Старайся больше не задавать вопросов о Кадзэмори, – предупредил дедушка, выслушав ее. Но стоило ей подумать, что на этом разговор закончится, как он продолжил: – Однако, должно быть, есть причина, из-за которой тебе стало интересно разузнать о нем. Расскажи мне, почему ты захотела узнать, как он живет.

Мицуко не осмелилась взглянуть в сияющие глаза за маской, но она чувствовала, что страшнее и могущественнее этого человека не существует. И Мицуко не могла спрятаться от него.

– Я слышала, что господин Кадзэмори не болен, но с ним обращаются как с сумасшедшим и держат взаперти.

– Кто?.. Кто сказал такую глупость?

– Госпожа Кадзуэ.

– Глупая девчонка. Кто и почему научил ее такому?

– Я не спросила. Она просто сказала: «Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть».

– Что?

Восьмидесятитрехлетний старик был огромным как скала. И эта скала внезапно затряслась от раскатистого звонкого смеха.

– «Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть», – громко повторил старик и снова рассмеялся. – А у нее, ни много ни мало, душа поэта. Но она глупа. Отныне ты не должна заблуждаться из-за слов жалких людишек. Однако нельзя было так долго скрывать это от тебя, сестры Фумихико. Я все объясню, потому слушай внимательно. Немыслимо, чтобы сумасшедший наследовал дела семьи. С момента рождения Фумихико решили, что он станет наследником вместо Кадзэмори. У меня хранится официальное завещание. Однако еще не настало время объявлять его наследником. Впредь помни об этом.

С этими словами дед отпустил изрядно напуганную Мицуко.

Казалось, слова дедушки должны были прояснить все тайны, но сомнения Мицуко все равно не развеялись. Девичья интуиция – дело тонкое. Искренний смех деда, такой громкий, что мог сотрясать горы, успокоил все ее волнения относительно поэтического предсказания Кадзуэ. Но на их месте возникло другое беспокойство, связанное со словами Хидэнобу. Когда она озвучила ее Рёхаку, у него округлились глаза и пропал дар речи. Мицуко пришла в замешательство. Слова Кадзуэ, может, и основаны на простых слухах. Но Хидэнобу не простой человек. Он единственный друг Кадзэмори с самого рождения. Он знает все его секреты. В его словах не может быть выдумки. Почему Рёхаку настолько удивился? Ведь во фразе Хидэнобу нет ничего особенного.

«Жить – легко. Умирать – тяжело».

* * *

И вот, в день рождения Кадзэмори, случилось происшествие. Праздновали узким семейным кругом. Мидзухико, Кикухико и Кадзуэ, проживающих в Токио, само собой разумеется, пригласили как ближайших родственников по одной из ветвей семьи – они были единственными гостями.

Дедушка, который никогда не снимал маску, – не сидел за общим столом, как предписывала традиция, но остальные члены семьи и без того оживленно беседовали. Даже Хидэнобу раскраснелся, выпив чашу-другую, что совсем не было ему свойственно. Еда и выпивка подавались также слугам за отдельным столом, отчего стало более шумно.

В конце трапезы Кикухико, красный как осьминог, обратился к собравшимся:

– Недавно я освоил технику вызова кокурисамы[608] и хотел бы научить ей вас. А поскольку ты, Хидэнобу, очень образован, я бы хотел услышать твое понимание об этой магии. Давайте вызовем разок кокурисаму в другой комнате?

Кикухико заставил Хидэнобу присоединиться к нему, а Кадзуэ, Мицуко и Фумихико последовали за ними, и все пятеро начали призывать кокурисаму в одной из комнат. Братья Мидзухико и Цутихико, искусные игроки в го, также удалились в одну из комнат сыграть партию.

Кокурисама – всем известная игра, поэтому читатель наверняка слышал о ней. Если вы сядете, скрестив ноги, или неподвижно встанете, сложив ладони в молитве, и направите всю силу в руки, то почувствуете, как поднимаетесь и опускаетесь. Даже если вы не обладаете сверхъестественными способностями, то сосредоточение силы в одной точке само по себе позволит телу совершать такие движения. Кокурисама – наглядный тому пример. Если вы спокойно держите кисть и направляете в нее силу, она будет двигаться. Сейчас этим никого не удивишь, но раньше это казалось необычным.

Кикухико обожал подобные фокусы. Не только кокурисама, но и медитация, неподвижное стояние со сложенными в молитве руками и поиск равновесия долгое время использовались горными отшельниками для единения тела и разума и демонстрации духовной силы, поэтому Кикухико подался в Иссинкё: секту, очень популярную в то время. Говорят, что, совершенствуясь, человек сможет концентрировать духовные волны в кончиках пальцев, как это делает великий господин Хикари. И так было с древних времен.

Сперва Кикухико встал прямо, сложив ладони в молитвенном жесте, подпрыгнул, выскочив из комнаты в сад, а затем так же заскочил обратно. Удивив всех этими действиями, он сказал:

– Что ж, теперь приступим к кокурисаме. Мой не проявляется через письмо кистью. Кисть движется сама по себе, выражая божественную волю.

Он подготовил все необходимое и положил на стол.

– Теперь что касается божественной воли: мы не должны ни на мгновение сомневаться в его присутствии. Божество совершенно точно существует. И оно появится. Поэтому не смейтесь и не веселитесь. Давайте сначала подумаем: о чем мы его спросим?

Так как никто не ответил, Кикухико кивнул:

– Это не тот кокурисама, с которым веселятся женщины и дети, а настоящий, поэтому нельзя задавать ему глупых вопросов или призывать несколько раз. Давайте зададим один важный вопрос. К счастью, среди нас есть свидетель, господин Хидэнобу, который может подтвердить, верно ли откровение божества. Так как сегодня день рождения господина Кадзэмори, лучше всего спросить божество о нем. Даже в такой день он не удостоил нас своим присутствием, поэтому мне интересно, чем же он занят. И чем таким он болеет. Давайте спросим об этом. Ну, приступим.

Дети взволнованно переглянулись, но промолчали. Волнение сразу переросло в явное любопытство. Только слегка пьяный и раскрасневшийся Хидэнобу выглядел не взволнованным, а скорее скучающим. Конечно, для него, который все эти годы наблюдал за Кадзэмори, не произошло ничего необычного. Он разочарованно покачал головой:

– Ерунда какая-то. Откуда кокурисаме знать, чем занят господин Кадзэмори? Почему бы тебе не спросить о своей будущей жене?

– Вот это да! Я-то думал, что наш монах знать не знает, а он, оказывается, знаком с обычным кокурисамой. Но мой – особенный, так что просто смотри.

Всем пятерым Кикухико приказал сесть вокруг стола, выпрямиться, и сам по очереди подходил к каждому, чтобы поправить его позу. Затем он попросил всех слегка прикоснуться пальцами к столу и также занял свое место. Скомандовал всем перевести дух.

Наконец он начал призывать кокурисаму, как того требовали правила. Он звал его несколько раз. Его голос становился громче. Все сразу ощутили демоническую ауру. Было уже не смешно. Призывы зазвучали настолько неистово, что казалось, будто волосы Кикухико встали дыбом. Непонятно как, стол начал двигаться. Он то грохотал, то останавливался, то внезапно сильно трясся. Затем успокаивался. Потом снова начинал ходить ходуном, но постепенно замедлялся, и в конце концов застыл. И снова грохот. Пока Кикухико призывал кокурисаму, его голос охрип, а под конец стал напоминать рыдания. Все его тело скручивало судорогой. Ужас происходящего вызвал у всех мурашки, и казалось, что каждый испытывает ту же острую боль. Стол перестал трястись, стоило Кикухико крикнуть в агонии и рухнуть на него. Его тело билось в конвульсиях, как будто душа тихо покидала его. После этого он спокойно поднялся. Растерянный и словно пьяный, он сделался абсолютно бледным. Облегченно вздохнув, улыбнулся всем:

– Сегодня так больно, будто кокурисама намеревался вырвать мне все внутренности. Обычно все не так, но, кажется, сегодня кокурисама зол, потому что задание слишком сложное. В процессе я уже не в силах был терпеть, и много раз хотел, чтобы он прекратил. Интересно, каково пророчество кокурисамы?

Кикухико разобрал свои инструменты и кисть. На бумаге было что-то написано. Он взял ее и попытался расшифровать слова, но результат так его поразил, что он весь напрягся и замешкался.

– Странно. Почему получилось такое? Не понимаю. Но это правда странно.

Показав остальным, он дрожащим голосом произнес:

– Как ни крути, а написано именно это. «Сегодня умрет».

Словно громом пораженные, все уставились на верхний край свитка. Там был изображен причудливый узор, но если попытаться прочесть его, то словно хираганой вырисовывалось: «Сегодня умрет».

– Как странно. Что бы это могло значить? – спросил Кикухико, уставившись на Хидэнобу. Тот тоже разглядывал слова на свитке, но потом отвернулся и со скучающим видом произнес:

– Что? Он не умрет сегодня. Твой кокурисама ошибся.

Кикухико недоверчиво взглянул на Хидэнобу, но, похоже, уже пришел в себя:

– Ах, я устал! Кажется, я израсходовал все силы. Пойду немного отдохну, где не так шумно. Слышу, как кровь бегает по моим венам.

Он неуверенно поднялся и, пошатываясь, удалился в другую комнату. Хидэнобу, собрав разбросанные для вызова кокурисамы принадлежности, сказал:

– Если бы я мог использовать такие инструменты, чтобы общаться с богами и слышать их пророчества, то мне бы не пришлось учиться. Если взять кисть, поставить ее другим концом на свиток и потрясти ею, то, несомненно, появится что-то похожее на письмо.

Кадзуэ возразила ему:

– Мне так не кажется. Стол точно двигался сам по себе.

Хидэнобу не ответил, всем своим видом говоря: «Что за чушь?» Однако той, кто с неприкрытой озадаченностью согласилась с Кадзуэ, была Мицуко.

– Я думаю, госпожа Кадзуэ права. Мои руки тряслись одновременно со столом, и мне казалось, что стол трясется, как и мои руки. Он то останавливался, то снова двигался прямо в такт моим рукам. Я точно чувствовала, что неведомая сила двигала и останавливала и руки, и стол.

Тут и глаза Фумихико загорелись любопытством:

– И у меня то же самое. Мне показалось, что кто-то двигал моими руками.

Хидэнобу закатил глаза. Но вскоре его лицо помрачнело. Он выглядел озадаченным. Молча поднявшись, он, как всегда, мрачно пробормотал:

– В любом случае, он глубоко ошибается в том, что сегодня ночью господин Кадзэмори умрет. Этого просто не может быть.

Он ушел.

Прошло много времени, прежде чем Хидэнобу вернулся в комнату. Наверное, двадцать-тридцать минут, а может быть и больше. Непривычно, что Хидэнобу, никогда не появлявшийся в главном особняке без особого приглашения, вернулся к детям, с которыми у него никогда не находилось общих тем для разговора.

– Где вы были? – спросила Кадзуэ, но Хидэнобу все с тем же скучающим выражением лица отвернулся:

– Нигде. Мне стало нехорошо, поэтому я пошел в уборную, чтобы облегчиться. Думаю, это из-за алкоголя, который я не умею пить.

– Всего-то? А я думала, вы пошли проверить, как дела у господина Кадзэмори.

– А нужно было? Из-за какого-то кокурисамы…

В глазах Хидэнобу возник странный огонек.

– Никто не умрет!

Он говорил почему-то осипшим голосом, словно ему тяжело дышать. Девушки переглянулись, но промолчали.

Хидэнобу лениво уронил голову на руки. Он выглядел уставшим. Хоть и вечно мрачный, монах всегда вел себя прилично, и настолько вальяжная поза была ему вовсе не свойственна.

Девушки с подозрением смотрели на Хидэнобу, но он, словно не замечая ничего особенного, бросил на них отсутствующий взгляд:

– У меня голова кружится из-за выпивки.

Они понимающе кивнули.

– Вам следует пойти в свою комнату и отдохнуть. Ах да! Куда делся господин Кикухико?

– Наверное, завалился спать. Брат иногда странно себя ведет. Будто одержимый.

Хидэнобу не двигался, продолжая поддерживать рукой подбородок. Девушкам и Фумихико стало неловко. И только они собрались потихоньку встать, как раздался истошный вопль, потом еще, громче и громче. Вопли доносились издалека, поэтому расслышать, что именно кричат, не удавалось. Но затем кто-то совсем близко завопил: «Пожар! Пожар!» А дальше все было как в тумане.

Девушки выбежали в сад и застыли в ужасе перед флигелем. Он горел.

Оттуда доносился пронзительный, как у зверя, вой, молящий о помощи. А затем он стих. Вероятно, это был конец Кадзэмори. Люди суетились вокруг, не зная, как потушить огонь. Внезапно он распространился по всему флигелю. На мгновение стало светло, как днем, и здание озарилось, так что его наконец удалось разглядеть. И тогда все увидели в пламени того, кого не ожидали.

Это был не кто иной, как сам Комамори, восьмидесятитрехлетний глава семьи Таку. Огромный, как скала, и без маски, он неподвижно стоял в пламени. Словно окаменевший.

Комамори не должен был там находиться. Силуэт напоминал его, но вдруг на самом деле это Кадзэмори? Он его родной внук и носит ту же маску, так что они вполне могли оказаться похожими. Но так как Кадзэмори никогда никто не видел, люди терялись в догадках.

– Господин! Скорее! Бегите!

Все узнали в этом неистовом крике голос служанки Кадзэмори: Масано. Она хорошо знала его и называла господином. Это точно не внук главы, который жил во флигеле, а сам Комамори. Но почему он там оказался? И почему не пытался убежать?

Огонь вспыхнул снова и поглотил все. Безмолвную тень Комамори скрыло пламя.

Только после того, как флигель сгорел дотла, пламя улеглось. Пожарные опоздали, огонь потух сам по себе, поэтому обгоревшие трупы нашли уже почти обугленными до костей. Их было два: один на месте неподвижно стоявшего Комамори, а другой – в тюрьме Кадзэмори. Там, где и ожидалось.

Если бы все так и закончилось, вопросов бы не возникло. Но было кое-что странное. Пропал Кикухико.

Прошло три дня, потом еще десять, а он так и не объявился. Кадзуэ первая начала что-то подозревать. И под ее подозрение попал Хидэнобу. Потому что он очень странно себя вел незадолго до пожара.

Вероятно, Комамори и Кадзэмори сгорели заживо во флигеле. Однако наверняка произошло что-то еще. Скорее всего, Хидэнобу убил Кикухико. Хидэнобу далеко не сильный человек, но в ту ночь Кикухико был измотан. Настолько, что с ним справился бы даже ребенок.

Нет, тут все обстояло гораздо серьезнее. Несомненно, именно Хидэнобу тот, кто убил Кикухико и поджег флигель. Его странное поведение перед пожаром прямое тому доказательство.

Выслушав Кадзуэ, Мидзухико обвинил Хидэнобу в убийстве Кикухико. Это случилось через десять дней после пожара и похорон Комамори и Кадзэмори в родной земле.

Но действительно ли Кикухико убили? Это оставалось загадкой. Нельзя выдвигать обвинения, когда совершенно неясно, произошло ли преступление вообще. Потому расследование поручили Синдзюро, и он принялся за раскрытие этого загадочного дела.

* * *

Основная часть семьи перебралась к предгорью Яцугатакэ. Мицуко и Фумихико, которым нужно было ходить в школу, похоже, не собирались возвращаться в Токио, пока не закончится траур. Прислугу, которая осталась в Токио, привезли из родной деревни, но никто из них никогда не ступал на территорию флигеля, поэтому многого узнать от них не удалось. В любом случае, все, что Синдзюро смог узнать от Мидзухико, Кадзуэ и слуг, оставшихся в особняке, – так только общую информацию о довольно туманной проблеме наследования семьи Таку и болезни Кадзэмори.

Синдзюро разложил все по полочкам и пришел к выводу, что слух о том, что родная мать Кадзэмори покончила с собой – самая важная деталь.

С легкой грустью Синдзюро рассказал об этом Хананое и Тораноскэ, которые, казалось, были полны решимости следовать за ним до самых гор Яцугатакэ.

– В деревне у подножия гор Яцугатакэ семья Таку – все равно что боги. Думаете, сможем выведать у суеверных жителей божественные тайны? Все будут немы, как ракушки. Все еще хотите туда поехать?

– Ха-ха-ха! Есть один народный метод, чтобы заставить говорить и ракушку!

Хананоя погладил подбородок, а Тораноскэ лениво поправил оби.

– Осмотрительность – то же искусство владения мечом. Тонкую человеческую душу тоже можно сравнить с этим навыком. В молодости этого не понимаешь.

Он восторженно рассмеялся. В итоге они прибыли к предгорью Яцугатакэ.

Местные жители молчали, как устрицы, но неожиданно нашлись более общительные люди: члены семьи Таку. Смерть Комамори освободила их от того жуткого гнета, под которым они все находились, и, так как они не были виновны, то не боялись говорить то, о чем узнали. Особенно это касалось Мицуко.

Она постаралась не распространяться о подозрительном поведении Хидэнобу непосредственно перед пожаром. Потому что подумала, что только это и является целью расследования Синдзюро и его напарников. А она считала, что это и есть главная тайна возникновения пожара. Вместо этого она решила рассказать все, что вообще знала о Хидэнобу.

Синдзюро чрезвычайно заинтересовал разговор Хидэнобу и Мицуко под глицинией. А также то, что у Рёхаку эта беседа вызвала глубочайшее удивление, вернее, не вся она, а одна фраза: «Жить – легко. Умирать – тяжело».

Эти слова звучали загадочно. Их можно было понять по-разному, но, кажется, ни один из вариантов не подходил к случившемуся.

Неудивительно, что Мицуко вызвали к Комамори и пожурили: Рёхаку донес на нее. А причина, по которой Рёхаку, глупый, как просветленный монах, все выложил, заключалась в том, что за всем этим скрывалось нечто более серьезное.

И Комамори ясно дал понять Мицуко, что наследником станет Фумихико, а не Кадзэмори. Но что сподвигло его на это?

«У меня хранится официальное завещание. Однако еще не настало время объявлять его наследником», – сказал он.

Но почему «не время»?

«Печально, когда у дитя нет матери. Счастливо то дитя, у которого мать есть», – говорила Кадзуэ.

В ответ на ее слова Комамори рассмеялся, назвал Кадзуэ дурочкой с душой романтика. Это тоже что-то значит.

Синдзюро казалось, что во всем этом и в подозрительной уверенности Хидэнобу относительно ошибки кокурисамы Кикухико, есть зерно истины.

Хидэнобу уверил Кикухико, что сегодня не тот день, когда умрет Кадзэмори, а Комамори сказал Мицуко: «Сейчас не время объявлять, что Фумихико станет наследником». Хотя говорили они о разном, почему все сводится к тому, что сейчас не время? Суть явно в этом самом времени. Похоже, оно и есть причина произошедшего. К тому же не стоит забывать о загадочной фразе Хидэнобу «Жить – легко. Умирать – тяжело».

Хотя кажется, что и Комамори, и Кадзэмори умерли слишком просто. Именно в тот день, когда Хидэнобу заявил, что день не тот. Все еще помнили его слова. Что же это за «время» такое…

Если вспомнить подозрения Кадзуэ, то напрашивается удивительный вывод. Хидэнобу уверенно заявил: «Сегодня не тот день», но вернулся спустя несколько минут, ведя себя подозрительно и явно сбитый с толку. И, несомненно, причиной его смущения стало то, что внезапно «не тот» день стал «тем самым» днем. Действительно: то, что не должно было оказаться «тем днем» для Хидэнобу, стало им. Оставалась еще одна важная вещь, связанная со временем. Под глицинией Хидэнобу уверенно сказал Мицуко, что Кадзэмори серьезно болен и скоро умрет. Еще одна сложная загадка, которую не так просто разгадать.

Синдзюро обратился к Мицуко:

– Не могли бы вы вспомнить, когда в последний раз видели господина Кадзэмори?

Мицуко на мгновение задумалась, а затем призналась:

– Ничего не могу сказать. Я видела его только мельком, когда он покидал этот дом или гостиницу и выходил из паланкина.

– Вы слышали его голос? Хотя бы смех или стенания?

– Нет. Не помню, чтобы когда-либо слышала его голос.

Сказав это, Мицуко изменилась в лице и воскликнула:

– Да, я слышала его голос лишь раз! Такой жуткий и отчаянный крик посреди пожара!

Синдзюро разговаривал ласково, словно выражая сочувствие. Помрачнев, он спросил:

– А что за голос? Вы когда-нибудь слышали подобное?

– Нет, никогда. Страшный крик. Как подумаю, так сразу цепенею от ужаса.

– Господин Кадзэмори обладал таким же телосложением, что и господин Комамори?

– Совсем нет. Он носил что-то вроде длинного плаща, так что точно не знаю, но думаю, он был худощав.

– Ранее вы сообщили, что господин Кадзэмори – гений. Почему вы так решили?

– Потому что я видела стихи и прозу, которые он создал с тринадцати до восемнадцати лет. Их трудно понять, и мне сложно оценить их по достоинству, но мне так показалось. В шкафу должно было что-нибудь остаться.

Мицуко покраснела, словно стесняясь своего невежества. Узнав от нее все что возможно, Синдзюро направился на место бывшего заточения Кадзэмори. Там и нашлись рукописи.

– Я хотел бы получше изучить гениальность господина Кадзэмори, поэтому могу ли я одолжить их на некоторое время? Они будут в целости и сохранности.

– Конечно.

Получив разрешение, он аккуратно завернул их в фуросики[609] и внимательно осмотрел камеру, где жил больной гений. Построенная двадцать с лишним лет назад, она уже обветшала. Но не было никаких следов повреждения, например, ногтями. Казалось, здесь находился слабый человек, который едва мог двигаться.

Он также выслушал Цутихико и Фумихико, но в их словах не было ничего особенного, в отличие от рассказа Мицуко.

Наконец, он встретился с Хидэнобу. Поскольку оставалось неясным, жив ли Кикухико и имело ли место преступление, Синдзюро не задавал ему много вопросов.

– Вы собираетесь продолжить свои исследования?

Услышав вопрос Синдзюро, Хидэнобу помрачнел и ответил:

– Хотел бы. Велись разговоры о том, что я отправлюсь учиться на Запад, но в связи со смертью господина не знаю, сбудется ли мое желание.

– Простите за странный вопрос, но я слышал, что вы сказали госпоже Мицуко под глицинией, что жить легко, а умирать тяжело. Как это понимать?

– Это…

Он колебался несколько секунд, но все же ответил:

– Это всего лишь небольшое умозаключение со стороны религиозного человека.

– Понятно. Я так и думал. Затем, после призыва кокурисамы, вы, кажется, заявили, что нынче не тот день, когда умрет господин Кадзэмори. А это что значит?

– Просто я в этом не сомневался.

– Понятно. Может, это связано с тем, что вы сказали под глицинией? Что господин Кадзэмори скоро умрет?

Тут Хидэнобу стал чернее тучи. Он беспомощно пробормотал:

– Это было смятение души. Смятение души. Смятение души. Не стоило…

Он выглядел удрученным, словно попался в ловушку. Однако Синдзюро больше ничего не спрашивал. Лишь с сожалением смотрел на понурого Хидэнобу.

Завершив расследование у гор Яцугатакэ, Синдзюро решил пока вернуться в Токио. Там он первым делом помчался в усадьбу семьи Таку и в академию, где учился Хидэнобу, чтобы посмотреть на его почерк и сравнить с рукописью, которую он привез. Он и взял ее исключительно для этого, а вовсе не с целью оценить гениальность Кадзэмори.

– Что думаете? Не кажется ли вам, что эти два почерка очень похожи? Один принадлежит человеку, которому двадцать лет, а другой – восемнадцатилетнему, но они как будто одинаковые. Может ли это быть рука одного и того же человека?

Он показал рукописи Хананое и Тораноскэ, и они согласились, что почерки похожи настолько, что вполне могут принадлежать одному человеку.

Синдзюро мрачно пробормотал:

– Тогда зачем Таку Комамори носил маску? У него и правда был божественный разум. Он, наверное, второй человек после учителя Кайсю, познаний которого хватало для того, чтобы решать проблемы государства.

Опешив, Тораноскэ спросил:

– То есть вы знаете, кто преступник?

– Ну, похоже, у меня сложилось общее понимание этого случая. Осталось только уточнить кое-что у специалиста по эпилепсии и лунатизму. На сегодня это все. Жду вас завтра у себя около полудня. Тогда и узнаете, кто преступник.

Синдзюро попрощался и ушел.

* * *

Тораноскэ поклонился Кайсю. Выслушав его, учитель расслабился и, орудуя перочинным ножом, принялся выдавливать застарелую кровь. Казалось, это доставляет ему удовольствие. Затем он тихо заговорил:

– Понятно, что виноват сам Комамори, который покончил с собой, сгорев заживо. Больше никто. Эпилепсию придумали для того, чтоб всех одурачить. Кадзэмори страдал проказой. Должно быть, Комамори выдумал эпилепсию и надел на внука маску, чтобы скрыть болезнь, которая появилась у него с самого рождения. Поскольку у маски нет глаз, возможно, он родился слепым. Зная об этом, Комамори все равно выбрал его наследником, что, возможно, связано с состраданием к хронической болезни Кадзэмори. Получается, это акт великодушия, достойный волевого и мужественного человека. Однако он слишком поддался эмоциям. Тот, кто знает толк в человеческой душе, с самого начала догадался бы, что что-то не так. Также прискорбно, что его мать покончила с собой из-за неизлечимой болезни. Если тайна раскроется, то истина окажется не самой приятной. Если бы он страдал эпилептическими припадками, то неизбежно повредил бы стены и пол своей тюрьмы, но слабый, страдающий неизлечимой болезнью человек, такого сделать явно не смог. Печально, что Хидэнобу писал стихи и прозу вместо Кадзэмори, чтобы выставить его гением. Комамори оставил завещание, в котором обозначил наследником Фумихико, и ждал момента, чтобы умереть вместе с Кадзэмори. Видно, как сильно он жалел Кадзэмори, потому что тоже носил маску. Хидэнобу был единственным, кто знал все секреты. Вероятно, он также знал, что Комамори подожжет флигель и сгорит с Кадзэмори заживо. Хидэнобу думал, что это случится позже, но, похоже, кокурисама Кикухико оказался прав. Такие совпадения частенько случаются. Нередко бывает, что случайные предсказания сводят людей с ума. Когда Хидэнобу вернулся во флигель, он, скорее всего, увидел, как Комамори поджигает его. Испугавшись, он вернулся в гостиную. Тут неудивительно, что Кикухико пропал. Наверняка предсказание так потрясло его, что на этой почве у него развилась так называемая ретроградная амнезия. Частое явление. В старые времена это называли «унесенный призраками». Думаю, он внезапно объявится совсем скоро.

Кайсю снова принялся за кровопускание. Поразительно, что он вообще знал о ретроградной амнезии. Непобедимый! Ничего удивительного, что Тораноскэ не нашелся, что сказать, и что жители деревни у гор Яцугатакэ так чтили Комамори.

* * *

Когда Тораноскэ прибежал обратно к Синдзюро, Хананоя уже был там. Тораноскэ от нетерпения даже не поздоровался:

– Виновник – Комамори. Он сам предал себя огню. А Кадзэмори страдал проказой, из-за чего его несчастная мать покончила с собой. Чем ближе мы к разгадке тайны, тем сильнее начинаешь жалеть их. Кикухико пропал из-за ретроградной амнезии. Обычное явление. Он может вернуться в любую минуту, ха-ха-ха.

Синдзюро кивнул с улыбкой:

– Именно. Комамори поджег флигель и покончил с собой. Но второй человек, который сгорел, – не Кадзэмори. Это был Кикухико.

– Глупости. Тогда куда делся Кадзэмори? Не мог же он исчезнуть из-за ретроградной амнезии.

– Начнем с того, что Кадзэмори вообще никогда не было. Оставлять семью без наследника нельзя, и если бы ожидание тянулось слишком долго, то жители деревни могли решить, что наследником станет Кикухико. Поэтому, когда мать Хидэнобу забеременела, мать Кадзэмори притворилась, что тоже беременна. Вероятно, с самого начала приняли решение, что, когда родится настоящий наследник, они пойдут на крайние меры, чтобы устранить мнимого Кадзэмори. Еще с момента вымышленной беременности решили, что он будет в маске и якобы страдать эпилепсией. Однако мать, которая родила так называемого Кадзэмори, была бесплодна. Со временем, когда действительно беременная женщина родила, мать Кадзэмори покончила с собой ради той, которая должна была родить реального наследника. Но, когда он наконец появился, как избавиться от выдуманного Кадзэмори? Вот в чем заключался смысл странной фразы Хидэнобу «жить – легко, умирать – тяжело». Кому-то требовалось стать подставным трупом.

В этот самый момент в дом Синдзюро вбежал посланник. Синдзюро вышел поприветствовать его и, поговорив с ним, вернулся с письмом.

– Из деревни при горах Яцугатакэ прибыл человек с завещанием от Хидэнобу. Он покончил с собой, оставив послание для меня. Признание расскажет больше, чем я.

Синдзюро показал им повинную. В ней говорилось следующее:

«Господин Юки Синдзюро!

Хоть я и не тот, кто совершил это преступление, мне кажется, что такова моя судьба с рождения, поэтому я решил рассказать вам все и покончить с собой.

Человек по имени Таку Кадзэмори на самом деле никогда не существовал. Кадзэмори, время от времени появлявшийся перед всеми в маске, – это я. Это был обман, который господин кропотливо придумал, чтобы быстро определиться с преемником, но спустя четыре года, когда никто не родился, мать вымышленного преемника, Кадзэмори, решила покончить с собой для того, чтобы нашли ту, которая подарит наследника. Болезнь Кадзэмори, маска, тюрьма и я, его единственный друг, – часть плана, разработанного господином, доктором Рёхаку и моим отцом. Как вы знаете, план оказался успешным и никто не подозревал об этом по сей день.

Возможно, в меня вселился злой дух, когда я предсказал госпоже Мицуко под глицинией, что господин Кадзэмори скоро умрет. Я забыл о том, что мне уготовано, и глупо поддался мирскому разуму. Прежде чем осознать это, я возгордился своим талантом. Воодушевленный словами господина, что он позволит мне учиться на Западе, я обязался лучше прежнего выполнять предписанные мне обязанности, но желание учиться искусило меня отказаться от них. И, чтобы учиться за границей, мне требовалось выполнить свой долг и устранить господина Кадзэмори. А как его устранить? Мне предстояло сжечь кого-то вместо него и оставить скелет. Флигель построили с этой целью. Но как и кого я мог сжечь? По плану я должен был выкопать могилу и сжечь тело в ней. Но сам я бы такого не сделал. Поглощенный желанием учиться за границей, я невольно раскрыл свою душевную тревогу под глицинией. Мое намерение быстро устранить господина Кадзэмори стало пророчеством моей скорой смерти, и моя тоска от невозможности осуществить это проявилась в словах: „Жить – легко, умирать – тяжело“. Я не думал о собственной жизни или смерти, а скорее о жизни и смерти вымышленного человека по имени Кадзэмори.

Вполне естественно, что я отверг предсказание кокурисамы и с уверенностью отрицал его правдивость, так как мне самому предстояло убить господина Кадзэмори. С тяжелым сердцем я вернулся во флигель. Там я внезапно обнаружил, как кто-то пытается проникнуть внутрь. Конечно, это был Кикухико. Я громко спросил: кто это, но, когда услышал его, пьяного и настаивающего на встрече с загадочным господином Кадзэмори, да еще заявляющего, что тот не сумасшедший, у меня помутнел рассудок. Я вспомнил пророчество. Я обманул его, сказав, что позволю встретиться с господином Кадзэмори, как он того желает, затащил его в темную комнату и запер. Я сделал то, что предначертано, но у меня не хватило смелости совершить поджог. В замешательстве я побежал к господину и сообщил, что запер Кикухико в тюрьме. Возможно, господин сразу понял мысли, которые я скрывал от него. Господин сказал, что все в порядке, и встал без малейшего колебания. Он спешно направился во флигель и немедля развел огонь. Он наказал мне вернуться в дом и никому об этом не рассказывать, после чего закрыл окна. Остальное вы знаете. С вашего позволения лишний раз скажу, что такова моя судьба. Это все, ради чего я жил и умер».

* * *

Кайсю пробежался глазами по признанию Хидэнобу, которое принес Тораноскэ. Прочитав его, Кайсю вернул письмо, после чего на его лице появилось выражение умиротворения.

– Судьба – это то, что вроде существует, но в то же время и нет, и предсказать ее не так-то просто. Если мы посмотрим на источник этой трагедии, то увидим, что это проклятие рода, попавшего в ловушку крошечного, жалкого генеалогического древа. Это наказание за то, что они отвернулись от мира и отказались увидеть суровую реальность, которую прокладывает история. Когда жестокие люди, укрывшиеся в храме Каньэйдзи, попытались сбежать, один человек перевязал деревянную статую Будды Гонгэн и нес ее на спине. Зачем он это сделал? Когда я сказал ему сжечь ее, он так разозлился, что, казалось, тут же порубит меня на кусочки. Даже если хочешь быть честным и преданным, сделай то, что действительно будет в помощь. Такое бездумное послушание приводит к ненужным трагедиям. Вижу по твоему лицу, что ты бы поступил точно так же. Говорят, что те, кто совершает преступления в порыве ярости, называя себя преданными императору патриотами, и заявляет о своей сыновней почтительности, попадут в ад. Следует помнить об этом.

Тораноскэ расстроило это утверждение Кайсю. Но самым неприятным было то, что наставник, похоже, попал в точку.

История десятая Ухмылка демона Перевод А. Аркатовой

– В соседнем доме хорошо относились ко мне, пока я служил там, но теперь я свободен и завтра утром вернусь в родную землю…

Когда Курадзо, соседский конюх, подошел поздороваться с Охарой Кусаюки, тот, будучи любопытным зевакой, уже поджидал его.

– Боюсь представить, каково мне будет жить одному в этом захолустье без такого собеседника, как ты. Сегодня я хотел бы пропустить с тобой по чарке на прощание, поэтому наказал жене подготовить выпивку и закуску, так что проходи скорее. Я объясню все госпоже Мидзуно. Она позволит. Если ей это доставит неудобства, то почему бы тебе не остаться у меня на ночь?

– Что ты, я свободен уже два дня и не служу в их доме, потому мне не нужно ее разрешение. Я теперь им чужой.

Он говорил жуткие вещи, но не без причины. Курадзо собирался рассказать все сегодня, хотя отличался немногословностью, пока был слугой, и, похоже, испытывал неловкость, говоря о семье своего господина, но Кусаюки любил напоить и разговорить освободившихся слуг, чтобы узнать удивительные тайны соседей.

Сосед Мидзуно Сакон был могущественным хатамото с жалованьем в три тысячи шестьсот коку[610] до Реставрации Мэйдзи. Его предки на протяжении многих поколений славились умом и талантом приспосабливаться, и, никогда не занимая высоких должностей, обладали достаточной проницательностью, чтобы извлечь выгоду, не привлекая к себе внимания, что стало семейной традицией. Во время Реставрации Сакон ушел в отставку, погрузившись в частную жизнь. Однако из-за связей с Огури Кодзукэ[611] и нахождения в тени в то время, поговаривали, что он мог сыграть важную роль в сокрытии имущества сёгуната.

Если пойти от места мести Ясубэя в Такаданобабе, через долину Ямабуки-но-Сато Оты Докана и вверх по холму Мэдзиро, вы найдете уединенный, нетронутый участок равнины Мусасино: с лесами и лугами и небольшим количеством полей для возделывания риса.

Охара Кусаюки стал первым, кто поселился там, за ним последовал Мидзуно Сакон, который построил небольшой дом рядом и переехал туда. Это было шесть лет назад. Спустя год Хирага Фусадзиро, оставив службу чиновника, поселился рядом с Саконом, в результате чего образовался треугольник из домов, рядом с которыми так больше никто и не обосновался.

Все три дома с небольшими участками скрыты от посторонних, но дом Сакона самый маленький. И все же его особнячок состоит из трех зданий, главное из которых – дом Сакона и его жены. Следующим по величине является домик Курадзо с супругой, а затем – конюшня.

Да, дом Сакона весьма необычен. Во всей Японии вы не найдете другого такого же, где нет парадной двери. Входом служит только маленькая дверь с обратной стороны. Есть еще одна, потайная, которая ведет из покоев Сакона на улицу, но ею может воспользоваться только он. К тому же она очень тяжелая, без ручки, что делает невозможным открыть ее снаружи. Помимо этих двух проемов, все окна представляют собой решетки размером всего в два квадратных суна[612], создавая ощущение нахождения в тюрьме.

Покои Сакона состоят из двух комнат. В одной живет он, в другой – его жена Минэ. Остальную часть дома занимают кухня и уборная, но ванной нет.

Потому и входная дверь не нужна. Нечасто сюда заявлялись посетители. За последние шесть лет в этот дом наведывались три или четыре раза.

Весь рис, мисо, соевый соус и остальные продукты Сакон хранил в своей комнате. Пока жена Курадзо, Окиё, не умерла в прошлом году, она единственная заботилась о повседневных нуждах Сакона, а его жена Минэ совершенно не участвовала в жизни мужа. Когда Окиё готовила еду, она приходила к Сакону, чтобы взять рис и мисо, тот отмерял определенное их количество и клал в котелок или кастрюлю. Она также покупала и готовила окадзу[613], следуя указаниям Сакона. После проверки приготовленного Сакон отдавал Минэ немного риса и солений, но сам ничего не ел. То, чем питался он, на деле было невкусным: сардины, сельдь, цукудани и вареные бобы.

– Изысканная еда – мечта глупцов, – говаривал он.

Иными словами, еда становится вкусной из-за голода, а вера в существование изысканной еды – просто мечта неумного человека. В этом есть доля правды. Наверное, так думал и их божественный господин Иэясу, но вряд ли тот же Иэясу похвалил бы жизнь Сакона.

Для себя Курадзо и его жена готовили отдельно, а Минэ приходилось самой обеспечивать себя основными продуктами.

После того, как жена Курадзо, Окиё, умерла в прошлом году, Сакон начал готовить себе сам, даже убирать в комнате и стирать, не позволяя Минэ вмешиваться, а также не упустил возможности перестать выдавать ей еду.

Курадзо вернул чарку Кусаюки и сказал:

– До этого мы с женой вместе получали зарплату в сорок пять сэнов. На деле мы должны были получать пятьдесят сэнов, но пять вычитали за аренду. Однако после смерти Окиё моя зарплата внезапно снизилась до двадцати сэнов. Я и так не привык к тому, что зарплата мужчины и женщины равна, да тут еще вышло двадцать сэнов, а не двадцать два сэна пять ринов. Я спросил хозяина, стала ли зарплата мужчин меньше на два сэна, и он ответил, что половина от пятидесяти сэнов составляет двадцать пять сэнов. Вычитаем пять сэнов за аренду и получаем двадцать сэнов. Вот так. А если разделить ровно пополам, то получим два сэна пять ринов. По его расчетам.

– Понятно. Однако ты терпелив. А разве у них нет детей или родственников?

– Кстати об этом. У них трое собственных детей, и, конечно, госпожа терпит все ради них. Я уверен, что наследство немаленькое, но все покрыто тайной. Нет, речь не о богатстве, если его владелец – не человек… Да, точно. Мидзуно Сакон – не человек. Он демон. А завтра…

Глаза Курадзо вспыхнули, хоть он и опьянел.

* * *

Став женой Сакона, Минэ родила троих детей. Однако с падением сёгуната Сакон изменился. Вернее, не просто изменился. Он всегда строго относился к деньгам, был подозрителен и холоден. Обуза для собственной семьи, Сакон охотно общался с посторонними и пользовался популярностью. Во времена правления сёгунов ему приходилось относиться к членам семьи уважительно в соответствии с их статусом, но с падением военного правительства раскрылась истинная натура Сакона.

– Хатамото существовали только благодаря Токугаве, но после падения господина мы стали хуже нищих, поэтому мы больше не можем жить как другие люди. Я теперь не в состоянии воспитывать детей, потому они будут счастливее, если их отцом буду не я, так что нужно решить все сейчас.

Сказав это, он отправил своего старшего сына Масаси, которому в то время сравнялось всего десять лет, подмастерьем в пекарню Тамаи, куда часто захаживал.

– Я не смею забирать к себе молодого господина, – почтительно отказал Тамая. Но Сакон возразил:

– Величие – в прошлом. Без покровителя ты все равно что бездомный пес, который подбирает на дороге картофельные очистки. Долой стыд и репутацию. Я хочу, чтобы мой ребенок научился торговле и мог прокормить себя, потому прошу вас.

И так мальчика приняли в пекарню.

Старшую дочь восьми лет, Рицу, удочерил бездетный монах. Минэ была убита горем и умоляла, чтобы дочь отдали хотя бы в семью такого же хатамото, но Сакон страшно разозлился:

– Все хатамото – бездомные псы, как и я. Монахи и пекари едят белый рис и ёкан[614]. Если тоже хочешь есть рис, то уходи из моего дома.

Однако Минэ впала в отчаяние. У ее родного брата, Цукимуры Синскэ, не было детей, поэтому она уговорила Сакона отдать ему их среднего сына, Кохэя. Сакон тогда сказал Цукимуре:

– Ты наверняка кончишь тем, что будешь побираться объедками на дороге. И если так тому и быть, то у бродячих псов нет родственников, так что не будем ходить друг к другу.

Цукимура изменился в лице:

– Странно, что псы будут здороваться друг с другом при встрече, но постараемся не кусаться, – сказал он и быстро ушел.

Прислугу распустили. Остались только Курадзо, Окиё и их единственный сын Цунэтомо.

Матерью Цунэтомо была Окиё, но отцом – вовсе не Курадзо. Первая жена Сакона скончалась, оставив сына и дочь. Окиё забеременела Цунэтомо от хозяйского сына. Узнав об этом, Сакон выдал Окиё за конюха Курадзо, отрекся от старшего сына и сослал его в Осаку. В то время Сакон по долгу службы контролировал судоходство, но на торговом предприятии произошел несчастный случай, велось расследование. Чтобы торговец избежал наказания, Сакон попросил его отвезти сына в Осаку и сделать простым горожанином. Так как он больше не приходился ему сыном, необходимость заботиться о нем отпала, но Сакон должен был убедиться, что тот сможет зарабатывать на жизнь, и выслал его. Десять лет, прожитые в Осаке до падения сёгуната, сын вел праздную жизнь, благодаря влиянию отца, часто посещал увеселительные кварталы и изучал искусства, а после Реставрации Мэйдзи вернулся в Токио и стал тайкомоти[615], взяв имя Сидокэн Муракумо.

Цунэтомо был сыном Муракумо и внуком Сакона. Но и в семейном реестре, и в реальной жизни он считался ребенком Курадзо и Окиё. Однако когда Сакон избавился от своих детей во время Реставрации, он приказал поступить так же и Курадзо с Окиё, сказав:

– Бедняки, как вы, – глупцы, если сами растят детей. Отправьте его работать слугой в харчевню.

Теперь же Сакону семьдесят пять лет. Минэ – пятьдесят. Муракумо, его сыну от первой жены, столько же лет, сколько и Минэ. Старшему сыну Минэ, Масаси, тридцать. Младшему сыну, Цукимуре Кохэю, двадцать пять. А Цунэтомо – тридцать.

– Восемь или девять лет назад пекарня Тамаи разорилась, и Масаси остался без крыши над головой. Тогда владелец Тамая привел Масаси к господину и извинился за то, что ему пришлось закрыть магазин, пока он воспитывал его сына. Однако теперь тот стал прекрасным ремесленником, которым можно гордиться, и ему бы пожаловали норэн[616], но обстоятельства не позволяют этого сделать, поэтому он хотел, чтобы Масаси заведовал магазином вместо него. Он попросил его об этом, и господин сказал: «Славное дело».

Курадзо провел ладонью по лицу, покрасневшему от алкоголя, и как-то странно рассмеялся. Он не пил много, но, на его несчастье, был слугой у Мидзуно Сакона и никогда не пробовал вкусной пищи, поэтому незатейливая еда, которую подготовил Кусаюки, казалась ему очень вкусной, и он ел с большим аппетитом.

Говорят, что тогда Сакон сказал владельцу Тамае:

– Конечно, ремесленники оказываются на улице, когда ты разоряешься. Если господин терпит поражение, то и ремесленники тоже. Ничего не поделаешь.

Минэ умоляла его со слезами на глазах, но Сакона это не тронуло. Он взял бумагу для чистки трубки, которая всегда была под рукой, и скрутил два коёри[617]:

– С падением дома моего господина я тоже оказался бездомным, но у вас есть ремесло и надежда на будущее. У меня же нет ни сбережений, ни надежды. Мне нечего дать вам, но я дам каждому из вас по одному такому коёри. Редко можно найти что-то столь же полезное, как коёри. Вы можете использовать его как ремешок для гэта, как веревку для хаори или можете нанизать на нее рыбу без больших кусков бумаги или фуросики. Если завернуть рыбу в бумагу или фуросики, то она протечет и будет стоять неприятный запах, но с помощью всего одного коёри можно повесить и перенести рыбу. Так что берегите их.

Он положил им по веревочке на колени:

– Уже почти полдень, поэтому, следуя приличиям, нужно вернуться домой пораньше к обеду. Если не соблюдать правила, то совсем оскотинишься.

Он даже не позволил своему бездомному сыну отобедать.

– Если он зайдет в каждую пекарню, то наверняка найдет того, кому будет полезен. Неправильно приходить сюда, не попробовав сделать это. Даже если семья его господина оказалась в затруднительном положении, у него должны быть средства на три-четыре приема пищи.

Сказал он, не обращая никакого внимания на слезные просьбы Минэ.

Действительно, в этом есть определенный смысл. Как он и сказал, Масаси ходил из одной пекарни в другую, и, благодаря владельцу Тамае, смог получить работу. Однако, поскольку его не учили коммерции, многие обстоятельств мешали ему задерживаться надолго; он переходил из лавки в лавку, и в свои тридцать все еще оставался подмастерьем. У него даже не было средств на женитьбу.

Кохэй, которого усыновил старший брат Минэ, Цукимура Синскэ, получил какое-никакое образование и поступил на службу в банк. Это был небольшой национальный банк с капиталом около трехсот тысяч иен, но он случайно узнал, что у его настоящего отца, Сакона, там лежало более семнадцати тысяч. Значительная сумма по тем временам.

Однако Сакон хранил деньги и в других банках. В конце месяца верхом на лошади он ездил куда-то снимать деньги, но не в банк Кохэя. Несмотря на свою крайнюю жадность, он продолжал увлекаться верховой ездой, в том числе, несомненно, из практических соображений. В то время лошадь представлялась самым дешевым средством передвижения для старика. Когда он уезжал один, без конюха, он, возможно, просто прогуливался, но у него были дела, и он не хотел, чтобы о них знали банкиры. Он получал небольшую сумму денег, чтобы покрыть месячные расходы, давал конюху ровно столько, чтобы не оставалось сдачи, и приказывал идти за покупками. Но Сакон никогда не появлялся в банке, где служил Кохэй.

После того, как приемные родители Кохэя умерли, оставив его одного, тот стал банкиром в довольно юном возрасте, в семнадцать лет, и к двадцати годам ему казалось, что он знает все о темной стороне делового мира, поэтому он попробовал силы в торговле на бирже, но потерпел неудачу. Воспользовавшись тем, что родители не могут ему помешать, он погасил долг семейным имуществом, но вместо того, чтобы остановиться, все больше входил в азарт, и в итоге эта долговая яма стала только шире. В то время он находился в отчаянном положении, и зная, что у его биологического отца есть некоторые сбережения, он рассказал Минэ о своей ситуации и попросил занять немного денег.

Сакон никогда особенно не интересовался тем, где его дети и чем они занимаются, поэтому это был первый раз, когда он узнал, что Кохэй работает в банке. Когда он осознал, что у него хранится семнадцать тысяч иен в банке и его просят одолжить денег, его глаза загорелись.

Три месяца он не отвечал и вот однажды позвал Минэ.

– Вели Кохэю снять семнадцать тысяч со счета и прийти сюда в субботу. Он должен сделать это до полудня.

И он вручил ей свою печать.

Минэ с радостью сообщила об этом Кохэю, и тот, чья жизнь находилась на грани катастрофы, пришел в восторг.

Он обналичил семнадцать тысяч и направился в дом своего отца, не чувствуя земли под ногами.

Когда он пришел, там уже ждали двое. Один из них – Цунэтомо. Цунэтомо, которого взяли подмастерьем в традиционной харчевне, усердно работал главным поваром и стал полноценным ремесленником, но среди более молодцеватых поваров считался неуклюжим и медлительным. Прямой и честный, он не особенно выделялся среди своих сверстников ни умом, ни мастерством. Кончилось тем, что он влюбился в проститутку из Ёсивары и дал твердое обещание жениться, но ему недоставало денег, чтобы выкупить ее. И даже за несколько десятков лет тяжелой работы он не смог бы накопить сумму в триста иен. В то время его родная мать Окиё была жива. Поскольку речь шла о единственном сыне, который пытался самостоятельно жить, Окиё, полная решимости помочь во что бы то ни стало, обратилась к Сакону.

Узнав, что деньги в долг нужны для выкупа проститутки из Ёсивары, Сакон воодушевился. Он сел на коня, вручил Курадзо поводья и отправился в Ёсивару под предводительством Цунэтомо.

Он понятия не имел, что представляют собой увеселительные кварталы. Говорят, что не стоит ждать правды от красивой женщины, поэтому во взаимную любовь верилось с трудом. Но было интересно убедиться не только в реальности происходящего, но в истинности данной поговорки. Да и поездка в Ёсивару – уже само по себе развлечение. А выкуп – пережитки прошлого. Под каким-нибудь предлогом можно посетить покои куртизанки и не спеша рассмотреть ее со всех сторон, гадая, честная она или нет, но это дело не второй, и даже не третьей важности; гораздо интереснее взглянуть на нее поближе и прочувствовать жизнь в квартале удовольствий. Судя по всему, за вход не платят. А если такая плата есть, то ее внесет Цунэтомо.

Итак, он приехал в Ёсивару, встретился с женщиной Цунэтомо и нашел ее очень хорошенькой. То, что она выбрала добряка и простака Цунэтомо в качестве мужчины своей жизни, говорило о ее уме, воле и решительности. Она была общительной и веселой. Сакон широко улыбался, словно сам сделался женихом, и выглядел довольным. Несмотря на то, что Цунэтомо смог выкупить ее за одолженные ему триста иен, он не знал, когда сможет вернуть долг, работая поваром. Если подумать, то зарабатывал он копейки. Владелец довольно именитого заведения в Ёсиваре собирался прикрыть дело и по какой-то причине вернуться на родину; он продавал имущество вместе с куртизанками за восемь тысяч иен. Если заняться этим делом, то можно полностью выплатить основной долг и проценты за пять лет. Цунэтомо был уверен, что у него получится, поскольку кое-какие трудности в жизни он научился преодолевать. Но ему очень нужны были деньги…

Сакон прослышал об этом, но не подал виду, что ему что-то известно. В конце концов, он заплатил триста иен и позволил этим двоим пожениться. А что, если одолжить им восемь тысяч на покупку заведения? Тогда бы он ездил и брал проценты за тот долг каждый месяц, а в остальное время просто сидел бы и отдыхал у куртизанки, болтал о женщинах, трогая ее за руки и колени и получая всевозможные неожиданные удовольствия. Одна лишь мысль об этом делала Сакона счастливее с каждым днем.

Конечно, на самом деле он не собирался одалживать ему восемь тысяч, но как раз в этот момент Сидокэн Муракумо, о котором он ничего не слышал за двадцать пять лет с тех пор, как отрекся от него, заявился с женой и ребенком, чтобы извиниться за сыновнюю непочтительность. Его тридцатилетняя жена Харуэ когда-то была гейшей. Он пришел со своим десятилетним сыном Хисаёси и преподнес дорогие подарки. Сам он работал тайкомоти, жена управляла небольшим баром, так что денег им хватало. Он просто испытывал сильное желание увидеться с отцом и извиниться за свои проступки. Его пламенное красноречие, отточенное за годы работы тайкомоти, понравилось Сакону своей искренностью.

– Складно говоришь. Вот так ты деньги зарабатываешь? Страшный ты тип. Бритоголовый, как мальчик на побегушках, но хитрый.

– Каюсь.

– Наверняка денег хочешь?

– Человеку всегда будет мало, но нам хватает.

– А сколько бы ты хотел?

Ухмылка отца испугала Муракумо. Она словно говорила о тяжелой болезни. Странно, когда улыбка возвещает о болезни, но Мидзуно Сакон не смеялся: его лицо стало одной сплошной ухмылкой. Скорее, его лицо походило на лицо мертвеца: если убрать эту ухмылку – проявятся черты смерти, как у жнеца[618]. Ухмылка как будто прилипла к нему, создавая тень и ощущение неподвижности. Неизвестно, что за болезнь за этим скрывалась, но эта ухмылка наполняла все существо Муракумо, и от нее веяло холодом.

У Сидокэна возникло ощущение, будто он сидит на кладбище в сумерках, окутанный тяжелым туманом. Кто этот человек? Кажется, что под ним проросла трава, да и под самим Сидокэном тоже. В чем этот человек пытается заставить его признаться? И что собирается сделать? Сидокэну показалось, что эта ухмылка пытается задушить его. Он изо всех сил старался сосредоточиться на ней:

– В этом нет особой нужды, но будь у меня десять тысяч, я бы хотел открыть чайный дом, вроде гостиницы Каппо, в элитном квартале. Будь у меня богатства, торговля наверняка приносила бы хорошую выручку, но богатства не достаются тому, у кого зоркий глаз.

– Я одолжу тебе десять тысяч, – ответила «ухмылка». Неужели она умеет говорить? Даже в словах ощущалась болезнь. Болезнь, от которой шаг до смерти. – Одолжу, если вернешь мне долг на пятый год.

– Всенепременно верну! – внезапно воскликнул Сидокэн, словно угодил в ловушку. Он был в отчаянии. Оглядевшись в поисках лица Харуэ, он изо всех сил старался глазами выразить ей какую-то просьбу, но, к его удивлению, Харуэ сидела неподвижно, лицом к «ухмылке», опустив глаза и тяжело дыша. Сидокэну показалось, что и Харуэ сидит на траве. Словно болезнь поразила и ее. «Харуэ!» – едва не закричал он.

Затем Харуэ тихо произнесла:

– Если бы нам одолжили десять тысяч, то наши дети и внуки жили бы припеваючи. Мой муж остепенился и все чаще задумывается о вечном, желая спокойно провести остаток дней. Хотя он живет скромно, люди доверяют ему, поскольку он добрый и заботливый, и, кажется, он постепенно завоевывает клиентов, которые испытывают к нему симпатию за его характер. После открытия, скорее всего, дело будет процветать, так что ему не составит труда вернуть долг и проценты за пять лет. Смиренно прошу вас помочь ему.

Размышляя о разговоре, который состоялся, и о том, во что его втянули, Сидокэн пришел к выводу, что это был предсмертный разговор. Попытавшись представить собеседника без ухмылки, он все равно видел лицо мертвеца.

И так, посетив своего престарелого отца впервые за двадцать пять лет, Сидокэн внезапно смог занять внушительную сумму.

Получив известия от отца, Сидокэн явился к нему в субботу днем, прихватив долговое обязательство. Там уже ждал еще один гость: его родной сын, Цунэтомо, рожденный Окиё, которого он увидел впервые. То ли из-за схожести с Окиё, то ли из-за обстановки, в которой он вырос, но он совсем не походил на Сидокэна. Тот чувствовал волнение и не знал, как поздороваться с сыном, но Сакон, казалось, оставался равнодушным к подобным мирским заботам, и его холодность так поражала, что Сидокэн, привыкший жить в мире человеческих чувств, оцепенел.

И в тот самый момент на пороге возник Кохэй, не успевший даже смахнуть пот с лица. В этой семье отсутствовало взаимодействие родителей и детей, поэтому, несмотря на кровные узы, встретились они впервые. Так как Сакон хранил молчание, Минэ, не выдержав, представила Кохэя его кровным родственникам Сидокэну и Цунэтомо. Но один из них напоминал монаха, слишком старого для того, чтобы даже зваться отцом, не то что братом. А другой приходился Кохэю племянником, но был старше его, к тому же неграмотным. Они не интересовали Кохэя, он даже не стал здороваться с ними.

Он быстро открыл пакет, который принес, положил расписку и печать поверх свертка с семнадцатью тысячами и передал его.

– Я снял семнадцать тысяч, как вы и приказали. Пожалуйста, примите.

Сакон даже не поблагодарил его и не удостоил легким кивком. Он ухмыльнулся и молча взял то, что протягивал ему Кохэй. Сначала положив в карман расписку, он снял печать и завернул ее в оби. Затем поднял пачку купюр, развалившуюся на две неравные части.

Взяв из стопки в десять тысяч банкноту в тысячу иен, он добавил ее к оставшимся семи:

– Эти восемь тысяч я отдам Цунэтомо. А эти девять – тайкомоти. Я вычел из десяти тысяч тайкомоти тысячу, но ростовщики поступают и того хуже. Взамен я освобожу вас от процентов, так что на пятый год вернешь десять тысяч. Понятно?

Сидокэн и Цунэтомо кивнули и взяли расписку.

– Можете идти.

С лица Сакона не сходила ухмылка.

От радости Сидокэна, что он наконец-то заполучил долгожданную большую сумму денег, почти ничего не осталось. Он стал свидетелем чего-то страшного. Лишенный чувствительности Цунэтомо, вероятно, не заметил этого, но Сидокэн, чья работа заключалась в том, чтобы понимать все по выражению лиц людей, пожалел, что заметил. Он всю жизнь наблюдал за людьми, но впервые увидел настолько мрачное лицо.

Когда Сакон разделил деньги на две части и отдал их Цунэтомо и Сидокэну, Кохэй выглядел так, будто все его эмоции разом превратились во множество демонов, которые вырвались из каждой поры на его лице, широко раскрыв рты и тряся головами. Словно кто-то воткнул Кохэю палки в глаза, рот и нос, но эти демоны сломали их и продолжали выпрыгивать. Он стоял с отвисшей челюстью и выпученными глазами.

Когда Сидокэн вспомнил, как Кохэй прибыл в спешке, не поприветствовав незнакомых ему людей и второпях начал распаковывать сверток, он сразу обо всем догадался. Вне всякого сомнения, этот человек принес деньги, думая, что они предназначались ему. Не сказав ни слова, Сакон взял их и немедленно отдал двум другим прямо у него на глазах.

Мало того что угрюмое выражение лица Кохэя само по себе наводило ужас, так еще и ухмылка Сакона не принадлежала ни человеку, ни даже демону.

Когда Сидокэн впервые за двадцать пять лет встретился с отцом и попросил одолжить ему десять тысяч, на лице того возникла болезненная ухмылка, под которой он увидел лицо мертвеца, бога смерти. Сегодня он выглядел точь-в-точь как тогда.

Он хотел не просто одолжить деньги Цунэтомо и ему, Сидокэну, а не давать их Кохэю, разделив сумму прямо при нем.

В ту минуту лицо Кохэя было таким же болезненным, как ухмыляющееся лицо Сакона, когда он сказал Сидокэну, что даст ему десять тысяч иен.

Сидокэн увидел не только реакцию Кохэя, но спустя некоторое время и реакцию его матери, Минэ. Она выглядела подавленной, но внутри ее, казалось, закипает неукротимая ярость.

Похоже, Сакон отдал эти семнадцать тысяч для того, чтобы насладиться чужими эмоциями: гневом, негодованием и ненавистью. Родственные узы не имели для него значения. Он хотел увидеть, как эти люди сходят с ума от ненависти и злости к нему? Возможно, от одного взгляда на это он начинал пьянеть. Непохоже, что в нем вообще текла красная кровь. Только синяя или черная, словно жидкая грязь. Невозможно было поверить в то, что он вообще человек, родной отец Кохэя.

– Это произошло пять лет назад, – закончил Курадзо свой длинный рассказ и лизнул холодную чарку.

Его лицо странно скривилось, выражая отвращение. Кусаюки даже оторопел от того, насколько оно искренно. Курадзо пришел в себя.

– Да, это случилось пять лет назад. Но что, как вы думаете, произойдет завтра? Точнее, завтра не тот же день и месяц, что и пять лет назад. Тогда, за три дня до окончания моего долгого служения, я каждому доставил приглашение, следуя приказу моего господина. Завтра там соберутся сыновья и внуки Мидзуно Сакона, и то, что там произойдет, Мидзуно Сакон давно прописал в голове. Невероятно.

Курадзо выглядел раздраженным и на мгновение смолк.

* * *

Тогда, пять лет назад, даже Минэ, которая привыкла уже ко всему, побледнела. Она вытерпела бы что угодно, предназначенное ей, но не смирилась бы с бедствием, затрагивающим ее ребенка.

То, что произошло, было жестоко. Игнорируя реакцию Минэ, которая, не помня себя, весь остаток дня рыдала и кричала, Сакон с кривой усмешкой сказал, что ему жаль Кохэя.

– Конечно, не стоит оставлять все так, как есть. На пятый год я что-нибудь сделаю для твоего сына. Эти пять лет пролетят быстро.

…Завтрашний день должен был стать окончанием пятилетнего срока.

Три дня назад, в последний день работы Курадзо перед окончательным уходом, Сакон подозвал его:

– Сегодня последний день, когда ты мне прислуживаешь. После окончания работы я позволю тебе остаться еще на три дня, чтобы ты мог собрать вещи и уйти. В течение этого времени ты больше не будешь считаться слугой, поэтому мы не будем тебя о чем-либо просить. А теперь у меня к тебе последнее поручение.

И он отправил Курадзо к Сидокэну, Масаси, Кохэю и Цунэтомо, приказав им явиться в полдень того дня, когда Курадзо должен уйти, потому что тогда он разделит имущество. Сидокэн и Цунэтомо ответили, что все поняли и принесут основную сумму и проценты в назначенное время. Не то чтобы Сидокэн и Цунэтомо особенно преуспели, но казалось, что дела у них идут хорошо. Когда Курадзо вернулся и сообщил, что все дали согласие, Сакон широко ухмыльнулся и внезапно тихонько, словно грабитель, направился в свою комнату. Он оглянулся и махнул рукой, подзывая Курадзо. Когда тот приблизился, Сакон прижался к дальней стене и продолжил подзывать его, затем приложил к губам палец, призывая к тишине, сжал колени и подполз к Курадзо. Он обхватил руками его туловище, подтянулся, словно взбираясь по нему, и прошептал в самое ухо:

– Ты не увидишь, потому что уйдешь утром, поэтому я расскажу тебе кое-что интересное. Я сказал, что разделю наследство, но на самом деле никто не получит и монеты. И из-за этого они сильнее возненавидят друг друга.

Сказав это, Сакон не смог сдержать тихого смеха.

Пять лет назад Кохэй купил акции на государственные средства и угодил в долговую яму, но заем, который он рассчитывал получить от Сакона, просто ушел в чужой карман прямо у него на глазах, и его хищение государственных средств вскоре обнаружили. Даже после продажи всего наследства покойного приемного отца ему все еще оставалось выплатить несколько тысяч иен, но благодаря заботам Минэ и ее любви дело, по крайней мере, не получило огласку. Его родной отец должен был разделить наследство через пять лет, так что Кохэй надеялся выплатить оставшийся долг и проценты в тот день. С этой запиской в кармане его уволили из банка. После этого ему пришлось работать разносчиком в лапшичной, с трудом сводя концы с концами.

Его старший брат Масаси уже достиг тридцатилетнего возраста и хотел жениться, создать семью и открыть свой магазин. Но из-за того, что его первый наставник разорился, последующие места работы не принесли результата, и он по-прежнему оставался ремесленником, который с трудом оплачивал аренду и не мог заработать на самостоятельную жизнь. У него не было денег даже на женитьбу, не говоря уже об открытии магазина. Из-за этого он, и без того мрачный, стал еще мрачнее, молчаливее и тяжелее на подъем. Другие двадцатилетние хорошо зарабатывали и жили счастливо. А служанки и мальчики на побегушках прозвали его сомом, что раздражало его, но он ничего не мог с этим поделать. Однажды он очень сильно разозлился, в результате чего у магазина возникли проблемы, и он остался без крыши над головой, так что пришел к выводу, что ключ – в терпении. Причина, по которой он отрастил бороду, заключалась в том, что его наставник наказал ему: всякий раз, когда злишься, нужно приложить руку к бороде и подумать о возрасте. Он по сей день следует этому наставлению и кладет ладонь на бороду, что помогает ему избегать серьезных проблем, но и из-за этого его называют сомом.

Сакон решил не отдавать восемь тысяч, которые вернет Цунэтомо, Кохэю на его мошеннические дела, а отдать их старшему Масаси. Однако он должен был пообещать кое-что. Масаси одолжит некоторую сумму из этих восьми тысяч младшему брату на покрытие похищенных государственных средств. Младший брат договорится со старшим о выплате долга ежемесячными платежами в течение двадцати или тридцати лет. Если Масаси не согласится, он не получит этих восьми тысяч.

Однако сумма, необходимая Кохэю, составляет около семи тысяч восьмисот пятидесяти иен, включая проценты за пять лет. Если Масаси одолжит эти деньги младшему брату, у него самого останется всего сто пятьдесят иен. Получая эти долгожданные восемь тысяч, он сохранял только сто пятьдесят, а остальное как бы бросал на ветер. В свои тридцать лет Масаси все еще не является владельцем хотя бы одной комнаты, ему приходилось потирать бороду, пока над ним издеваются служки и служанки. Он обречен на страдания.

А теперь, когда Кохэю придет время вернуть этот долг старшему брату, это займет шестьдесят пять лет, даже если он будет платить по десять иен в месяц. Жалованье разносчика собы составляет три иены пятьдесят сэнов в месяц, пока он живет там, поэтому он может позволить себе платить только пятьдесят сэнов или, в крайнем случае, одну иену в месяц, и потребуется шестьсот пятьдесят лет на то, чтобы вернуть основную сумму.

Если Кохэй не получит эти семь тысяч восемьсот пятьдесят иен, его будут судить по закону, заключат в тюрьму, общество отвернется от него, и ему до конца дней придется бродить по миру. Он должен получить их любой ценой.

Сакона интересовало, как же сводные братья решат эту проблему.

Тем временем Сидокэн прибыл со своим сыном Хисаёси и десятью тысячами иен, как ему и приказывали, одолжив у разных людей по небольшой сумме, чтобы собрать их. Ему сообщили, что сегодня вечером будет разделено наследство и что Сидокэн должен привести своего сына Хисаёси, и, хотя от Сидокэна в свое время отреклись, он оставался самым старшим сыном Сакона. Даже если прошлое Сидокэна не так уж и прекрасно, Хисаёси, несомненно, является членом семьи по праву Мидзуно, и именно он должен стать наследником. Само собой, он едет, рассчитывая, что даже если он вернет десять тысяч сегодня, в будущем ему вернется в десятки раз больше.

Так Сакон принял десять тысяч от Сидокэна и вернул ему расписку. Затем, погладив Хисаёси по голове, он повернулся к Сидокэну:

– Хотя ты мой старший сын, я отрекся от тебя и не могу объявить своим наследником. Однако твой сын – мой кровный внук, и именно он станет моим преемником. Поэтому я отдаю эти десять тысяч твоему старшему сыну Цунэтомо. Это все мое состояние.

Сказав это, он отдал десять тысяч Цунэтомо, но с оговоркой:

– Мне известно, что Цунэтомо – прямой потомок нашей семьи, но официально он внесен в другой семейный регистр, поэтому я не могу отдать ему десять тысяч иен, пока запись не будет исправлена. До тех пор я оставлю их под присмотром твоего младшего брата Хисаёси. Если что-то случится до того, как ты снова впишешься в семейный регистр, твой младший брат Хисаёси унаследует семейное имя. В любом случае, до сего момента я оставляю десять тысяч Хисаёси и буду держать и деньги, и самого Хисаёси в своих покоях. На этом вопрос о преемничестве в нашей семье и распределении наследства решен, но сегодня тот день, когда определился преемник всех прошлых глав нашей семьи, так что счастливее дня я и не ждал. Я пожалую вам еду и выпивку, так что можете напиться в свое удовольствие и остаться на ночь в нашем доме.

Он принес и поставил перед присутствующими еду и выпивку. Больше всех, конечно, ошибся Сидокэн Муракумо. Он никогда не считал Цунэтомо – результат своего юношеского порыва, – сыном. Ведь тот сызмальства считался сыном Курадзо, ублюдком, рожденным в его доме. О том, что Цунэтомо – сын Сидокэна, не подозревали даже родственники, лишь четверых или пятерых близких друзей посвятили в эту тайну. Он действительно не ожидал такого недоразумения. Вот не было печали![619] Какой удар по репутации. Однако Сакон сказал, что, если что-то случится до того, как этого парня впишут в семейный реестр семьи Мидзуно, Хисаёси будет считаться старшим сыном и станет прямым наследником дома. Если Сидокэн прикончит Цунэтомо одним махом, наследство будет принадлежать Хисаёси, а значит, и ему. Старый барсук строит из себя дурака и говорит, что состояние семьи составляют всего лишь эти десять тысяч иен, но он, Сидокэн, видел его своими глазами давным-давно. Состояние явно гораздо больше, но такой скряга ни за что не поделится и монетой. Обо всем станет ясно, когда старик умрет, но в любом случае лучше убедиться в этом до того, как Цунэтомо станет частью семьи Мидзуно. Просто смешно: Цунэтомо – его родной ребенок! Он не мог поверить, что породил такого глупого сына. Он никогда не воспринимал его как своего, но было бы еще лучше избавиться от того монстра, который объявил его таковым.

Вот о чем размышлял Сидокэн. Чем сильнее он пьянел, тем больше он желал убийства.

Сакон взял десять тысяч и Хисаёси и заперся у себя в комнате. Четверо мужчин и одна женщина, напившись допьяна, остались в гостиной. Было бы глупо не воспользоваться этой возможностью сегодня вечером. Маловероятно, что у них когда-либо вновь появится шанс собраться вместе хотя бы на десять минут.

Сакон резко встал на цыпочки, продолжая шептать Курадзо на ухо, и плотно задвинул сёдзи.

– Чем больше сом и разносчик напиваются, тем больше они беспокоятся о восьми тысячах. Эти деньги в кармане у сома, но к завтрашнему утру он должен решить, одолжить ли разносчику семь тысяч восемьсот пятьдесят. Если тот не получит денег, его посадят в тюрьму, так что это судьбоносное решение. Минэ, заботясь о сыновьях, может сделать вид, что украла деньги, а сама, например, прыгнет в колодец. Убийство тайкомоти и любителя борделей может помочь нашим детям, но так как Хисаёси в одной со мной комнате, это создает трудности. Тайкомоти считает, что если он разделается с любителем борделей, то состояние станет принадлежать ему, от этого кипит его кровь и сердце бьется быстрее. И вот тогда…

Сакон не мог больше сдерживаться и приглушенно засмеялся. Даже Курадзо, известный своей отвагой, от страха не мог пошевелиться.

Сакон дал пятерым самым близким людям мотивы и возможности украсть, убить и покончить с собой и теперь наблюдал за ними и сходил с ума от волнения в ожидании исхода. В коварстве он переплюнул даже демона. У него не осталось иных развлечений в жизни, кроме как напиваться и наблюдать за тем, как его близкие купаются в крови, сходят с ума от алчности, сгорают от ненависти и убивают друг друга.

Сакону наконец удалось подавить смех.

– И тогда! Тогда я дам им шанс.

Он с трудом сдерживал подступивший снова смех, так что по подбородку скатилось несколько слезинок.

Сакон несколько раз кивнул, словно своим мыслям.

– Намечается что-то интересное. Никому об этом не рассказывай. Если хочешь все увидеть, выскользни в окно посреди ночи. Интересно будет даже послушать, – прошептал он, приложил палец к губам, призывая к тишине, и жестом велел Курадзо уйти. Вот что должно было случиться в доме Мидзуно на следующую ночь.

Закончив рассказ, Курадзо полностью протрезвел и выглядел очень уставшим.

– Я так испугался, что не осмелился рассказать кому-либо, но теперь, когда впервые поведал об этом вам, мне кажется, что я сбредил. Я не настолько смел, чтобы улизнуть из окна, но, господин Охара, завтрашняя ночь будет совсем не простой.

Выслушав его, Кусаюки некоторое время в изумлении молчал. Наконец, он облегченно вздохнул, но так и не нашел что сказать по поводу этой ошеломляющей истории.

– Разве ты не собираешься уйти к Цунэтомо в Ёсивару?

– Конечно, нет. Я никогда не относился к ребенку Окиё как отец.

Сказав это, Курадзо почесал голову, словно только что что-то вспомнил:

– Кроме того, когда он женился и открыл бордель, я окончательно отрекся от него, хоть это и не записано в семейном реестре. Я даже принес клятву в присутствии господина. Хе-хе-хе.

В смехе Курадзо слышалось сожаление.

* * *

На следующее утро Курадзо отправился в родную деревню.

После этого было неизвестно, кто приходил в дом Мидзуно, но Кусаюки, хоть и любопытный по натуре, не смог караулить весь день, поэтому никого не видел.

Действительно, с наступлением ночи стали раздаваться разные голоса, вероятно из-за попойки. Скупой Сакон вместо ламп или свечей использовал андон[620].

Веселье продолжалось долго, но разобрать, о чем именно говорят, оказалось трудно: то ли просто доносились пьяные возгласы, то ли начинались спор и перепалка. Никто не пел, но, обстоятельства и не располагали к этому. Разве что Сидокэну Муракумо не могли помешать петь ни смерть отца, ни зубная боль. Только Сакона не было слышно, но это неудивительно: он обладал низким голосом.

Казалось, ничего подозрительного у соседей не происходит, поэтому Кусаюки, который рано ложился спать, спокойно уснул и проспал до следующего дня, когда солнце уже стояло высоко.

Поздно позавтракав, он медленно потягивал чай, когда Хирага Фусадзиро, одетый в повседневное кимоно, высунул голову из окна и сказал:

– А ты, как обычно, рано ложишься. Вчера вечером у соседей собралось много гостей, они веселились до поздней ночи, но это-то меня и беспокоит.

Кусаюки напрягся.

– Беспокоит? Что-то случилось?

– Да, только что. Конюх Курадзо перестал работать три дня назад, а старик, который встает рано, после этого сам кормил лошадей, да и вообще всегда заботился о конюшнях, но сегодня в стойло никто не пришел. Лошадь голодная и лягает обшивку, а мне интересно: что делает старик, который просыпается чуть свет? Кажется, гости остались ночевать, значит, кто-то должен скоро проснуться.

К полудню так никто и не появился. Решив, что это странно, соседи вызвали полицейских, и когда те попытались войти, то обнаружилось, что задняя дверь и дверь гостиной заперты изнутри и их невозможно открыть. Полиция проверила окна: на них решетки, а ставни плотно закрыты, так что даже кошка или обезьяна не смогли бы пробраться. Когда им наконец удалось силой открыть заднюю дверь и войти, они поразились тому что увидели.

В соседней с кухней комнате нашли мертвую Минэ, лежащую в луже крови. Ее колени были связаны веревкой, и выглядело все так, будто она сама себе перерезала горло.

Похоже, к этой комнате примыкали еще две, которыми пользовался Сакон, но один из проходов отделяла массивная деревянная дверь шириной в три сяку и высотой в шесть. За исключением этой двери, вокруг высились плотные стены. На двери имелись засовы со стороны Сакона с обоих краев. Однако они не были задвинуты, так что дверь легко открывалась.

Возле прохода лицом вниз лежал мертвый Сакон в странной позе. В самом центре его спины торчал короткий меч, воткнутый почти по рукоять; кончик его выходил со стороны живота.

Вокруг трупа Сакона были разбросаны ножны восьми мечей и семь обнаженных клинков: восьмой воткнули в Сакона.

В задней комнате стояли две кровати.

Постель в комнате, где умерла Минэ, оказалась аккуратно прибранной, как будто там и не останавливалось несколько человек. В комнате Сакона было всего две постели. И судя по подушкам – на каждой из них спали минимум один раз.

– Тут шумели до поздней ночи. Скорее всего, в это время могли вернуться домой только те, кто жил неподалеку.

– Странно, что тут нет следов присутствия большого количества человек.

Двое соседей, которых особенно поразили внезапные гости прошлым вечером, прошли на кухню и обнаружили следующее. Столовые приборы, а также пустые бутылки из-под сакэ, которое обычно здесь не употребляли, грудой валялись в раковине. А в углу стояли три бутылки сакэ в один сё.

Юки Синдзюро немедленно отправился встретиться с офицером Фурутой, так как тот жил по соседству.

Чему Синдзюро удивился, так это обнаженным клинкам, разбросанным вокруг тела Сакона. Ни на одном из них не было следов свежей крови. Синдзюро осмотрел толстую деревянную дверь – единственный проход между комнатой Сакона и смежной комнатой, где умерла Минэ, и засовы. Он также заметил, что в верхней части стены, около которой лежал Сакон, была фрамуга с прочной решеткой и размером ячеек около двух квадратных сунов. Когда он попробовал потрясти решетку, то обнаружил, что она прочно закреплена и ее явно никогда не снимали.

В этот момент бесшумно зашел Охара Кусаюки. Он выглядел печальным.

– Я бы хотел кое-чем с вами поделиться! – поприветствовал он Синдзюро и рассказал о плане странного эксперимента Сакона, о котором поведал ему Курадзо.

В этот момент дело полностью изменило ход: Сидокэна, Цунэтомо, Масаси, Кохэя и Хисаёси, которые присутствовали в тот день, вызвали и поместили каждого в отдельную комнату; Курадзо, который уехал в свою родную Одавару, тоже вызвали. Он, несомненно, вернулся в город вечером того дня, когда произошло убийство, что обеспечивало ему алиби. Его невиновность была очевидна, но поскольку показания оказались довольно весомыми, к нему относились со всей серьезностью и поместили под стражу.

Всех, кто, по словам Курадзо, должен был собраться в тот день в доме Мидзуно, допросили по отдельности, и они честно признались не только в посещении дома Мидзуно, но и в участии в попойке до поздней ночи. Сакон вместе с Хисаёси якобы удалился в свою комнату, закрыв за собой дверь и отчетливо стукнув защелками. Четверо оставшихся мужчин помогли Минэ прибраться, а после все пятеро отправились спать. Цунэтомо, повар, очень усердно трудился – мыл посуду – заслужив тем самым благодарность Минэ, а Кохэй, разносчик, не помогал, хотя это была его основная работа, поэтому Минэ сказала ему:

– Вот поэтому ты…

Никто не слышал окончания фразы, но после этого Кохэй внезапно схватил ближайшую тарелку и бросил ее в сторону кухни. Она ударилась о стену и разбилась, но Масаси, который до сих пор не помогал, как и Кохэй, вздрогнул и вскочил. К всеобщему удивлению, он направился в кухню, не обращая внимания на Цунэтомо, который мыл посуду, и Сидокэна, подносившего ее, подошел к бутылке сакэ, схватил ее обеими руками и принялся залпом пить.

Курадзо рассказал о том, что доверил ему Сакон: восемь тысяч, принесенные Цунэтомо, и десять тысяч от Сидокэна передали тем, кому они предназначались. А также о том, что Цунэтомо – законный прямой наследник, но, пока он не будет внесен в фамильный реестр Мидзуно, эти десять тысяч отдаются на хранение следующему по старшинству наследнику, Хисаёси, а Сакон берет его под опеку. Таким образом Сакон фактически изъявил свою волю.

После уборки пришло время готовиться ко сну. Минэ особенно беспокоилась о том, где все разместятся, и легла между Масаси и Кохэем, громко велев сыновьям спать по обе стороны от нее. Это послужило командой для остальных, поэтому Сидокэн лег и спал у них в ногах, а Цунэтомо – у изголовья. Ближе всех к деревянной двери, ведущей в комнату Сакона, лежали Масаси и Цунэтомо, Минэ расположилась неподалеку. Дальше всех находились Сидокэн и Кохэй. Цунэтомо и труп Сакона разделяла только стена.

С потолка в комнате, где спали пять человек, что-то упало. Все молча вскочили, после чего началась суматоха. Сложно было сказать, кто устроил беспорядок в темноте, но как только они поняли, что то, что упало, – обнаженные мечи, возникла настоящая паника, и как только кто-то произнес «Клинок!», раздались звуки борьбы, и все так перепугались, что начали шарахаться к стенам и прикрываться футонами. Малейшее прикосновение заставляло их отталкивать друг друга или бросаться на пол, спасаясь от невидимого врага.

Никто не подумал отыскать андон или включить свет. Все они отчаянно пытались защититься. Наконец, свет зажгла Минэ. Вокруг царило напряжение, поэтому никто не мог с уверенностью сказать, сколько прошло времени: пятнадцать, двадцать минут, полчаса, а то и целый час.

Никто из пятерых не пострадал. Только Минэ, казалось, чувствовала себя нехорошо; Сидокэн, Масаси, Кохэй и Цунэтомо держали по клинку в одной руке, а футоны – в другой.

Странно то, что деревянная дверь, ведущая в комнату Сакона, стояла нараспашку. Четверых мужчин мгновенно обуял страх. Каждый почувствовал неуверенность, поэтому они бросили мечи и футоны и вошли к Сакону.

Сакон был убит ударом со спины. Никто не слышал шума. Хисаёси, страшно удивленный, выглядывал из-под одеяла: со своего места он не видел тела Сакона.

Посоветовавшись, они договорились сбежать до рассвета вместе, но в какой-то момент разделились. А Минэ решила задержаться – как выяснилось позже, чтобы совершить самоубийство. Когда они ушли, то оставили постели и тело нетронутыми. Вероятно, Минэ убрала их и разбросала мечи вокруг Сакона.

Все четверо дали один и тот же ответ, хотя, похоже, не обсуждали его заранее. Каждому казалось, что убить намереваются именно его, все были сосредоточены на себе, и никто не предполагал, что в соседней комнате убьют Сакона, поэтому ничего не заметил.

В любом случае, единственным, кто мог бы хоть что-нибудь видеть, был Хисаёси, который спал в одной комнате с Саконом.

Однако его ответ звучал очень просто. Он не спал, когда кто-то зашел в комнату. Он проснулся немного раньше, но в темноте ничего не видел, поэтому укрылся с головой, хотя и слышал какой-то шум: по его словам, не из-за убийства Сакона, а потому что ввалилась толпа людей. Это все, что сообщил Хисаёси, что еще больше запутывало дело.

Полиция сделала очевидный вывод. Минэ убила мужа, из-за чего и совершила самоубийство. Неудивительно, что Минэ – единственная, у кого хватило хладнокровия зажечь андон, – могла спокойно совершить такое преступление. Даже демон расплакался бы от сочувствия и простил ее за желание убить мужа. И ничего не было странного в том, что кроме Сакона, только Минэ знала, как открыть засов.

– Мы пришли к выводу, что Минэ убила мужа, а затем покончила с собой, но что думаете вы, Юки? – спросил начальник. И Синдзюро кивнул:

– У меня нет возражений. Сомневаюсь, что людей огорчит такой поворот. Если бы его не убили, возможно, это сделал бы я. Не думаю, что стоит тратить время на поиски виновника: проще выяснить, умер ли Такэда Сингэн естественной смертью, убили ли его или он совершил самоубийство, – горько ответил Синдзюро.

* * *

Редкие гости, Синдзюро, Хананоя и Тораноскэ, сидели в ряд перед Кайсю.

Кайсю выслушал подробности убийства и, как всегда, взял нож, чтобы избавиться от застоявшейся крови. Кайсю, не знакомый лично с Мидзуно Саконом, конечно, слышал имя могущественного хатамото. Тораноскэ в юности вместе с Сидокэном Муракумо учился фехтованию: они были почти ровесниками. Однако в возрасте двадцати лет Сидокэна изгнали из семьи, поэтому у Тораноскэ толком не осталось о нем воспоминаний.

Вытирая кровь, Кайсю повернулся к Синдзюро:

– Есть ли там механизм, благодаря которому можно открыть дверь снаружи?

Синдзюро улыбнулся:

– Нет. Дверь сделана так, что плотно входит в паз над балкой, так что снаружи не видно зазоров.

– Значит, снять засов может только тот, кто находится внутри.

– Верно.

– Либо Сакон забыл закрыть дверь, либо оставил ее открытой специально.

– Интересно, почему?

Кайсю посмотрел в ясные глаза Синдзюро и рассмеялся:

– Он бросил все восемь мечей, которые приготовил, в соседнюю комнату, а когда началась суматоха, то, наверное, попытался тихонько открыть дверь.

– Ха-ха-ха. Прямо Ама-но Ивато[621]! Ну и мерзкий же бог. И кто же такой могущественный?

Хананоя, не стесняясь, подшутил над учителем Кайсю. Никто другой на это бы не решился.

Синдзюро слегка смутился.

– В вашей теории есть смысл, но комнаты были в полной темноте, и даже Сакон не смог бы ничего увидеть. Кроме того, место, где его убили, совпадало с местом, откуда он вбросил в комнату мечи: под фрамугой, – а оттуда лучше всего слышны звуки из соседней комнаты.

Хананоя хлопнул себя по колену и воскликнул:

– Значит, преступник – Хисаёси!

Синдзюро совсем растерялся.

– Тот, кто убил Сакона, – не ребенок и не женщина. Это кто-то очень искусный. Масаси и Цунэтомо самые простые горожане, которые в детстве стали подмастерьями в булочной и харчевне, так что вряд ли они сколько-нибудь владеют оружием, а Кохэй – неженка, не имеющий никакого отношения к боевым искусствам. Тут должен быть искусный фехтовальщик, который может прицелиться даже в темноте и воткнуть меч до основания. Единственный, кто подходит под такое описание, – Сидокэн, соученик господина Идзумиямы.

Синдзюро ухмыльнулся и приступил к разбору фактов.

– Если мы узнаем, что Сакон не открывал засов изнутри, то загадка решена. Кроме Хисаёси никто не мог этого сделать. И, если мы обратим внимание на то, что Хисаёси полностью это отрицает, все сразу становится понятным. Хисаёси не стал бы лгать, не прикажи ему это сделать его отец Сидокэн. А причина, по которой Сидокэн скрывал то, что Хисаёси открыл дверь изнутри, в том, что он воспользовался этим, чтобы убить Сакона.

Затем Синдзюро продолжил:

– По словам Курадзо, в замысле Сакона устроить адскую сцену убийства имелись просчеты. Самый серьезный: он изначально объявил, что Цунэтомо станет наследником, но вступит в свои права только тогда, когда его впишут в семейный реестр Мидзуно, а если с ним до этого момента что-нибудь случится, его место займет Хисаёси. Следуя рассказу Курадзо, это была интрига с целью заставить Сидокэна убить Цунэтомо до того, как его внесут в семейный реестр, и, поскольку вероятность повторной встречи Цунэтомо и Сидокэна минимальна, он решил, что его непременно убьют той ночью. Вот это и есть самая большая ошибка Сакона.

Синдзюро звонко рассмеялся.

– У Масаси и Кохэя не было мотива избавляться от Цунэтомо, поэтому в случае его убийства подозрение сразу упало бы на Сидокэна. Однако существовал другой способ помешать Цунэтомо унаследовать имущество: убить Сакона. Поскольку в ту ночь, еще до момента внесения Цунэтомо в реестр, очевидно, приняли решение, что Хисаёси станет наследником. Более того, для убийства Сакона имелся достаточно сильный мотив у Минэ, Кохэя и Масаси. Сакона настолько поглотили мысли о том, как они убивают друг друга, что он совершенно не подумал, что создал идеальные условия для собственного убийства. Итак, днем решили, что Хисаёси останется в комнате Сакона с десятью тысячами, пока не будет официально утвержден статус Цунэтомо. Поэтому, так как Хисаёси точно собирались положить в одной комнате с Саконом, у Сидокэна было достаточно времени, чтобы подговорить сына снять засовы, пока остальные пьют. Он ждал именно того момента, когда Сакон бросит им мечи, так как догадался о его планах и знал, что дверь в его комнату будет открыта, поэтому не поддался панике, как остальные, а пошел к нему и зарезал. Минэ, скорее всего, покончила с собой, потому что подозревала в убийстве одного из своих родных сыновей, и самоубийством хотела искупить вину. Неадекватное поведение Кохэя и Масаси после попойки, должно быть, вызвало у нее подозрения.

Когда Синдзюро закончил, Кайсю кивнул:

– Понятно. Но мы не можем говорить о Саконе дурно. Человек, подобный дьяволу, оказался в тысячу раз хуже дурака. Это-то и удивительно.

Тораноскэ обреченно закатил глаза.