Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19

© 2023 by Katie Williams This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC.

© Ключарева Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

1

Мне пора было собираться на вечеринку: первый выход в люди с тех пор, как меня убили. Вместо этого я ковырялась в душевом сливе, сквозь который еле проходила вода, отчего ванна изнутри покрылась мыльными разводами и хлопьями грязи. В общем, я была не одета – ни туфель, ни серег, ни трусов. Голышом сидела в ванне и, скрючившись над сточным отверстием, пыталась разогнутой проволочной вешалкой достать оттуда клок волос другой женщины.

Вешалка проскребла по стенке трубы раз, другой, но затем – успех! – воткнулась во что-то мягкое.

– Я уже в брюках! – крикнул Сайлас из-за двери.

Услышав его, я вздрогнула, и кончик вешалки выскочил из слива вместе с комком жирной слизи. Я выругалась.

– А теперь и в носках! – добавил Сайлас.

Я снова засунула вешалку в сливное отверстие. Глупо ли жалеть ванну, которая удерживает всю эту воду, пропускает ее сквозь себя? С учетом того, сколько времени в ней проводят за мытьем, бедняжка наверняка рассчитывает на чистоту.

– Завязываю галстук, – сообщил Сайлас. – Мне осталась минута. Две.

Таков Сайлас. Таков он был всегда. Когда мы опаздываем, он докладывает о каждом этапе своих сборов. Мой муж превращается в метроном, отсчитывающий предметы одежды.

– Я только выхожу из душа! – крикнула я в ответ.

Что было неправдой. Но я уже почти вытащила тот клок. Потянув вешалку на себя, я ощутила небольшое сопротивление. И вот он вышел – комок темных волос в мыльной плаценте. Размером с мышь. Я потыкала в него кончиком проволоки. Это были мои волосы.

Это были не мои волосы.

Это были ее волосы.

Стук в дверь.

Сайлас заглянул в ванную, прежде чем я успела откликнуться.

– Уиз? Ты как тут?

Раньше он так не поступал – не вламывался ко мне. Но я решила, что не буду заострять на этом внимание – по крайней мере сейчас, хотя бы сегодня, потому что знала, как он тревожится, всегда тревожится. И Сайлас обращался со мной бережно – очень бережно, словно я наполненный до краев стакан воды, который ему приходится носить из комнаты в комнату, разыскивая того, кто попросил попить. Но бывало иначе, когда тревога напрочь лишала его этой бережности, делала беспардонным – вот как сейчас с дверью.

Сайлас открыл дверь пошире. Он не сразу заметил, что я сижу в ванне перед комком мокрых волос.

– Фу.

Что тут еще скажешь.

– Это не мои волосы, – сообщила я ему.

Они правда были не мои. Сразу после возвращения из больницы я отправилась к парикмахерше и попросила ее укоротить мне волосы до подбородка. Женщина избавляется от длинных волос в знак серьезной жизненной перемены. Клише? Само собой. Но я решилась на это по другой причине. Я решилась на стрижку, потому что мне нравится, когда ветер холодит шею.

– И не мои. – Сайлас провел рукой по голове и широко улыбнулся.

Когда-то давно волосы у Сайласа были до плеч, забивали сток в душе, падали мне на лицо во время секса. Теперь же он стригся коротко, и под определенным углом в определенном свете было видно, как поблескивает его макушка.

– Это ее волосы, – сказала я. – Твоей первой жены. Ну и дикаркой же она была! У нее хоть расческа-то имелась?

Сайлас натянуто улыбнулся. Я знала, что ему не нравятся эти шуточки про «первую жену», но удержаться не смогла. Научусь сдерживаться, как только разберусь с самой собой.

– Окей, – сказал Сайлас. – Смешно. Но, может, все-таки?..

– Знаю-знаю, сейчас оденусь.

Сайлас отвел взгляд, а я осознала, что все еще обнажена. С тех пор как комиссия вернула меня к жизни, я стала стесняться своего тела, хотя прежде никогда не стеснялась – даже во время беременности. Теперь меня смущало не то, как оно выглядит, на что способно или что в себе содержит, а то, чем оно является, сам факт его существования. Мягкая плоть мочек, узелок пупка, спиралевидные узоры на кончиках пальцев – все это я чувствовала. Я была в своем теле. Я была своим телом. Была жива. Я бурлила и кипела в самой себе, будто меня залили в тело до самых краев. Я встала, и с меня слетели последние капельки воды.

– Просто у Тревиса пунктик насчет вечеринок, – пояснил Сайлас.

Тревис, его коллега, – виновник сегодняшнего праздника. Круглая дата. Тридцать? Сорок? Точное число вылетело из головы.

– Он считает, что все должны приходить к назначенному времени, как на работу.

– Ну-у, – протянула я, подразумевая: «Ведь это и есть работа?»

Сайлас подал руку, помогая мне выбраться из ванны.

– Эй. – Он притянул к себе мою кисть, словно хотел ее поцеловать. – Мы можем переиграть.

– Не можем.

– Можем остаться дома, посмотрим кино. Закажем пиццу. Или что-то вроде того.

– То есть займемся тем же, чем занимались каждый вечер после моего убийства?

Сайлас скривился. «Мое убийство» – его бесит, когда я произношу эти слова.

– Я просто говорю, что, если вечеринка – это слишком… – начал он.

– Не слишком.

– Если, по-твоему, рановато…

– Не делай из мухи слона. Это же просто вечеринка.

Он наклонился и осторожно меня поцеловал. Я ответила на его поцелуй – неожиданно для Сайласа долго и страстно. Ощущение было знакомым: слегка обветренные губы, за ними – ряд твердых зубов.

Я отстранилась.

– Я хочу на вечеринку.

– Я тебе верю, – сказал Сайлас, обалделый после поцелуя.

Экран вспыхнул.

– Няня пришла.

Сайлас спустился к Прити – после нее в банке с сырным соусом всегда оставались крошки от чипсов, и она тайком фотографировала меня и отправляла снимки своим друзьям, – а я принялась одеваться. Достала пару чулок, распутала их. Мне правда хотелось сходить на вечеринку – тут я не солгала. Да, не так давно меня убили, но я снова жива. Мне хотелось выжимать жизнь досуха, до последней капельки. Съедать свою порцию с горкой, соскребая еду со дна. Чувствовать, как ветер холодит шею. Смеяться, трахаться и прочищать сток в ванне. Натягивать вот эти самые чулки на эти самые ноги.

Черт. Ноготь проткнул чулок, пошла стрелка. Смотав чулки в клубок, я бросила их малышке, сидевшей в детском шезлонге у моих ног. Нова, посасывая большой палец на ноге, потянула чулки в рот. Я отыскала в шкафу брюки, надела их, подпоясалась ремнем. И тут заметила на дне шкафа ее – зеленую холщовую сумку, с которой когда-то ходила в спортзал. Сумка была плотно набита и застегнута.

За спиной у меня пискнула Нова. Чулок уже был у нее во рту. Меня пронзило стыдом, как электрическим разрядом. Чулки: опасность удушения. И я сама ей их дала. Надо быть сознательнее, внимательнее, осторожнее.

– Прости, пухляш. Это я у тебя заберу.

Я вытащила малышку из шезлонга и вынула у нее изо рта чулки, влажные от ее слюны. Она так выросла, стала такой крупной девочкой, очаровательным пухляшом – одной рукой уже не удержишь. Девять месяцев. Она провела снаружи столько же времени, сколько внутри меня. (Не меня.) Лишившись чулок, Нова принялась выгибаться в моих руках. И вдруг завопила во всю глотку, словно только это и приносило ей радость в жизни.

До того, как меня убили, Нова столько не плакала – вообще не плакала. Она издавала множество других звуков: лепетала, чавкала, пукала и причмокивала, – и вид ее блестящих десен ошарашивал, выглядели они как то, что не следует никому показывать, эдакий влажный розовый секрет. Да, конечно, иногда Нова хныкала, чаще всего во сне – наверное, ей снилось что-то тревожащее, – и ее крошечная мордашка сморщивалась, как мятая тряпица. Но она не плакала. Младенцы плачут, говорили все. Вот только Нова не плакала. До тех пор, пока я не исчезла из ее жизни, а потом не объявилась снова спустя несколько месяцев, будто сыграла с ней в самые жуткие прятки на свете. Теперь, стоило мне взять ее на руки, она начинала плакать, просто заходилась ревом.

Сайлас вернулся и вскинул брови при виде вопящего младенца. Меня снова пронзило разрядом стыда, на сей раз более мощным: я забыла закрыть дверцу шкафа, на дне которого лежала зеленая холщовая сумка, и если Сайлас сейчас бросит взгляд мне за плечо, то увидит… Я попятилась и, лягнув дверцу, захлопнула ее.

– Давай-ка ее сюда. – Сайлас шагнул ко мне и протянул руки. – А сама рубашку надень.

– А я-то собиралась так и пойти.

– Вот Тревис обрадуется. – Сайлас вытянул руки. – Давай ее мне.

Сайлас – замечательный мужчина, с этим согласны все. У него ясная голова, он крепко стоит на ногах. Но малышку я ему не отдала. Напротив, обняла ее покрепче. Заключенная в объятия самого ненавистного ей человека, то бишь меня, она завопила еще отчаяннее. Я уткнулась лицом ей в макушку – слава богу, кости черепа наконец-то срослись. Когда Нова только родилась, я боялась, что проткну ей родничок пальцем, как мальчик из детской считалочки проткнул пирог со сливами[681]. Опасалась, что нечаянно сдавлю ей грудную клетку и та раскрошится, как упавший винный бокал. Эти страхи уже давно отступили, поскольку я осознала, что существует масса других способов навредить ей – что я непременно и сделаю.

– Все хорошо, – сказала я малышке. – Все хорошо, пухляш. Тише. – Сайласу: – От меня, наверное, до сих пор больницей пахнет. Вот она и плачет. Младенцы и собаки способны чуять то, чего не чуем мы, так ведь?

– Собаки и пчелы, – поправил Сайлас. – Страх.

– Страх собак и пчел?

– Нет, собаки и пчелы способны чуять страх.

– Значит, младенцы способны чуять дух больницы.

– Ну, полагаю, все они там бывали.

Сайлас старательно держал лицо, но я все равно догадалась, что он подумал: я провела дома три месяца – каким бы духом больницы я ни была пропитана, он уже давно выветрился.

Сайлас нахмурился.

– Уиз…

– Все нормально, – перебила я его. – То, что она плачет, – нормально. Правда. – Я усадила малышку обратно в шезлонг, где она тут же притихла. – Смотри. Она успокоилась.

– Ты уверена, что не хочешь?..

– Мы идем на вечеринку. – Я надела блузку и решительно принялась застегивать пуговицы, чтобы Сайлас понял, насколько серьезно я настроена. – Отнеси малышку к Прити. Я спущусь через минуту.

Когда Сайлас зашагал вниз по лестнице, я метнулась обратно к шкафу. Сумка лежала на своем месте. Да и куда ж ей деться? Я расстегнула молнию на пару дюймов – внутри виднелась форма для спортзала. Под одеждой были спрятаны мой паспорт, карточка социального страхования и еще несколько предметов первой необходимости, а также браслет, который папа подарил мне на восьмой день рождения, и конверт с остатками засушенной пуповины Новы.

Я собрала эту сумку спустя несколько недель после рождения дочери и в тот момент сказала себе: это вовсе не значит, что я намерена бросить семью. Собирая сумку, я всего лишь пыталась справиться с невыразимым, со всеми теми чувствами, коих не испытывала, с пульсирующей бездной ужаса на месте радости материнства – того непоколебимого, живительного счастья, которым, как меня уверяли, я должна была преисполниться. Я ощущала умиротворение, пока собирала сумку, пока складывала аккуратными стопками одежду, прятала ценные вещи на дно, застегивала молнию, запечатывая все, что внутри. С тех пор меня успели убить и клонировать, умертвить и оживить. И теперь собранная сумка виделась мне тем, чем была на самом деле: чуть ли не роковым промахом, почти случившимся провалом, ужасной, чудовищной ошибкой. Моя Нова. Мой Сайлас. Как мысль бросить их вообще пришла мне в голову? Я задвинула сумку поглубже в шкаф и захлопнула дверцу. Завтра распакую. Сайласу ни к чему знать об ее существовании.

Муж ждал меня внизу. Я вернулась в ванную за тушью и помадой. И пудрой. Я застыла с пуховкой у подбородка и принялась разглядывать себя, склоняясь к зеркалу все ближе и ближе, пока не уперлась кончиком носа в стекло.

– Я здесь, – сказала я себе. – Я здесь, и я иду на вечеринку.

За год до убийства меня начали узнавать незнакомцы. Впервые это случилось в начале беременности, когда Нова была лишь незаметной припухлостью живота. Прохожие вдруг стали пялиться, оборачиваться на меня. Билетеры улыбались мне и приветствовали: «И снова здравствуйте!» Официанты озадаченно спрашивали: «Откуда я вас знаю?» Я терялась в догадках. Неподалеку поселилась горстка дальних родственников? Какая-то похожая на меня актриса обрела известность?

Однажды, в разгар второго триместра, мой босс Хавьер заявился ко мне домой, весь звенящий от тревоги – даже усы его, кажется, вибрировали.

– Хави, что случилось? – выйдя на крыльцо, спросила я.

Он схватил меня за плечи. Я ни разу его таким не видела. Хави всегда был расслабленным, неизменно беспечным и веселым. Его стиль руководства заключался в том, чтобы, сидя у себя в кабинете, сквозь открытую дверь выкрикивать комплименты подчиненным.

Хави у меня на пороге был совершенно иным человеком, испуганным и напряженным. Только что в центре, сообщил он, на уличном экране краем глаза он заметил новость об убитой женщине. И принял ее за меня. Даже вглядевшись как следует и осознав, что ее лицо только похоже на мое, а имя вообще другое, он не мог отделаться от ощущения, что она – это я. Ему нужно было повидаться со мной лично, сказал он. А затем прижал ладони к моим вискам и вздохнул с облегчением, словно до того опасался, что руки пройдут сквозь мой череп и сомкнутся.

Так и разрешилась загадка. Вот кого я напоминала незнакомцам – одну из тех женщин, что тут и там гибли по всему городу, одну из тех женщин, о которых все время рассказывали в новостях, одну из тех женщин, рядом с трупами которых обнаруживали туфли, что аккуратно стояли рядом, будто ждали, когда хозяйки встанут и снова обуются.

После ухода Хави я подошла к зеркалу в прихожей, вывела фото погибшей на экран и сравнила наши лица – два бледных овала в отражении. Белые женщины с длинными темными волосами примерно тридцати лет. Впрочем, она, эта Ферн, была привлекательнее меня: яркая, а не тусклая, изящная, а не простушка, с гармоничными чертами, а не наоборот. Однако, наклонив голову под определенным углом и немного прищурившись, я увидела то, что видели незнакомцы. Мы были похожи.

Я вылила на голову бутылку краски для волос – алой, почти багряной. На линии роста волос осталось розовое пятно, как ожог. Но ничего не изменилось. Незнакомцы все так же останавливали меня. Все так же задумчиво прищуривались. Все так же пытались вспомнить, знакомы ли мы. Я научилась терпеливо замирать, дожидаясь, пока они переберут в уме всех бывших одноклассниц и местных телеведущих из прогноза погоды. Научилась улыбаться и говорить: «Такое вот у меня типичное лицо».

2

А потом я очутилась на вечеринке: приглушенный свет чужой гостиной, аромат чистящего средства, теплое марево от греющих свечей. Я бы предпочла ухающую музыку, незнакомцев и танцы. Но вместо этого попала на камерную тусовку: кулоны на винных бокалах[682] и сплетни вполголоса. Гости кружили вокруг меня. Одни дотрагивались до моего локтя, другие – нет. Подходили парами и тройками, словно я – ваза с пуншем, сырная тарелка, веер маленьких салфеток в салфетнице. Я давно не бывала в компании такого количества людей. Нервировало внимание ко мне, случайно перехваченные взгляды, шепотки, в которых проскальзывало мое имя. Мне даже показалось, что я слышу, как кто-то мурлычет в ритме считалки, которую дети чеканят, играя в ладушки:

Я огляделась в поисках Сайласа, который, вопреки всем своим волнениям и занудству, бросил меня в толпе одну. Я понятия не имела, где он. Впрочем, это ложь. Я не сомневалась, что он выскользнул во двор покурить вместе с Тревисом. Я сбежала на кухню и налила себе в бокал какой-то фиолетовый напиток.

Тусовщики нагнали меня и здесь – обернувшись, я обнаружила, что почти окружена. Их было четверо: подружка Тревиса, которую я мысленно называла Навеселе, обнимающаяся парочка, которая, казалось, упадет без чувств, если отлепится друг от друга, и одинокая женщина, которая постоянно шмыгала носом – то ли неодобрительно, то ли из-за простуды, разобрать было сложно.

Кое-кто выступал против действий комиссии по клонированию: одни – из религиозных соображений, другие – из-за прошлогодних скандалов. Третьи протестовали против клонирования меня в частности, считали, что я не заслуживаю оживления, поскольку кто я вообще такая? Никто, какая-то непонятная женщина. Лучше бы оживили их любимую певицу или бабулю.

– Лу! – воскликнула Навеселе – это прозвище явно было в точку: щеки и нос у нее раскраснелись от выпитого. – Мы так рады, что ты здесь!

Уж не знаю, что она подразумевала под словом «здесь»: что я пришла на вечеринку или что вообще жива. Я так и не вспомнила, как ее зовут. Поэтому подняла бокал и сказала:

– С днем рождения Тревиса!

– Нет, – сказал тип из парочки, – с днем рождения вас!

– О, сегодня ведь не мой день рождения, – возразила я.

– В каком-то смысле ваш, разве нет? – уточнила его вторая половина.

– Можно назвать этот день днем перерождения, – предложил тип. Он забрал у меня бутылку вина и вскинул руку с ней. – С днем перерождения вас! – И отхлебнул из бутылки.

– Давайте просто выпьем за Лу, – вмешалась Навеселе, бросив на друзей грозный взгляд. Она прикоснулась к моему плечу. – Давайте, а? За Лу?

– За Лу! – нестройно воскликнули тусовщики.

Я благодарно отсалютовала своим напитком. Они тоже подняли бокалы.

– Ну, расскажите же, – попросил мужчина, когда все поутихли.

– Что рассказать? – не поняла я.

– Каково это?

– Каково что?

– Родиться, конечно!

Навеселе с укором произнесла имя вопрошающего, но не заткнула его и руку с моего плеча тоже не убрала.

– Ну правда, – сказал он. – Я вот не помню, как сам родился. А вы помните?

– Нет, конечно, – ответила Навеселе. – Я же младенцем была.

– А вот она – нет! – Мужчина ткнул в меня пальцем. – Она была такой… как сейчас.

Я бросила взгляд вглубь дома, высматривая Сайласа, но его не было видно. Тусовщики наблюдали за мной с преувеличенным вниманием пьяных людей, с рассредоточенной сосредоточенностью. Я подумала, что неплохо бы отсюда улизнуть. Обронить благовидный предлог и дать деру. «Я в ванную!», или «В дверь звонят!», или «Фред!». Какой еще Фред?

А потом мне пришло в голову кое-что еще. Я подумала: им так хочется знать, каково это было? Хочется послушать байку? Ну так я расскажу. Взяла и рассказала.

– Первое, что я почувствовала, – это шум в ушах: я подумала, что шумит вода.

Тусовщики переглянулись и снова воззрились на меня.

– Вода, – тихо повторил один из них.

– Что это за вода, я не знала. Моя кровь? Вода в кухонной раковине? Волны океана бытия и небытия? Как выяснилось, это была вовсе не вода. Оказывается, слышала я совсем не воду, а звук, с которым моя кожа трется сама об себя – я терла руками бедра. Так я и обнаружила, что у меня есть руки! А еще бедра!

В этом месте тусовщики засмеялись. Забавно, наверное, узнать, что у тебя есть тело. А может, забавным было то, что мне досталось именно это тело, за плечо которого все еще держалась подружка Тревиса – с восхищением, а может, и с разочарованием, или и с тем и другим сразу, потому что это плечо ничем не отличалось на ощупь от любого другого плеча.

– Когда я открыла глаза, – продолжала я, – у меня возникло чувство, будто я опять в воде. Все было мутным или смазанным, смазанным или мутным. И я подумала: кто-то взял и превратил этот мир в месиво. Но потом я моргнула, и до меня дошло, что это мои слезы. Просто слезы, из-за которых мир вокруг превратился в одно сплошное месиво. И как только я поняла, что это слезы, они потекли по щекам.

– Вы плакали? – спросил кто-то.

– Исключительно механически. Врачи залили мне в глаза жидкость, чтобы слизистая не пересохла. Когда я проморгалась, все стало четким.

– И что вы увидели?

– Мужа и дочь. Если кто и плакал, так это Сайлас. Впрочем, Сайласа все доводит до слез: что реклама кредитных карт, что мебель, выставленная на помойку, он плачет при одной только мысли о том, как бабушка варит ему суп.

Тусовщики усмехнулись: Сайлас, их коллега с характером стоика, – и плачет при мысли о бабушкином супчике.

– Вы их узнали? – спросил кто-то.

– Конечно, узнала. Память у меня сохранилась. Иначе чем бы я была? Не собой. Просто телом. Одним большим месивом.

Тусовщики снова засмеялись – на сей раз неловко. Навеселе взглянула на руку, которая все еще лежала у меня на плече, но так ее и не убрала. Возможно, позже она потрет пальцами друг о друга и подумает, что на тех осталась какая-то пыль с меня, некие хлопья, хотя источником этого ощущения будет только она сама.

– Что еще вы помните?

– Помню запахи. Я чувствовала запахи больницы: обеззараживающего средства, пластиковой упаковки, в которой прежде лежало мое постельное белье, и чего-то под названием «обед». И аромат средства после бритья, которым пользуется Сайлас. Лимон и табак.

– Учуяли родной запах.

– Да, родной запах.

Тусовщики заулыбались и как по команде отпили из бокалов. Навеселе наконец-то отцепилась от меня и обхватила себя руками. Эта история явно прозвучала утешительно. Из забвения мы приходим в забвение, бла-бла-бла. Тусовщикам, как и всем остальным, хотелось верить, что после того, как все слезы будут пролиты, а гроб опустят в землю, они откроют глаза в ином мире, и первыми, кого они увидят, будут их родные.

Обо всем остальном я умолчала. На вечеринках такое не обсуждают. Я не рассказала им о том, как выдернули катетер, что торчал у меня между ног; о родинке на подбородке у врача, просвечивавшей из-под тонального крема, как солнце из-за луны во время затмения; о том, как Сайлас сказал: «Она может?..» – и смутном осознании, что «она» – это я. Что она должна мочь?

Я не рассказала им о боли – не ожидаемой и острой, какой ее себе представляешь, а зудящей, бесформенной и необоримой, как будто сильно ошпарила язык и кажется, что во рту на месте, откуда он растет, образовалась дыра.

Я не рассказала им, до чего унизительно очнуться в присутствии команды врачей, которые разглядывают и в подробностях, с энтузиазмом обсуждают форму твоей вульвы.

И я не рассказала им о том дне – я не любила о нем вспоминать, – когда ко мне в палату пришли Герт и какой-то ее коллега из комиссии по репликации, который все подтягивал манжеты, словно не хотел, чтобы кто-то увидел его запястья. Они устроились в креслах возле моей койки, и Герт рассказала, что я теперь одновременно та и не та женщина, которой привыкла себя считать. Та женщина умерла, объяснила Герт. Погибла, в конце концов отважился вставить ее коллега из комиссии. «Была убита» – не сказал никто. А меня вырастили из образца ее клеток. На самом деле я копия той женщины, первой, подлинной Луизы. Но мне ни в коем случае не следует воспринимать себя как копию, быстро поправились Герт с коллегой. Когда они произносили эти слова, их глаза бегали по моему лицу туда-сюда, как лампа сканера в копировальной машине.

Вот так я и родилась. Тусовщики задали мне вопрос и о смерти. Вернее, задала его шмыгающая носом женщина, которая задержалась, когда остальные уже разошлись. Все то время, пока я повествовала о моем рождении, она отмахивалась от овощной нарезки и разглядывала свое отражение в окне позади меня.

– О смерти? – переспросила я. – О нет. Этого я не помню.

И постучала себя по виску – в точности как Герт, когда рассказывала мне о том же. Тогда, в больнице, я заметила, что у Герт на зубах отпечаталась помада. Вернее, только на одном зубе. От этого мне стало легче – от мысли, что она не безупречна.

– Свежие воспоминания теряются в процессе, – объяснила я этой женщине, как мне тогда – Герт. – Ну и, знаете ли, шок.

– О, я знаю. – Женщина прижала руку к сердцу. – Точнее, сама я такого не переживала. Но я читала об этом, о шоке. Звучит ужасно.

– Э-э. Да.

– То есть вы хотите сказать, что вообще ничего не помните? Ни малейшей детали?

– Ни единой.

– Плохо.

В этот момент меня бросило в жар – и от вина, и не от вина.

– Плохо, что я не помню, как меня убивали? – уточнила я, но моя собеседница, кажется, перемены в тоне не заметила.

– Я к чему – неужто вам не интересно? Мне бы было.

– Интересно? Нет. Мне рассказали, что произошло.

– Правда? – Женщина с интересом подалась ко мне, вино в ее бокале скользнуло к золотистой кайме вдоль края, словно тоже желало послушать.

Не знаю. Я стараюсь быть доброй и милой, милой и доброй. Но иногда на меня находит.

– Он рассказал следователям, что отследил маршрут моих пробежек, – поведала ей я. – Что несколько дней ходил за мной по пятам, делая пометки в своем маленьком блокнотике, заведенном специально для этой цели.

– Как страшно! – ужаснулась женщина.

– Сказал, что ждал меня, спрятавшись за деревьями, что запомнил, как скрипят мои кроссовки, и, как только я пробежала мимо, выскочил, схватил меня за хвост и намотал его себе на руку.

– Какой ужас! – ахнула собеседница.

– Сказал, что вышло идеально – идеально для него, конечно, – потому что у меня при этом запрокинулась голова и обнажилось горло, так что перерезать его было легко.

– Какая жуть! – охнула женщина.

– Он сказал, что все произошло очень быстро.

– И безболезненно, – прошептала она.

– Безболезненно? – Я взглянула на нее. – Почему это безболезненно?

– Нет, я имела в…

– Перерезанное горло – это болезненно. Он рассек мне кожу, мышцы, трахею. И мне пришлось дышать собственной кровью. Можете представить, каково это – вдыхать собственную кровь?

Ее рука взлетела к горлу.

– Ну а что было дальше, вы и так знаете, – не унималась я. – Вы же читали газеты, смотрели новости. И знаете, что он бросил меня умирать. Но я не умерла. Не сразу. Видимо, я убежала или, может, уползла в кусты. Через три дня меня нашли в водосточной канаве. Следователи считают, что я пыталась добраться до дороги, чтобы поймать машину. Но не успела. И умерла. Но… ничего этого я не помню, – заключила я. – Что плохо, как вы сами сказали.

Лицо у женщины побелело. Это я согнала с ее лица все краски. Поначалу мне было приятно, что я задела ее за живое, потом стало противно, а затем все равно. Я протиснулась мимо нее и покинула кухню. Пока я шла сквозь веселящуюся толпу и коридор в спальню Тревиса – совершенно пустую, в этом я не сомневалась, – у меня было чувство, словно я наблюдаю за собой сзади, смотрю на свою темную макушку.

Я уставилась на гору чужой верхней одежды на кровати. Из рукавов не торчали кисти, из воротников – головы, груди не вздымались и не опадали. Бестелесные тела. Я легла на кровать и зарылась в эти самые куртки и пальто. Принялась наслаивать сверху шерсть, хлопок и нейлон и в конце концов погребла себя под тонной пустой ткани, под рукавами, плечами и спинками, в которых не было людей.

Я немного так полежала. Несколько минут. Через некоторое время из соседней комнаты донеслось нестройное пение – пели «С днем рождения тебя». Видимо, кто-то вынес торт. Я даже запах воска уловила, когда задули свечи. Все-таки не зря тот тип из парочки спросил меня про день рождения. Теперь у меня таких два – номер один и номер два. Но тусовщикам я подпевать не стала. Нет, петь мне совершенно не хотелось.

Дверь открылась, и кто-то вошел в комнату.

– Лу? – произнес Сайлас. Молчание. Я подождала, пока он заметит мои ноги. – Что ты делаешь?

– Ничего. Я пальто.

Матрас прогнулся. С моего лица одно за другим сняли рукава и плечи, и надо мной возник Сайлас. И посмотрел на меня – лоб сморщен, губы сжаты в тонкую линию. Он ничего не сказал про пальто, не сказал, что надо было остаться дома, не сказал, что предупреждал меня. Как я уже говорила, он замечательный мужчина, с этим согласны все. Я с этим тоже согласна.

Сайлас погладил меня по щеке.

– Ты как?

– Я? Прекрасно. У меня шелковая подкладка и латунные пуговицы. Я двубортное пальто. У меня в кармане пачка жвачки. Я готова к зиме.

Сайлас состроил печальную гримасу.

– Рановато для вечеринок?

– Немножко, – признала я.

– Прости, что бросил тебя. Я думал, у тебя все хорошо.

– Было хорошо, – сказала я. – А потом стало плохо.

– И ты превратилась в пальто.

– С латунными пуговицами.

– Что бы ты сделала, если бы кто-то зашел сюда за своим пальто?

– Не знаю. Ушла бы с ним?

Сайлас покачал головой, но у него на губах возникла тень улыбки.

– Может быть, – медленно произнесла я, – я уйду с тобой.

Вот она. Улыбка.

– Может быть? – спросил он.

– Не может. Точно уйду с тобой.

Сайлас взял меня за руки и поднял, поставил на ноги. Пальто соскользнули на кровать.

– Пойдем домой, – сказал он.

Первый день рождения, который я помню, – то ли третий, то ли четвертый по счету, лишь смутное воспоминание из раннего детства. Кто-то – скорее всего, Папуля – решил, что я люблю лебедей, и купил мне торт в форме оного. Мы с отцами в то время жили в микрогородке, и в пруду рядом с общественным центром обитала пара лебедей.

По правде говоря, те лебеди мне не нравились, вообще ни капельки. Более того, я их побаивалась. Они вытягивали шеи и шипели, как коты, а еще засоряли прудик, выпуская в воду струи зеленого помета. Как-то раз я подошла к ним слишком близко, и одна из птиц погналась за мной. С тех пор, едва завидев лебедей, я показывала на них пальчиком и вопила. Видимо, так и родилась идея того торта: мой страх перепутали с восторгом.

Торт, пусть и в форме моего личного кошмара, был произведением кондитерского искусства: с завитками из белого шоколада и кокосовыми хлопьями вместо перьев. Сладости мне перепадали редко, потому что мой второй отец, Дин, медбрат по профессии, считал, что детей приучают ассоциировать сахар с любовью. У Дина были квадратные очки, квадратный подбородок, квадратные плечи и дар уклоняться от всякого вздора – тот словно обтекал его по периметру. Наверное, поэтому Папуля, жуткий сладкоежка, напрочь лишенный практичности, и заказал этот торт. Дин, вероятно, был прав насчет сахара и всего прочего. Но после смерти Папули я с тоской думала обо всех тех десертах, которые ему не довелось съесть.

Тот лебединый торт мы, кстати, съели. И Папуле достался здоровенный кусок. До сих пор вижу его перед тарелкой с пышным белым треугольником бисквита. Вижу довольную улыбку.

А я? Мне не повезло. Я заразилась простудой, которой по очереди болели все дети в городке, и полголовы у меня было забито слизью. Казалось, будто мне под кожу лица вставили горячую маску, от которой все зудело. В тот день простуда стала настоящей трагедией. Каков был шанс, сокрушалась я, разболеться именно сегодня? В единственный день имени меня? Хуже того, из-за простуды я не почувствовала сладость торта. Кто-то выдал мне свечку – облизнуть, это я помню. Крупицы сахарной глазури и воск были совершенно неразличимы на вкус.

3

– Я не могла не порвать с ним, – сказала Анджела.

«Он» был бойфрендом Анджелы. Ничего нового. Анджела рассталась с ним несколько недель назад, но продолжала мусолить это решение, всякий раз приходя к одному и тому же выводу, как грибник, который, заблудившись в лесу, наматывает круги и натыкается на один и тот же пень. Проблема с бойфрендом заключалась в том, что он не выпускал Анджелу из поля зрения. Предсказуемая реакция – с учетом нашей-то ситуации, сказала нам Герт.

– Он ведь даже дверь в ванную не позволяет закрывать, – скривилась Анджела.

Группа поддержки переживших нападение серийного убийцы встречалась по вторникам во второй половине дня. Комиссия по репликации арендовала небольшую переговорку у какой-то загибающейся семейной клиники. Миленько, пастельно, узорчато – не комната, а бюст пожилой тетушки. Гарнитурные стулья в атласной обивке с защипами. На стенах в случайном порядке, будто разбухшие сухарики в супе, были развешаны сентиментальные пейзажи из разных уголков света. Под потолком беспрестанно жужжала вентиляция. Мне все казалось, что это кто-то из женщин напевает себе под нос. Группу поддержки посещали пять человек: Анджела, Язмин, Лейси, Ферн и я. Название группы было обманчивым. Ни одна из нас не пережила нападение.

– Он так и следит за мной, – все жаловалась Анджела. – Прямо сейчас ждет меня на парковке. В своей машине. А я ведь сюда на автобусе приехала. Он ехал следом за ним, притормаживал на всех остановках.

Анджела нервно обхватила шею ладонями. Шея у нее была длинная, а подбородок скошенный – Анджела вечно задирала его, словно рассматривала что-то на верхней полке. Это придавало ей сходство с гусыней, ну или с лебедем, если выразиться помягче.

Анджела стала первой из нас. Ее нашли ранним утром на скамье в парке: горло перерезано, сандалии аккуратно стоят у босых ног; наткнулся на нее то ли бегун, то ли собачник. Вы замечали, что трупы всегда обнаруживает именно этот тип людей? У которых жизнь подчинена такому строгому распорядку, что они встают ни свет ни заря и находят на обочине не ерунду какую-то, а целое человеческое существо.

– Я тут подумала: может, просто забить на него? – Анджела все переживала из-за бойфренда. – И так будет проще? Иногда это даже… обнадеживает? Вот у меня возникло чувство, что кто-то за мной следит, и я оглянулась. И ф-фух! Это просто он.

– Но разве не он вызывает у тебя это самое чувство? – спросила одна из женщин. Я не заметила, кто это сказал, поскольку отвлеклась на повторяемое Анджелой слово «просто» – оно, как маленький поплавок, всплывало почти в каждом ее предложении. Просто, проще, просто. Анджела держалась за шею в том месте, где ее рассекли. Я представила, как сквозь пальцы сочится кровь.

– Я о том и говорю, – ответила Анджела. – Когда я вижу, что это он, я испытываю облегчение.

– Я не про это чувство. Я про чувство, что кто-то за тобой следит. Может, оно возникает у тебя как раз потому, что он за тобой следит?

Это была Лейси – Лейси, которая красила губы помадой самого темного оттенка на свете, отчего ее лицо являло собой тусклый фон для рта цвета ягод беладонны. Она была местной бунтаркой и обожала спорить с остальными, о чем бы те ни вели речь. Однако я на нее не злилась. Лейси, самой младшей из нас, было двадцать лет, и она по-прежнему жила с мамой. Лейси обнаружили на карусели во дворе начальной школы: одна нога свисала на землю, носок касался песка, на котором был вычерчен идеальный круг. То есть, усадив Лейси на карусель, он еще и прокатил ее.

– Даже не знаю, – сказала Анджела. – Может, это чувство меня и без того тревожит. Неужели у вас никогда не возникает ощущения, что за вами следят?

Мы согласно загудели: возникает-возникает, у каждой.

Я бросила взгляд на Язмин, сидевшую рядом со мной. Яз была старше всех нас плюс-минус на десять лет, ей было около сорока, в волосах у нее виднелись прожилки седины – то ли возраст, то ли окрашивание, то ли стресс. Яз нашли лежащей навзничь посреди перекрестка. Повезло, что никто ее не переехал. Или нет. Повезло? Да разве это везение?

– Вот видите! – воскликнула Анджела. – У всех иногда возникает чувство, что их преследуют!

– Думаю, что куда чаще оно возникает, когда тебя действительно кто-то преследует, – сказала Лейси.

– Считаешь, мне стоит попросить его, чтобы прекратил? Он ведь не прекратит.

Анджела посмотрела в лицо каждой из нас, словно пересчитывала согласных. Она остановила взгляд на мне и едва не разинула рот. Я потупилась, но слишком поздно. Она заметила, куда я смотрю – на руку, которой она держалась за горло. Анджела залилась краской и отдернула руку – та дрожала. Черт. Нужно беззвучно сказать «прости», если она еще раз посмотрит на меня, решила я, но Анджела, конечно, отвернулась.

– А что насчет тебя, Лу? – в этот самый миг спросила Герт.

Герт – не одна из нас, не жертва убийцы и не клон. Герт – профессионал, прошла специальную подготовку. Она работала в комиссии по репликации и переехала из столицы в глубинку Мичигана, чтобы модерировать встречи нашей группы поддержки, сводить на нет последствия случившегося с нами. Вскоре после того, как нас клонировали, другие люди из комиссии, ученые и прочие «пиджаки» забыли про нас, но Герт никуда не делась. И Герт была неутомима. Непоколебима. Она заплетала волосы в тугую замысловатую косу, которая шла по центру головы, как гребень на спине у ящерицы. Герт носила джинсовые рубашки, парусиновые штаны и грубые рабочие ботинки, будто в качестве терапии мы занимались малярным или сантехническим трудом. Что на практике не слишком отличалось от ее терапевтического подхода. «Ну и что ты будешь с этим делать?» – любила спрашивать Герт в ответ на наши признания и откровения. «Какой прикладной навык принес тебе этот опыт?» Словно наши жизни – это то, что можно починить при помощи отвертки.

Герт все ждала от меня ответа. Я не собиралась высказывать свое реальное мнение: что Анджеле надо отшить того парня, порвать с ним раз и навсегда, сказать ему, чтобы отвалил и больше не возвращался. Я вспомнила о зеленой холщовой сумке на дне шкафа, но задвинула эту мысль поглубже в тень. И ответила:

– Думаю, Анджела сама должна решить, как ей поступить с бойфрендом.

– Экс-бойфрендом, – поправила Анджела.

– Если она не против, чтобы он преследовал ее, то пускай преследует.

– То есть нам всем можно вести себя как хочется? – возмутилась Лейси. – Так же не бывает!

Одновременно Анджела тихо произнесла:

– Я против. Но его это не волнует.

– Я спросила не о том, что ты думаешь насчет Анджелы и ее жизни, – сказала мне Герт. – Я поинтересовалась, как у тебя дела. Расскажешь нам, как прошла неделя?

– Как прошла неделя? – растерялась я. – Я сходила на вечеринку.

– И как оно? Как вечеринка?

Я вспомнила о женщине, что расспрашивала меня о смерти, о том, как побелело ее лицо, когда я протиснулась мимо, о тяжести пальто, которыми я накрывала себя, как они ложились на меня одно за другим, словно комки земли, что бросают на гроб.

– Громко. Людно. Я рано ушла домой.

– Вот это страсти, – буркнула Лейси.

Герт посмотрела на нее с укоризной.

– Это верное решение, – сказала она мне. – Ты ушла, когда почувствовала такую необходимость. Ты прислушалась к себе…

Герт заговорила о пользе позитивного самоубеждения и важности заботы о себе. Не то чтобы ее речи были пустословием. Просто все это я уже слышала, и ничто из этого так ни разу мне и не помогло. Потребность убеждать себя, будто все хорошо, лишь подтверждала: дела идут не очень.

– А как насчет тебя, Ферн? – спросила Герт, повернувшись к той, что еще не успела высказаться. – Хочешь поделиться?

Ферн аккуратно заправила волосы за уши, и я в очередной раз отметила, до чего мы с ней похожи – не как сестры или кузины, но как работы начинающего художника, который делает эскиз за эскизом, пытаясь запечатлеть лик какой-то женщины.

– Не сегодня, – ответила Ферн.

Так она отвечала всегда, но на сей раз это прозвучало задумчиво, будто подразумевалось «скоро, довольно скоро». Ферн была очень привлекательна; вероятно, ей часто приходилось давать обещания, сдерживать которые она не собиралась.

– Не сегодня, – как припев повторила Ферн.

Ферн стала второй по счету жертвой, за три до меня, а я – последней. Ферн, с коленями, прижатыми к лицу, нашли в тележке для покупок на окраине парковки у торгового центра «Лансинг». В самом убогом месте на свете, не раз сетовала она. До этого Ферн не бывала там ни разу.

За рулем припаркованной возле клиники золотистой машины сидел мужчина и следил за выходом. Я вышла, и он тут же вытянулся в струнку, но когда мое лицо показалось из тени, откинулся обратно. Видимо, это был экс-бойфренд Анджелы. Я представляла его себе долговязым типом с кислой физиономией, кем-то вроде коллег Сайласа. В действительности же он оказался полным и округлым, с выдающимся носом и близко посаженными глазами, которые придавали ему несколько удивленный вид. Если Анджела напоминала гусыню, то он скорее селезня.

В этот самый миг, будто повинуясь моему мысленному зову, из клиники появилась Анджела и, проходя мимо, задела меня. Вернее, не задела – поскольку ее тело не соприкоснулось с моим, только всколыхнуло воздух. Она зашагала к автобусной остановке в дальнем конце тротуара, даже не взглянув на золотистую машину, хотя водитель той пристально за ней наблюдал.

Я задумалась, не предупредить ли Анджелу, что ее экс-бойфренд здесь, но она, разумеется, и так это знала – она сама завела об этом речь на собрании группы. И все же мне было неспокойно, и я ее окликнула. Анджела обернулась, но я не смогла различить выражения ее лица. На солнце ее глаза казались черными провалами, словно их выкололи.

– Прости, – сказала я. Имелось в виду «за то, что пялилась на твою шею и смутила тебя», но изо рта у меня вылетела лишь крошечная, наихудшая часть этого сообщения: – За шею!

Прости за шею.

Ужас.

Анджела на секунду задержала на мне взгляд, затем развернулась, шагнула под козырек остановки и застыла там, вздернув нос, как гимнастка на стартовой точке. Экс-бойфренд тем временем, не заглушая мотор, припарковался прямо позади нее. Я наблюдала за ним краем глаза: все это время он смотрел только на Анджелу и не отвлекся, даже когда я окликнула ее.

– Эй. – Ферн дотронулась до моего локтя. На подбородке у нее виднелся рядок шрамов от акне, заметных только в ярком солнечном свете. Удивительно, но даже это было ей к лицу – как потертость на дорогом ежедневнике. – Хочешь, сходим куда-нибудь?

Я удивилась – предложение мне польстило.

– Например, пообедать? – спросила я.

– Почему нет? Например, пообедать.

– Погоди минутку, – попросила я. – В смысле, да. Да, хочу. Но ты можешь минутку подождать? Анджела просто…

– Анджела просто что?..

– Прости. Одну минутку.

Но Анджела уже исчезла. Я обвела взглядом всю парковку – Анджелы нигде не было. Я не видела, как она уехала, но представила возможные варианты событий. Первый: автобус пришел, двери открылись, Анджела вошла в галдящую толпу пассажиров. Второй: Анджела замерла, ощутив, что за ней следят, что экс-бойфренд сверлит взглядом ее затылок, основание шеи. Это чувство стало невыносимым. И она не выдержала, обернулась – а там он. Как всегда – он. Тяжело вздохнув, она пошла обратно к нему, открыла дверцу машины и забралась внутрь.

Первое: Анджела на скамейке в парке, голова запрокинута, горло перерезано, пара кожаных плетеных сандалий стоит на земле у ног, словно она сбросила их на минуточку, чтобы дать ступням отдохнуть.

Второе: Ферн в тележке для покупок возле торгового центра, ноги прижаты к туловищу, лоб упирается в колени, грудь в засохшей крови, винтажные лодочки сложены в выдвижной отсек тележки, куда обычно сажают ребенка или кладут сумку.

Третье: Язмин под светофором, смотрит в небо, ноги вместе, руки раскинуты в форме буквы Т, туфли стоят возле одной из них, будто Язмин шагала по городу босиком и несла обувь в руках.

Четвертое: Лейси на карусели, лежит свернувшись калачиком, ботинки в центре карусели, одна нога Лейси свисает, носок касается земли, словно она хотела потрогать песок, ощутить вращение.

Пятое: Луиза на окраине парка, лежит ничком в сточной канаве на обочине, кроссовки в лесу, стоят на тропинке в нескольких милях от Луизы, будто она сбросила их, пытаясь поскорее унести ноги.

4

– Я не могу там говорить, – сказала мне Ферн. – При всех тех женщинах.

Зато здесь, в присутствии одной лишь меня, говорить ей, судя по всему, труда не составляло. Здесь – это в баре «Ноль», расположенном в паре кварталов от колледжа, где Ферн изучала то ли историю, то ли искусство – я забыла, что именно. Может, историю искусства? Искусство истории?

– А еще там Герт, – добавила Ферн.

– А что не так с Герт?

– Такое ощущение, будто она ждет какой-то благодарности – можно подумать, она лично вернула нас к жизни.

Бар «Ноль» представлял собой индустриальный ангар, который ночами наполнялся извивающимися телами, а по утрам от них избавлялся. Во вторник пополудни посетителей здесь немного, жалкие крохи. А вот прошлым вечером в баре, похоже, было не протолкнуться и подавали светящиеся в темноте напитки, потому что, отдав наш заказ, бармен достал швабру и принялся оттирать от бетонного пола пятна засохшей люминесцирующей жидкости.

Ферн крутанула бокал со скотчем и принюхалась. Опасливо пригубила напиток и тут же сплюнула его обратно.

Я рассмеялась.

– Не оправдал ожиданий?

– У меня не было ожиданий, – сказала Ферн. – До этого я никогда не пивала… не пила… не упивалась?

– Кажется, правильно говорить «не выпивала».

Ферн улыбнулась.

– До этого я никогда не выпивала скотч. Вкус такой, как будто его настаивали… – Ферн описала языком круг внутри рта. – …на ботинках.

– Хочешь, поменяемся? – Я придвинула к ней свой джин. – Мой муж пьет скотч. Я свыклась с этим вкусом.

– Муж? Господи. Я и забыла, что у тебя и такое водится.

– Угу.

– И ребенок есть, да?

– Она в яслях, – торопливо пояснила я.

Ферн взглянула на меня исподлобья.

– Я, вообще-то, и не думала, что ты ее где-то на обочине забыла.

– Нет, я понимаю. Просто… – Просто за последний час – за последние несколько часов с тех самых пор, как вышла из дома, – я ни разу не вспомнила о Нове. Это не нормально, не по-матерински. – Просто мне нужно будет забрать ее после того, как мы с тобой распрощаемся, – добавила я.

Еще одна ложь: Сайлас должен был забрать ее из яслей по пути с работы. Сайлас всегда ее забирал.

Когда Нова только родилась, при одном лишь ее упоминании из сосков начинало сочиться молоко, рубашки намокали – мне было мучительно стыдно. Я опустила взгляд себе на грудь. Сухо, конечно. Эти соски никогда и ничем не сочились, Нова никогда из них не кормилась. После того как меня убили, Сайлас перевел ее на молочную смесь. Он покупал ту, что продавалась в маленьких пакетиках, каждый – с упоминанием качества, развитию которого способствовало употребление этой смеси: стойкость, дружелюбие, искренность – прямо дары фей, ни больше ни меньше.

– То есть, – сказала Ферн, – ты настоящий, всамделишный взрослый.

Настоящий, всамделишный взрослый. И когда же я им стала? Всего пару лет назад я была как Ферн, одинокой и бездетной; некому было отвлекать и отнимать меня у жизни, я имела возможность днями напролет исполнять свои капризы и желания. Иными словами, никаких мокнущих сосков, но опять-таки – никаких мокнущих сосков. Об этом ли я грезила, когда паковала ту сумку?

– Ну как? – Я показала на наши напитки. – Махнемся?

– Спасибо, но я, наверное, как-нибудь сама справлюсь. – Ферн приподняла бокал и снова нерешительно пригубила скотч. – К тому же джин я пить не могу.

– Из-за похмелья?

– Нет. Точнее, не в этом дело. Просто джин был ее напитком. Это она его заказывала, а я его избегаю. И она всегда поднимала тосты. Новый круг – тост на новом языке: bonne sante, salud, kanpai, prost[683], – как будто она бывала во всех этих странах, знала эти слова, а не отыскала их секундой ранее у себя в экране. – Ферн сморщила нос. – Как-то противно, тебе не кажется?

– Пожалуй.

– Потому что в действительности она не бывала ни в одной из этих стран. Она вообще нигде не бывала. – Ферн сделала еще глоток скотча и на сей раз не зажмурилась.

– Она – это твоя бывшая? – спросила я.

– Ох! Лу! – Ферн так расхохоталась, что шквал воздуха всколыхнул тонкие волоски у меня на висках. – Как смешно ты сказала!

– Не бывшая?

– Я имела в виду себя, глупышка. Она – это я. Другая я.

– Ты говоришь о себе в третьем лице?

– Не о себе. О ней.

– Но… это ведь ты заказывала джин? Ты поднимала тосты?

Ферн провела пальцем по краю бокала.

– Это была другая я.

Она принялась объяснять, что, подобно мне, очнулась в больнице, совершенно не помня, как там оказалась. Ее родители и брат, прилетевшие из Аризоны, сидели возле койки, а Герт и какой-то ее коллега из комиссии по репликации объясняли, что произошло с Ферн: ее выследили, убили и клонировали. Как и меня, Ферн уверили, что она та же самая женщина, которой была прежде, что ей не стоит воспринимать себя как-то иначе. Но, вопреки тому что она, предположительно, была все той же Ферн, родные попросили ее бросить университет и вернуться в Аризону.

– Но я универ так и не бросила. И в сраную Аризону тоже не вернулась, – сказала Ферн. – Заставить они меня не могли. Они мне не семья.

– Они тебе не?.. – Подняв взгляд на Ферн, я осеклась.

– Не семья, – подтвердила она.

– То есть на самом деле нет?

– Я их таковыми не считаю.

– Тогда кто твои родители? – Я и сама не понимала, зачем пристаю к ней с вопросами, просто мне стало не по себе. – Врачи? Комиссия по репликации? Герт?

– Не они. – Ферн пожала плечами. – Может быть, у меня и нет родителей. Может, я сама по себе. Может, у меня свой собственный гимн. – Она приосанилась. – Скажи, у тебя есть свой собственный гимн, Лу?

– Я не знаю, как тебе на это ответить.

Ферн улыбнулась.

– Вот именно.

Первым делом после выписки из больницы Ферн вернулась в свою квартиру, аренду ей исправно оплачивали не-родители. Опустошила шкаф, избавившись от коллекции винтажных платьев в цветочек и свитеров с вышивкой, которую она, прежняя Ферн, собирала на протяжении нескольких лет. Нынешняя Ферн, Ферн из настоящего, распихала весь этот бесценный груз по мусорным пакетам и вынесла на помойку. И даже ухом не повела, когда следующим утром под окнами загромыхал мусоровоз. Нет, к тому моменту она уже успела прогуляться до ближайшего магазина и купить семь одинаковых комплектов одежды, состоявших из темных джинсов и свитеров, – собственно, в одном из них она была и сейчас – я уже заметила, что она всегда носит одно и то же.

Что еще? Ферн передвинула стоявшую вдоль стены кровать в самый центр квартиры. Переложила подушку в бывшее изножье, начала спать ногами к изголовью. Раздала детективные романы, стопка которых высилась в углу комнаты, и вступила в лигу любителей фэнтези. Ударилась в веганство. Вместо горячего душа стала принимать едва теплые ванны. «Как борщ», – подмигнув мне, сказала она. А еще Ферн начала подкладывать монетку себе в туфли: она где-то вычитала, что так делал один знаменитый актер, когда ему нужно было изменить походку для какой-нибудь роли.

На прошлой неделе, сообщила мне Ферн, она завела кота (чтобы он проникся к ней любовью, пришлось откармливать его консервированным тунцом с рук), хотя страдала аллергией на кошек и иной одежды, кроме темной, не имела – все семь комплектов которой теперь были в рыжей шерсти. В подтверждение она обвела рукой саму себя, всю в кошачьем пуху.

– Ложка знает только меня, – сказала Ферн.

– Ложка – это кот?

– Я назвала его в честь первого же предмета, какой попался мне на глаза. Она бы долго ломала голову над кличкой, она назвала бы его какой-нибудь Франческой, Аделаидой или Друзиллой.

– Другая ты назвала бы кота Аделаидой?

– Могла бы. Она была туповата. О, а еще я переспала с хозяйкой Ложки. То есть с его бывшей хозяйкой. Когда она принесла его мне. Она не хотела его отдавать, но в здании, где она живет, запрещено заводить питомцев, и домовладелец услышал, как кот мяукает за дверью. Она была ужасно расстроена. Плакала. Хлюпала носом и все такое. Она была хорошенькая, даже в соплях. Это меньшее, что я могла для нее сделать.

Прежняя Ферн отдалилась от девственности всего на шаг. Этот шаг имел форму ее бойфренда из университета – студента факультета связей с общественностью по имени Уэнделл.

– Он учится на специалиста по связям с общественностью как раз потому, что его зовут Уэнделл, – сказала Ферн. – По крайней мере, такова моя теория. Когда мы занимались сексом, он спрашивал меня – цитата – «Можно в тебя войти?»

– Фу. Да как же так?

– Можно в тебя войти? – с серьезным видом повторила Ферн.

Я потянулась к бокалу с джином – тот был пуст. Выпит. Подошел бармен со шваброй, напоминавшей какое-то светящееся морское создание, и спросил, не желаем ли мы еще по одной.

Ферн взглянула на меня с заговорщицким видом и спросила у него:

– Можно в тебя войти?

Бармен нахмурился.

– Это что за коктейль? С ромом?

Тут я не выдержала. И расхохоталась. Просто безудержно. Я с извиняющимся видом развела руками, но успокоиться не смогла. Я чувствовала, что Ферн и бармен смотрят на меня – с удивлением, которое затем сменилось тревогой, но смех все рвался и рвался наружу, пока не начало казаться, что это уже и не смех вовсе, а нечто исторгаемое моим телом из собственных недр.

Благо, Ферн заказала еще один скотч, и бармен ненадолго отошел. К его возвращению я сумела взять себя в руки.

Ферн приняла скотч, постучала по бокалу ногтем и сказала бармену:

– Мне он вообще не нравится, знаете ли. Никак не могу проникнуться вкусом. Говорят, некоторым удается, но я, видимо, не из их числа.

– Я ведь уже вам налил, – сказал бармен. – Надо предупреждать заранее.

– Нет-нет, я все равно его буду. Просто говорю, что мне противен вкус. Кстати, раз уж вы здесь, можно еще один заказать?

– Еще один скотч, который вам противен?

– Да. Если можно.

Бармен закатил глаза, даже не отвернувшись от нас. Ферн ослепительно ему улыбнулась, то ли не заметив его раздражения, то ли радуясь этой реакции – сказать сложно. А потом посмотрела на меня и подняла бокал.

– Skoal![684] – весело провозгласила она.

После трех порций скотча – обед так и не состоялся – Ферн захмелела настолько, что я решила поехать с ней в автотакси, хотя управлять транспортным средством предстояло компьютеру. И хорошо, что я так решила, ибо Ферн вряд ли добралась бы до дома сама. Казалось, будто алкоголь обошел стороной ее голову и направился прямиком в ноги, отчего те бесконечно подкашивались и заплетались, пока я волокла ее вверх по лестнице.

Ферн жила в одном из многоэтажных студенческих человейников напротив кампуса – это были здания ярких оттенков, корпусы общежития с цветистыми названиями. Сто лет и три этажа спустя мы наконец достигли ее квартиры. Желейная болезнь, поразившая ноги Ферн, распространилась и на шею: когда она пыталась удержать глаза вровень с камерой на двери, голова то и дело заваливалась набок.

Я придержала ей голову. Кости черепа, ушные хрящи, пряди волос – все это было в моих руках. Я представила, что ее череп – это круглая твердая миска, наполненная жизнью, как террариум с вьюнами и гусеницами, как наутилус c белесым влажным созданием в глубине завитка раковины.

Камера мигнула, замок открылся, и мы ввалились внутрь.

– Свет, – сказала я. Тот так и не вспыхнул. – Свет.

– Это дешевка. Нужно орать, – пояснила Ферн и завопила: – Включить! Свет!

Тьма рассеялась, и я поняла, что прежняя Ферн, видимо, была чистюлей, поскольку в квартире, где мы оказались, царил полный бедлам. Посреди комнаты громоздилась вышеупомянутая кровать, но путь к ней был усеян кошачьими игрушками в виде мышей и ленточек, мисками от завтраков с торчащими из них ложками, темными горками свитеров и джинсов, словно Ферн сбрасывала их там, где ее осенила мысль раздеться, – именно так, догадалась я, она, скорее всего, и поступала.

Я двинулась вперед через бедлам, ведя Ферн за собой. Она рухнула в кровать, как только мы к ней приблизились, – желейность наконец-то сработала в ее пользу. Я положила ее ноги к себе на колени и принялась стягивать ботинки. Задача оказалась не из легких – лодыжки у Ферн по-прежнему были пьяны.

– Может, принести тебе воды? – избавившись от ботинок, спросила я.

Ферн в ответ застонала.

– А может, таз, чтобы тебе было куда блевать?

На сей раз стона не последовало, и я приняла это за «да».

На кухонном столе я нашла большую миску для салата, в которой красовались отнюдь не остатки молока и хлопьев, а пачка неоткрытых писем. Я выложила почту на стол и вернулась с миской к Ферн – та терлась лицом о подушку. В конце концов она прекратила это занятие – косметика вокруг глаз размазалась, и вид у Ферн был как у бандита в маске. Она уставилась на миску, которую я ей выдала, словно дно у нее было где-то очень, очень далеко, как у самого глубокого колодца.

– Ты же не расскажешь об этом в группе? – тонким голосом попросила она.

– О чем?

– Если меня стошнит.

– Не расскажу, – пообещала я и убрала челку у нее с глаз.

Ферн зажмурилась.

– Лу?

– Да?

– Они все еще мои родители.

– Я не…

– Помнишь, что я сказала? Они все еще мои родители.

– Окей.

– Ты мне веришь?

– Конечно, верю.

Ферн откинулась на постель, миска осталась у нее на животе.

– Если бы ты могла не воспринимать меня как…

Я ждала продолжения.

– Если бы ты могла не воспринимать меня как… – начала она снова – и снова, тяжело вздохнув, осеклась.

– Я не воспринимаю, – заверила я ее. – Я тебя таковой не воспринимаю. – Правда, я понятия не имела, что она собиралась сказать.

Ферн подняла голову и посмотрела на меня осоловелым взглядом, потянулась ко мне, будто хотела погладить по щеке, хотя до моего лица было далеко. Глаза у нее были полуприкрыты, поблескивали из-под ресниц. Раскрасневшаяся, лохматая, она пахла чем-то звериным, потом, скотчем и постельным бельем. Я думала о том, что наши с ней тела, ее и мое, на самом деле где-то далеко отсюда, где-то под землей, где насекомые превращают их в землю, из земли они попадут в стебли растений, затем – в капилляры листвы, которая рано или поздно раскроется навстречу солнцу.

Я посидела с Ферн и, когда она уснула, вернулась на кухню. Я перебрала стопку конвертов, лежавших в миске, и вынула тот, который, кажется, уже где-то видела. Да, на нем красовался знакомый логотип «Смит, Пинеда и партнеры» – название юридической фирмы, представлявшей Эдварда Ранни.

Я отсмотрела всю стопку и нашла еще два конверта от «Смит, Пинеда и партнеры». Все три были запечатаны. Я ощутила на себе чей-то взгляд. И обернулась, отчасти ожидая увидеть стоящую у меня за спиной Ферн, но она по-прежнему спала в кровати. Ощущение чужого взгляда не отпускало. Я подняла взгляд. С холодильника на меня смотрел рыжий кот.

Я посмотрела на кота.

Кот не сводил с меня глаз.

– Привет, Ложка, – шепнула я.

– Лу? – пробормотала Ферн с постели.

– Я тут, – сказала я.

– Спасибо, что проводила.

– Без проблем.

– Теперь за ребенком пойдешь?

– Что?

– Ну, в ясли? Тебе же дочку забрать надо.

– Да, точно. Пойду за ней, да.

Я сунула один из трех конвертов в карман.

Дыхание Ферн выровнялось, и я на цыпочках направилась к выходу. У самой двери я услышала ее голос:

– Ты, должно быть, очень хорошая мать.

Дом пустовал: Сайлас все еще был в офисе, Нове предстояло провести в яслях еще час. Я все равно заперлась в ванной, села на коврик и пустила воду на случай, если Сайлас вернется раньше обычного – пусть подумает, что я принимаю душ. Достав конверт из кармана, я надорвала его и вытащила машинописный лист.

Письмо юриста было написано лаконичным и элегантным языком – да и набрано столь же изящным шрифтом. Письмо начиналось с упоминания предыдущих писем Ферн и слов сочувствия ее положению. Однако, писал юрист, он – в очередной раз – с сожалением вынужден отклонить просьбу Ферн о встрече с его клиентом. Обсудив этот вопрос, они с мистером Ранни пришли к мнению, что и с юридической, и с психологической точки зрения будет лучше, если имя Ферн останется за пределами списка лиц, допускаемых к мистеру Ранни.

Я еще раз прочла письмо, но ничего нового там, разумеется, не выискала. И все же я не понимала, о чем идет речь. Ферн убеждала меня, что стала другим человеком. Она – так Ферн называла ту версию себя, которую убили, – это другая я. Так зачем Ферн тогда встречаться с ним – именно с ним?

Я попыталась сложить письмо как было, но линии сгиба почему-то меня не слушались. Кое-как справившись с этой задачей, я поднялась с пола, вышла из ванной, пересекла спальню и открыла шкаф. Достала оттуда зеленую сумку, расстегнула молнию и сунула письмо внутрь. Затем застегнула молнию, задвинула сумку в самый дальний угол, захлопнула дверцу и села, прислонившись к ней спиной.

Как там говорится? Сердце ушло в пятки. Но сердце мое было вовсе не там. Оно не вдавливало меня в землю всей своей тяжестью. Я вся была собственным сердцем, от пяток до самой макушки, все мое существо вибрировало с каждым его ударом. Все мое тело говорило мне: беги от него. Беги прочь.

Довольно долго мы не знали его имени. Нам хотелось, отчаянно хотелось узнать, кто он. Кто оставляет за собой след из женщин по всему Мичигану, будто разбрасывает серебристые фантики от конфет – на лавках, дорогах, детских площадках. А рядом с женщинами ставит их туфли, чтобы мы знали: это он, это его рук дело.

Мы не знали имени этого человека, но все равно его обсуждали. А как иначе? Мы просыпались и обнаруживали упоминания о нем в утренней ленте новостей и шокированно переглядывались с домочадцами.

Еще одна?

Еще одна.

Он был дрожью, пробиравшей нас в супермаркете, где мы, ожидая в очереди на кассу, перекидывались парой слов с теми, кто стоял за нами, и качали головами, молча соглашаясь: да, этот мир испорчен. Да кто способен на такое?..

Он был пузырьками воздуха, всплывающими в офисном кулере, когда кто-то наливает себе воды. Представить не могу, каково…

Он въелся во все наши экраны, и, даже когда мы не обсуждали его, он, как соринка в глазу, постоянно маячил в поле зрения – пусть даже мы понятия не имели, как он выглядит.

Нам нужно было узнать, кто он. Мы пытались выяснить его имя. Мы исследовали тела мертвых женщин вдоль и поперек в поисках хоть одного отпечатка его пальца, хоть капли семени. Мы писали коды алгоритмов и заставляли их сканировать армейские базы данных, жалобы на сотрудников, кредитные истории. Мы косо смотрели на мужчин, которые выгуливали маленьких собак (отвлекающий маневр?), перебивали нас на собраниях (агрессия?), делили с нами постель (можно ли на самом деле узнать другого?). Он был никем. Он мог быть кем угодно. Он был мужчиной в мире, презирающем женщин.

В конце концов мы узнали, что его зовут Эдвард Ранни. Звучит как выдумка, но это его имя. Такое имя дала ему мать – Эдвард Ранни, нечто из мира старомодных рок-баллад, гитарных рифов, хриплых голосов и скорбных мотивов.

Иногда я думаю о его матери. Мне не нравилось думать о нем самом, но о его матери – почему бы и нет? Я ничего о ней не знаю и видела ее только на видеозаписях из зала суда. Я не читала заметок об этой женщине, не смотрела интервью с ней. Даже ее имя было мне неизвестно. Мамаша Ранни – так я мысленно ее прозвала.

Мамаша Ранни явилась на оглашение приговора сыну. Я смотрела трансляцию на экране. В зале суда она сидит в первом ряду прямо за сыном и поднимается вместе с ним и адвокатами, когда наступает время узнать, сколько лет ему впаяют. Ей не следует вставать. Судья вежливо просит ее сесть на место, но она лихорадочно мотает головой, и в конце концов ей разрешают слушать стоя. Когда ее сына приговаривают к пожизненному, она кивает – так и знала. Когда объявляют, что срок Ранни включает сорок лет обскурации – хотя это тоже не должно было стать для нее сюрпризом, – она закрывает лицо ладонями, как ведущий в прятках. И начинает всхлипывать.

Иногда мне нравится ее себе представлять. Ну, не то чтобы нравится. Иногда я ее представляю. Просто так получается. Я представляю себе мамашу Ранни, но не пожилую женщину в зале суда, прижавшую к лицу руки с розовыми костяшками. Нет, я представляю ее своей ровесницей в однотонном синем платье на пуговках спереди. Почему именно в синем? Почему на пуговках? Не знаю. У меня самой никогда не было такого платья. В моем воображении мамаша Ранни сидит в кресле, волосы падают ей на лицо, у нее на руках младенец. Кто-то открывает дверь, из коридора в комнату льется свет, и она поднимает голову, чтобы взглянуть, кто там. Вот и все, что я себе представляю.

Она дала сыну имя Эдвард, зная, что у него будет фамилия Ранни. Возможно, ей нравилось, как это звучит. Иногда я прижимаю колени к груди и раскачиваюсь взад и вперед. Иногда я думаю о том, каково это – расстаться с собственным ребенком навсегда, знать, что не увидишь его до конца своих дней, хотя оба вы живы. Иногда я выскакиваю на улицу и иду так быстро, как только могу, не переходя на бег. Иногда я представляю ее себе, ту женщину – как она поднимает голову, услышав что-то за дверью.

5

– Вот и проблема явилась, – сказал Хави. И улыбнулся мне своей самой доброжелательной улыбкой.

Проблема. То есть я. Дело было на следующий день, в будни, и я стояла в коридоре возле кабинета Хави, разглядывая его силуэт сквозь дымчатое стекло. Я прекрасно знала, почему меня вызвали на беседу: речь пойдет о том, что произошло с мистером Пембертоном, о том, как я накосячила. Спустя примерно вечность – всего несколько минут – силуэт Хавьера резко вырос, дверь распахнулась, и на пороге возник он сам: в вязаном жилете, с тонкой полосой щетины над верхней губой, похожей на молочные усы.

– Проблема с кислым лицом, – притворно насупился Хави. – Ох, проблема, что же ты натворила?

Он пытался меня подбодрить. Я бы улыбнулась ему, если бы могла, но шутки Хави милыми не назовешь, и я знала, прекрасно знала, что он вполне способен уволить меня с неизменной улыбкой на лице.

Хави жестом пригласил меня в кабинет, и я села в кресло для посетителя. Хави устроился по другую сторону стола и сцепил пальцы.

– Окей. Рассказывай.

– Что рассказать?

– Вот именно: что? Что у тебя там приключилось?

Вразумительного ответа на этот вопрос у меня не было.

– Ничего. Не знаю.

Месяц назад я вышла на работу – в симпатичном, но скромном платье, подходящем для первого дня. Коллеги устроили для меня символический праздник в комнате отдыха. Хави купил капкейки: шоколадные с надписью «С возвращением» и ванильные с надписью «На работу», по две штуки на каждого. Все были очень милы. Никакой неловкости. Бенджамин отвесил комплимент моему платью, Зевс рассказал о своей новой игуане, а Сарэй изобразила, как Хави объедает крем по периметру капкейка, после чего делает большой кусь по центру. Когда сладкое закончилось, Хави проводил меня к рабочему месту и нахлобучил шлем мне на голову. Опустив визор, он сказал:

– Я рад, что ты к нам вернулась, бубочка.

И мне вдруг показалось, что, может быть, именно так все и было. Что меня не убил маньяк, не выбрала правительственная комиссия и не клонировала команда врачей. Что я просто заблудилась в лесу, а потом долго брела по чаще, пока не заметила среди деревьев тропинку, и уже по ней выбралась наружу. В этот момент включился шлем, и я вошла в сеанс. Физически я по-прежнему сидела на рабочем месте, но, открыв глаза, обнаружила, что нахожусь у себя в Приемной. Интерьер был настроен на стандартное оформление: со вкусом обставленная гостиная с двумя диванами и камином. Я опустилась на диван и кликнула в меню «включить камин». Затрещало пламя, лицо ощутило тепло. Здесь мне было спокойно. Хорошо.

На дисплее шлема мигнуло уведомление: через десять минут у меня клиент. Приемная изменилась под настройки клиента – все вокруг помутнело и расплылось, и комната преобразилась в тускло-зеленую палату хосписа. Я тоже преобразилась: оглядев себя, я обнаружила, что стала пожилым мужчиной с узловатыми кистями и плотным брюшком, обтянутым пижамой в горошек. Я легла в больничную кровать и принялась ждать. Зашел мужчина в возрасте. Он устроился в кровати рядом со мной, я обняла его и, когда он прижался ко мне и заплакал, начала медленно, круговыми движениями поглаживать его по спине, как папа гладил меня, когда я болела.

Следующей моей клиенткой оказалась субтильная женщина. Приемная превратилась в залитое солнцем поле, а я приняла свой стандартный рабочий облик. Женщина прикрыла глаза, когда я стала гладить ее по вискам.

Следующим был подросток в обличье полуребенка-полукота. Когда я его обняла, он напряженно замер.

Такая у меня была работа – обнимать людей. Просто обнимать, и все. Хотя говорить «просто» не очень правильно. Вы не хуже моего знаете, что это совсем не просто. Те, кто занимается этим, понимают, что их работа требует точно таких же усилий, как и труд парикмахера, повара или продавца; для нее важны опыт и навыки. Ты учишься считывать настроение людей, догадываться, когда следует ослабить объятия, когда сжать покрепче, а когда отпустить.

Я трудилась в Приемной уже несколько лет, и работа меня устраивала. Может, даже больше, чем просто устраивала. Хави давно ставил мне плотные смены и направлял ко мне сложных клиентов. Отзывы приходили хорошие. У меня было несколько завсегдатаев. То есть все это было у прежней меня. У другой меня, как сказала бы Ферн. У меня же, существующей здесь и сейчас, все шло наперекосяк.

– Ты подзабыла методику? – спросил Хави, барабаня пальцами по столу.

– Да помню я методику, – ответила я.

Хави нахмурился. Он бросил мне спасательный круг, но я за него не ухватилась.

– Может, проблема в моих руках. – Я опустила взгляд на его кисти. – Может, их свело.

Мы с Хави оба понимали, что это чушь собачья, и, более того, понимали, что оба это понимаем. Хави закусил губу с тонкой полоской усов, затем тяжко вздохнул, словно только что придумал выход.

– Что же мне с тобой делать? – тихо протянул он. – Что же мне делать с Лу?

– Можешь уволить меня, – сама предложила я, чтобы не услышать это от него.

Я представила, как приду домой и скажу Сайласу, что меня уволили. Представила, как его лицо изобразит сочувствие, за которым кроется радость. Сайлас не хотел, чтобы я возвращалась к работе в Приемной. Дело не в возвращении к работе, говорил он, а в самой работе, в Приемной, в разных обликах, в том, что ради клиентов мне придется задвинуть собственную (пока еще хрупкую – не сказал он) личность на задний план. Я не стала говорить Сайласу, что именно по этой причине мне и хотелось вернуться на службу, что превращаться в ту, кто дарует утешение, само по себе будет облегчением.

Я упомянула идею возвращения на работу на собрании группы, уверенная, что остальные женщины меня поддержат. Мне даже было немного неловко – словно я прошу единодушной поддержки. Но женщины отреагировали совсем не так, как я ожидала. Они забросали меня общими фразами. Возьми передышку. Ты это заслужила. Успеешь наработаться – у тебя еще вся жизнь впереди. Анжела заверещала громче остальных: «Неужели ты не будешь скучать по малышке?» Все мы с удивлением уставились на нее, а она лишь пожала плечами: «Будь у меня ребенок, я бы любила его так, что не захотела бы с ним расставаться». В тот момент липкий стыд пробрал меня до самых пят, и я подумала, что если сейчас встану и выйду отсюда, то оставлю за собой на полу цепочку влажных следов.

В приливе уверенности (который, вероятно, был всего лишь волной раздражения) я попросила Хави назначить мне смены. Но, разумеется, все были правы, а я ошиблась. Разумеется, мне не стоило возвращаться к работе; не стоило мне есть капкейк номер один.

– Можешь уволить меня, – повторила я, ожидая, что Хави согласится.

Я задумалась о том, каково будет снова осесть дома и проводить там дни напролет – дни, похожие на пылинки, парящие в солнечных лучах, дни, когда Нова будет заходиться ревом при любом моем прикосновении, при любом взгляде на нее, сигнализирующем, что я вот-вот к ней прикоснусь. Долгие дни, когда детские колыбельные играют на повторе. Не для ребенка, а для меня. Я часами слушала колыбельные по кругу и слышала их, даже когда они не играли – в тишине, рядом с тихо похрапывающим мне в ухо Сайласом.

Тем самым утром я вытряхнула все содержимое сумки на рабочий стол, и вместе с помадой и контейнером для обеда оттуда выпал полосатый носочек Новы. «О-о! У меня было так же, когда я вернулась в офис, – сказала проходившая мимо Сарэй и поймала носочек на лету. – Я месяцами хранила в кармане носочек Хлои». Я понимающе улыбнулась – надеюсь, вышло убедительно. Я не могла найти в себе сил признаться, что носок попал туда случайно.

– Я не плохая мать, – вдруг вырвалось у меня.

Хави быстро заморгал.

– Что? Никто ничего такого не имел в виду.

Я закрыла лицо руками.

– Не увольняй меня, – попросила я сквозь пальцы.

Я услышала, как Хави вышел из-за стола и присел рядом со мной.

– Лу, эй. – Он постучал по тыльной стороне моей кисти. – Лу, прекрати. Тебя никто не увольняет.

– Нет?

Хави благодушно развел руками.

– Неужели ты думаешь, что я увольняю всех, на кого поступают жалобы? Да я бы тогда в Приемной один работал.

– Но ситуация ведь так себе? Натворила я дел? – Я выдернула платочек из коробки на столе у Хави и вытерла лицо.

– Носом хлюпать точно не стоит.

– Он сильно рассердился?

Хави склонил голову набок.

– Переживет.

– Значит, очень рассердился.

– Значит, «не бери в голову». Я принес извинения от твоего лица. А у меня настоящий талант извиняться.

Мистер Пембертон впервые посетил Приемную неделю назад. Он явился в облике стройного кудрявого мужчины средних лет в изумрудном свитере с высоким горлом. Заказал просто подержаться за руки. Мы сели на диван, и я взяла его за руки. Поначалу те дрожали, но я уверенно сжала их, и через несколько минут они расслабились. Когда полчаса истекли, мистер Пембертон пробормотал «спасибо» и отнял руки. Я не знала, что дал ему тот сеанс («Мы даруем людям не что-то конкретное, а возможность оного», – сказал бы Хави), но, видимо, что-то все-таки дал, потому что мистер Пембертон назначил повторную встречу.

– Лу, – сказал Хави и поджал губы.

– Что? – спросила я и поспешно добавила, пока он не успел задать вопрос: – Дело не в этом.

– Можем ограничить круг твоих клиентов исключительно женщинами.

– Дело не в этом. – Я почувствовала, что краснею, и пожалела, что сейчас на мне не рабочий облик, сквозь который Хави не увидел бы, как мое лицо становится пунцовым. – Руки свело.

Во второй свой визит мистер Пембертон держался спокойнее, доброжелательнее. Он занял место на дальнем конце дивана и спросил, как я поживаю. Неплохо, ответила я. Нет, даже хорошо. У меня все хорошо. День складывается хорошо. С момента возвращения к работе я говорила так с уверенностью, не машинально, а совершенно честно: у меня все хорошо. И день тоже хороший.

Я взяла мистера Пембертона за руки, и на сей раз те не дрожали, не дрогнули ни разу. Мы проболтали весь сеанс о том о сем – ни о чем. И я держала его кисти, ощущая их тепло всеми своими ладонями до самых кончиков пальцев. Когда прозвенел сигнал об окончании сеанса, мистер Пембертон благодарно кивнул и попытался убрать руки.

Тогда-то все и случилось.

Я вцепилась в его запястья. Крепко вцепилась.

Взгляд мистера Пембертона взметнулся к моему лицу – удивление в глазах клиента сменилось замешательством. Он пытался отнять руки, но я не отпускала. Он не мог высвободиться из моей хватки. Я не давала ему высвободиться. Мы боролись. Но затем мистер Пембертон внезапно сдался и просто уставился на меня, с любопытством и даже немного печально. Нет, не печально. С жалостью – вот как.

Вот он. Тот миг, когда я могла бы его отпустить. Но я не отпустила. В тот самый миг я делала что хотела – только и всего. И, сказать честно, ощущение было восхитительное. Мне было и легко, и задорно, и весело, и вольготно. Его руки были в моей власти. Он не мог высвободиться. Почему? Потому что я не давала ему этого сделать.

– Эй, – произнес мистер Пембертон.

Я вздрогнула, услышав его голос. Я почти забыла, что он все еще здесь, – вот как крепко я за него держалась.

– Эй, – повторил мистер Пембертон. – У вас все хорошо?

Это сработало. Я отпустила его. Руки мистера Пембертона выскользнули из моих. Он опустил взгляд на свои обретшие свободу конечности. А затем пропал. И я осталась в Приемной одна – потрясенная и пристыженная.

– Компания сожалеет, что тебе пришлось такое пережить, – сказал мне Хави. – Сочувствует тебе всеми силами. Мы понимаем, что быстро такое не проходит, что травма иногда напоминает о себе в неожиданные моменты. Мы ценим тебя, Лу. «Мы» в смысле компания и «мы» в смысле я.

Я поерзала в кресле.

– Я благодарна за это.

– А мы благодарны тебе. Но… – Хави воздел палец. – …это все-таки бизнес.

– Я знаю, – прошептала я.

– Тебя никто не увольняет, – снова сказал Хави, – но считай это предупреждением.

Мне удалось сохранить лицо. Я не уволена – это главное.

– А еще, – добавил Хави, – твой рабочий день на сегодня окончен, и ты отправляешься домой.

Подавив желание тут же выскочить из кабинета, я медленно поднялась с места. Хави крутанул свое кресло в одну сторону, затем в другую.

– На этом все, – пробормотал он, будто самому себе.

– До завтра, Хави, – сказала я и выскользнула за дверь, радуясь, что он не окликнул меня, не сказал: «Хотя, знаешь что, – уходи. Уходи и больше не возвращайся».

Приемная была оформлена как комната в видеоигре «Железные перья». Каморка находилась под крышей башни разваливающегося замка на берегу моря. Округлые стены из светлого камня, стол завален засохшими морскими созданиями, которых выловили в океане, что ревет и бушует под единственным окошком в комнате.

Комната в «Железных перьях» представляла собой квест, и выбраться из нее, чтобы пройти в игре дальше, можно было двумя способами. Следовало взять со стола коралл, потереть им верхний лист в стопке бумаг, и на том проявлялись древние письмена – инструкция, как отпереть дверь и добраться до спрятанной среди прибрежных скал шлюпки. Либо нужно было дождаться, когда солнце просочится сквозь ставни под определенным углом и свет упадет на торчащий из стены камень, за которым скрывался ключ от двери. Сам же камень – если положить его в карман – позже служил указателем к кучке похожих камней на берегу рядом с местом, где была спрятана шлюпка.

Я играла в «Железные перья» еще подростком. А как иначе? Все в нее играли. Эта игра была сенсацией, люди обменивались подсказками, строили теории, заключали онлайн-пари на то, кто первым продвинется дальше. Даже сейчас, стоит кому-

нибудь упомянуть игру в беседе, например на вечеринке, со всех сторон звучит хор узнавания и радостные возгласы.

Когда мне было немного за двадцать, мы с моим тогдашним бойфрендом поехали вдоль побережья в сторону Сан-Франциско. Вдруг я заорала «Стой!» и взмолилась, чтобы он остановил машину в ближайшем парковочном кармане. Парень послушался, а я выскочила и подбежала к отбойнику – от вида береговой линии у меня голова пошла кругом. Было что-то знакомое в том, как лежали те валуны. В том, как набегали и вскидывались волны. Бойфренд подошел и встал рядом.

– Ты как? – спросил он. – Тебе нехорошо?

– Да. Нет. Я уже бывала здесь.

– Когда? В детстве, что ли?

– Наверное.

Но я солгала. До той поездки я ни разу не бывала в Калифорнии, никогда не ездила вдоль побережья. Я не понимала, почему береговая линия кажется мне знакомой, знала лишь, что мне нужно выйти и увидеть ее вживую. Я еще раз извинилась, мы вернулись в машину и поехали дальше. Меня осенило несколько дней спустя – разгадка всплыла в сознании, как обнажаются камни на мели во время отлива. Ту самую береговую линию я видела в игре «Железные перья». Я поискала картинки и убедилась, что права. Дизайнеры использовали в качестве образца снимки того самого участка взморья.

Примерно через год после выхода «Железные перья» отозвали из-за угрозы возбуждения судебных исков. Люди пропадали в игре и отказывались возвращаться в реальность. Забивали на работу и отношения, а иногда и на базовые потребности собственного тела. Выяснилось, что большинство этих «пропавших» сидели в той самой комнате в замке на берегу моря. Люди могли пройти дальше – за время, проведенное в игре, они успевали найти оба выхода из комнаты, – но не делали этого. Им хотелось остаться там, говорили они. Других объяснений у них не находилось. Им просто хотелось остаться.

Ту самую комнату в башне замка у моря, только без морских обитателей и спрятанных ключей, выхолощенную буквально до голых стен, компания использовала при разработке дизайна Приемной, которая имела вид гостиной с двумя диванами и камином. Компания не ставила целью, чтобы клиенты догадывались: перед ними та самая комната из «Железных перьев» – теперь она выглядела как гостиная, – но предполагалось, что люди должны испытать то же чувство узнавания, какое испытала я во время поездки вдоль береговой линии. Что им захочется там задержаться.

Что тут скажешь? Я и сама это ощущала. Тот магнетизм. То притяжение. Иногда я засиживалась в Приемной даже после конца рабочего дня. Иногда я заглядывала туда в собственные выходные. Даже сейчас я иногда захожу в нее поздно ночью, чтобы побыть одной.

6

Я вернулась домой в районе обеда, все еще мучаясь стыдом после выговора, все так же ошарашенная тем, что натворила. К моему изумлению, Сайлас был дома. Он расхаживал по гостиной с Новой на руках. Лицо у той было как прокипяченная соска для бутылочки, кудряшки торчали во все стороны, от нее исходили волны жара. У Новы была температура под тридцать девять. Из яслей позвонили Сайласу – родителю по умолчанию.

Родитель по умолчанию, мысленно повторила я. И невольно подумала, что лихорадка Новы тоже в каком-то роде моя вина. Потому что это не я засунула ее носочек в сумку, а он завалился туда случайно.

– Но почему ты мне не позвонил? – спросила я у Сайласа, расхаживая по комнате вместе с ним.

– Я не хотел…

– Чего не хотел? Тревожить меня? Но я ведь теперь все время буду переживать: случись с ней что-нибудь, ты мне не позвонишь, потому что не захочешь меня тревожить.

– Это… – Сайлас остановился, – …звучит логично.

– Конечно, блин, логично.

– Прости, Уиз. Мне жаль. Честно. Я тут все хожу и хожу с ней. В неотложке не принимают, если температура ниже сорока.

– Давай Дину позвоним. Он скажет, как быть.

Дин ответил на четвертом гудке. Видеозвонок он отклонил – такое стало водиться за ним после моего убийства. Я старалась не придавать этому значения, но, разумеется, придавала. Возможно, Дину было слишком мучительно снова видеть меня – после того, как он отгоревал утрату. Я старалась не думать об этом, но, разумеется, думала. Услышав «алло» Дина, я испытала облегчение. Перевела звонок на настенный экран, чтобы Сайлас тоже мог его слышать. Голос Дина загремел на всю гостиную.

– Луиза? – сказал он. – Погоди секунду.

– У Новы жар, но в неотложке не принимают, – затараторила я.

– Погоди, – перебил меня Дин, – перейду в другую комнату. – Там, где он находился, вроде не было шумно. Я даже разобрала шарканье его ног. – Окей, – сказал он. – Повтори-ка еще раз.

– Ты на работе?

Дин много лет отказывался выходить на пенсию и продолжал работать в больнице. Никто больше не умеет держать все в таком порядке, аргументировал он, и обучить кого-то этому нереально. К тому же чем еще заниматься на пенсии? Гулять? Читать романы? Садовничать? Когда я последовательно ответила «да» на все эти вопросы, он издал звук, будто отхаркивает мокроту.

Но все эти разговоры велись до того, как меня убили, по субботам, в его единственный выходной, когда мы болтали по часу. Мы и сейчас созванивались по субботам. Предъявить ему мне было нечего – Дин никогда не пропускал звонки, – но теперь наши разговоры длились максимум десять минут, а потом он говорил, что у него дела.

С момента моего возвращения к жизни Дин навестил меня только один раз. Через неделю после того, как меня привели в чувство. Казалось, будто он в замешательстве. На протяжении всего визита он придирался к врачам, маячил в дверях и подносил мне тарелки с едой. Перед уходом потрепал меня по плечу – как-то нехотя, словно опасался, что рука прилипнет. Мы с Сайласом это обсудили: Дин все делал по-своему, и я изо всех сил старалась не обижаться на него за это. Я видела, как он повел себя после смерти Папули: вышел на работу на следующий же день после похорон. Дин такой, какой есть; всегда таким был.

– Я дома, – ответил Дин, не вдаваясь в подробности. – Жар?

– Мы только неделю назад у врача были на контрольном осмотре в девять месяцев, – сказала я, словно это имело какое-то значение. И умолчала о том, что недавно, спустя три месяца после пробуждения, сама прошла контрольный осмотр, рекомендованный комиссией по репликации. – Доктор Восс сказал, что у Новы все хорошо. Все отлично. Все по графику. Все по нормативам.

– Высокая? – перебил меня Дин.

– По росту?

– Нет. Высокая у нее температура?

– А-а. Тридцать восемь и восемь.

– И что сказали в неотложке – до какой температуры не рыпаться?

– До сорока.

– Окей, это стандартная рекомендация. Положи прохладную тряпочку ей на лоб. И если волнуешься, выезжай в больницу, когда температура поднимется до тридцати девяти с половиной.

– Я волнуюсь.

– Знаю. Но волноваться не стоит. Как-то раз, когда у тебя был жар, Папуля всю ночь просидел с тобой в машине на парковке напротив больницы.

– Серьезно? Я об этом ничего не знаю.

– Потому что это была глупость. Просидеть всю ночь в машине с больным ребенком? Какого черта парковаться через дорогу от больницы? Этот вопрос я тогда задал твоему отцу. И знаешь, что он мне ответил? Что перепарковаться будет быстрее – на двадцать минут быстрее, чем ехать от дома.

– И мне в итоге нужно было в больницу?

– Нет. У тебя был жар. У детей такое случается. А он был просто глупцом, который любил тебя без памяти. – Так Дин всегда описывал Папулю.

– И тебя, – добавила я. – Тебя он тоже любил.

– Послушай, Луиза…

– Тебе пора, у тебя дела.

– Именно.

– Но можно мы тебе позвоним, если все-таки загремим в больницу?

Меня вдруг придавило тишиной на другом конце линии и расцветающим в этой тишине страхом, что Дин скажет «нет». Я вспомнила, что Ферн сказала в баре о своих родителях. Они мне не семья. Вспомнила об экс-бойфренде Анджелы, не выпускающем ее из вида. В голове у меня снова зазвучал голос Анджелы. Будь у меня ребенок, я бы любила его так, что не захотела бы с ним расставаться.

– Конечно, – наконец произнес Дин. – Если будет сорок. Можете выезжать, когда поднимется до тридцати девяти и пяти.

После этого он отключился.

Нова на руках у Сайласа повернулась ко мне; ее глаза напоминали подрагивающую жидкость: ткнешь пальцем – пойдут круги. Нова пристально посмотрела на меня, потом вытянула ручку и махнула ею в мою сторону. Я остановилась. Застыла.

– Стой. Сай. Ты это видел?

– Что видел?

– Можно я возьму ее на секундочку?

– Уверена? Она ведь начнет… – Плакать, так и не добавил Сайлас. Потому что запах у тебя чужой, незнакомый, никогда не сказал бы он. Потому что ты ей не мать, не настоящая мать, никогда не сказал бы он, но, может быть, подумал?

– Она потянулась ко мне, – пояснила я. – Вот только что.

– Правда? В смысле, конечно, – исправился Сайлас. – Конечно, держи. Вот так.

И мы совершили ритуал передачи ребенка от одного молодого родителя другому. Я уложила Нову головой себе на локоть, и мы с ней оказались лицом к лицу.

– Фух. Я прямо чувствую, как от нее жар исходит.

Нова разглядывала меня, ее кожа была покрыта испариной, глаза метались туда-сюда, тщетно пытаясь сфокусироваться. Я ожидала, что она, как всегда, скривит мордашку и заревет. Вместо этого Нова повторила тот же жест, что и минуту назад. Она вытянула ручку и махнула ею возле моего уха.

– Вот! Ты видел?

– Ее лихорадит. Она к сережке твоей тянется, – сказал Сайлас.

– Думаешь?

Возможно, он был прав – серьги на мне были крупные и блестящие. Я отстегнула одну и предложила малышке, но она не обратила на серьгу внимания и опять махнула рукой возле моего уха, сжав пальчики у меня под подбородком.

– Нет, – поразилась я, – она к волосам моим тянется.

– К волосам?

– К моим бывшим волосам. К тем, что я отстригла. Она помнит их еще длинными.

– Она слишком мала, чтобы что-то помнить. В книгах написано…

Но тут Нова повторила тот жест.

– Ба-а. Ты только погляди на это, – с улыбкой прошептал Сайлас.

– Ты вспомнила меня, пухляш? – Я прижалась лбом ко лбу малышки, ощущая ее жар. – Вспомнила меня?

Нова не сопротивлялась – я носила ее на руках один потный час за другим. Больше того, она сама за меня схватилась. И я тоже горела, как в лихорадке. Когда я попыталась передать Нову Сайласу, малышка вцепилась в меня, и ее острые ноготки оставили у меня на коже болезненные следы в виде крошечных полумесяцев. Я не ревновала из-за ее любви, из-за того, что она предпочитала Сайласа, но она столько раз меня отвергала, что я невольно испытала тихое удовлетворение: сейчас, болея, она хочет ко мне. Все-таки мы с ней – наш пот, наши души, наша кожа – имеем более глубокую связь. Так уж это устроено с детьми: они наши частички, которые существуют отдельно от нас, и можно любить их так, как никогда не полюбишь себя.

Когда температура у Новы подскочила до тридцати девяти и пяти, Сайлас собрался вызывать автотакси. Но в тот же миг жар пошел на спад. День пошел на спад вместе с ним и перетек в ночь. Лоб у Новы взмок от пота, и ее кожа на ощупь опять стала кожей и больше не напоминала кипяток. Я уложила ее в колыбель. Мы с Сайласом стояли рядом и смотрели, как малышка спит. То и дело прикладывали руки к ее лбу. «В самый последний раз», – пообещали мы с ним друг другу. В черт знает который час Сайлас прикрепил температурный датчик к пяточке Новы и сказал мне: «Пойдем немного поспим».

В кровати, уже засыпая, я снова вспомнила о зеленой сумке, лежащей в темноте, за дверцами шкафа, в дальнем углу комнаты. Я так и не распаковала ее. Что, если сделать это сейчас? Что, если я встану с постели посреди ночи и на глазах у ошарашенного Сайласа начну вынимать из сумки одну вещь за другой? Что, если я воскликну: «Ну и ну! Ты только погляди, что твоя первая жена сюда насовала!»

– Сайлас, – буркнула я – или скорее выдохнула.

С другого края кровати донесся ответ:

– Я уже почти уснул.

Но я ему так и не призналась. Какой в этом смысл? Он бы только расстроился. Да и зачем это делать? Женщина, которая собрала ту сумку, – не я. Она не знала того, что знаю я, – каково это: едва не лишиться всего на свете. Она – бедняжка, приземленная душа. Тогда как я – возвышенная.

– Лу? – пробормотал Сайлас. – Что такое?

Я призналась в другом.

– Я кое-что натворила. На работе.

Я рассказала Сайласу, как схватила мистера Пембертона за руки, о выговоре от Хави, о предупреждении. Я уже настроилась услышать от Сайласа то, что он должен был сказать: вот и доказательство, что мне не стоило возвращаться к работе. Что мне следует побыть дома. Что он меня предупреждал.

Но неожиданно Сайлас сказал:

– Вполне понятная реакция.

– Серьезно? Мне не понятная.

– Конечно. Тебе нужен был какой-то якорь.

Я перекатилась на другой бок, легла лицом к нему.

– Прости, конечно, но звучит это как строчка из дурной поп-песенки.

– Каждому нужен в жизни якорь.

– Звучит как строчка из песни похуже.

– Каждому ну-ужен в жи-изни якорь, – пропел Сайлас скрипуче и фальшиво. – Пусть даже рука-а старика-а.

– Сай?

– Что?

– Можешь секундочку побыть серьезным?

– Могу даже десяток минуточек.

– Точно можешь? Потому что ты все еще говоришь голосом поп-певца.

– Прости. Я серьезен. Видишь? Снова нормальный голос.

– Смотри. – Я задрала штанину пижамы. – Мой шрам пропал.

Я показала на икру, где у меня с детства был извилистый шрам. Теперь на том месте была гладкая кожа.

– Я только вчера заметила, – сказала я. – Забавно, да? Я помню, как заработала его. Мне было девять. Я заложила слишком крутой вираж, нога соскользнула со свифтборда и зацепилась за лавку. Крови натекло – ужас. Куча народу подошла помочь. Я чуть сознание не потеряла. Я знаю, что это было. Что это было со мной. Но не с этой ногой. Которая принадлежит мне.

– Хм-м-м, – протянул Сайлас.

Я сунула руку под футболку, провела ладонью по животу, гладкому от пупка до паха – ни рубца, ни следа от швов; еще один шрам, которого не было, – от кесарева сечения. Раньше я часто гладила его, водила по нему пальцами. Врач сказал, что шрам станет похож на улыбку. Я надавливала на него и ощущала тупую боль. Сейчас не было ничего – ни шрама, ни улыбки.

Сайлас дотронулся до моей руки, остановил ее.

– Я не такая? – спросила я у него.

– Не такая?

– Не валяй дурака.

– Я не валяю. Не такая, как что?

– Не такая, как прежде. Не такая… какой была.

Не знаю, что я хотела от него услышать. «Да, ты совершенно другая женщина, новая и улучшенная версия себя». «Нет, ты все та же Уиз, такая же, как и раньше».

– Конечно, не такая, – произнес Сайлас.

– Я думала, ты скажешь «нет». – Я дотронулась до места на ноге, где когда-то был шрам, провела по нему пальцем – по шраму, который помнила. – Потому что я пытаюсь… – Но я не знала, чего пыталась добиться.

– Эй. Погоди, – сказал Сайлас. – Дай поясню.

– Поясни, пожалуйста.

– Ты – по-прежнему ты. – Он снял мою руку с ноги и стиснул, чтобы я перестала нервно водить ею по телу. – Конечно, ты – это ты. Я всего лишь имел в виду, что жизненный опыт меняет человека. А ты, скажем так, всякого повидала. Так ведь?

– Наверное.

– Я ведь тоже не такой, правда?

– Не знаю. Ты все так же оставляешь тарелки по всему дому.

Сайлас прыснул.

– Уиз, когда я говорю, что ты не такая, как раньше, я вроде как имею в виду, что мы не такие, как раньше. Все мы.

Я наконец заставила себя поднять на него взгляд. Сайлас смотрел на наши руки, сплетенные пальцы.

– Когда родилась Нова, ты была… – продолжил он, – в общем, я думал, что доктор может…

– Что? – перебила я его не самым доброжелательным тоном. Я знаю, что за диагноз поставил бы мне врач, скажи я ему, какие чувства испытываю. Молодая мать, которой кажется, что от нее осталась одна оболочка; я знала, что это такое. Но мне не хотелось об этом думать, не хотелось, чтобы Сайлас произносил эти слова вслух: мне казалось, что если дать этому недугу имя, он меня заметит, вновь обратит на меня свое жуткое мрачное око.

– Прописать тебе что-то, – вопреки моим ожиданиям закончил Сайлас. – Обстановка была, скажем так…

– Паршивая, – предложила я.

– Я собирался сказать «напряженная». И вид у тебя был…

– Отчаявшийся, – не сдержалась я.

– Я хотел сказать «печальный». И теперь тебе явно…

– Лучше, – сказала я.

– Я и хотел сказать «лучше». – Судя по голосу, Сайлас улыбался.

– Мне лучше, – сказала я. – Да.

– Хорошо, – сказал Сайлас. – Мне тоже.

Он посмотрел на меня, и я увидела, что он плачет.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал Сайлас.

– Сай… – начала я.

Он покачал головой.

– Дай поясню. Я рад, что ты здесь.

«Через друзей» – так мы с Сайласом договорились отвечать на вопрос, как мы познакомились. Люди всегда его задают, надо только подождать.

Правда в том, что я познакомилась с Сайласом, когда он встречался с моей соседкой. Мы с ней подругами не были – по крайней мере, поначалу. Соседку я нашла через приложение. Мы обе считали, что куда проще жить с незнакомым человеком – так гораздо больше шансов, что все будут мыть за собой посуду, чистить кошачий лоток и тому подобное. Соседку звали Джессап, и нет, это не сокращенное от «Джессика», и «Джесс» ее тоже звать не стоит. Джессап – таково ее имя. Раз десять, не меньше, я слышала, как она объясняет это другим.

Мы с Джессап прекрасно ладили, наше добрососедство подкреплялось тем, что мы не бросали куртки где попало и делили коммунальные расходы поровну. А еще Джессап мне нравилась. Она выразительно вскидывала и сводила брови-скобки. Фальшиво пела рок-баллады семидесятых, рисовала птичек на списках продуктов и приносила пахлаву с фисташками из тетиной пекарни. У нее на все имелось свое мнение, и она озвучивала его без всякого стеснения. «У меня есть теория на этот счет», – говорила Джессап так часто, что я начала ее передразнивать. «У меня есть теория на этот счет!» – восклицала я, когда она сообщала, что купила средство для мытья посуды. «У меня есть теория на этот счет!» – когда она говорила, что пора платить за квартиру. В ответ на мои шуточки Джессап лишь смеялась – одно из многих свидетельств ее добродушной натуры.

В глубине души мне было невдомек, откуда у нее столько разных суждений по каждому вопросу. Не то чтобы меня не учили размышлять; меня учили рассматривать вещи под разными углами, пока в голове не сложится объемная картинка. Придерживаться одной незыблемой позиции неразумно, это признак лени или даже невежества, учили меня. Но втайне мне казалось, что чувство при этом должно быть классным – примерно как если шлепать по задницам пробегающих мимо людей.

Я была сдержаннее, куда сдержаннее, чем Джессап. Моя сдержанность позволяла мужчинам проецировать на меня свои романтические представления. Они приписывали мне интересы и черты характера на свой вкус. И чаще всего я с ними не спорила. Какой же я была на самом деле? Несмотря на сдержанность, я постоянно думала о том, как ведут себя другие, как они поступают и – чаще всего – как они воспринимают меня. Сколько лет мне тогда было? Двадцать три? Двадцать четыре? Детский период взрослой жизни.

А еще в голову лезли довольно дикие мысли, которые порой без предупреждения вылетали у меня изо рта. Я представляла, что во мне живет ядовитая гусеница – такая бугристая, разноцветная, щетинистая; то и дело она выбирается наружу, протискиваясь у меня между губами. Когда подобное происходило в присутствии мужчин, с которыми я встречалась, те реагировали с восторгом, будто это они открыли во мне дурную сторону, будто я сама за собой такого прежде не замечала.

Не помню, когда мы с Сайласом впервые увидели друг друга. Вероятно, это произошло у меня в спальне – то бишь в нашей гостиной. Мы с Джессап жили в квартире со сквозной планировкой: войдя в парадную дверь, вы оказывались в моей комнате; если пройти ее насквозь, попадешь в комнату Джессап; пройдешь и ее – очутишься в кухне; пересечешь ту – и доберешься до ванной, располагающейся в самом дальнем конце квартиры.

Джессап подолгу принимала душ и вечно опаздывала, так что с Сайласом мы, скорее всего, познакомились, когда он разгуливал по комнатам в ожидании своей девушки. Точную дату я не помню.

Зато помню, как десятки раз мы с ним о чем-то болтали, а мимо нас, выгнув брови вопросительными знаками, носилась Джессап в полотенце и выкрикивала извинения.

– Она высокоскоростной поезд, – однажды сказала я, когда Джессап прошмыгнула мимо.

– Она комета, – возразил Сайлас.

– Она лань, – сказала я.

Сайлас нахмурился.

– Она пьянь?

– Нет! Лань. Как животное.

– А-а, фух. Я на секунду подумал, что ты меня предостеречь пытаешься.

– Я имела в виду, что она шустрая.

– Не очень-то вежливо называть соседку шустрой, знаешь ли. – Сайлас улыбнулся.

В те времена он носил длинные волосы, которые доставали ему до плеч и чуть завивались на концах. Я прозвала его принцем Валиантом, хоть и не знала, кто такой этот принц Валиант, и, честно говоря, до сих пор не знаю. Принц со слегка вьющимися волосами – думаю, в этом я не ошиблась. Сайлас не слишком высок, всего на дюйм выше меня, но он всегда утверждал, что мы одного роста. Однажды мы измерили друг друга, по-детски оставив карандашные пометки на дверном косяке у Джессап. Помню, как рассказывала кому-то – возможно, даже самой Джессап, – какие сексуальные у Сайласа предплечья. Тогда мне нравилось выбирать какую-то часть тела у мужчин – причем всегда что-то необычное, не пресс и не задницу – и заявлять, что меня к ней влечет. В какой-то период это были мочки; мне нравятся, когда они небольшие, сообщала я всем. Когда я познакомилась с Сайласом, у меня был пунктик на предплечьях. Такой у меня был личный прикол. Вряд ли хоть раз в него въехал кто-то помимо меня.

В какой-то момент я заметила, что Сайлас начал заходить за Джессап раньше назначенного – на несколько минут, хотя Джессап собиралась все с той же черепашьей скоростью. Мне не приходилось искать с ним встречи, как и ему – со мной. Нас, как бусины на нитке, столкнула сама планировка квартиры. В те дни я проводила дома много времени, отыгрывая последний сет в процессе расставания с бывшим: мы с ним встречались в виртуальном пространстве, ругались и трахались, хотя в реальном мире вообще были не способны найти общий язык.

Поначалу я считала своим долгом составлять компанию Сайласу, пока Джессап прихорашивается к свиданию. В фильмах эту задачу всегда берет на себя соседка с «крабиком» в волосах, единственная миссия которой – дать мудрый совет запутавшимся влюбленным. Все совершенно невинно. Ничего такого. Мы с Сайласом перешучивались, пока в дверях в конце концов не возникала одетая Джессап. «Пока, Лу!» – бросали они, выходя за дверь. Сайлас при этом всегда пригибал голову, словно дверной проем был низковат для него (отнюдь) или он сам – слишком высок (ничего подобного).

Сайлас не флиртовал со мной. Я с ним тоже не флиртовала. Поначалу не флиртовала. Принципиально, убеждала я себя, но на самом деле я боялась быть отвергнутой. Я решила, что Сайлас вообще не считает меня привлекательной, потому что однажды я была в своих самых коротких беговых шортах, а он даже ни разу не взглянул на мои ноги. Ноги были единственной частью моего тела, которой я гордилась. Длинные, подтянутые и изящные – своими голыми ногами восхищалась даже я сама. Как-то раз я заметила, что Сайлас разглядывает мою лодыжку – точнее, бугорок кости, выступающей сбоку, – но тут Сайлас заморгал, и до меня дошло, что он просто смотрел в никуда, и моя лодыжка была там же, где застыл его взгляд.

Я поняла, что Сайлас интересует меня, когда сначала умолчала о своих виртуальных встречах с бывшим, а потом намеренно рассказала о них, чтобы посмотреть на его реакцию, сдобренную нехилой тревогой за мое душевное здоровье.

– Ты такой приличный человек, – однажды сказала я Сайласу, имея в виду его отношение не к ситуации с моим бывшим, а к чему-то еще, не помню, к чему именно. Я сказала это в шутку, но он вдруг переменился в лице. На следующий день Джессап сообщила, что они с Сайласом расстались. Я спросила почему, прикладывая все усилия, чтобы в голос не просочилась медовая радость, золотистым сладким комком внезапно набухшая у меня в горле. Джессап только фыркнула, и я решила не спрашивать, что это значит.

Наверное, ничего, сочла я, поскольку после этого Сайлас не связался со мной ни единым способом из множества, что имелись у него в распоряжении. И заранее на свидания с Джессап тоже больше не приходил – потому что свиданий больше не было. Тебе все почудилось, убеждала я себя. Раскатала губу, попрекала я себя. И начала проводить в виртуальной игре в пузыри вдвое больше времени – так я в то время справлялась с депрессией и поползновениями бывшего. Я парила и расширялась, множилась и сияла. Я не плакала и не ныла. Я превратилась в множество пузырей. И почти забыла Сайласа. Он остался вероятностью, которая так и не воплотилась в жизнь. До поры до времени.

Ровно через три месяца после того, как Джессап объявила о разрыве, – день в день, я даже проверила, – Сайлас прислал мне сообщение. Мой номер он попросил у Джессап. Может, сходим на свидание?

– Он попросил мой номер у тебя? – позже уточнила я у Джессап и не забыла при этом поморщиться, хотя внутри у меня опять все сияло и цвело.

– Нет. Я сама дала ему твой номер. В смысле, это я ему предложила. После того, как он рассказал мне о своих намерениях в отношении тебя. – Джессап стояла между нашими комнатами, привалившись к дверному косяку, на котором мы с Сайласом когда-то отметили наш рост. Более того, она стояла, закинув руку за голову, и кисть ее лежала точно на наших карандашных пометках, хотя Джессап об этом даже не подозревала.

– О своих намерениях? Он так и сказал? В смысле, прямо такими словами?

Джессап скривилась.

– Угу.

– М-да. Я как минимум по этой причине должна ему отказать.

Но я не отказала. Мне понравились его слова и намерения. Кроме того, я уже ответила ему согласием.

– Прости, – сказала я Джессап. – Я чувствую себя козой.

– Ну и зря. – Она свела свои подвижные брови, затем расслабилась. – Ты ничего такого не сделала. И он повел себя как подобает.

– Да, он очень приличный человек.

– Приличный. – Джессап прижала руку к груди и снова привалилась к косяку. – У меня сейчас просто сердце выпрыгнет.

Джессап съехала из квартиры меньше чем через месяц. К тому моменту мы с Сайласом уже официально были вместе, хотя он ни разу не приходил к нам дожидаться, пока я соберусь, и ночи мы всегда проводили у него. Именно подобной драмы она пыталась избежать, выбрав в соседки незнакомку, объяснила мне Джессап, когда вывозила вещи. Она опять стояла в дверях – на сей раз в других, в тех, которые вели наружу. Я сидела по-турецки в своей разобранной постели, поскольку проснулась незадолго до того и обнаружила, что Джессап собрала вещи и выезжает. Было понятно, что она отрепетировала эту речь и что, услышав ее, мне надлежало устыдиться.

Дело вовсе не в Сайласе и не во мне, пояснила Джессап, это ее не смутило. Но было бы куда проще, если бы мы с ним не рухнули друг другу в объятия, сказала она, если бы мы скрывались, если бы встречались тайком. То, как все закончилось, оставило у нее ощущение, что с ней обошлись бездушно, добавила соседка напоследок.

7

На следующую встречу группы я приехала заранее, надеясь поймать Ферн до того, как начнется собрание; глупая затея, если задуматься, поскольку Ферн вечно опаздывала. Я пошла в туалет – отчасти потому что хотелось писать, отчасти чтобы просто убить время – и, выйдя из кабинки, наткнулась на стоящую у дальней раковины Лейси, которая слой за слоем наносила на губы темную помаду, превращая рот в черную дыру. Она закрыла тюбик, осмотрела зубы, затем подошла к соседней раковине.

– У меня есть приглашение, – сказала она.

Вот уже пару недель я замечала, что Лейси пристально следит за мной во время встреч группы. Не почувствовать на себе ее острый, как игла, оценивающий взгляд было невозможно. Когда я посмотрела на Лейси в упор, она не отвела глаза, как сделал бы любой нормальный человек. Она все пялилась на меня, даже пару раз моргнула, но затем все же отвернулась.

– Что за приглашение? – уточнила я.

– Для тебя. – Лейси улыбнулась. – Не переживай. Ничего сомнительного.

– Ничего сомнительного? Это хорошо.

Она принялась объяснять, что вступила в группу сыщиков-любителей, расследующих серьезные висяки – нераскрытые убийства, нападения и изнасилования. Они прозвали себя «Люминолами». Люминол, сообщила мне Лейси, это такой порошок, которым детективы раньше посыпали места преступлений, чтобы понять, где замыли кровь. В «Люминолах» состояло семь человек – они регулярно встречались, чтобы обсудить свои теории и находки. Расследования велись исключительно онлайн: команда прочесывала чеки за авто и счета за услуги экранов, сверяла показания свидетелей и тому подобное.

– Мы не бегаем по городу с лупами, нарядившись в плащи, знаешь ли, – сказала Лейси. – Ну так?..

– Ну так что? – переспросила я.

– Ну, я приглашаю тебя.

– Вступить в вашу группу?

– Подумай об этом, Лу. Ранни поймали. Он признался. Я знаю, кто меня убил. – Она ткнула себя пальцем в грудь. – Но представь, каково это – не знать, кто тебе навредил. Не знать, кто убил твоего любимого человека. Или думать, что знаешь, но заблуждаться.

Лейси хотела, чтобы я пришла к ним на встречу или даже обдумала вступление в их ряды.

– Это не чисто моя инициатива, – сказала она. – Все мы хотим, чтобы ты была в команде.

– Все-все «Люминолы»?

Лейси поджала губы.

– Легко тебе глумиться.

– Я не глумлюсь, – возразила я. Хотя, конечно, немного глумилась. – Других ты тоже пригласила? Ферн и остальных?

– Только тебя.

– Почему только меня?

Подумала, что я легко вольюсь в дело, объяснила Лейси, что сочту это занятие занимательным. Она сверкнула глазами, когда произносила слово «занимательным», словно ждала от меня очередной насмешки. Но то, что Лейси присоединилась к этим «Люминолам», меня отнюдь не насмешило. Больше того, я порадовалась, что она нашла людей, которые ее понимают (каким бы смыслом она ни наделяла это самое понимание). Всякий раз беседуя с ней, я невольно представляла тот круг на песке, который оставила ее свисающая с карусели нога: он означал, что Ранни усадил Лейси на карусель и раскрутил. И при мысли об этом я ощущала прилив гордости за то, что каким-то образом сбежала, уползла, улизнула от него. Пусть даже он меня все равно нагнал.

Я сказала Лейси, что подумаю над этим предложением, хоть и знала, что это ложь. Я не из тех женщин, которые читают детективы или играют в расследования в виртуальной реальности. Мне не требовалось разбираться, зачем одни незнакомцы причиняют боль другим незнакомцам. Люди непознаваемы, жизнь – хаос; уж что-что, а это я знала прекрасно.

К тому же в помощи «Люминолов» я не нуждалась. У меня имелся собственный план.

Ферн пришла в разгар собрания. Она проскользнула в зал и как ни в чем не бывало уселась на свое место, будто выходила попить.

– Нам очень жаль, что тебе пришлось прерваться, Анджела, – сказала Герт, бросив многозначительный взгляд на Ферн, на лице которой не отразилось ни намека на раскаяние. – Пожалуйста, продолжай.

Ферн поймала мой взгляд и показала кончик языка. Я в очередной раз подумала о письме, которое стащила у нее из дома, которое достала из зеленой холщовой сумки, которое прямо сейчас лежало у меня в кармане.

Анджела рассказывала нам о своей новой работе. У нее был ужасно гордый вид, как у гусыни, что выгнула шею и распушила перышки. Некрасиво так говорить, но самодовольство некоторых людей очень бесит, и я относила Анджелу именно к таким людям. Возможно, проблема была во мне: какое мне дело до того, где Анджела проводит дни? А может, и в Анджеле: задрав нос и глядя на нас свысока, она говорила о новой работе так, будто все мы претендовали на эту должность, но выбрали именно ее.

Раньше Анджела работала в «Авто-Гоу-Гоу», где заносила в систему мелкие повреждения автотакси, когда те возвращались на базу: комок жвачки в подстаканнике, следы ботинок на приборной панели и тому подобное. Задача Анджелы заключалась в том, чтобы правильно вносить эти данные в таблицы, заказывать химчистку салонов и выписывать подлые штрафы. Обо всем этом я знала, потому что Анджела жаловалась на работу каждую неделю. Работа была паршивая. Коллеги тоже так себе – неряшливые, невнимательные, неспособные следовать простейшим правилам. Подразумевалось: Анджела в сравнении с ними была молодцом, исправляла то, что испортили другие.

Но вот Анджела нашла себе новое дело, нечто покруче. Новую работу она описывала избитыми фразами. Это было «захватывающее начинание», которое «раздвинет границы», задействует «все ее таланты» и выведет ее на «новый уровень». Ей даже придется иногда ездить в Детройт на планерки и совещания – она сделала акцент на этом слове. И обвела всех нас надменным взглядом, раздув при этом ноздри. Выкусите, говорили те ноздри. Я же вам говорила, сообщали они. Взгляд Анджелы на мне не задержался, и я вздохнула с облегчением. Понятия не имею, какое выражение приняло бы мое лицо, уставься она на меня.

В конце концов Лейси произнесла вслух то, о чем думали все остальные.

– И чем ты там занимаешься?

Анджела, очевидно, ждала именно этого вопроса. Она медленно покачала головой, губы расползлись в улыбку.

– Простите, – ответила она. – Не могу вам рассказать. Не только вам. Вообще никому. Я подписала соглашение о неразглашении. Это означает…

– Что тебе нельзя ни о чем рассказывать, – закончила за нее Лейси. – Все это знают.

Улыбка Анджелы увяла.

– Я не могу его нарушить. Правила очень строгие. Но вы не волнуйтесь. Скоро мы запустимся. И вы сами все увидите.

– «И вы сами все увидите», – повторила я, когда мы с Ферн сидели в кондитерской в центре города, пытаясь расправиться с горой пирожных, которые она заказала. – В исполнении Анджелы это звучит как угроза.

– Она явно вступила в секту, – заявила Ферн.

– Либо в секту, либо в торговые представители какой-нибудь фармкомпании, – сказала я.

– По-моему, она превращается в тигра.

– По-моему, она превращается в клубок чистой энергии.

– По-моему, она превращается в прокладку.

– В прокладку? – переспросила я.

– С крылышками. – Ферн помахала руками и обняла стол.

Анджела была легкой мишенью для насмешек. А еще злобные шутки – а таковыми они и были – означали: «Я такая же, как она? Нет, ты не такая. Фух, это хорошо, ты тоже не такая». Передать не могу, как часто женская дружба строится на подобном фундаменте.

– Послушай-ка, – обратилась я к Ферн.

Она закинула в рот очередное пирожное.

– Слушаю.

Но отрепетированные слова, как сахар, растаяли у меня на языке. Когда мы сели за столик, я вытащила письмо из кармана, и с тех самых пор оно лежало у меня на коленях. Край конверта замялся, потому что все это время я нервно его теребила.

– Ты стащила мое письмо, – сказала Ферн. – Ты об этом?

Я уставилась на нее.

– Ты знала?

Ферн внимательно осмотрела свои перепачканные карамелью пальцы и облизала один.

– Я не думала, что ты заметишь, – сказала я. – Конверт был запечатан.

– Я не открываю их, потому что и так знаю, что там написано.

– А вот я открыла. – Я продемонстрировала Ферн улику. – Прости. Мне было любопытно.

– Думаешь, я не знаю, что такое любопытство? Мадам, да я вся – одно сплошное любопытство. Я как сотня кошек, которых оно сгубило.

– Можно вопрос?..

– Какой? Почему я хочу его навестить? – спросила Ферн.

Она посмотрела на меня пристальным, оценивающим взглядом, потом так же пристально уставилась на гору пирожных, взяла одно и откусила огромный кусок. И заговорила с набитым ртом, невнятно выговаривая слова:

– Не потому, что хочу услышать от него извинения. Точно тебе говорю. Так считают его адвокаты. «Прости, что убил тебя»? Какой мне прок от этих слов? Желания наорать на него я не испытываю. Желания увидеть, как он плачет, – тоже. Как и спрашивать, зачем он это сделал. Думаю, он и сам не знает ответа на этот вопрос. Меня интересует кое-что другое.

Ферн воздела палец и звучно проглотила пирожное.

– Почему я? – сказала она. – В мире столько людей, столько женщин, кого угодно, кого он мог бы… Так что да, почему я? Разве это безумие – спросить о таком человека, который тебя убил?

– Не безумие.

– Но все вокруг заставляют тебя чувствовать безумной себя. Несмотря на то что поистине безумный человек – это тот, кто сидит напротив. – Ферн резко откинулась на спинку стула, и тот скрипнул. – Или не сидит, если уж на то пошло.

– Я не собиралась спрашивать, почему ты хочешь с ним встретиться, – сказала я.

– А-а, да? Тогда что ты хотела спросить?

– Хотела спросить, можно ли мне с тобой.

Что ж. Я произнесла это вслух.

Ферн вскинула брови и отправила в рот еще одно пирожное. Я подождала, пока она прожует.

– Конечно, – наконец ответила Ферн.

– Правда?

– А что? Ты надеялась, что я скажу «нет»? Я могу.

– Мне казалось, ты сначала помучаешь меня, заставишь привести аргументы и пообещать, что, если нам все-таки позволят встретиться с ним, я не выскочу оттуда с криком.

Ферн пожала плечами.

– Выскочить оттуда с криком – вполне нормальная реакция с учетом всего случившегося.

– Но я так не сделаю.

– Послушай, Лу. Вот уже несколько месяцев все подряд: родители, врачи, комиссия по репликации, Герт, эти чертовы адвокаты – все они указывают мне, что делать, а что нет. Думаешь, и я с тобой так обойдусь? Нетушки. Не дождешься. – Ферн протянула мне пирожное. – Поступай как хочешь.

– Ты не спросишь меня, почему я хочу с ним встретиться?

– Нет. – Ферн скрестила руки на груди.

Вокруг витали ароматы кондитерской – пахло корицей и дрожжевым тестом, над входной дверью позвякивал колокольчик, кто-то задорно и громко смеялся, пирожные на блюде передо мной были такими вкусными. Вот уж действительно ужасный мир.

– Мы же чуть не умерли, – сказала я.

– Чуть? – с усмешкой переспросила Ферн.

– Ты меня поняла.

– Ладно. Допустим. Но сейчас-то мы здесь.

– В том-то и дело. Я не хочу его видеть. – Я сжала руку в кулак – пальцы слиплись от глазури. – Я хочу, чтобы он увидел меня. И на сей раз я не испугаюсь.

В «Ястреба» я начала играть после рождения Новы – в те дни я жила с ощущением, что ни до чего не могу дотронуться, зато всё вокруг постоянно трогает меня. Рот Новы, руки Сайласа, простыни, одежда, воздух, послеобеденные часы – все это трогало меня, прикасалось к волоскам на руках, размывало границы, отделяющие меня от окружающего мира.

Когда Нова засыпала, я некоторое время сидела, тупо разглядывая ее. Смотрела на лавандовые сосудики, пронизывающие закрытые веки дочери. Я знала, что при виде этих тонких линий меня должно захлестывать чувствами, но прелестное личико моего ребенка, казалось, было единственным, что меня не трогало, как бы я ни старалась ощутить надлежащие эмоции. Что со мной не так? Что?

Уложив Нову, я надевала шлем, натягивала перчатки и превращалась в ястреба. Взмывала в небесную высь. Пустыня, лежавшая где-то далеко внизу, напоминала цветом высохшие кости. Заметив шевеление в песке, я с оглушительным воплем ныряла вниз. И в когтях у меня вдруг оказывался кролик. Ступнями я чувствовала биение его сердца. После этого оставалось только найти скалу, на которой можно устроиться и разорвать кролика острым клювом, погрузить лицо в его дымящиеся внутренности, выловить там полоску мяса и, оттянув ее, оторвать от кости.

Я зачищала историю экрана перед возвращением Сайласа, чтобы он не узнал, сколько времени я провожу за играми вместо забот о ребенке. Услышав, как хлопнула входная дверь, я усаживалась в кресло, накрывала грудь пеленкой, сверху клала Нову, по-прежнему чувствуя вкус застрявшего в зубах мяса.

8

Ферн не ошиблась, когда сказала, что мне нет смысла писать «Смиту, Пинеде и партнерам» с просьбой навестить Эдварда Ранни. Ответ пришел через неделю – идентичный тому, что прислали ей, только на мое имя. Возмутительно. Полагаю, для этих адвокатов я просто одна из «тех» женщин – жертва номер пять, а не номер два. А может, им просто нечего нам сказать.

До обскурации Эдварда Ранни оставалось два месяца. Как только его подвергнут этой процедуре, он впадет в стазис – по сути, в кому – на сорок лет тюремного заключения. Ранни будут сниться разработанные психологами сны, призванные увеличить его эмпатию; к его голове прикрепят венец из иголок, которые будут испускать разряды в бездействующие участки мозга.

Если опоздаем, мы с Ферн успеем состариться, прежде чем нам представится шанс пообщаться с Ранни. Прикол в том, что в таком случае нам все равно придется с ним побеседовать. Если мы сами на это согласимся. Встреча преступника с жертвами и родными, которые доживут до этого момента, – часть процесса реабилитации. Эдвард Ранни будет вынужден навестить нас – спустя много лет после того, как ответил нам отказом. Мне к тому времени исполнится семьдесят два. Нова будет старше, чем мы с Ферн сейчас. Невообразимо! Я тут же представила эту сцену: Эдвард Ранни у меня на пороге, я вскидываю седую голову, услышав, как он стучит в дверь.

Я не стала рассказывать Сайласу о том, что задумали мы с Ферн. Не ложь, а умалчивание правды – так это называют. Когда чего-то недоговариваешь. Но, будем честны, ситуация, когда стоит что-то сказать, но вы этого не делаете, – далеко не редкость, правда? Это случалось с вами сотни, тысячи раз, так ведь?

Когда Сайлас спрашивал, все ли у меня хорошо, я заверяла его, что да – почему-то эта разновидность лжи казалась мне наихудшей, пусть и самой незначительной по сути. Я старалась компенсировать собственную ложь, совершая мелкие добрые поступки, – класть камешки на другую чашу весов. Стучала по расщепленному ногтю, который Сайлас травмировал еще в детстве, – нервы под ним повредились, и Сайласу нравилось ощущение покалывания, когда я так делала. Разбирала носки по парам и сворачивала их в маленькие розетки, а затем раскладывала в ящике по цветам: от темно-синих и дымчато-серых к кирпично-рыжим и темно-коричневым. Брала себе худший кусок пирога – тот, у которого подсох один из срезов.

Если Сайлас замечал эти мелочи, благодарил меня за них, то они не засчитывались, и приходилось выдумывать что-то еще. К моему недовольству, Сайлас был и наблюдателен, и вежлив. Зарабатывать для себя очки без риска тут же их лишиться удавалось только по ночам, когда муж спал и я обнимала его во сне. Его грудная клетка поднималась и опадала. Я думала о том, что заключено под этими ребрами: о паутине сосудов, пористых тканях, разномастных органах. Во сне Сайлас выглядел как чудо – я имею в виду его лицо. Я узнавала в нем Нову – те черты, что она унаследовала не от меня. И безмолвно просила у Сайласа прощения.

Ох уж это прощение – мистер Пембертон объявился в Приемной в следующую же мою смену. Представьте, как я удивилась, когда увидела его имя у себя в расписании. Он забронировал сеанс в последний момент, и разволноваться я попросту не успела. Прозвучал сигнал о подключении нового клиента, потом в расписании отобразилось его имя, и мистер Пембертон возник на диване, на сей раз одетый в золотисто-желтый свитер с высоким горлом, над которым, как бутон, виднелась его голова – полуприкрытые веки, опасливая улыбка.

– Вы вернулись, – сказала я.

Глупый комментарий.

Я сцепила кисти; мои руки покоились на коленях – пухлых, прикрытых вельветовой юбкой. На мне был стандартный рабочий облик: тучная пожилая женщина в уютной одежде – совокупность качеств, которую наши клиенты считали самой умиротворяющей. По сути, большое мягкое кресло в виде женщины.

– Да… Вернулся, – откликнулся мистер Пембертон.

– Я хотела извиниться. За прошлый раз. Я поддалась порыву. Звучит как отговорка. Но это не так. Я просто не знаю, как объяснить.

Мистер Пембертон склонил голову набок.

– Вы же объяснили: это был порыв.

– Да.

– Со мной такое тоже бывало.

– Вы очень добры.

– Не уверен насчет доброты. Я не шучу. – Мистер Пембертон отвел взгляд, посмотрел в окно, которое и окном-то не было. – Я знаю, каково это. Когда находишь объяснения, почему ты поступил именно так, а не иначе, уже после содеянного, но чувство при этом такое, будто пытаешься в чем-то себя убедить. Внушить себе что-то насчет самого себя.

– Все именно так, – пробормотала я. И не солгала. Мистер Пембертон действительно меня понимал.

Он приподнял плечо – пожал им, но не совсем.

– Возможно, лучший выход – просто сказать: «У меня были на то причины. Даже если я не осознаю их, они должны существовать, потому что я сделал то, что сделал».

– Мы сами для себя загадки. Вы это имеете в виду?

– Возможно, мы в то же время и разгадки.

– Звучит очень философски.

– Возвышенные идеи мне не чужды.

Я не ожидала, что мистер Пембертон пошутит. Я рассмеялась, и его, похоже, это порадовало.

– Можно теперь я задам вопрос вам? – попросил он.

У нас существовало негласное правило не обсуждать собственную жизнь с клиентами; пара дежурных фраз допустимы, но ничего личного, никакой интимности в беседах. Однако с учетом обстоятельств я могла лишь ответить «конечно».

И спросил мистер Пембертон вот что:

– У вас все хорошо?

– Нет, – вырвалось у меня. Рука взлетела к губам. Это был честный ответ. Я это чувствовала. И наконец-то признала. Я шумно выдохнула себе в ладонь. Произнеся это «нет» вслух, я испытала облегчение. Рука медленно опустилась на место.

– Со мной кое-что случилось, – сказала я. – И иногда оно напоминает о себе.

– Как тогда?.. – Мистер Пембертон кивнул на мои руки, сцепленные на коленях.

– Как тогда, – подтвердила я. – Но я работаю над собой.

– Да?

– Да.

– Точно? – спросил мистер Пембертон, и его скепсис был вполне объясним с учетом того, как я повела себя в его прошлый визит.

– Да, – повторила я.

Работаю, сказала я себе. По-своему работаю.

– Послушайте, мы же ваше время тратим, – предупредила я мистера Пембертона. – Может, перейдем к сеансу? Обещаю, что не буду, кхм, вас хватать.

Он на секунду задержал на мне взгляд, а затем протянул руки.

После обеда мы с Ферн встретились в кофейне, чтобы придумать, как убедить Эдварда Ранни встретиться с нами. Я бы вряд ли обратила внимание на женщину в паре столиков от нашего, если бы та откровенно на нас не пялилась. Она была полноватая, в возрасте, волосы цвета морской волны буквально пенились у нее макушке. Ферн, похоже, не замечала, что та женщина нас разглядывает. Впрочем, понять, что Ферн замечает, а что нет, было не так-то просто. К тому же все мы к этому времени уже привыкли чувствовать на себе чужие взгляды.

Когда мы с Ферн встали и направились к выходу, незнакомка тоже встала и двинулась нам наперерез. Я придержала дверь – не в той манере, когда ждешь, пока пройдет другой человек, а когда просто удерживаешь дверь открытой на полсекунды дольше, чтобы у того, кто следует за тобой, был шанс ее поймать. Я даже не обернулась убедиться, что та женщина ее поймала.

– Мисс? – Ее оклик донесся до нас уже на улице. – Мисс? – позвала она снова, уже требовательнее. – Прошу вас, мисс!

Я предчувствовала, что женщина нас окликнет, но Ферн остановилась первой. Я же замерла лишь из-за нее. Обернувшись, я увидела, что незнакомка застыла в считанных дюймах от нас. То, что я ранее сочла полнотой, оказалось складками кожи, обвисшей из-за стремительной потери веса.

– Спасибо! – сказала женщина. – О, спасибо, спасибо вам, что остановились.

Мы всего лишь притормозили, но от столь бурных проявлений благодарности я засомневалась, не зря ли. Я бросила взгляд на Ферн, но та не отреагировала. Она рассматривала ту женщину в своей завораживающей манере, когда чувствуешь, будто сидишь у нее на ладони, а Ферн вертит тебя, чтобы разглядеть со всех сторон.

– Можно вам кое-что показать? – попросила незнакомка.

Она повернула к нам свой экран – на нем была девушка-подросток в мантии выпускницы. С волосами, выкрашенными в тот же цвет морской волны и точно так же завитыми. Женщина коснулась экрана, и проекция девушки вдруг возникла между нами и замерцала в солнечном свете.

– Но мне нечего сказать! – воскликнула девушка. – Вот! Лучше так.

Она сорвала с головы квадратную академическую шапочку, замахнулась ею, но в последнюю секунду не выпустила из рук, а прижала к сердцу. Видео дрогнуло и вернулось к началу, а шапочка вернулась на макушку девушки.

– Но мне нечего сказать! – опять воскликнула она. – Вот! Лучше так.

Сняла шапочку – изобразила замах – прижала к груди – обратно на голову.

– Но мне нечего сказать! – в очередной – нескончаемый – раз воскликнула девушка. – Вот! Лучше…

Женщина ткнула пальцем в экран и выключила звук; видео с девушкой все играло по кругу.

– Это Лорел, – объяснила незнакомка. – Моя младшая.

– Поздравляем, – сказала Ферн.

Женщина часто заморгала.

– Что?

– Поздравляем? – Ферн показала на проекцию. – Она же выпустилась?

– Нет. То есть да. Но это не то… – Незнакомка посмотрела на девушку, потом снова на нас. – Я имела в виду, что она такая же, как вы. Совсем такая же, как вы.

Ферн молча ждала объяснений. Мне же не хотелось больше слышать ни слова. Мне совершенно не хотелось знать, почему эта женщина считает, что ее дочь такая же, как мы.

– Я имела в виду, что она погибла, – сказала незнакомка – именно то, что я и ожидала услышать.

– Соболезную, – пробормотала я и потянула Ферн за руку.

– Моей потере? – уточнила женщина. – Вы этому соболезнуете?

Я застыла. В таких словах должен чувствоваться сарказм, но тон у нее был не язвительный. Незнакомка накрутила голубой завиток на палец и принялась разглядывать секущиеся концы волос. Она покрасила их, чтобы стать похожей на мертвую дочь, догадалась я.

– Ну, Лорел не хотела от него уходить, – сказала женщина. – Некоторым сложно это понять. «Почему она его просто не бросила?» При мне такое не говорят. Понимают, что не стоит так говорить. – Она облизала губы. Покрытый налетом язык выглядел нездоровым. – Он ее не бил. Этого тоже многие не понимают. Как раз об этом они спрашивают. «Он ее бил?» Я пытаюсь объяснять, как все было, как он заставлял ее сидеть на диетах. Не разрешал есть мясо. Потому что из-за этого от нее воняло – так она мне это объясняла. А еще он решал, что ей носить. То есть не сам покупал ей вещи, но решал, что покупать, а что нет. По утрам оставлял одежду для нее в изножье кровати.

Например, на последний день рождения Лорел я подарила ей пальто. Увидев его на витрине, остановила машину прямо посреди дороги, развернулась и подъехала к магазину, чтобы купить. То пальто напомнило мне о ней, мне показалось, что оно ей понравится, подойдет… Что ж. Лорел заглянула в коробку и сразу же вернула ее, даже из упаковочной бумаги пальто не вынула. Сказала: «Спасибо». Сказала: «Очень красивое пальто». Но, к сожалению, зеленый она не носит, ему не нравится, когда она в зеленом. Я сказала, что зеленый ей очень к лицу. Она ответила, мол, дело не в том, что зеленый ей к лицу, а в том, что зеленый в ней пробуждает. «В том, как я себя в нем веду», – сказала она. И я спросила, что это значит. И она сказала: «Мам, ты не хуже меня знаешь, какой стервой я иногда бываю». То есть понимаете, хоть он ее и не бил, он… – не сумела закончить женщина. И постучала пальцем по голове, потом по груди, вторя жестам дочери: шапочка на голове, шапочка у сердца.

– Но он ее действительно не бил, – добавила она. – Пока не сделал с ней то, что сделал. А потом и с собой. То есть она погибла от пули. Технически. Говорят, хорошо, что его больше нет. Говорят, он был совершенно не в себе.

Незнакомка оскалилась, обнажив край белых зубов. Я понимала, о чем она. Тот человек не только убил ее дочь, но и связал свою смерть с ее смертью. Жертвы Эдварда Ранни – так называли в газетах нас с Ферн и остальных. Жертвы Эдварда Ранни – со значением принадлежности.

– Я не пытаюсь обесценить ваш опыт. – Женщина все не унималась. – Я не отрицаю того, что вы пережили. Я знаю, что у вас не было возможности уйти. Но вы же понимаете, что моя Лорел тоже испугалась, когда он взял ее на мушку? Понимаете, что ей было больно, когда пуля… Когда пуля вошла… вошла… вошла…

Жуткое было зрелище: она заикалась, повторяя это слово, подобно заевшей голограмме с дочерью. Я стала озираться, высматривая пути к отходу, и уже было двинулась прочь, но Ферн меня удержала.

– Вошла в нее, – сказала Ферн.

– Вошла в нее, – выдохнула незнакомка. – Да. Спасибо. Вошла в нее. Я ее выключу. —

Она кивнула на проекцию. И провела пальцем по экрану. – Это ненадолго, – тихо сказала женщина – дочери, не нам. И девушка исчезла.

– Вы хорошие девочки, – сказала мать Лорел. – Я это вижу.

Ферн рассмеялась.

– О нет, – сказала она.

– Нет-нет-нет-нет-нет. – Женщина отмахнулась от Ферн. – Вам будут так говорить. Но вы хорошие. И Лорел была хорошая. – Незнакомка нахмурилась. – Я чуть не сказала «несмотря ни на что». Но я не буду так говорить. Она действительно была хорошей девочкой. Просто… хорошей. В общем, девочки, если вдруг у вас будет настроение, если вы решите, что это правильно, может, расскажете своим о ней? О Лорел?

Своим? Моей первой мыслью было, что она имеет в виду других женщин из группы поддержки. Я определенно не собиралась рассказывать им эту печальную историю – потому что, во-первых, подобное они уже слышали, а во-вторых, поделать с этим ничего нельзя. Я вспомнила о бывшем парне Анджелы, который за ней следил – преследовал ее, поправила я себя. Она уже давно о нем не упоминала. Может, он прекратил слежку. По крайней мере, я на это надеялась.

– Расскажете своим? – повторила женщина и махнула куда-то вдаль, в сторону улицы, и до меня дошло, что она имеет в виду комиссию по репликации. – Думаю, если они узнают, что случилось с Лорел, то, может, решат ее… – Незнакомка обвела рукой нас с Ферн. – Я понимаю, что ее случай не так потрясает, как произошедшее с вами.

Ферн, так и не ослабившая хватку, стиснула мне плечо на слове «потрясает».

– Я понимаю, что ее случай может и не вызвать того же сочувствия, – не умолкала женщина. – Потому что Лорел могла бы бросить его. Могла. Тут не поспоришь. Вот только, понимаете ли, не смогла.

– Да, – сказала Ферн и отступила на шаг. – Да, мы им расскажем.

– Правда? – удивилась женщина, и по тому, как она это произнесла, стало понятно, что она ожидала услышать отказ.

– Конечно, расскажем, – заверила ее Ферн. – Мы расскажем им о вашей Лорел.

– Вот ведь! – обратилась незнакомка к кому-то невидимому, к небесам. – Вот ведь! Хорошие девочки! Хорошие! Можно я дам вам свой номер? Сообщите мне, что они скажут. И у них будут мои контакты на случай, если они решат… В общем, если они решат…

Ферн согласилась, и женщина дала ей свой номер. Она поблагодарила нас еще сотню раз – благодарила долго и сбивчиво, пока количество «спасибо» не перевалило за разумное, а мы просто кивали в ответ на ее словесное недержание.

– Ты правда расскажешь о ней Герт? – спросила я у Ферн, когда мы прошли квартал и та женщина пропала из виду.

Ферн фыркнула.

– А Герт-то здесь при чем?

– А кому еще? Комиссии по репликации?

– Лу, – сказала Ферн. – Ну ты чего.

– Что? А кому тогда?

– Никому я ничего рассказывать не буду. Никто не станет клонировать ее дочь.

Я, вероятно, скривилась на слове «клонировать», которое ныне редко использовали из соображений политкорректности, и Ферн рассмеялась мне в лицо. Она была права. Комиссия по репликации не вернет к жизни какую-то непонятную девицу, убитую бойфрендом. Сколько их таких на свете? Я даже знала точное число: каждый день подобным образом гибнут три женщины.

Страна и без того перенаселена. Мы не могли клонировать каждого умершего, или убитого, или кого там еще. Эта процедура применялась в исключительных случаях. Предполагалось, что разработка государством критериев пригодности для нее окажет на общество долговременный положительный эффект. Вот почему год назад разразился скандал, когда обнаружилось, что кое-кого возвращали к жизни в обмен на внушительные пожертвования в пользу комиссии по репликации. Которые, по словам комиссии, шли на исследования. Но выглядело все это так себе, паршивенько выглядело – особенно когда выяснилось, что один политик, которого оживила комиссия, изнасиловал двух своих практиканток. Это повлекло за собой протесты, расследования и общественное порицание, и все шло к тому, что комиссию по репликации вот-вот закроют, пока Эдвард Ранни не начал убивать женщин и одна шумиха не затмила другую.

Правда вот в чем: комиссия не клонировала бы нас пятерых, если бы не все те новости, поиски маньяка и несколько убийств, если бы не все те актрисы и поп-звезды, что призывали вернуть нас к жизни, если бы не женщины, что рисовали помадой шрамы у себя на шее.

– Но ты же пообещала ей, что расскажешь, – напомнила я Ферн. – И теперь она живет с надеждой.

– Она и до того с надеждой жила.

– Ты не понимаешь. – Я остановилась, и Ферн тоже пришлось притормозить. – Она не забудет про твое обещание. Это ведь ее дочь.

Стоило мне это произнести, как в голове мелькнула мысль, что кто-то может убить Нову, и я задохнулась. Даже думать об этом было сродни преступлению.

– Может, я и не мать, но у меня-то мать есть, так ведь? – Ферн искоса посмотрела на меня. – Как и у Эдварда Ранни.

Я никогда не сомневалась, что мои отцы меня любят. Да, это удача, и немалая, многие не могут сказать того же о своих родителях. Я не знала, каково это – жить без уверенности, что родители тебя любят, или, хуже того, жить с уверенностью, что не любят. Могла лишь представить эту пустоту, которая гнездится глубоко внутри и избавиться от которой невозможно; она подобна не косточке от фрукта, но маслу, что пропитало тебя, как забальзамированный труп.

У Дина все прямолинейно, все по делу. Дин – потому что, когда я была карапузом, он называл себя «еще один отец», но я могла выговорить лишь «Дин»; так он им и остался. Он работает медбратом в крупной больнице и занимает там руководящую позицию, командует младшим медперсоналом. Вероятно, из-за него я и устроилась в Приемную – если уж подводить под это решение какую-то логику.

Папуля был «решалой» в сфере бизнеса. Официально его должность называлась «консультант по продуктивности», но он всегда говорил о себе «решала». В отличие от Дина у Папули был мягкий и добродушный нрав. Думаю, мнение, что в паре один всегда мягок, а другой суров, не применимо ко всем подряд, но в случае с моими отцами дело обстояло именно так.

Дин умел заплетать косички всех возможных видов. Это рыбий хвост, говорил он. Это канат. Это корона. Я позволяла ему делать мне прически вплоть до старших классов, что в те времена вызывало у меня стыд, а сейчас – умиление. В иные дни казалось, что только косы и не дают мне развалиться, что это корзинка, которая удерживает в себе всю мою подростковую сентиментальность, грозящую в противном случае выплеснуться у меня из головы и замарать всех вокруг.

Папуля обожал тайком устраивать мне сюрпризы: приносил подарочки, сладости, устраивал прогулы. Если быть точной – Папуля притворялся, что делает все это тайком. Однажды я услышала, как он шепотом говорит Дину: «Сделай вид, что не заметил браслет, который она прячет под манжетой». Я сначала напряглась, затем почувствовала себя преданной. Папуля все рассказывал Дину? Но спустя секунду ощущение предательства испарилось – я осознала, что тоже могу играть в эту игру: Дин притворяется, будто не в курсе, что Папуля балует меня, а я притворяюсь, будто не знаю, что Дин в курсе, и причиной всему этому любовь, так ведь?

Отцы еще в детстве рассказали, что выносила меня их подруга Талия, но она мне не мать – ни в биологическом, ни в каком ином смысле. Я видела Талию всего пару раз в жизни. Она много путешествовала, чаще всего за пределами Штатов. Когда она бывала у нас проездом – именно так отцы описывали ее визиты: Талия у нас проездом, – на ней всегда было что-то пестрое, она всегда ела руками (единственным на моей памяти блюдом, для поглощения которого она воспользовалась столовым прибором, был суп) и, смеясь, хлопала себя по животу, как довольный жизнью старик. Я воспринимала Талию не столько как человека, сколько как птицу, что случайно влетела в открытое окно и теперь порхает по комнате. Она относилась ко мне с той же отстраненной благожелательностью, как и ко всем остальным, за исключением Дина, который, вне всяких сомнений, был ее любимчиком.

Как-то раз – мне тогда было не больше семи – Талия показала на меня и заявила:

– Ты! Да, ты! Это ты меня варикозом наградила!

– Простите? – ошарашенно пробормотала я, и все захохотали.

Я не чувствовала какой-либо особой связи с Талией; я не воспринимала ее как мать, но гордилась тем, что выросла внутри нее.

О своей биологической матери я тоже не думала, разве что иногда мне становилось интересно, как она выглядит, и я рассматривала женщин на улицах, пытаясь отыскать в ком-то из них собственные черты. Но я была так похожа на Папулю, что разглядывать лица незнакомок казалось бессмысленным. На протяжении нескольких месяцев после его смерти я подолгу смотрелась в зеркало, поскольку по-прежнему видела его в себе.

Но это все неважно. Важно то, что отцы любили меня родительской любовью, которой было вполне достаточно и в то же время слишком много. И я знала: они никогда меня не разлюбят. Даже после смерти Папули я жила с чувством, что его любовь приплюсовалась к любви Дина, что мы с Дином связаны ею, как нитками на пальцах в игре «колыбель для кошки».

И потому я не сомневалась, что Дин приютит меня, если возникнет такая необходимость.

9

Мать Эдварда Ранни звали Селия. И фамилия у нее была уже не Ранни, а Баум. Она вернула девичью фамилию после того, как ее сына арестовали и он признался в убийстве пяти женщин. Селии Баум было пятьдесят девять лет. Она работала координатором в управлении школьного округа Хаслетт. Успела дважды побывать замужем и развестись. Кроме Эдварда детей у нее не было.

Мы с Ферн без труда отыскали эту информацию в своих экранах, остановившись прямо посреди тротуара. Эта идея пришла Ферн благодаря матери Лорел, той женщине с голубыми волосами: мы обратимся к Селии Баум и попросим ее уговорить сына на встречу с нами.

– Глянь-ка сюда, – сказала Ферн и показала мне экран с включенным видео.

Поначалу я не узнала Селию Баум, которой на видео было всего четырнадцать лет, – ужасно серьезную девушку с блестящим лбом. У видео было непривычно плохое качество, как у всех записей до эпохи голограмм: плоская человеческая фигура быстро движется под стеклом. Юная Селия рассказывала о любимом сериале, финал которого ее разочаровал. Ее руки то и дело мелькали в кадре, она тараторила так, будто опасалась, что режиссер вот-вот крикнет «снято!».

Я смотрела на эту девушку и понимала, что испытываю к ней неприязнь. Я отмахнулась от этой мысли, едва та возникла у меня в голове, но факт оставался фактом. Я ненавидела ее, потому что Эдвард Ранни тоже был там – ну или частичка его в виде крошечного шарика в одном из ее яичников, а сама Селия была всего лишь девчонкой, которая даже не догадывалась, что с ней случится, и пусть ее вины в этом не было, я все равно невольно ее винила.

Винить отца Эдварда Ранни мне в голову не пришло, ведь он бросил семью, когда Эдвард был еще младенцем, просто взял и зажил своей жизнью – мужчины такое умеют и практикуют.

– Прелестно, – сказала Ферн. – Материнская любовь.

Ты с собственной матерью вообще не разговариваешь, чуть не сказала я.

– Мне пора, – сообщила я Ферн, отвернувшись от ее экрана.

– Что? Уже?

– Нужно забрать Нову. – Я зашагала в другую сторону, в груди набухала ярость.

– Это хорошая идея! – крикнула мне вслед Ферн.

– Хорошая! – оглянувшись, бросила я.

– Годный план! – гаркнула Ферн.

Я вскинула руку в знак того, что услышала ее, но оборачиваться больше не стала.

За Новой действительно нужно было заехать – тут я не солгала. Мне впервые за несколько недель предстояло показаться в яслях. Сайлас всегда отвозил и забирал Нову, потому что ясли были в квартале от его офиса. Но сегодня он написал, что на работе возникли кое-какие дела – могу ли я захватить малышку по пути домой? Я, разумеется, могла.

Здание яслей – покрытый желтой штукатуркой куб посреди облезлого газона – напоминало кусок торта на блюде. Свет внутри был приглушен, всюду на полу лежали матрасики для дневного сна. Я явилась туда посреди тихого часа. В полумраке сморщенные лица спящих детей казались старческими, чуть ли не дряхлыми. Я попыталась отыскать Нову и даже вроде бы нашла, но оказалось, что это не она, а чужой ребенок.

Ко мне, прижав палец к губам, направилась одна из нянечек. Она шагала между матрасиками, не глядя, куда ступает. Я с замиранием сердца наблюдала, как эта женщина идет по комнате, усеянной маленькими телами, но волшебным образом ее нога всегда опускалась на участки пола между подстилками. На голове у нее был седой пух, похожий на комки ворса из сушилки в прачечной. В яслях постоянно толклись студенты факультетов социальной работы и педагогики, часами отрабатывая практику под бдительным оком задерганной руководительницы, которая, как шутил Сайлас, только и делала, что строгала на кухне яблоки.

Женщина с волосами-пухом шепнула:

– Я ее принесу.

– Я за Новой, – шепотом окликнула я ее. – Я ее мать.

Женщина закивала: да-да-да.

Но как она поняла? Я была уверена, что прежде не встречалась с ней. Сплетни – вот как, догадалась я, и все внутри сжалось. Я представила, как нянечки кивают в сторону Новы и тихо бормочут: «Вот она – та, у которой мать убили. Мать никогда сюда не заходит, только папаша. Впрочем, она девочке и не мать – не настоящая мать, правда? Скорее уж мачеха, если задуматься».

Нянечка подняла Нову с пола. Увидев меня, Нова потянулась в мою сторону, и я ощутила ответную тягу, будто внутри дернули за какую-то струну. И все воображаемые шепотки умолкли. Когда я взяла Нову на руки, она тут же уткнулась заспанным личиком мне в плечо – сонные глазки, влажный ротик.

– Не дали крошке доспать, – сказала нянечка, и я натянуто улыбнулась в ответ на ее шутку, убеждая себя, что в ней вовсе не кроется недобрый намек.

– Можете и матрасик принести? – попросила я.

– О-о. – Женщина оглянулась на пустующий матрасик, который так и лежал среди спящих детей. – Вы ее забираете?

– Я ее мать, – машинально среагировала я, и глаза нянечки расширились. – Я имела в виду, что мы домой поедем, – поправилась я.

– Я… Простите… Я решила, что вы ее только на прогулку сводите.

Женщина прокралась обратно и вернулась с матрасиком. Вручив его мне, она посмотрела на Нову и сказала ей:

– Везет тебе! Сегодня с мамой домой поедешь!

Я знала, понимала, что так она пытается развеять напряжение, сгладить сказанное, но внутри все равно возникло чувство, что меня осудили, сочли невовлеченной в уход за ребенком матерью, и я принялась объясняться:

– Ее папа работает в двух шагах отсюда. Вот почему он всегда ее забирает. Но сегодня забираю я. Мама! – сказала я Нове и легонько подкинула ее. – Мама!

…

Как только Сайлас вошел в кухню, я сразу поняла: что-то не так. Нова сидела в своем высоком стульчике, я кормила ее овощным пюре из пакетика. Пакетик сулил «Стать», хотя при виде Новы, размазавшей половину пюре по лицу, это обещание казалось пустым. Сайлас чмокнул Нову в макушку, меня – в щеку, от него пахло улицей. Когда он отстранился, я заметила некое напряжение в его осанке, в поджатых губах.

– Что с тобой такое? – спросила я.

– И тебе доброго вечера, – ответил Сайлас.

– Нет. Прости. Я имела в виду: что не так?

– Хм-м-м. Дай подумать. Аллергия на моллюсков. Кривой палец на ноге. – Он тяжело опустился на стул. – Экзистенциальный ужас.

– Ты забыл про склонность уходить от ответов.

Сайлас улыбнулся мне, но не сразу, и протянул пеленку для Новы.

– Серьезно, Сай. Что-то случилось?

– Не знаю. Нет? Да? Возможно?

– Расскажешь? – спросила я, стирая пюре с личика Новы. – Или мне поугадывать?

– Я пытаюсь понять, не проще ли будет показать это тебе.

– Показать это мне?

– Коллега на работе кое-что мне показал.

– О-о-о! Мне можно посмотреть ваше офисное порно?

Сайлас не ответил, и я проговорила:

– Погоди-ка. Речь правда об офисном порно?

Лицо у него стало такое, что я решила завязать с шуточками. Вид у Сайласа был совершенно несчастный.

– Нет… не порно, – сказал он, будто речь действительно шла о порно. – Это игра. Вроде как.

– Вроде как?

– Это игра про тебя, – едва выдавил Сайлас.

– Игра про меня? – переспросила я, а Нова пискнула. Оказывается, я застыла, не донеся еду до ее рта. Я сунула ей ложку с пюре, которое опять пролилось мимо, опять размазалось по лицу. – Я не понимаю.

– Про твое убийство, Лу. – Сайлас закрыл руками лицо. – Мне так жаль. Кто-то превратил твою гибель в игру.

Игра про мое убийство. Я мысленно повторила эти слова. Хотелось избавиться от ощущения, что к горлу приставили нож.

– Ты сыграл в нее? – спросила я.

– Мы их засудим, – сказал Сайлас.

– Мы не будем ни с кем судиться.

– Но что-нибудь мы им точно предъявим.

– Да, конечно, давай что-нибудь им предъявим. Проучим их.

– Да, черт подери! – Сайлас запустил руку в волосы, а малышка ошарашенно вылупила глаза, впервые услышав, как папа повысил голос.

– Эй, – сказала я. – Знаю, ты сердишься…

– Да, сержусь. Сержусь вместо тебя. Почему нас никак не оставят в покое?

– Пожалуйста, не сердись, – попросила я Сайласа.

– Не знаю, смогу ли…

– Сай, мне нужно, чтобы ты перестал сердиться. Ладно? Мне от этого не легче.

Он уронил руки – волосы у него теперь торчали во все стороны.

– Да, хорошо. Можно мне хоть расстроиться?

– Конечно. Расстраивайся на здоровье.

– Тогда я расстроен из-за того, что они сотворили. Игра. – Сайлас покачал головой. – Сраная игра.

– Я хочу сыграть в нее.

– Лу.

– Мне нужно в нее сыграть. – Я встала. – Хочу увидеть это своими глазами.

– Я… хорошо. Я позвоню Прити. Можем вместе поиграть.

– Нет. Сай. Я хочу сыграть в нее одна.

В кладовке было тепло, а в шлеме виртуальной реальности и перчатках стало и того теплее. Пахло пылью и пряностями. Я раскинула руки и медленно повернулась вокруг своей оси, дабы убедиться, что не задену полки с консервами. Макароны почти закончились, отметила я про себя. И описала еще один круг. На душе почему-то было спокойно, мирно, казалось, что я парю в паре дюймов над собственной макушкой, что я свой собственный игровой аватар. Вперед, сказала я этому аватару. Подняла руку и открыла меню виртуальной реальности; кладовка пропала. Я нашла иконку игры, загруженной Сайласом. Я ткнула пальцем в воздух – ткнула в иконку. И вошла в игру.

Передо мной была дверь. На ней – латунный дверной молоток и рядок прямоугольных окошек, сквозь которые на крыльцо лился теплый свет. Стояла ночь, дверь вела в чей-то жилой дом. Что такого ужасного может быть в игре, которая начинается со входа в подобную дверь? Но, опустив взгляд, я поняла, что дверной молоток отлит в форме женской головы – латунные глаза испуганно распахнуты, она скалится, в зубах у нее кольцо. На пластинке, прикрепленной чуть выше, там, где указывают имена жильцов дома, было выбито: Ранний Вечер.

Ранни. Это имя отдалось у меня в запястьях и шее. Оно всегда отдавалось в этих местах, словно кто-то прижал пальцы к точкам, где чувствуется пульс, и дожидается следующего удара моего сердца.

Наверное, можно было в ту же секунду снять шлем, сорвать с рук перчатки, выйти из кладовки и вернуться в кухню к Сайласу, Нове и детскому пюре. Вместо этого я рефлекторно дотронулась до пластинки над молотком – Ранни. В поле зрения показалась рука моего игрового аватара – тонкая, голубоватая в свете луны, ногти выкрашены в ярко-красный. Рука женщины. Женщины с ярко-красным маникюром. Я опустила руку. Я не собиралась использовать по назначению этот ужасный молоток, прикасаться к кольцу, торчащему изо рта латунной женщины. Кроме дверной ручки, иных вариантов не было – та с легкостью провернулась. Я вошла внутрь.

И оказалась отнюдь не в доме, а на шумной городской улице в полдень: прачечная, пекарня, продуктовый магазин и алкогольный минимаркет. В отдалении, как волдырь, вздымался купол ратуши. Я узнала место: это был квартал в центре Лансинга. Узнала по вывескам: сами надписи расплывались, но цвета и очертания были те же. Когда-то я жила в этом районе. Наша с Джессап квартира находилась всего в паре шагов оттуда.

Я тряхнула кистью, и мне открылся вид с высоты птичьего полета на улицу и на саму себя. Я была Анджелой. Что меня не удивило – вероятно, из-за красных ногтей. Программисты уделили куда больше внимания прорисовке Анджелы, а не ее окружения. Это точно была Анджела: правда, Анджела в белом топе и брюках карго – классическом прикиде женского игрового персонажа. Ее внешность немного изменили типичным для игр образом: увеличили глаза, грудь и задницу, сузили талию и плечи, уменьшили ступни.

Аватар Анджелы вздернул нос и поджал губы – программный сигнал для игрока: пора начинать. Выглядело это поразительно, потому что точно так же Анджела вела себя и в группе: поглядывала на всех нас свысока, словно гордая гусыня. С другой стороны, ничего поразительного в этом не было, согласитесь? Гейм-дизайнеры явно срисовали манеру гримасничать с реальной Анджелы, потому что это, вне всяких сомнений, и была та самая работа, которой она нам тогда хвалилась. Я снова тряхнула кистью, вернулась в тело Анджелы и зашагала вперед.

Не успела я пройти и квартал, как он меня убил. Вышел из подворотни и пырнул в живот. Боли не было, только игровое ощущение удара, словно кто-то провел ногтем от пупка к груди. А потом я упала на тротуар, и тот рассыпался на пиксели.

Регенерировала я на том же месте, с которого начала, и снова вышла сквозь дверь на улицу. На сей раз я зашагала в другую сторону. Я с осторожностью заглядывала в переулки и преодолевала перекрестки бегом, но никто на меня не нападал. В прошлый раз я не разглядела убийцу, заметила только быструю возню и блеснувший на солнце нож. Но я знала, кто он. Интересно, насколько он схож с Эдвардом Ранни? Меня вдруг пронзила мысль: неужели разработчики игры заплатили за участие и ему, как заплатили Анджеле? Вряд ли, такого никто бы не допустил.

Городские улицы почти опустели. Я видела только несколько Анджел, разгуливающих неподалеку. Это были другие игроки. Одна из Анджел помахала. Другая шмыгнула в подворотню, словно испугалась меня. А потом что-то в настройках игры переключилось, и город быстро, словно полотном, накрыла ночь, в небе вспыхнули луна и звезды. Я все шла вперед. Дошла до парка, которого в реальности не существовало. Впереди, за газоном, росли деревья, между ними вилась тропинка – знакомая мне тропинка. Я туда не пойду. Ни за что.

Но когда я развернулась и зашагала в противоположном направлении, передо мной опять возник тот же зеленый пейзаж. Я вновь развернулась и пошла в другую сторону, и вновь парк преградил мне путь. Деваться было некуда. Стоило ступить на газон, как сзади послышались шаги – кто-то бежал. Я обернулась – и нож описал в воздухе дугу.

В третий раз я регенерировала у входа в тот же парк. Лишь тогда до меня дошло: эта игра – хоррор, созданный, чтобы пробуждать в игроках чувство страха, и мне должно быть боязно. Но почему-то не было.

Не понимаю. За последние три месяца у меня не раз перехватывало дух, не раз казалось, что сама я не дышу и дышит за меня весь мир вокруг, не раз я чувствовала себя мотыльком, застрявшим в легких какого-то гигантского существа. Мне было страшно читать письмо, которое я выкрала из квартиры Ферн. Было страшно, когда Нова вопила у меня на руках, словно я ей чужая. Было страшно просыпаться с криком посреди ночи и обнаруживать мирно спящего Сайласа рядом. Но сейчас я ничего подобного не чувствовала. Возможно, потому, что игра эта была ужасно предсказуемой – призванной напугать женщину самым предсказуемым образом.

В третий заход я сразу направилась в парк, села там на скамью – на скамью Анджелы – и принялась ждать его. Не прошло и минуты, как он вышел из-за домов и, занеся нож, помчался по газону в мою сторону. Я смирно сидела, сложив руки, и ждала, когда меня убьют. Что он, конечно, и сделал.

Когда я вышла из кладовой, в кухне никого не было. Я обнаружила Сайласа и Нову в гостиной: Сайлас читал ей книжку с картинками про медведицу, которая пытается испечь торт. Я остановилась на пороге комнаты, и Сайлас поднял на меня взгляд – в нем читался вопрос. Я пересекла гостиную и устроилась рядом с мужем.

– Давай просто дальше читать? – попросила я, прежде чем он успел что-либо сказать.

Мой муж, любовь моя, даже не ответил «хорошо». Просто перевернул лист и продолжил читать своим обволакивающим низким голосом историю о медведице, ее торте, досадах и глазури. Я прижалась щекой к рубашке Сайласа, к пушистой фланели, к его сильной руке, к его мышцам, кости, костному мозгу где-то глубоко внутри. Нова залопотала и дотронулась до меня – моя голова была в пределах ее досягаемости. Они – настоящие. Все это – настоящее. Женщина с кольцом во рту – всего лишь пиксели.

Иногда я смотрю новости о собственной пропаже. Съемки с мест, где среди опавших листьев нашли мой экран, а чуть дальше, в паре ярдов посреди тропы – мои беговые кроссовки. Смотрю, как ряд незнакомцев, будто гигантская расческа, прочесывает парк, ищет меня в зарослях.

В день, когда я исчезла, похолодало. На поисковиках яркие куртки – коралловые, кобальтово-синие, золотисто-желтые, – словно эти люди намеренно оделись так, чтобы их безжизненные тела смогли различить издалека, если пропадут и они. Периодически я кого-то узнаю: вот парикмахерша, которая плохо меня постригла, вот парочка с курсов по подготовке к родам, вот коллега Сайласа. Гадаю, действительно ли они меня запомнили или просто увидели мое лицо в новостях и крикнули кому-то в соседней комнате: «Откуда я знаю эту женщину?»

Иногда в новостных сводках мелькает и Сайлас – Сайлас в тройном экземпляре: одно новостное издание снимает его, два других используют те же снимки. Сайлас подрагивает. Его голос, глаза, силуэт, весь он подрагивает, словно его скопировали откуда-то и вставили сюда, хотя люди позади него – журналисты, следователи, волонтеры – выглядят четко и реально. Когда Сайлас потирает горбинку на носу, он выглядит еще неестественнее – как отпечаток пальца на экране, который можно стереть манжетой.

– Мне жаль, Сай, – говорю я ему. И мне действительно жаль. Правда.

Иногда я включаю режим виртуальной реальности и прочесываю парк вместе с поисковиками, плечом к плечу, бедром к бедру. И хотя я знаю, что поисковики меня не найдут – мой труп обнаружат через два дня в нескольких милях оттуда, совсем в другой стороне, – ступни покалывает от напряжения, будто в любой момент я наткнусь на тело в траве, наткнусь на саму себя.

10

– Вы поиграли в нее? – спросила у нас Лейси.

Мы все закивали. Поиграли все.

Лейси остановила проницательный взгляд на Анджеле, которая сидела рядом со мной и скрывалась за полотном баклажановых волос. На шее у нее красовалось тонкое красное ожерелье, чокер[685] – невыносимое теперь для меня название. Невероятно идиотский выбор украшения – для такого-то дня, – самая дурацкая вещь, которую можно было достать из шкатулки с побрякушками, но, как обычно в случае с Анджелой, я не могла понять, намеренная это провокация или просто тупость.

Женщины, призывавшие клонировать нас, те тысячи женщин и даже некоторые мужчины, рисовали помадой красные полосы у себя на шее. Акцию с помадой начали после третьего убийства – после Язмин, за две жертвы до меня. Я – прежняя я – замечала подобные полосы, когда бывала в центре – в продуктовых магазинах, в ожидании авто, в кофейнях, в Приемной, – эти алые восковые полоски, этот протест, это высказывание. После того как убили меня, все это многократно усилилось, превратилось в движение.

– Вы все в нее сыграли? – уточнила Лейси.

Мы снова закивали.

Мы все в нее сыграли.

Лейси сложила руки на груди.

– А вот я туда ни ногой. Как только вы заходите в игру, вы увеличиваете им число запросов. Все равно что денег даете. А ей даете внимание. – Лейси мотнула головой в сторону Анджелы. – И то, ради чего она, мать ее, во все это влезла.

– Лейси, – предупредила Герт, – не переходим на личности.

– Ладно. Хорошо. Ты права, Герт. Вообще ничего личного. На этой совершенно безличной ноте хочу поинтересоваться: Анджела, ты хоть представляешь, как это повлияет на наши жизни?

– Это же игра, – пробормотала Анджела.

– Что ты сказала? – Лейси подалась вперед.

– Она сказала, что это игра, – повторила я за Анджелу. Я услышала ее слова только потому, что сидела рядом и ее лицо было повернуто в мою сторону.

Я вообще не собиралась раскрывать рот. У меня был план отсидеться молча и выждать, когда весь этот спор пройдет мимо меня, когда все их аргументы будут исчерпаны, а все негативные чувства по этому поводу уйдут в прошлое. Но я вдруг осознала, что Анджела вызывает у меня раздражение и в то же время желание ее защитить, что я одновременно ошарашена гневом Лейси и разделяю его. Сплошные противоречия.

– Игра? – Лейси покачала головой. – Игра!

– Вообще-то, – подала голос Ферн, – технически…

– Ты представляешь, сколько угроз изнасилования мы получим из-за этой игры?

Никто не ответил. Когда нас вернули к жизни, всем нам изрядно досталось этого добра. Угрозы исходили от мужчин, которым казалось, что к нам проявили особенное отношение, которые считали, что нужно вернуть нас на место. То бишь, видимо, в гробы? Угрозы исходили и от женщин, в основном от набожных – тех, что считали наше существование осквернением Божьей воли. Вас бы поразило их количество. А может, и нет.

– Такое уже случалось? – спросила Герт. – Вы получали подобные угрозы?

В последнее время мне угрозы не приходили, это было только в первые несколько недель. В новостях наше возвращение превратили в историю победы, комиссию по репликации – в героев, а нас самих – в дамочек, нуждавшихся в спасении; знакомая всем история, привычная история. После этого угрозы иссякли.

– Скоро получите, – предрекла Лейси. – Дайте насильникам собраться с мыслями.

– Лейси, – произнесла Язмин.

– Что?

– Притормози.

Лейси скорчила презрительную гримасу, но все же откинулась на спинку стула.

– Знайте, что я сообщу об угрозах – о любых угрозах – комиссии, – сказала Герт, – и они примут соответствующие меры по обеспечению вашей безопасности.

– После того как клонируют очередного насильника, – буркнула Лейси – достаточно тихо, чтобы Герт ее не услышала.

Никто из нас не испытывал большого доверия к комиссии по репликации. Не считая периодических проверок, которые состояли преимущественно из оценки наших медицинских показателей, ей было на нас наплевать, и вся забота о нашем восстановлении легла на плечи Герт. Я слышала, что недавно комиссия вернула к жизни профессионального футболиста, который умер от передозировки наркотиков; он был известен благодаря своему уникальному таланту забивать голы.

Лейси повернулась ко мне.

– А ты что думаешь?

– Я?

– Ты, Лу. Ты сказала, что сыграла в игру.

Я покосилась на Анджелу.

– Ничего особенного.

– Да ладно тебе, – сказала Лейси. – У тебя должно быть свое мнение.

– Я считаю, мнения – это личное, – встряла Ферн.

– Лейси… – заговорила Герт.

Но тут голос подала Анджела:

– Вообще-то его можно убить.

И тут же завладела всеобщим вниманием.

– Вы можете убить его, прежде чем он убьет вас, – пояснила Анджела.

– Это правда, – подтвердила Язмин. – У меня получилось.

Теперь все мы уставились на Яз. Она наморщила лоб, захлопала глазами, выражение которых было трудно различить за очками.

– Я не говорю, что это легко, – сказала Яз. – Получается где-то один раз из пятидесяти. Но если у вас получится отнять у него нож, вы сможете его убить.

– Ты сыграла в эту жуткую игру пятьдесят раз? – изумилась Лейси.

– Сотню раз. Я не могу оторваться от этой игры. По вечерам, между ужином и сном, я возвращаюсь туда, где умерла, – я имею в виду, в то же место в игре. Останавливаюсь под светофором и жду, когда он найдет меня там. Чаще всего он меня, конечно, убивает. Но дважды мне удалось убить его. – Яз пожала плечами. – И теперь я сплю спокойно. – Она бросила взгляд на Анджелу. – А раньше не могла.

В этот миг в центре нашего круга возникла еще одна Анджела. Эта Анджела лежала на скамье в парке: голые руки, голова запрокинута, длинные волосы картинно ниспадают к земле. Это была Анджела из игры. Горло у нее, разумеется, было перерезано.

Я перевела взгляд с реальной Анджелы на стуле рядом на убитую Анджелу. Реальная Анджела сидела не шевелясь, лицо было скрыто за волосами. Проекцию второй Анджелы запустила со своего экрана сидевшая напротив нас Лейси; взгляд у нее был ледяной. Игровую Анджелу окутывал драматический свет: бархатные тени, голубоватая кожа. Разрез на горле был темно-синий, словно вместо крови у нее чернила, ее рана – это потеки от пера, и во всем этом должна просматриваться некая красота. Анджела из проекции действительно была красива – кожа, волосы, свет, выгнутая спина. Я догадалась, что разработчики изучили ее со всех ракурсов.

– Лейси, – снова сказала Герт, и на сей раз в ее голосе прозвучало предупреждение.

– Что? – спросила Лейси.

– Никаких экранов во время групповых встреч.

– Но это же относится к разговору. Это рекламный ролик. Для ее игры.

– Откуда это у тебя? – спросила Анджела. – Он же еще не вышел.

– От друга.

– От хакера.

– Да, от хакера, – с довольным видом подтвердила Лейси.

– Не уверена, что нам сейчас стоит это смотреть, – сказала Герт.

– Стоит, Герт, стоит. Всего тридцать секунд. Очень даже стоит. Мы имеем право увидеть этот ролик, правда? Узнать, как подают наши смерти? Как наши смерти рекламируют?

Напряженно выпрямив спину, реальная Анджела пристально смотрела на проекцию самой себя. Она вцепилась пальцами в края стула, вонзила ногти в обивку сиденья, словно была готова вскочить и выбежать из комнаты.

Из проекции зазвучал сбивчивый сердечный ритм. Исходил он не из груди Анджелы, осознала я, а из парка вокруг. Удар. Еще один. С каждым ударом рана на шее Анджелы сужалась, кровь возвращалась в тело, поверх жил и трахеи нарастала гладкая кожа. Наконец девушка сделала вдох. Села. Живая. Волосы у нее были взъерошены, вокруг век размазался темный макияж, отчего белки казались такими большими и яркими, что мне захотелось попросить ее зажмуриться, поскорее закрыть глаза, чтобы он не заметил их блеск. Едва я поймала себя на этой мысли, как Анджела вскочила и побежала по парку. Сердцебиение превратилось в стук подошв по земле – он ее нагонял.

И вот в кадре появились его бегущие ноги. Где-то в углу мелькнула мужская рука с ножом. Камера сдвинулась влево, вправо, а затем перешла на Анджелу, мчавшуюся по лужайке. Геймплей был от лица персонажа, вот только персонажем этим была не она. А он.

В проекции всплыла надпись: «Ранний Вечер».

Затем «8 апреля».

А потом «Станьте им».

Проекция погасла. Все мы уставились на Лейси, которая вальяжно развалилась на своем стуле, сцепив руки и скрестив лодыжки.

– Там можно играть за него? – спросила Ферн. Она повернулась к Анджеле. – Появится возможность сыграть за него?

Ей ответила Лейси:

– В рекламе так и говорится. На следующей неделе выпустят обновление. Так ведь, Анджела?

Через секунду Анджела коротко кивнула.

– Думаю, самое время сделать перерыв, – сказала Герт.

Никто не шевельнулся.

– Никому это не нужно, – сказала Яз. – Никто не захочет играть за серийного убийцу.

– Эм-м-м, Яз? – кашлянула Ферн. – Ты с человечеством вообще знакома?

– Это же игра, – повторила Анджела.

– Да, – произнесла Лейси. – В том-то и проблема.

Как только Герт объявила, что встреча закончена, Ферн вскочила с места, подбежала ко мне и схватила за руки.

– Пойдем! – сказала она.

Остальные женщины, снимая пальто со спинок стульев, поглядывали на нас, и я ощутила прилив стыда и умиления, которые переплелись друг с другом, как наши с Ферн пальцы.

Закутавшись в шарфы, мы обошли квартал вокруг клиники, словно школьницы, которым больше нечем заняться. Ну или те, кто играет в серийных убийц.

– Смотри-ка, – сказала Ферн.

Она что-то перекинула со своего экрана на мой. Я рассмеялась, когда увидела файл, но, осознав, что это не шутка, проглотила угасший смешок. Ферн купила подарочный сертификат на сеанс со мной в Приемной. Сертификат был оформлен от имени адвокатской фирмы, которая защищала Эдварда Ранни, «Смит, Пинеда и партнеры». И выдан на имя Селии Баум.

– Ты его купила? – спросила я.

– Да.

– Ты оформила его от лица адвокатов. – Я постучала по названию фирмы.

– Это было нетрудно. У меня ведь есть образец их бланка. Ну тот, из письма, в котором они нас послали.

– Ради чего это все?

– Это же наш план! Селия получит сертификат от адвокатов сына. Явится на встречу с тобой. А ты убедишь ее договориться с Ранни.

– Не проще было бы лично к ней наведаться?

Ферн яростно замотала головой, нос у нее порозовел и потек от холода.

– Она сменила имя.

– И что?

– А то, что она стыдится. Или скрывается. Если даже мы получаем угрозы, представляешь, сколько их сыпется в ее адрес? Ее сын убил несколько человек. И винят в этом всегда мать.

Тут не поспоришь.

– Если мы объявимся у нее на пороге, – продолжала Ферн, – она просто захлопнет дверь у нас перед носом. Но если она придет на сеанс к тебе… – Ферн ухватила кончик моего шарфа и пощекотала мне нос. – То поначалу она не будет знать, кто ты. И вы с ней окажетесь в одной комнате.

С момента возвращения к работе в Приемной я действительно использовала другое имя. Это был вынужденный шаг: слишком много чудаков, слишком много фанатов тру-крайма. Кроме того, для клиентов я всегда принимала рабочий облик – собирательный образ уюта во плоти, вид пожилой женщины-кресла. Если Селия придет на сеанс, она меня не узнает.

– Это глупая затея, – сообщила я Ферн. – Ты с ума сошла.

– Это суперидея, – возразила она. – Я гениальна. Ты разговоришь ее. Обнимешь ее или что ты там делаешь.

– Это называется терапевтическим касанием.

– Ты терапевтически прикоснешься к ней. А потом, когда она расслабится, когда почувствует, что может тебе доверять, ты обратишься к ней с просьбой.

– Ни за что. У меня и так уже проблемы на работе.

Ферн распахнула глаза.

– Что ты натворила?

– Кое-что глупое. Нечто похожее.

Мы обошли весь квартал и опять оказались у входа в клинику. Там было безлюдно. Остальные уже разошлись по домам. Мы с Ферн отражались в стеклянных дверях: две женщины, стоящие лицом друг к другу, одна держится за кончик шарфа другой. Мне пришла мысль покружиться, вывернуться из шарфа, чтобы у Ферн в руках осталась лишь длинная полоса красной материи. А потом я бы завернулась обратно, так чтобы ткань шарфа натянулась, а я почувствовала дыхание Ферн у себя на лице.

– Проблемы, – повторила Ферн. – Как ты не понимаешь? У нас и так уже проблемы. Все это время у нас сплошные проблемы.

Она заткнула кончик шарфа обратно мне под подбородок. Дело в том, что она была права. Она была права, и я это знала. Проблемы у меня уже давно. С тех пор, как я вернулась. И начались они еще раньше.

– Она им даже не воспользуется, – сказала я.

Ферн начала приплясывать на месте.

– Спасибо! – воскликнула она. – Спасибо тебе, Лу!

– Не за что, – вздохнула я. Разумеется, Ферн распознала «да», как бы тщательно я его ни скрывала.

…

На следующий день я попросила Прити посидеть с Новой. И поблагодарила няню за то, что она моментально откликнулась.

– Я ненадолго, – сказала я ей. – Пара мелких дел. Ну знаешь, продукты для ужина купить, туфли выбрать.

Прити посмотрела на мои ступни – сделала именно то, чего я опасалась. Я переусердствовала с объяснениями.

Беговую форму – одежду, похожую на ту, в которой меня убили, – я не надела, поскольку не хотела, чтобы Прити или кто-то еще меня в ней видел. Однако влезла в кроссовки – старую пару: ступни уютно легли в мягкие углубления стельки, подошвы у кроссовок были стершиеся, полупрозрачные, как тянучка. Я минут десять провела, ища новую пару, пока меня, как электрическим разрядом, не пронзило осознанием, что те кроссовки, вероятно, хранятся где-то на полках с вещдоками.

– Нова уснула примерно час назад, – сказала я. – Еще немного, и можно будить. Я оставила для нее перекус.

Прити с отсутствующим видом покивала. Она водила пальцем по золотистой оправе очков. Они с визором, догадалась я. Прити несколько месяцев упрашивала родителей купить ей такие.

– Ого, тебе их купили-таки! – отметила я, показав на ее очки.

– Только-только, – подтвердила Прити. – Я была последней из моих друзей, кто ходил с экраном.

– Я тоже хожу с экраном, – сказала я и продемонстрировала ей свой.

Реакции не последовало. Прити снова дотронулась до дужки очков. Интересно, подумала я, она мои старые вонючие кроссовки для друзей фоткает?

У Прити был свой канал, посвященный мне, где они с друзьями комментировали мою внешность и поведение. Она не догадывалась, что я знаю о его существовании. Поначалу мне не хотелось туда заглядывать (господи, убереги нас от модных приговоров подростков), но я все же заглянула – и растрогалась, когда увидела добрые комментарии ребят. Например, девочка с глазами на мокром месте под ником ПандуВПрезиденты написала про растянутый свитер Сайласа, который я как-то надела: «Выглядит уютно. Я бы хотела, чтобы ей жилось уютно». По фоткам Прити из кухни ребята выяснили, какие у меня любимые снеки. Кто-то сделал для меня расклад Таро. Я поняла, что эти тинейджеры воспринимают меня как своего питомца.

– Если я не вернусь через часик-другой, объявляй поисковую операцию, – сказала я.

Прити тут же повернулась ко мне. До меня дошло, как это прозвучало, и я поморщилась. Опять лишнего сказанула. Однако выражение лица у нее не изменилось.

– Удачи в поиске туфель, – сказала она.

Стоя у начала тропы, я переступала с ноги на ногу. Я пришла сюда, чтобы сделать то, чего не могла сделать в игре, чего не могла сделать последние три месяца. Я собиралась навестить место собственной гибели. Чтобы доказать себе, что мне это по силам? Потому что мне воочию нужно было увидеть место убийства? Потому что оно взывало ко мне? Я могла назвать несколько причин, но напоминал этот перебор бесцельное тасование карточной колоды – бубны, короли мелькают друг за другом, и это ничего не значит. Я зашагала по тропе.

Парк выстроили недавно, под эгидой городской инициативы «Вернись к природе», направленной на борьбу с малоподвижностью и тревожными расстройствами, которым способствовала жизнь в виртуальном пространстве. Город выкупил полосу земли у застройщика, только что заложившего фундамент для нового, недавно профинансированного проекта. Думаю, кто-то явно на этом нажился. Город добавил к этой тропе несколько поперечных тропинок, засыпал их гравием, чтобы земля не раскисла от дождей, и на этом все. Результатом стал абсолютно не живописный и потому самый непопулярный парк в городе – именно потому я и выбрала его для пробежек.

Раньше я бегала в более людных местах, по оживленным улицам, спальным районам, университетскому городку. Проблема была в том, что незнакомцы обожали махать и окликать меня, когда я пробегала мимо, краснолицая, потная и пыхтящая. «Молодец!» – кричали они. «Еще чуть-чуть!» Или почему-то: «Мне прямо стыдно рядом с вами!» Я знала, я понимала, что все эти оклики были дружественного толка, никаких вам «эй, детка». И все же они пробуждали во мне желание стать невидимкой, пролетать мимо прохожих легким ветерком, дуновением воздуха с запахом пота.

Как-то раз, когда я решила пробежаться по центру, путь мне преградили двое мужчин в костюмах – они остановились поболтать посреди тротуара. Я была уже рядом, но эти двое лишь мельком взглянули на меня и продолжили разговор. Они занимали всю ширину дороги, и мне, чтобы обогнуть их, пришлось спуститься на проезжую часть. Пробежав мимо, я услышала, как что-то упало на землю (как выяснилось позже, это был дипломат одного из них) и за мной кто-то погнался. Через пару секунд я с изумлением поняла: это один из тех типов в костюмах мчится за мной во весь опор. Он догнал меня и побежал сзади, дыша мне в затылок. Краем глаза я видела, как он работает локтями, слышала, как он пыхтит. Он глумился надо мной. Мне стало страшно и стыдно, а потом я рассердилась на себя за эти чувства. В конце концов тот тип со смехом отстал и, видимо, вернулся к своему приятелю, который наверняка тоже загибался от смеха. Точно не знаю, было ему смешно или нет. Я умчалась оттуда без оглядки.

Я побежала по тропе в неспешном темпе. Это была моя первая пробежка со дня убийства, и я потеряла сноровку, не разогрела икры и ступни. А еще на мне была повседневная одежда – не считая кроссовок. Но я все равно побежала. Я опасалась, что больше не смогу бегать. Переживала, что запаникую, расплачусь или свернусь клубочком на земле. Но вышло наоборот: было приятно размять конечности, ощутить, как дыхание входит в ритм с бегом.

Стоял будний день, время обеда уже прошло. Людей в парке было совсем немного: две девушки, гулявших с похожей на волка собакой, еще пара бегунов, кучка подростков, что сидели кружком на газоне. Когда я миновала последних, из их компании раздались крики и визги. Я напряглась, но они, похоже, просто дразнили друг друга. Я опустила голову и прибавила темп. Пробежала мимо скамьи, где нашли труп Анджелы. Скамья пустовала.

Двое свидетелей подтвердили, что видели меня в парке в день убийства. Одним был вышедший на пробежку студент колледжа. Другим – пожилая женщина, которая прогуливалась вместе с соседкой и ее собакой. (Соседка меня не вспомнила. Собака – как знать?) Оба свидетеля сообщили, что я пробежала мимо них около четырех пополудни. Женщина описала мою куртку, студент – кепку. Оба видели меня на разных участках тропы, закладывавшей круг длиной в три мили. Студент сказал, что вид у меня был нормальный. Пожилая женщина – что задумчивый.

Третьим «свидетелем» был мой экран. Следователи нашли его в траве примерно в ярде от кроссовок. По трекеру было видно, что экран упал, когда я пошла на второй круг. Тогда-то он на меня и напал, заключили следователи. Мои кроссовки обнаружили сразу за двухмильной отметкой – там, где тропа забирает вверх по пригорку и огибает деревья. Кроссовки стояли посреди тропы носками вперед.

Сначала нашли кроссовки. И на протяжении следующих двух дней все надеялись, что он взял меня в плен и я еще жива. Или, что даже лучше, сумела сбежать от него и засела где-то в зарослях папоротника, вся в ушибах и, возможно, с сотрясением. Парк вплотную прилегал к обширной лесистой территории и полям. Собрали поисковую группу, волонтеры рядами прочесывали лес, отводя ветки деревьев, вороша высокую траву. Три дня поисков не дали результатов. В конце концов мой труп нашла полицейская собака – в канаве примерно в двух милях от кроссовок. Меня не закопали, тело было нетронутым – если не считать перерезанного горла. Я успела сбежать, решили все. Почти добралась до дороги, но истекла кровью.

На этом месте я перешла с бега на шаг. Быстро выбилась из сил. Нужно было замедлиться, чтобы одолеть подъем по пригорку. Иногда новое тело казалось мне слабым, но, наверное, дело все-таки было во мне самой, в слабачке, живущей внутри этого тела.

Мне не удалось вспомнить, как я погибла, как зашнуровала кроссовки и отправилась на пробежку в тот самый день. Герт и врачи объяснили, что это побочный эффект репликации: отшибает кратковременную память. Ни самого убийства, ни пары дней до него я не помнила – один большой пробел, плотная белая масса, словно мысли обо всем этом бились о свод черепа. Оно и к лучшему, сказали мне. Поспорить с этим было трудно.

Я добралась до вершины пригорка. В поле зрения никого не было. Никого, кроме меня. Я медленно повернулась вокруг собственной оси. Возникло странное чувство, будто кто-то стоит у меня за спиной и поворачивается с той же скоростью, что и я, поэтому мне не удается разглядеть ни пряди волос, ни края плеча, ни облачка выдыхаемого воздуха.

Эдвард Ранни рассказал следователям, что, дожидаясь меня, прятался за деревом. За каким именно? Я выбрала несколько кандидатов и подошла к дереву со стволом потолще, высившемуся в паре футов от тропы. Спряталась за ним. Да, пригорок отсюда видно. Возможность быстро выскочить на тропу есть. Я постаралась сохранить в памяти вид этого дерева, его положение на холме, запомнить, как выглядит его листва и кора. Спрошу самого Ранни, решила я. Когда мы с Ферн будем с ним разговаривать, я спрошу у него, то ли это дерево.

И тут я зачем-то вышла из-за дерева. Застыла на месте, и чувства, что я чего-то жду, не возникло. Казалось, будто я часть леса, будто я мотылек и у меня крылья цвета древесной коры, будто я дерево и кровь у меня сгустилась и превратилась в живицу. Не знаю, сколько я так простояла. Ощущение было, что долго, но на самом деле вряд ли дольше пары минут. Чего именно я жду, я тоже не понимала. Пока не появились девушки.

Это были те самые девицы, которых я уже видела, те, что выгуливали похожую на волка псину. По ритму и шороху шагов я поняла, что это они, еще до того, как увидела. Знаю, звучит неправдоподобно, но это правда. Я вжалась в ствол и осторожно выглянула. Над гребнем пригорка появились девичьи макушки: одна – со светлыми прямыми волосами, другая – с темными кудрявыми. Затем показались их лица, туловища, а потом и собака.

– Как-нибудь я плюну ей в еду, – говорила светловолосая, – и она об этом даже не узнает.

Кудрявая хмыкнула – с сочувствием, но без особого интереса. Собака крутила ушами, и я осознала, что животное может меня учуять, дернуться в мою сторону и залаять. Девушки увидят, что за деревом прячется взрослая женщина. И как мне тогда быть?

Я испытала острое желание спрятаться получше, но подумала, что собака заметит шевеление, поэтому замерла и затаила дыхание. Я вновь вообразила себя деревом – женщиной, превратившейся в дерево, с губами, покрытыми корой. И это, вероятно, сработало, потому что девушки прошли мимо и свернули вдоль излучины тропы; светловолосая все перечисляла, куда ей хочется плюнуть и как еще напакостить, кудрявая так же сочувственно угукала. И ни одна из них, включая собаку, не догадалась, что я здесь.

Как только они скрылись из виду, я вышла на тропу. Теперь я знала, зачем сюда пришла. Сама того не осознавая, я думала, что, окажись я здесь, на том самом месте, где он меня прикончил, я что-то почувствую, что-то пойму. Думала, что смогу вспомнить собственную смерть. Но у меня не получилось. Такие сведения не содержались в этом мозгу, в этом теле. Тело, в котором они остались, было на кладбище, медленно таяло в земле. Мысль об этом не ужасала. Не так уж это и плохо. Потому что я-то здесь. Те девицы – вон там. А я – вот она я – развернулась и зашагала обратно. Вот она я пошла домой.

– Расскажешь мне о том дне? – попросила я Сайласа.

– Опять? – Стояла ночь; мы были в кровати.

– Прошу тебя.

– Почему ты просишь меня об этом только когда свет выключен?

– Под покровом тьмы?

Он не ответил, и я окликнула еще раз:

– Сай?

Я знала, что он не любит рассказывать о том дне, но расскажет, если я попрошу. И иногда я об этом просила. Иногда на меня находило. Иногда я просила об этом каждую ночь; иногда неделями не возвращалась к теме. Сайлас был со мной терпелив. Он, Сайлас, молодец.

– В день, когда ты пропала, – начал он, будто читал книгу вслух, – я, как обычно, вернулся домой с работы. Забрал Нову из яслей.

– Нову, – вздохнула я.

– Нову, – подтвердил Сайлас. – С ней все было хорошо. И сейчас хорошо.

И это действительно было так. Так и есть. Но я ощущала некоторую обиду, что у нее все было хорошо и без меня. Все было бы хорошо, даже если бы я не вернулась. Я попыталась отогнать мысли о сумке на дне шкафа, которую до сих пор не распаковала.

– Мы открыли дверь и зашли внутрь, – сказал Сайлас. – Тебя не было. Я имею в виду, тебя не было здесь.

Я собиралась распаковать сумку, но все время это откладывала. Сумка казалась мне некой уликой – свидетельством о том, кем я была прежде, кем уже не была.

– В какой момент ты понял, что я пропала? – спросила я.

– Во сколько? – уточнил Сайлас. – В два. В обед мы с тобой поговорили. Ты упомянула, что собираешься на пробежку. Но на телефон отвечать перестала. Я сделал несколько звонков. Твоим подругам, Хави, твоему отцу. Никто не знал, где ты. Позвонил в службу спасения. Мне сказали, что бить тревогу рано.

Я представила его расхаживающим по дому: глаза усталые – глаза распахнуты от страха, шаги размеренные – шаги лихорадочные. Представила, как он копается в моих вещах, ищет подсказки. Однако сумку он не нашел, не нашел то, что спрятано на дне.

– Я собрался сам пойти тебя поискать, но тут мне позвонили из службы спасения. Поступали звонки: люди сообщали о кроссовках, найденных в том самом парке, где убили первую женщину.

– Анджелу, – подсказала я.

– И оператор запомнил, что я звонил. Скорее всего, это просто розыгрыш, сказали мне. Но попросили прийти и взглянуть лично. Не твои ли это кроссовки.

Розыгрыш. В разгар той серии убийств кто-то начал оставлять женскую обувь по всему городу – такой вот жуткий прикол. Подозревали в этом подростков. Но однажды вечером я была в продуктовом магазине и, свернув в следующий ряд, наткнулась на женщину, которая на моих глазах поставила пару золотых лодочек прямо под овощным прилавком. Моя ровесница, хорошо одетая, с укладкой, в безупречно выглаженной блузе и слаксах. Заметив меня, она притворилась, будто сама только что обнаружила эти туфли. «Что за люди!» – воскликнула она, выпрямилась и торопливо зашагала прочь, оставив туфли там, где они стояли. Я так никому и не рассказала о том случае. Это был наш секрет. Наш с ней секрет.

– Я отправился в парк, – сказал Сайлас. – Увидел их. Кроссовки.

– И?

– И это были твои кроссовки.

– Ты знаешь, где они сейчас?

– Что?

– Ну те кроссовки. Мои кроссовки.

– Лу.

– Я просто спросила.

– Наверное, в полиции. – Сайлас тяжело вздохнул. – Может, мы?..

– Мы больше не будем об этом. Больше не будем.

Я не стала расспрашивать, что было дальше: как поисковики прочесывали заросли папоротника, как собака учуяла мой запах, как ему снова пришлось явиться на опознание – но на сей раз уже не кроссовок. А трупа. Моего трупа. Я не стала требовать рассказа об аресте Ранни, о его признании, о том, как комиссия по репликации объявила, что намерена вернуть нас к жизни. Сегодня требовать всего этого от Сайласа точно не стоило.

Я перекатилась на другой бок и поцеловала его в край ушной раковины, в кромку волос – всюду, куда смогла дотянуться.

– Я тебя люблю, – сказала я.

– Я тебя тоже.

– Люблю тебя просто чудовищно.

– Любишь меня как чудовище?

– Да. С клыками и когтями.

Я нашла уголок его рта. Сайлас обнял меня и крепко прижал к себе, и я больше не могла ни целовать его, ни разговаривать, лишь дышать – и то с трудом. Он уткнулся лицом мне в макушку и зарычал. Впрочем, на рычание это походило мало, скорее на всхлип. Некоторое время мы так и лежали – примерно минуту, совершенно неподвижно. Сайлас прижался носом к моему лбу, и я не могла понять, плачет ли он, но спросить об этом тоже не могла. Мой экран звякнул, Сайлас расслабился и выпустил меня из объятий. Я перекатилась к тумбочке и взяла вспыхнувший синим квадратик. Селия Баум назначила сеанс на следующий день.

Я начала бегать еще в подростковом возрасте. Во время пубертатного периода я была страшненькой, разные части моего тела росли с разной скоростью, некоторые не росли вовсе. Над округлым детским пузом проклюнулись зачатки бюста. В груди образовались твердые диски, похожие на фруктовые косточки. Иногда я переживала, что у меня сразу две опухоли. Волосы вечно мешались; жирные и липкие, они лезли в рот и глаза. Дин предлагал мне коротко постричься или хотя бы начать собирать волосы в хвост, но я знала, что, открыв лицо, совершу ошибку: нос и нижняя челюсть выдавались сильнее скул и лба. А посреди всего этого глаза – маленькие и темные, ошарашенные тем, во что я превратилась. Я напряженно пялилась на свое отражение в зеркале. Чтобы в тебя влюбились, нужно быть хорошенькой. А я таковой не была, следовательно, меня никто не полюбит. Вот во что я тогда твердо верила.

Единственной достойной частью меня были ноги. Все еще детские, короткие и крепкие, с ямочками на коленках. Я знала, что ноги меня не подведут. Что донесут меня, куда надо. Что сослужат мне верную службу.

Как-то раз я тусовалась с подружками возле станции железной дороги, там, откуда ходили электрички до Детройта. Мы катались на свифтбордах, взмывали на них вдоль бетонных стен и прыгали с лавок, бесили взрослых. Станция находилась за пределами территории, где нам, одиннадцатилетним, разрешалось гулять. Кроме того, наши родители были убеждены, что все мы друг у друга в гостях, вот только одна из девчонок, Джемма, знала, как обмануть приложение для отслеживания, поэтому мы шастали где хотели – разумеется, совсем не там, где нам разрешали гулять.

Мне захотелось писать, и я пошла в туалет на станции. Выйдя оттуда, я не обнаружила ни подруг, ни своего свифтборда. Наверняка это Джемма предложила бросить меня одну. Мы с ней не были особо дружны. Но и не делали друг другу подлостей, такого не случалось. В девочках с раннего возраста пестовали доброту; доброта насаждалась принудительно. Сами того не осознавая, взрослые преподали нам еще один урок: от девочки можно ждать, даже требовать доброго отношения к окружающим, а также обращать эту доброту против нее самой. Мы, девчонки, не говорили об этом вслух, но, разумеется, все понимали, поэтому то и дело осмеливались ступить в запретную зону за пределами доброты, что, как мы надеялись, было круто.

Я много лет не общалась с теми девчонками. Я знаю, что они где-то есть, живут свою жизнь и, вероятно, так же редко вспоминают обо мне. По моим последним сведениям, Джемма стала юристом, Пейтон – учительницей, а Дейзи с мужем переехали во Францию. У Пейтон и Дейзи тоже есть дети. Полагаю, они слышали, что со мной случилось. Знаю, что Пейтон точно слышала – после того, как меня убили, она прислала Дину открытку с соболезнованиями. Впрочем, у Пейтон проблем с манерами никогда не было. Другие на связь не вышли. Оно и понятно. В такой ситуации трудно подобрать слова.

Подруги, бросившие меня в тот день на станции, прекрасно знали, что оттуда до дома было шесть миль: долететь на свифтборде – раз плюнуть, дойти пешком – почти нереально. Знали они и другое: если я опоздаю к ужину, отцы пойдут искать меня, обнаружат, что я отправилась тусоваться в центр города, и накажут.

Стоял конец октября, на улице было хмуро, свет, казалось, исходил из земли, а не с неба. Мне нужно было преодолеть шесть миль за полтора часа. Бегом я бы успела. Поэтому я побежала.

Я никогда так не бегала: спринты на школьном стадионе, игры на физкультуре – да, бывало, но на дальние дистанции – никогда. Мне неожиданно понравилось. Понравилось, как бег удерживает меня в собственном теле и в то же время избавляет от телесных оков. Понравилось, что можно преодолеть боль и испытать облегчение. Ноги у меня были короткие. Бежала я не быстро, но обнаружила такую вещь: обманывая сама себя, я могу бежать долго. Кто-то гонится за мной, внушала я себе. Я смогу уйти от преследователя, но только в том случае, если не остановлюсь. Он сильнее и быстрее меня, у него есть цель. А у меня есть воля, есть решимость, есть что терять.

В следующем году, перейдя в среднюю школу, я вступила в команду по легкой атлетике. На каждом забеге я повторяла себе ту же легенду. Он преследует меня; отставать нельзя. Короткие и средние дистанции я бегала хуже всех в команде, но тренер перевел меня на длинные, и все расстояние я пробегала на пределе возможностей. И всегда занимала призовое место.

11

Сеанс Селии Баум был назначен на самый конец дня. Ну конечно. Разумеется. Я представляла ее себе такой, какой видела на съемках из зала суда: лицо спрятано за сухими ладонями – это кисти пожилой женщины, на которых просвечивают вены, проступают кости. Я вообразила, каково обнимать женщину в такой позе: ее руки окажутся прижаты к телу моими руками, и она даже не сможет меня разглядеть. Впрочем, обнимающего тебя человека вообще разглядеть трудно, даже если лицо у тебя не закрыто. Ты смотришь за плечо обнимающего, он смотрит за твое. Вы находитесь слишком близко друг к другу.

Я позвонила Ферн только после того, как села в автотакси до работы. Обсуждать мать Ранни при Сайласе я не могла; он пока еще не знал, что мы задумали. Мой звонок разбудил Ферн. Я сообщила ей, что она была права: Селия использовала сертификат, наш план сработал.

– Быстро, – только и сказала Ферн.

Я думала, что она возгордится. Но Ферн не злорадствовала ни секунды. Сразу перешла к делу, повела себя практично в совершенно непрактичной ситуации, которую сама же и срежиссировала. Я стала замечать за ней подобное с нашего визита в бар «Ноль»; она воспринимала хаос как нечто логичное.

– Вот как все пройдет, – объявила Ферн, и я представила ее лежащей в кровати на спине с задранными вверх ногами: она крутит одной ступней, затем другой, нетерпеливо поджимает пальцы. – Она появится у тебя в Приемной. Ты уже будешь там. Она не знает, кто ты. На тебе будет костюм.

– Рабочий облик, ты имеешь в виду.

– Костюм тучной пожилой женщины. Ты скажешь: «Добро пожаловать». И обнимешь ее.

В плане Ферн был изъян. Смогу ли я обнять Селию? Вот уж не знаю. Я так разозлилась на нее в том видео, где она еще девчонка. Больше я этой злости не испытывала. И все же. Она мать того, кто меня убил. Смогу ли я обнять ее? Смогу ли утешить?

– Ты обнимешь ее, – будто услышав мои мысли, повторила Ферн. – И когда она расслабится в твоих объятиях, скажешь что-то типа: «Вас тяготит огромная печаль, не так ли? Я это чувствую».

– Мы такого не говорим.

Небо за окнами авто было как лужа, как жирное пятно, как мутная вода в кухонной раковине после мытья посуды. До меня начало доходить, что подстроить сеанс для Селии Баум – паршивая затея.

– Скажешь ей, что проговорить все бывает полезно, – продолжала Ферн.

– Повторяю: мы не проводим бесед.

– Но ты ведь можешь такое сказать, правда? Правилами это не запрещено.

– Не думаю, что смогу все это провернуть.

– Конечно, сможешь. Это же просто разговор. Всего пара слов.

– Да я понятия не имею, о чем с ней говорить.

– Вот уж ерунда.

– Да ладно? И что тогда? Что мне ей сказать?

– Скажи, что ты тоже мать.

Первый же сеанс дня был из ряда вон: клиент в облике мерцающего сгустка пикселей, Приемная в виде неба; мы словно парили среди облаков. Мне пришлось проводить сеанс зажмурившись, поскольку от мелькания пикселей и высоты кружилась голова. Следующим был старик, который захотел, чтобы я заключила его лицо в ладони, посмотрела ему в глаза и улыбнулась. По-доброму, попросил он. По-доброму, пожалуйста. Прямо перед обедом явился мистер Пембертон; на нем была водолазка сливового оттенка, он держался непринужденно. Сел на край дивана и протянул мне руки.

– Как поживаете? – спросила я. И вдруг поняла, что рада его видеть.

– Я? У меня все хорошо. А у вас? Как вы поживаете?

– Нервничаю, – вырвалось у меня.

Мистер Пембертон нахмурился.

– Нет. Простите. Все хорошо.

– Почему вы нервничаете?

– Прошу вас. Это же ваш сеанс.

– Верно, – согласился мистер Пембертон. – И я хочу знать, почему вы нервничаете.

– Ничего особенного. Новый клиент.

Мистер Пембертон вскинул брови.

– Вы опасаетесь, что вцепитесь в него и не отпустите?

– Почему вы вернулись после того, как я так поступила? – спросила я.

– О, я не знаю. – Мистер Пембертон посмотрел на свои руки. – Хотел дать вам еще один шанс? Я верю во вторые шансы.

– Ясно. Я тоже верю.

Он поднял голову, с интересом на меня взглянул.

– Правда?

– Конечно. А кто не верит? – Я не стала говорить ему, что само мое существование, вся я, по сути, воплощение идеи второго шанса.

– Приятно такое слышать, – сказал мистер Пембертон. – Стоит стать родителем, как каждый день превращается в сплошное нагромождение ошибок. И какова их цена? Всего лишь здоровье и счастье твоего ребенка.

Я на секунду лишилась дара речи, увидев его в новом свете.

– У вас есть дети?

– Угу. – Мистер Пембертон кивнул.

– У меня есть дочь.

– Сколько ей?

– Девять месяцев.

– Девять месяцев. Ого. Она провела снаружи столько же времени, сколько и внутри вас.

– Я тоже так говорю! А у вас кто? Сколько им?

– Два сына. Тринадцать и семнадцать лет.

– Подростки!

– Самые настоящие! Но младенец! Я помню те дни. И ночи. У моего младшего были колики. Жена с трудом это пережила, говорила, мол, не ожидала, что будет так сложно, что она, возможно, не создана для всего этого. Даже грозилась уйти.

– Да, – тихо произнесла я. – Да, это тяжело.

Я не стала рассказывать мистеру Пембертону, что меня одолевали те же мысли. Хотя могла бы. Стоило бы. Он-то о жене рассказал. Но мне было слишком стыдно. Про сумку в шкафу я тоже умолчала. С чего бы о таком рассказывать?

– Я не знал, как быть, – сказал мистер Пембертон. – Как вытащить ее из этого состояния.

После того, как меня вернули к жизни, после того, как меня убили и клонировали, я впитывала жизнь, которой едва не лишилась. Которой лишилась, если уж на то пошло. Получив второй шанс на жизнь, я обращала внимание на все свои ощущения, на все до единого: на треск наклейки, которую я отдирала от памперса Новы, чтобы запечатать его и выбросить; на шершавую корочку на губе у Сайласа, когда тот целовал меня в висок; на кружево утреннего света, льющегося сквозь кухонное окно; на гладкость кафеля под босыми ногами; на собственное тело, которое перемещалось по дому, обнимало всех этих людей, проживало эту жизнь – мою жизнь.

– Но она как-то выкарабкалась сама, – сказал мистер Пембертон.

– Я рада, что ваша жена это пережила, – сказала я ему.

– Да, – подтвердил он. – Пережила.

В анкете, которую клиенты заполняли перед сеансом, Селия Баум выбрала стандартные объятия. Во всех остальных вариантах она поставила прочерки. Я подключилась к Приемной и выставила настройки по умолчанию – камин и два дивана друг напротив друга.

Когда я вошла в сеанс, Селия уже сидела на самом краю дивана, всем телом развернувшись к камину, хотя тот не горел. Она была в облике из готового набора Приемной: хорошенькая брюнетка из нашей рекламы – россыпь мелких веснушек от лба до подбородка. Она сидела, склонив голову, и ковыряла обивку дивана. Я зажгла камин, Селия вздрогнула и, обернувшись, с виноватым видом отдернула руку от ткани.

– Повредить его вы вряд ли сможете, – сказала я. – Если у вас получится выковырять хотя бы ниточку, я сильно удивлюсь.

– Если у меня получится выковырять хоть пиксель, вы имели в виду? – пошутила Селия.

Голос у нее был хриплый – голос взрослой курящей женщины, а не юной девушки, облик которой она выбрала. Я заняла место на другом конце дивана.

– Люблю шутить, – нервно пояснила Селия. – Знаю, выходит ужасно. Самый убогий юмор. Но я ненавижу лимерики – если это облегчает дело. Представляете, каково это – действительно родиться в Нантакете[686]? Бедные местные жители. Наверняка, представляясь, говорят, что родом из соседнего города.

– У вас хорошее чувство юмора, – заверила я ее и внезапно поняла, что и правда так думаю.

Плечи Селии немного расслабились.

– А вы очень добры.

В этот момент я решила, что не стану манипулировать этой женщиной, не стану ее огорчать, кем бы ни был ее сын, что бы он ни сделал. Проведу ей обычный сеанс и отправлю восвояси. А Ферн пусть придумает другой план.

– В вашей анкете указано, что вы предпочитаете базовый близкий контакт? – уточнила я.

– Близкий контакт. Да. Похоже, что так.

– Простите, это внутренний сленг компании, означает продолжительные объятия. Хотите, я?.. – Я развела руки. – Попробуем?

Взгляд Селии скользнул на свободное место возле нее, и через миг она кивнула. Я подошла и села рядом. Положила руки на колени, чтобы она их видела. Ее нервозность развеяла мои собственные переживания. Она просто клиент, а я проводила эту процедуру сотни раз.

– Как вы захотите, так и поступим, – сказала я. – Можете остаться на своем месте, и я вас обниму. Или, если хотите, можете повернуться ко мне лицом. Объятие продлится до конца сеанса. Если только вы не захотите сменить положение – тогда просто скажите мне об этом. Предупредите, если захотите закончить сеанс. Так тоже можно. Хорошо?

Селия скривилась.

– Как-то это странно, нет?

– Возможно, вам проще будет воспринять сеанс как нечто вроде стрижки или чистки зубов. Или массажа?

– Вроде массажа – да. Так пойдет. – Селия по-прежнему сидела прямо, чуть повернув корпус в мою сторону. – Сбоку.

– Хорошо, – сказала я. И развела руки.

Как только руки сомкнулись вокруг Селии, она воскликнула:

– Погодите!

Я разомкнула объятия и отстранилась.

– Продолжим, как только скажете.

– Нет, дело не в… – Селия покосилась на меня и тут же отвела взгляд. Она нервно перебирала пальцами, массировала их, будто пыталась снять тугие кольца. – Дело не в этом. Просто… – Она вздохнула. – Просто на самом деле я выгляжу совсем иначе.

– О, ничего страшного. Я тоже выгляжу иначе. – Я обвела рукой свой пышный торс, заключенный в кардиган. – Набор готовых обликов упрощает процесс, вот и все.

– Я имею в виду, можно мне вернуть собственную внешность? Если я захочу?

В голове всплыла сцена из суда с женщиной, накрывшей руками лицо.

– Что? – забеспокоилась Селия, когда я не ответила. – Это запрещено?

– Нет-нет, – заверила я ее. – Разумеется, нет. В правом верхнем углу визора есть иконка – человечек. Если у вас есть привычный аватар, можете загрузить его в Приемную. Видите иконку?

– Вижу. Вот так?

Через секунду веснушчатая модель пропала, и на ее месте возникла Селия Баум. Волосы у нее были каштановые с сединой, они напоминали оперение птиц, которым нужно сливаться с подлеском. Вытянутое лицо с выдающимися скулами и подбородком и поразительно светлыми глазами – настолько светлыми, что голубая радужка казалась почти белой. Селия взглянула на меня, оценивая мою реакцию.

– Вы меня знаете? – ни с того ни с сего спросила она резким голосом. – Вы знаете, кто я?

Я не хотела ей врать. Просто ложь сорвалась с губ быстрее правды.

– Мне следует знать вас?

Пару секунд Селия пристально на меня смотрела.

– Нет, – в конце концов произнесла она. – Нет, не следует. Я обычная женщина. Обычная женщина из Нантакета.

– Какое совпадение, – выдавила я. – А я из соседнего городка.

Селия хохотнула.

– А теперь… – вновь заговорила она. – А теперь продолжим?

Я вновь обняла ее. Селия ненадолго застыла, прижавшись щекой к моему плечу, но затем все-таки сомкнула руки – я почувствовала, как ее пальцы прикоснулись к спине. Через пару минут она тихо заплакала, уткнувшись мне в плечо, что случается с клиентами довольно часто, и у меня внутри что-то щелкнуло. Я медленно гладила ее по спине круговыми движениями, пока она не успокоилась, – с любым другим клиентом я повела бы себя точно так же.

– У меня есть еще вопрос, – пробубнила Селия мне в плечо.

И вот тут меня бросило в дрожь. Словно под ногой хрустнула ветка, словно кто-то звучно втянул воздух.

– Слушаю, – сказала я.

Селия высвободилась из объятий.

– Вы сказали… – Она обвела меня рукой. – …что выглядите иначе.

– Верно.

– Значит, вы можете принять облик любого человека?

– Не любого.

– Но вы смогли бы принять облик кого-то конкретного? Например, молодого человека? Или мужчины немного за тридцать? Видите ли, у меня есть сын…

Лучше бы я отключилась в тот же миг; так мне и следовало поступить. Я могла бы сказать ей, что мне стало нехорошо или что система забарахлила, или придумать еще какую-нибудь отговорку. Но я поступила иначе. Поступила я вот как: открыла меню в визоре, нажала на иконку с человечком, избавилась от рабочего облика и предстала перед ней в своем обычном аватаре, внешность которого была идентична моей реальной внешности.

Селия Баум захлопала глазами. Ее рука взлетела ко рту. На несколько секунд мы уставились друг на друга: она – в своем истинном обличье, я – в своем.

– Так вы меня все-таки знаете, – сказала она, не отнимая руки от губ.

– Да.

– Это не смешно. По-вашему, это смешно?

– Я не пытаюсь никого рассмешить.

– Значит, пытаетесь сделать мне больно.

– Что?

– Зачем вы приняли облик одной из них? Той, последней по счету?

– Той? Нет. Это я и есть.

– Не может такого…

– Это действительно я.

Селия замотала головой, по-прежнему зажимая себе рот.

– Меня зовут Луиза, – сказала я. – Я – она и есть. Я – это я. Мы с подругой подстроили ваш визит, встречу со мной.

Селия прекратила мотать головой и опустила руки.

– Но зачем вы так поступили?

– Затем, что он отказывается с нами встречаться. Эдвард Ранни. Ваш сын. Мы подумали, что, может, у вас получится убедить его пообщаться с нами. У нас есть вопросы, – объяснила я, но Селия успела отключиться, и договорила я уже с пустым диваном.

– У нас есть вопросы, – повторила я, на сей раз громче, не обращаясь ни к кому.

– Дин? – Я испытала облегчение, когда он ответил на мой звонок.

Я ушла с работы, прежде чем меня успели остановить, прежде чем Сарэй спросила, чем я огорчена, прежде чем Селия оставила жалобу, прежде чем Хавьер вызвал меня к себе в кабинет и наконец-то уволил. Через дорогу был парк, но сидеть в парках я больше не могла. В кофейне в дальнем конце торгового центра все бы только пялились на меня. Идти было некуда, и я просто расхаживала взад и вперед у входа в здание.

– Что стряслось? – спросил Дин, опустив этап с приветствием.

– Как ты понял, что что-то стряслось?

– По твоему голосу.

От этих слов я почему-то заплакала.

– Ты цела? – резко произнес Дин. – Луиза? Ты в опасности? Сайлас с тобой?

– Я… Нет, ничего такого. Все нормально. Просто день был паршивый. На работе.

– И всего-то? – отозвался Дин. – Тоже мне проблемы.

Но голос у него был добрый.

– Мне захотелось позвонить тебе.

– Ты и позвонила, – сказал Дин, а затем ответил кому-то, не мне: – Нет, она в порядке.

– Кто там с тобой?

– Никто, – отрезал Дин. – Где ты сейчас?

– Гуляю.

– Гулять – это хорошо. Сделаешь глубокий вдох? А потом долгий выдох?

Я сделала, как он велел. Глубоко вдохнула. Затем выдохнула.

– Мне лучше, – сказала я. И не соврала. – Я знаю, что тебе пора.

– Мне… Да, – замялся Дин. – Но не прямо сейчас. У меня есть еще минутка.

– Правда? – пискнула я.

– Я прогуляюсь вместе с тобой, – сказал он. – Ты гуляешь, и я пройдусь.

Как-то раз я смотрела детективный фильм, в котором убийца расчленяет свою жертву и разбрасывает ее останки, а следователи находят их по одному и собирают из кусочков тело убитой. В фильме есть сцена, где они обнаруживают отсеченную ногу жертвы. Но не могут установить ее личность, не найдя головы или хотя бы кисти. А ведь хватило бы и пальца, замечает один из детективов.

12

– Я в этом больше не участвую, – заявила я Ферн.

На следующий день после визита Селии в Приемную я вновь позвонила Ферн из автотакси. Настроение было дурное, я не выспалась. Всю ночь проворочалась в постели. «Ты решила окуклиться?» – спросил Сайлас. «Да. Я стала гусеницей», – ответила я. «Что случилось?» – «Ничего, – вновь соврала я. – Обычные бабочковые дела». Сайлас засмеялся и не стал приставать с расспросами.

– Почему ты не отвечала на мои звонки? – спросила Ферн. – Я тут умираю от любопытства. Умираю в буквальном смысле. Кровь, кишки, все дела.

– Ты меня не слышишь? С меня хватит. Я в этом больше не участвую. Прости.

– Лу, – ласково произнесла Ферн так, будто у меня просто плохое настроение и нужно меня умаслить, отчего настроение только ухудшилось. – Да ладно тебе. Мы же договорились.

– Вчера все пошло не так. Она нам не поможет.

– Ты можешь попробовать еще раз.

– Нет. Я извинюсь перед ней.

– Что-что? Лу!

Мое авто остановилось.

– Извинюсь прямо сейчас. Я уже на месте.

Я думала, что Селия Баум работает в здании школы – старый красный кирпич, гулкие коридоры, запахи столовой, – но управление школьного округа располагалось в заурядном помещении посреди кабинетов ортодонтов и ипотечных брокеров в одном из офисных комплексов, напоминающих лабиринты. Я думала, что увижу Селию Баум за стойкой ресепшена («чем могу помочь?»), миску с леденцами, похожими на стеклышки. Однако за стойкой сидела вовсе не Селия. Женщина с большими глазами и пышно взбитой челкой лишь кивнула, когда я назвалась обеспокоенной родительницей. И предложила присесть, махнув в сторону кресел, которые стояли по обе стороны от стойки.

Я послушно села и попыталась представить, что скажу, если кто-нибудь выйдет ко мне и поинтересуется, чем же я так обеспокоена. К моей удаче, не прошло и минуты, как в дальнем конце коридора появилась сама Селия. Она подошла к администратору на ресепшен, сообщила, что идет в «одно приятное местечко» и спросила, не захватить ли там

– Кофе? Шоколадку? Бурбон? – предложила Селия.

– Можно все то время, которое я трачу тут впустую? – попросила женщина за стойкой.

– Можно стрихнина.

Селия коротко улыбнулась администратору и вышла за дверь, даже не взглянув в мою сторону. Я отправилась следом, на ходу бросив администратору, что скоро вернусь, чего, разумеется, делать не планировала.

Офисный комплекс напоминал фигуру оригами: четкие линии коридоров, блестящие стеклянные двери. Сверни Селия за угол, я бы совершенно точно упустила ее из вида. Но она стояла у входа в комплекс и что-то читала с экрана, словно ждала, когда я догоню. Я окликнула ее, и она вскинула голову. И решилась – я поняла это по ее лицу, увидела момент принятия решения, – подошла ко мне.

– Разве он не?.. – начала было Селия. – Потому что он рассказывал мне, что поступал так. Но все знали, что он… – Она скрестила руки на груди. – Он больше не имеет права мне лгать.

– Простите? – Я пришла в замешательство. Я понятия не имела, о чем она.

Селия скривилась.

– Вас простить?

– Простите, я не…

– Пожалуйста, прекратите… – Селия захлопнула рот, но вновь заговорила: – Прошу вас, прекратите извиняться. Я не знаю, что вам на это ответить. Прекратите, ладно? Пожалуйста!

– Хорошо.

– Спасибо, – выдохнула она.

– Пожалуйста…

Селия потупилась и хохотнула.

– Можно я еще разок извинюсь? – попросила я.

Она не сказала «нет».

– Зря мы подстроили эту встречу, – сказала я. – Простите, что так вышло. И если я вас огорчила или вынудила…

– Вы меня – что? Нет, – отрезала Селия. – Нет. Я была бы только рада как-то вам помочь. Вы могли бы обойтись и без уловок, милая, – сказала она, и я поморщилась от фамильярного обращения, а Селия поморщилась в ответ на мою гримасу. – Могли бы просто попросить.

Она шагнула ко мне и чуть было не взяла за руки, но, охнув, застыла в последний момент и сцепила кисти перед собой.

Когда Селия двинулась ко мне, я отшатнулась; это произошло невольно, неосознанно, ноги словно сами отступили подальше. Я заставила себя вернуться на прежнее место и подумала, что надо бы все же взять ее за руки, но на это мне воли уже не хватило. Поэтому я, подобно Селии, тоже сцепила кисти перед собой. Так мы и стояли там, отзеркаливая позы друг друга.

– Он мой сын, – тихо произнесла Селия. – Он мой сын, и этого не изменить.

– У меня есть дочь.

– Знаю, – сказала Селия.

Конечно, знает. Молодая мать – вот как меня описывали в новостях. Так назвала меня сторона обвинения во время оглашения приговора, перечисляя, что ее сын со мной сделал. Так назвала меня комиссия по репликации, объявляя, что нас вернут к жизни.

– Он мой сын, – повторила Селия. И поднесла сцепленные руки к губам, будто взмолилась к кому-то. – Я спрашиваю себя: могу ли я не любить его? Я хочу, чтобы вы знали: я задаюсь этим вопросом. И ответ на него всегда «нет». Просто нет, и все. Знаете, как говорят: даже вопроса такого не стоит. Так и есть. Нет вопроса. Только бессмысленные слова. У нас с ним осталось двадцать семь дней. А потом его введут в обскурацию. Он не умрет. А вот я рано или поздно умру. И на этом все. Для нас с ним. Меня утешает мысль, что он очнется в будущем, очнется… исцелившимся. Не знаю. Может, не стоит мне об этом думать. Но, как я уже сказала, он мой сын.

Селия широко распахнула глаза, перестала моргать. Я поняла, что так она пытается сдержать слезы. Пару раз я тоже так делала.

– Я поговорила с ним. И он согласился встретиться с вами, – сказала Селия. – Можете навестить его, если хотите.

Она запрокинула голову, затем опустила, но слез на лице у нее так и не было.

Как я провела неделю перед тем, как мы с Ферн отправились на встречу с Эдвардом Ранни? Взяла еще несколько смен в Приемной. Пообнимала еще несколько клиентов. Маленькую девочку, которая при этом оцепенела так, что ее мышцы задрожали от напряжения, а зубы заскрежетали. Исполинских габаритов мужчину, который начал всхлипывать, как только я заключила его в объятия. Пожилую женщину, которая шептала «вот сейчас, вот сейчас, вот сейчас», словно на что-то себя настраивала; после каждого ее «сейчас» я ждала, что она перейдет к каким-то действиям, но этого так и не случилось.

После каждого сеанса я некоторое время сидела на диване одна – еще минуту, пять, десять. В той гостиной было хорошо. Правда. Я чувствовала, как мы с клиентами соприкасаемся телами, хотя в реальности ничего такого не происходило. Чувствовала грудью, животом, руками, и это было приятно – чувствовать, что мое тело для чего-то пригодилось.

Последней, кого я обняла перед тем, как поехать к Эдварду Ранни, стала не клиентка, а моя собственная дочь – Нова. Было утро субботы, она тихо сопела у меня на руках. Я думала о том, что это маленькое личико выросло внутри меня, прямо среди кишок. Она единственный человек в мире, который прижимался к моим ребрам изнутри.

К тем ребрам.

Не к этим.

Я поцеловала Нову в макушку и положила обратно в кроватку. А потом отправилась на встречу с человеком, убившим ее мать.

Ферн была за рулем. Она одолжила машину у приятеля – центр обскурации находился на весьма приличном расстоянии от нас. Не помню, когда в последний раз ездила в машине, а не в автотакси. Внутри пахло псиной, салон был усыпан вывернутыми наизнанку серебристыми фантиками от конфет. Руль казался чрезмерно, карикатурно большим – частью отделки, а не средством управления. Ферн осторожно взялась за него – ее ногти были покрашены серебристым лаком и тоже походили на конфетные обертки.

Центр обскурации располагался в Каламазу, примерно в часе езды. В пути мы почти не разговаривали. Ферн включила музыку, которую я уже где-то слышала. Довольно давно, примерно между рождением ребенка и убийством, я перестала следить за тем, что популярно, а что нет. Сначала Ферн тихо напевала себе под нос, затем пару слов спела чуть громче, а припев проорала во всю глотку. Она вне себя от предвкушения, догадалась я, в самом что ни на есть восторге. А вот я представляла собой мутную лужу страха. Ферн все пела, поворачивала руль плавными, уверенными движениями, ловя его, когда тот раскручивался обратно.

– Ты любишь водить, – заметила я.

– Конечно, люблю.

– Что тебе в этом так нравится?

Ферн мельком на меня взглянула.

– То же, что и всем остальным.

– И что же?

Вид у нее стал чуть ли не оскорбленный – да как я смею не знать?

– Что можно отправиться куда угодно. Ты решила поехать – и через минуту уже едешь.

– Я не умею водить, – призналась я.

И это была правда. В детстве я жила в микрогородке, где все было рядом, позже стала пользоваться автотакси, электричками и автобусами.

– Я могу научить тебя, – сказала Ферн, не сводя глаз с шоссе.

– Это был не намек.

– Но это же просто. По сути, две кнопки и рычаг. А потом просто направляешь эту штуку в нужную сторону, и все. – Она похлопала по рулю. Стоило Ферн отпустить его, как машина вильнула на соседнюю полосу. Автотакси, которые ехали рядом, тут же подстроились под этот маневр: одни замедлились, другие ускорились, чтобы не создать аварийную ситуацию. – Не обращай внимания, – сказала Ферн. – Выравнивание нужно настроить. Водить – это просто. Ты должна освоить вождение. Тебе понравится.

– У меня почему-то не получается выкинуть из головы тот факт, что я несу ответственность за груду металла, мчащуюся сквозь пространство.

– Есть такая штука, как тормоз, знаешь ли. Одна из тех двух кнопок, о которых я говорила.

– Да, но какая именно?

Ферн широко улыбнулась.

– Сядешь за руль, когда поедем обратно.

Я провела ногтем по стеклу.

– Обратно.

Некоторое время мы молчали – две женщины внутри груды металла, мчащейся сквозь пространство. Город остался позади, и мы ехали вдоль земель, отведенных под сельское хозяйство. Небо было низкое и тусклое, как полоса густого тумана. Весна только начиналась; растения еще не успели проклюнуться из земли.

– Переживаешь? – спросила Ферн. – Не переживай.

– Я… В машине. Я в машине, и кто-то куда-то меня везет, – сказала я. И добавила: – А ты? Переживаешь?

Ферн опять взглянула на меня с несколько оскорбленным видом, будто я намеренно, упорно несу чепуху.

– Я? Нет, конечно.

Дорога заложила поворот, сквозь серую дымку пробились лучи солнца, и все вокруг стало теплым, светлым, ослепительным. Потом небо снова затянуло, и впереди возник знак с указанием расстояния до центра обскурации – еще четыре мили.

Как-то раз во время встречи группы одна из нас спросила, какие сны будут показывать Эдварду Ранни, когда погрузят его в обскурацию. Герт сказала, что с точностью этого узнать нельзя, но обычно в подобных случаях человека окружают добротой, и примерно десять лет ему снится, что его обнимают, гладят, баюкают огромные руки. Потом ему дают возможность проявить ответную доброту – угостить голодного кролика фруктом, забинтовать ребенку разбитую коленку.

– А я-то думала, его пугать будут, – сказал кто-то.

Вообще-то это была я. Те слова принадлежали мне.

Центр обскурации окружал высокий забор с автоматическими воротами, перед которыми располагалась маленькая парковка. Свободных мест почти не было – Ферн успела занять последнее со стороны шоссе. Мы ждали. Остальные тоже ждали, сидя в своих машинах. Периодически проглядывало солнце, и мы видели движение и тени в окнах, некий намек на происходящее. Когда ворота открылись и с территории выехал автобус, все вышли из своих машин, и все вышедшие оказались женщинами. Мы проследовали в автобус, не поднимая глаз – уж не знаю, из уважения к чужой частной жизни или от стыда. Знаю лишь, что увидела много туфель и ни одного лица.

В центре обскурации мы с Ферн сели в зале ожидания. Все вокруг было в кафеле или линолеуме. Такое помещение можно отмыть дочиста. Примерно через час нас вызвали, и Ферн процедила: «Не самое долгое ожидание в моей жизни».

Глубоко вдохнув, она резко встала, потянула меня за локоть и окинула взглядом, словно проверяя, цела ли я.

– Готова?

– Да, – шепотом сказала я. – То есть нет.

Я еле дышала, словно легкие у меня толком не раскрывались. Я сама не понимала, что чувствую, до тех пор, пока не открыла рот и не выдавила из себя ответ.

– Не уверена, что хоть когда-нибудь буду готова, – добавила я. – Так ведь жизнь устроена? Приходит момент, и что-то случается.

– Да, все так, – сказала Ферн. – Приходит момент, и что-то случается.

Она взяла меня за руку, и мы пошли к двери.

…

Некоторые серийные убийцы привлекательны. У Теда Банди[687] были добрые глаза и располагающая улыбка, рука в фальшивой перевязи, словно гарантия безопасности. Теодор Гарп, по слухам, в жизни был еще красивее, чем в новостных сводках. Одна журналистка рассказывала, как еле сдержала порыв погладить его по щеке, хоть и знала, что он растворил своих жертв в кислоте, превратив их в шипящую жижу и пар. Но встречаются и нескладные уродцы, люди-горы и люди-кроты. А еще есть ничем не примечательные типы, такие как СПУ-маньяк[688], похожий на инструктора по вождению, или Арло Лоуэлл, очкарик со скошенным подбородком – да кто вообще такого в чем-то заподозрит?

Эдвард Ранни, долговязый, с вытянутым лицом, привлекательностью не отличался, но глаза у него были красивые, большие и ясные, как у актера немого кино, и двигался он с грацией, свойственной рослым худощавым мужчинам, которые перемещаются по миру, словно танцуя вальс. В новостях обожали писать про склонность Ранни заливаться румянцем, который настигал его часто и мощно: розовое лицо Ранни становилось пунцовым при малейшей провокации, если только разговор шел не про совершенные им убийства – в такие моменты его кожа приобретала землистый оттенок.

Ранни зарделся, даже когда мы с Ферн вошли в комнату для свиданий. Нам отвели уединенное помещение – копию зала ожидания с диваном в виниловом чехле, комплектом кресел и витающим в воздухе ароматом чистящего средства. За нами захлопнулась дверь, щелкнул замок. Перед тем как мы вошли туда, нам провели краткий инструктаж по безопасности. Эдвард Ранни больше не представляет риска с точки зрения нападения, заверили нас. Также на протяжении всего времени за нами будут присматривать через камеры наблюдения. Тем не менее нас снабдили кодовым словом – отнюдь не «спасите», – которое нужно было выкрикнуть, если нам потребуется помощь.

Каково было встретиться с человеком, который меня убил? Хороший вопрос. В каком-то смысле никаких особенных ощущений это не вызвало. Было чувство, что я где-то далеко отсюда. Что я другой человек. Мне казалось, я смотрю, как маленькая копия меня заходит в комнату, где на обтянутом винилом диване сидит мужчина.

Эдвард Ранни устроился посередине дивана, и виниловый чехол поскрипывал, когда Ранни ерзал. Вживую он не выглядел миниатюрнее, как это часто бывает со знаменитостями. Крупнее тоже не выглядел. Хотя все-таки был крупнее нас с Ферн. Я ожидала, что при нем будет адвокат-другой, но в комнате мы остались втроем. Позже я узнала, что Ранни не предупредил адвокатов о нашем визите. Он раскраснелся, как и предрекали журналисты, пылали и шея, и все лицо. В глазах у него стояли слезы, что меня ошеломило.

Перешагнув порог, я застыла как вкопанная, когда до меня дошло, что он может встать, чтобы нас поприветствовать. Как быть, если он протянет мне руку? Проигнорировать? Плюнуть на нее? Пожать? Просто пожать? Допустимыми казались все варианты. Ферн двинулась вперед. Винил заскрипел – Ранни снова заерзал, но не поднялся. Несмотря на румянец и слезы его лицо сохраняло выражение сдержанной выжидательности, будто он собирался спросить, который час, когда Ферн к нему подойдет.

Ферн что-то глухо буркнула – то ли «хай», то ли «хм-м».

– Приветствую, – поздоровался Эдвард Ранни, и я отметила, что он не пожелал нам доброго утра.

Ферн заняла одно из двух одинаковых кресел напротив дивана. Я так и маячила у порога, но все же заставила себя пройти вглубь комнаты и сесть в соседнее кресло, чтобы не бросать Ферн там одну.

Ранни изучал Ферн своими темными глазами. В его взгляде не было ничего пугающего. (С другой стороны, как можно не испугаться, когда мужчина так на тебя смотрит?) Взгляд был нейтральный, спокойный, брови подняты, словно Ранни ждал, пока Ферн начнет разговор. Его вежливость взбесила меня. Захотелось его прибить. Именно это и прозвучало у меня в голове: я его прибью.

Ферн, однако, сидела в кресле очень прямо, не шевелясь, поначалу я думала, что она сверлит Ранни взглядом, ждет от него реакции. И пока она не заговорила – голосом тонким и чужим, как у чревовещателя, – я не понимала, что происходит. Где-то на пути от комнаты ожидания к комнате для свиданий, на пути от порога до кресла у Ферн сдали нервы. Ее трясло. Знобило. Ей было страшно.

– Ферн? – обратилась я к ней.

Она бросила на меня взгляд – остекленелый, как у кролика. Звучно сглотнула. Волосы упали ей на лицо, и Ферн попыталась откинуть их назад небрежным жестом, но вышло как-то припадочно. Мне захотелось подойти к ней и успокоить, но при Ранни я этого сделать не могла. Поэтому я еще раз произнесла ее имя.

И тут голос подал Ранни. Тон у него был любезный, что вызывало ужас.

– Как поживаете? – обратился он к Ферн.

– Сам-то как поживаешь? – не выдержала я.

Я намеренно нагрубила ему, но Ранни лишь улыбнулся. Глаза у него были на мокром месте, румянец расползся по лбу и подбородку, словно крапивница.

– Спасибо, что интересуетесь, – сказал он. – Позавтракал я овсянкой с кусочками фруктов. С яблоками. И бананом. Яблоки немного окислились. Но я все равно их съел. Это всего лишь химическая реакция из-за воздуха. Это не значит, что с яблоками что-то не так. Они не испортились. – Ранни опустил взгляд на свои руки, лежавшие на коленях. Вновь посмотрел на Ферн, а не на меня, будто это она задала ему вопрос. – Полагаю, у меня все хорошо – насколько это возможно. Да, все хорошо. Но вы, Ферн, как вы поживаете?

– Я… – начала было Ферн, но голос ее подвел.

– Звучит куда лучше, чем мой ответ! – усмехнулся Ранни, отчего лицо у него исказилось и слезы сорвались с век и потекли по щекам. – Можно я возьму свои слова обратно и отвечу так же?

– Нормально она поживает, – сказала я. – Даже отлично, вот как.

Наконец Ранни обратил внимание на меня, и на его лице промелькнула какая-то эмоция. Злость? Недоверие? Это произошло так быстро, что я не успела ее распознать.

Он утер глаза и показал мне влажные пальцы.

– Смотрите. Вот. Простите.

– За что? – уточнила я.

– За слезы. Для вас они оскорбительны.

– Нет, – сказала я, хотя так не думала.

– Что ж, будь я на вашем месте, счел бы их оскорбительными. Врачи посадили меня на таблетки, чтобы увеличить эмпатию. Готовят к обскурации. Эффект вышел чрезмерный, как по мне. – Он утер еще одну струйку слез. – Поэтому я и понимаю, что для вас мои слезы оскорбительны. Я это чувствую.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Ферн издала стон. Я встала, подошла к ней, взяла за руку. Ее рука была сжата в холодный тугой кулак.

– Хочешь, уйдем? – предложила я. – Мы можем уйти.

– Для вас это непросто, – произнес Ранни.

Я развернулась бросить ему в лицо еще какую-нибудь гадость, но тут заговорила Ферн.

– Я так же себя вела? – спросила она. – Я вела себя… вот так?

Я не поняла, что она имеет в виду, а вот Ранни понял.

– Нет, – ответил он ей. – Вы сопротивлялись.

– Не смей, – предостерегла я его.

– Ах, точно. Вы же не помните, – сказал Ранни, будто вспомнил то, чего мы не знали, а он, разумеется, знал. Теперь, когда речь зашла о совершенных им убийствах, кровь отлила от его лица. Стекла обратно, в темную бездну, что таилась в его нутре.

– Не помнит, – сообщила я ему. – Никто из нас не помнит. Такое чувство, будто никто из нас никогда с тобой не встречался. Будто ты и пальцем нас не тронул. – Я мерзко улыбнулась ему; рот сам собой расползся до ушей. Возможно, оно было не так уж удивительно – это мое желание сделать ему больно. – Будто ты никто. Ничто.

– Вы злитесь, – с изумлением произнес Ранни.

Его лицо снова приняло то странное выражение. И тут до меня дошло: смотрел он на Ферн, но наблюдал за мной. Изучал меня, словно пытаясь угадать, как же я поведу себя дальше.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – повторила я.

– Нет, – согласился он, – не знаю.

Ответ совершенно безобидный, но что-то было не так в том, как он это произнес. Внезапно я испытала то же чувство, что и в игре «Ранний вечер», когда знаешь, что убийца нагоняет тебя, бежит по тем же улицам, что и ты, огибает углы, которые ты обогнула за секунду до того, приближается к тебе. Даже не слыша его поступи, ты знаешь, что он у тебя на хвосте. И время твое на исходе.

Ранни кивнул в сторону Ферн.

– Вот ее я знаю. Ее я убил. – Он умолк на секунду, утирая глаза, которые вновь наполнились слезами. – Простите, – сказал Ранни. – Нетактично прозвучало.

– Хочешь уйти? – вновь обратилась я к Ферн. – Давай. Пойдем.

– А вот вас, – добавил Ранни, – вас я вижу впервые.

Послышались шаги. Блеснул нож.

– Я не знаю, кто убил вас, – сказал Ранни. – Знаю только, что это был не я.

Я была тревожным ребенком. Когда Папуля перекрасил гостиную в теплый коричневый оттенок, я прижалась щекой к стене и принялась гладить ее, переживая, что предыдущий цвет, бледно-голубой, должно быть, чувствует себя взаперти под новым слоем краски. По вечерам накануне школьных экскурсий я лежала на спине и, сминая простыни в кулаках, убеждала себя: «Завтра вечером я снова лягу в эту постель».

То гулкое чувство – так я называла это ощущение пустоты внутри из-за тревоги и отчаяния. Когда у него появилось название, сносить его стало легче – так же бывает и с диагнозами. То гулкое чувство. Я рассказала о нем родителям, и с годами это название сократилось до короткого «гул», и у меня стали спрашивать: «У тебя внутри гул, Луиза? Как думаешь, Лу? Гул?» В их словах слышалась насмешка, хоть они и не смеялись, и это злило меня и вынуждало закрываться.

Почему я была такой? И почему остальные такими не были? Почему они не понимали и почему я не могла объяснить, что то гулкое чувство возникало у меня внутри не оттого, что я проглотила нечто огромное? А оттого, что нечто огромное поглощало меня.

13

– Врешь ты все, – вдруг прозвучало в комнате. Это заговорила Ферн.

Она подалась вперед, и ее рука, за которую я ее все так же держала, ожила. А я – я все еще была там же, в той комнате, и слышала ее. Я все еще здесь, в этой комнате, и слышу ее, мысленно повторила я. Казалось, я нахожусь дальше от самой себя, чем когда-либо. Я почувствовала себя старухой, вспоминающей былое. Я все еще здесь, в этой комнате, и слышу ее.

– Мы тебе не верим, – заявила Ферн.

Ранни вздохнул.

– Понимаю. Мне нет доверия.

– Прекрати! – Ферн не выдержала. – Не притворяйся чутким. Не изображай любезность. Ты перерезал мне горло и засунул в тележку для покупок. Вот что ты сделал. Может, я этого и не помню, но так оно и было. И это помнишь ты. – Она ткнула в него пальцем. – Говори что угодно, но факт остается фактом.

– Я… поступил так… с вами. Но не с ней. – Ранни снова заплакал, по щекам заструились слезы. – Простите, – извинился он и утер лицо. – Такое вот лечение мне назначили. Вот какое! – Он показал нам влажную манжету. – Это само собой происходит!

И в этот момент я вернулась в собственное тело. Просто с размаху в него приземлилась. Ощутила каждую его частичку, даже те, лишись которых, не почувствовала бы боли – волосы, ресницы и мертвые грязные полумесяцы ногтей.

– Ты же признался, – сказала я Ранни. – Ты сам рассказал следователям. Сказал, что выслеживал меня. Что у тебя был блокнот. Что ты спрятался за деревом и дождался, когда я пробегу по тропе мимо тебя. Зачем ты все это рассказал им, если не убивал меня?

– Я не могу ответить на этот вопрос… тактично. – Ранни покосился на Ферн.

– Отвечай как есть.

Ранни застыл, нервно сглотнул.

– Все и так считали, что это моих рук дело, – сказал он. – И я действительно убил остальных. Так что я подумал: четыре? Пять? Да какая разница? Чем больше, тем лучше.

– Лучше, – глухо повторила Ферн.

– Я понимаю, как это звучит. Теперь понимаю… С этим лечением, которое мне прописали, я вижу, насколько неправильно, – нет, я чувствую… – Ранни бросил взгляд на меня, затем на Ферн и прижал ладонь к сердцу. – Нет-нет, я не буду. Я не стану утомлять вас рассказами о своих чувствах.

– Почему ты именно сейчас мне это сообщаешь? – спросила я. – Почему вообще решил об этом рассказать?

Слезы градом катились по его щекам.

– Значит, вот что чувствуют люди, да? Раскаяние? Вину? И поступают правильно или праведно только затем, чтобы не испытывать такого? Значит, это и есть доброта? Это и значит быть добрым?

– Почему ты именно сейчас мне это сообщаешь? – повторила я громче.

Ранни посмотрел на меня так, будто услышал впервые. Слезы сбегали по подбородку и капали с него.

– Потому что я начал испытывать раскаяние, – ответил Ранни, – подобно обычным людям.

И тут я закончилась. Я больше не могла это слушать. Встала и подошла к двери. Принялась долбить в нее и кричать, чтобы мне открыли. Я повторяла кодовое слово – и это было отнюдь не «спасите».

Мы с Ферн сидели в машине на парковке за воротами центра обскурации. Периодически ворота с лязганьем открывались, оттуда выезжал автобус и выгружал посетителей, которые торопливо разбегались по машинам и немедленно покидали парковку. Никто здесь не засиживался. Никто не смотрел с тоской на здание центра. Всем хотелось убраться отсюда подальше. Я же смогла бы просидеть здесь до вечера; я больше не знала, как быть.

Я подобрала с пола несколько фантиков от конфет и сидела, выворачивая их наизнанку и обратно, превращая красные в серебряные, серебряные в красные. Ферн рядом щелкала рычажками управления машиной. Включила и выключила радио, включила и выключила обогрев салона.

– Я не верю ему, – наконец произнесла она.

Я повернулась к ней.

– Не веришь?

– Он же убийца.

– Зачем ему врать только обо мне? Только о моем убийстве?

– А зачем он глотки женщинам перерезал? Зачем снимал с них туфли? – Ферн развела руками. – Разве можно объяснить его поступки с помощью логики?

– О нет. – Меня осенило. – Ты же так у него и не спросила.

Ферн хотела задать ему вопрос «почему я?». Но она оцепенела. А я психанула.

– Все нормально, – сказала Ферн.

– Нет, не нормально.

– Я получила ответ на свой вопрос: нет никакого «потому что». Глупо было с моей стороны надеяться узнать почему.

Ферн пристально смотрела на меня, а я сосредоточила внимание на фантиках. У них были задорные грубоватые названия: «Балда», «Зазнайка» и «Дружок-петушок». Интересно, кто такие утвердил. Я представила группу менеджеров за длинным столом, которые перебрасываются дурацкими словечками. Ферн легонько дотронулась до моего плеча. Ее милое личико выражало тревогу. Будь я такой же хорошенькой, утоляла бы свои печали, просто глядясь в зеркало.

– Есть хочешь? – спросила Ферн. – Может, перекусим где-нибудь?

Я покачала головой.

– Тогда, может, выпьем? Чего-нибудь покрепче?

– Нет.

– Хочешь, поедем ко мне? Или просто покатаемся?

– Не знаю.

– Последний вопрос… – начала было Ферн.

– Все это были не настоящие вопросы, – перебила я ее.

Ферн закусила губу.

– Настоящий вопрос в другом, сама понимаешь.

И по ее лицу было понятно, что она понимает.

Вопрос был следующий: если меня убил не Эдвард Ранни, то кто?

– Мне нужно поговорить с Лейси, – сказала я.

– Сейчас, – ответила Лейси на мой вопрос, когда нам с Ферн можно будет к ней заехать.

Сайласу я выдала отговорку. Бранч затянулся, и мы пройдемся по магазинам. Он не возражает? Он не возражал. Вообще ни капельки. По тому, как он это произнес, я поняла, что капелька возражений все же есть. Я знала, что он думает: пусть она отдохнет, проведет время нормально, как раньше, с подругами. Я бы рассмеялась, если бы могла. На заднем плане кряхтела Нова; у нее резались зубы. Когда ребенок рождается, у него уже есть зубы – полный набор зубов, спрятанных в деснах, ждущих нужного момента, чтобы повылезать. «Нова! – хотелось мне закричать в ответ на ее хныканье. – Нова! Кто-то убил твою мать!» Однако я не расплакалась и не рассмеялась, только сказала Сайласу, что скоро вернусь.

Мы с Ферн приехали по адресу Лейси и оказались в Окемосе перед заросшим плющом двухэтажным зданием с мезонинами, а открыла нам ее мать. Которая, как выяснилось, тоже состояла в «Люминолах».

– Лейси, вероятно, не сказала вам, что именно я ее во все это втянула, – произнесла она с ноткой гордости, забирая у нас пальто. – В общем, один мужчина связался со мной после того, как Лейси… И до того, как ее… Здесь мы называем это «промежутком» – тот отрезок времени после того, как вас, девочки, у нас забрали, и до того, как нам вас вернули. Короче, тот мужчина связался со мной и сообщил, что они с друзьями расследуют убийство Лейси, и поинтересовался, не захочу ли я ответить на пару вопросов. И я подумала: почему бы и нет? Они вроде приятные ребята. Следуют за сердцем. Вот за этим. – Мама Лейси ткнула себя в грудь. – А не за логикой. – Она постучала по голове. – И не за этим. – Она шлепнула себя по заднице. – Как нередко бывает.

– В общем, мы встретились. И тот мужчина оказался Брэдом. Брэдом! – повторила она, словно мы знали, о ком речь. – Ну и, в общем, я влилась. В дело, я имею в виду. Вот чем мне надо было всю жизнь заниматься. Забавно, да? Я имею в виду жизнь. Я имею в виду то, чем занимаешься или не занимаешься, – сбивчиво пояснила женщина. – Потом Брэда выселили, а Колючке общежитие было не по карману, и мы решили, что вполне логично поселить их у нас с Лейси. И, поскольку все мы четверо живем под одной крышей, этот дом теперь база «Люминолов». База – в смысле «штаб-квартира». Может, вы и сами поняли. Мне вечно невдомек, что люди понимают, а что – нет. Что же до меня самой… Я люблю во всем разбираться, поэтому я не против того, чтобы люди мне все объясняли. Но Лейси говорит, некоторые воспринимают подобное как заносчивость. Надеюсь, вы не сочли меня заносчивой.

Мать Лейси взяла наши с Ферн пальто за петельки. Она была миниатюрной женщиной, суетливой и разговорчивой, курносой, с большими глазами, как у мультяшной куклы или карманной собачки. Я бы никогда в жизни не догадалась, что она приходится матерью резкой, язвительной Лейси, хотя именно так она и попросила нас ее называть – мамой Лейси.

– Мое второе имя – Тейтем, – добавила она. – Так ко мне обращаются в банке.

– Вы работаете в банке? – спросила я.

Мама Лейси лучезарно улыбнулась и ответила:

– Нет. А что, должна?

– Мам, что ты им там рассказываешь? – В прихожей возникла Лейси. Уголки ее карминово-

красных губ смотрели вниз – ее рот напоминал криво вырезанную валентинку.

– Кто? Я? Ничего особенного. Смотри, кто пришел! Это Ферн и Луиза!

– Да знаю я. Это же я их сюда пригласила.

– Нет, но ты только погляди на них! – Тейтем прижала к себе наши пальто и одарила нас широкой улыбкой.

– Да, вот такие вот они. Я каждую неделю с ними вижусь. Простите, – сказала Лейси уже нам. – Она кипит энтузиазмом.

– Кипит, – подтвердила Тейтем, – и не собирается за это извиняться. Вы, девочки, просто чудо, все до одной.

Она повернулась к Лейси, и ее улыбка стала еще шире, добрее. У меня самой чуть щеки не заболели – так широка была эта улыбка, столько любви в ней светилось. Я покосилась на Ферн – та по-прежнему не общалась с родными, поскольку их переговоры зашли в тупик из-за ее нежелания вернуться в Аризону. А еще мне вспомнился Дин, который всегда был очень занят, всегда спешил нажать отбой, словно ему не терпелось заглушить мой голос, забыть о самом моем существовании. В сердце кольнуло, когда я поняла: невозможно и представить, чтобы Дин так улыбнулся мне.

– Вы прекрасные, чистые души, – все не унималась Тейтем, – и мы выдернули вас из бездны. Пошел на хер этот Эдвард Ранни, – заявила она и выжидательно посмотрела на нас.

– Все так, – подыграла ей Ферн, – пошел он на хер.

– Да! – Тейтем вскинула руку с нашими пальто.

Лейси закатила глаза.

Ее мать поманила нас вглубь дома и сама ринулась вперед.

– Я испекла лимонные батончики, – сообщила она. – Любите лимонные батончики? Зачем я спрашиваю? Кто же не любит лимонные батончики? Разве что психопаты. – Она с улыбкой оглянулась. – Шучу. Любите шутки?

– Пара минут, и она угомонится, – сказала Лейси и добавила: – Наверное.

Мы вошли в большую столовую – ну или то, что когда-то было столовой. На ковре виднелись углубления – видимо, в тех местах, куда упирались ножки длинного стола; окна были занавешены плотными шторами, а комод у противоположной стены был завален, но не посудой, а комплектами для входа в виртуальную реальность – шлемами и перчатками. Посреди столовой вокруг похожей на паутину люстры было развешено шесть гамаков для виртуальной реальности. Два из них занимали люди в шлемах.

– Знаю, это выглядит как берлога чокнутых программистов, – сказала Лейси. – Оно не сразу так было, это произошло постепенно.

Тейтем принесла с кухни обещанные лимонные батончики. И, плюхнувшись в свободный гамак, принялась болтать ногами.

– Колючка! Брэд! У нас гости! – прощебетала она. Парочка в гамаках сняла шлемы, и Тейтем голосом конферансье объявила: – Знакомьтесь: Ферн и Луиза!

Ферн помахала рукой.

– Все зовут меня Лу, – сказала я.

– Мы знаем, – в унисон ответила парочка.

Я представляла себе «Люминолов» кучкой тощих, остроносых бледных мужчин, чем-то средним между Шерлоком Холмсом и Стивом Джобсом. Эти двое выглядели совсем не так. Брэду на вид было около сорока, он носил бороду в завитках и напоминал какого-то босого монаха из фэнтези-романа. Колючка походила на вчерашнюю выпускницу школы: румяное лицо, влажные волосы собраны в хвост – ни дать ни взять девица, которая только что вышла из спортзала.

– Эти два свободны. – Колючка показала носком на пару гамаков напротив своего. – Джей поехала навестить сестру, а Чарли на работе.

Ферн тут же опустилась в один из гамаков. Я подошла к другому и подергала тросики.

– Ребята точно не будут против?

– Против? – переспросил Брэд. – Да Чарли за честь почтет.

– Ты его самая любимая, – добавила Колючка.

– Самая любимая – кто? – уточнила я, но тут же догадалась: самая любимая жертва.

Эта мысль, видимо, тут же отразилась у меня на лице, поскольку Колючка расстроенно поникла.

– Прости. Я что-то…

– Ничего страшного. – Я осторожно присела на край гамака. – Кому не нравится ходить в любимчиках?

– Да, верно. Почему это я ни у кого не в любимчиках? – Лейси уселась в последний свободный гамак и принялась возить ступнями по полу.

– Ты моя любимица, милая, – сообщила ей Тейтем.

– Вау. Спасибо, мам.

Я вновь почувствовала тот болезненный укол зависти, ощутила себя сиротой. Нова, подумала я в попытке утешиться. Сайлас.

Тейтем повернулась к нам с Ферн.

– В ней и раньше было столько же сарказма. Ничего нового.

– Ты имеешь в виду, что меня не клонировал какой-то очень саркастичный ученый? – поинтересовалась Лейси.

– Видите? Вот оно, – кивнула Тейтем. – Она с детства такое выдает.

– А может, Эдвард Ранни окунул нож в чан с сарказмом, прежде чем вонзить его в меня.

– Может весь день так выступать, – добавила Тейтем.

– Ой, или, знаете, может, все вокруг меня настолько бесят, что это мой единственный способ сохранить хоть каплю рассудка.

Колючка натянула гримасу задумчивости.

– Склоняюсь к последнему варианту.

– Ну и? – обратилась к нам Лейси. – Зачем явились?

– Лейс! – воскликнула Тейтем. – Они могут прийти к нам в гости и без повода.

– Но повод у них есть, – ответила ей Лейси. – Потому что ее я к нам уже приглашала. – Взгляд Лейси остановился на мне. – А она лишь посмеялась над нами.

– Я бы не назвала это «посмеялась», – заметила я.

– А как назвала бы – «усмехнулась»?

– Лейс, – повторила Тейтем.

– Мы сегодня были у Эдварда Ранни, – объявила Ферн.

Всем вдруг стало несмешно.

«Люминолы» ненадолго умолкли, а потом заговорили разом.

– Вы встретились с ним? – с придыханием спросила Колючка. – Прямо-таки с ним встретились?

– Его адвокаты это допустили? – спросил Брэд.

– Девочки, вы как? – спросила Тейтем.

– Этот засранец, – сказала Лейси, – отклонил все наши запросы о встрече.

– Что ж, теперь можешь все бросить и умчаться к нему, если хочешь, – сообщила я ей. В голове эхом отдались мои собственные слова: «Теперь можешь все бросить и умчаться. Можешь все бросить». Но я не сдвинулась с места.

Ферн наблюдала за мной, притянув тросики гамака к лицу. Ждала, когда я расскажу подробности. Все-таки за этим мы сюда и явились. Ферн кивнула мне. Объявить новость должна была я. Что я и сделала.

– Он меня не убивал.

Все сразу уставились на меня – ожидаемо, конечно.

– Он признал, что убил всех остальных, – продолжила я. – Но насчет меня солгал. Говорит, меня убил кто-то другой. Не он.

«Люминолы» смотрели на меня и молчали. У них шок, подумала я, ведь это шокирующая новость. И потому не сразу заметила странные выражения их лиц.

– Может, он лжет, чтобы помучить меня, – предположила я. – Навестив его, я сама предоставила ему такую возможность. Это был риск, на который мы с Ферн… Риск, на который мы с Ферн… – Я не могла подобрать слово. – Рискованно это было. Но я решила, что, раз вы тут занимаетесь тем, чем, ну, вы занимаетесь, я подумала, что вы, возможно, захотите об этом узнать, если это вдруг как-то повлияет, если…

– Лапочка… – сказала мать Лейси. Она произнесла это слово так, будто приходилась матерью и мне. Стало больно. Очень.

Вот почему выражения их лиц показались мне странными: никто не удивился. Ни один из присутствующих.

Я захлопнула рот, вновь открыла его и тут же пожалела об этом, потому что оттуда вырвалось:

– Вы уже в курсе?

«Люминолы» переглянулись, безмолвно решая, кто из них должен высказаться. Выбор по некой причине пал на Лейси, и ее голос, который в группе поддержки всегда звучал уверенно и дерзко, голос огрубелый, как палец на ноге мертвой женщины, что волочится по земле, этот самый голос вдруг смягчился так, что я чуть не разрыдалась.

– Мы это подозревали, – сказала она.

Лейси сцепила руки и расправила плечи.

– Твое убийство отличалось от прочих, – объяснила она уже своим привычным бескомпромиссным тоном.

– Чем отличалось?

– Тем, что он не выставил труп напоказ.

– Потому что я сбежала.

– Тем, что ты сбежала, – подчеркнула Лейси.

– Временем дня, – вставила Ферн, и я невольно почувствовала себя преданной.

– Да, – подтвердила Колючка. – Лу убили после обеда, остальных убивали по ночам.

– У тебя есть свидетели, – продолжала Лейси. – Целых двое. У нас же свидетелей нет. А еще место преступления. Повтор. Тот же парк, что и в случае с Анджелой.

– А как же обувь? – спросила я.

– Ее вполне мог оставить убийца-подражатель.

– А еще тот факт, что… – Я осеклась и помотала головой. – Сама не знаю, почему так стараюсь отстоять версию, что это был Ранни.

– Потому что это был ответ, – сказал Брэд. Он сунул руку в бороду, как в перчатку, пальцы торчали из завитков. – Эй, ты в правильном месте. Все тут просто одержимы поиском ответов.

– Вот почему ты меня сюда зазывала, да? – спросила я у Лейси, и на меня снизошло озарение. – Приглашала зайти к вам. Хотела рассказать мне о ваших подозрениях. Насчет моего убийства.

– Да.

– Почему ты сразу мне не сказала? Почему не рассказала об этом в группе?

– Нет! – Тейтем едва не сорвалась на крик. – Ни о чем не рассказывайте в той группе.

– Почему? – Мы с Ферн синхронно повернулись к ней. – Почему не рассказывать?

Тейтем сделала глубокий вдох, собралась с мыслями и подалась вперед в своем гамаке. Она сидела, крепко вцепившись в блюдо с лимонными батончиками, будто собиралась разломить его об колено пополам.

– Вас, девочки, не было здесь в промежутке, – сказала Тейтем. – Я знаю, что вам многое рассказывали, что вы видели новостные сводки и все такое, но, будь вы здесь, знали бы, как постепенно становилось все яснее: твоя смерть, Луиза, оказалась переломной точкой. Твой горюющий муж был во всех новостях. Твоя новорожденная дочка. Знаете, до чего сложно собрать доводы в пользу возвращения человека к жизни? А в пользу пяти людей?

– В пользу пяти ничем не примечательных людей, – встряла Лейси.

– Ну, от меня вы такого не услышите. – Тейтем улыбнулась дочери. – Вы, девочки, просто чудо, все до одной.

– Мам, – полустыдливо одернула ее Лейси, но в глубине души ей явно было приятно.

– У комиссии по репликации были проблемы из-за того скандала, – продолжила Тейтем. – Из-за взяток и того ужасного типа, которого они клонировали. Но после смерти Луизы история о серийном убийце завирусилась, ее заметили звезды, все больше женщин стали рисовать помадой полосы на шее и призывать комиссию вернуть вас. – Тейтем умолкла и ласково посмотрела на меня. – Милая, – сказала она, – в твою пользу было много доводов: красивая молодая белая женщина, которая зарабатывает на жизнь, обнимая других. Ты не тусовалась по ночам. Ты была замужем. Ты была матерью. Обвинить тебя было не в чем.

Ферн замотала головой.

– То есть вы думаете, что, если люди узнают, что Лу убил не Эдвард Ранни, а кто-то другой, они захотят… что сделать? Отыграть все назад? Снова нас убить?

– Нет, дорогая. Вовсе не обязательно, – сказала мама Лейси.

– Не обязательно убить?

– Вот. Держи батончик. – Тейтем сунула нам под нос блюдо с выпечкой.

– Мам, – зарычала Лейси.

– Что? Я подумала, что сладкое поможет. Кто не любит сладкое?

– Хотите мнение? – подала голос Колючка и посмотрела на меня. – Будь я на вашем месте… Я бы не стала никому рассказывать о том, что сообщил вам Эдвард Ранни. – Она оттолкнулась от пола, и гамак закачался. Мы не сводили с нее глаз: вперед, назад. – Я бы даже нам не стала рассказывать.

– Грубовато как-то, – заметила грубиянка Лейси.

– Это разумно, – возразила Колючка. – Задумайтесь: если Лу убил кто-то другой, сейчас он чувствует себя в безопасности. И считает, будто Лу думает – будто весь мир думает, что убил ее Эдвард Ранни.

– Хочешь сказать, мне грозит опасность? – спросила я. – Мне надо в полицию.

– В ту самую, что ошиблась в прошлый раз? – уточнила Тейтем.

– И позвольте поинтересоваться, – вмешался Брэд, – почему это полиция ошиблась, а мы, любители, заметили все нестыковки?

– Хочешь сказать, полиция знала, что Луизу убил не Ранни? – спросила Ферн.

– Я констатирую факт: полиция – это халтурщики, чьим выводам доверять нельзя. – Брэд улыбнулся. – Такое у нас тут кредо.

– И кто же тогда меня убил? – спросила я.

– Да. Кто? – Лейси подалась вперед, будто на протяжении всего разговора ждала, когда прозвучит этот вопрос. – Тебе лучше знать, Лу. Кто приходит тебе на ум?

– Никто.

– Уверена?

– Да. Уверена.

Я была честна. У меня ни с кем не было ни ссор, ни вражды, на меня не держали затаенных обид. Я жила обычной жизнью. Как и сказала Тейтем. У меня были муж и ребенок. Я работала контактным терапевтом в клинике с офисом в торговом центре. Одна из тысяч обычных женщин.

– Никто? Значит, это мог быть кто угодно, – сказала Лейси.

– Я как раз об этом, – сказала Колючка, все так же раскачиваясь в гамаке. – Кто бы тебя ни убил, он думает, ты знаешь меньше, чем на самом деле. Это же преимущество. Зачем себя его лишать?

Я с усилием втянула воздух и обвела взглядом круг встревоженных лиц.

– Вы правы, – признала я. – Больше никому ничего не скажу. Даже Сайласу.

И тут «Люминолы» опять переглянулись – все четверо снова провели безмолвное обсуждение.

– Знаю-знаю, он мой муж, – сказала я, – но его бы такая новость только привела в волнение, а он и так уже слишком много волнуется. Переживает за меня. В чем дело? – спросила я, потому что «Люминолы» вновь обменялись многозначительными взглядами. Никто мне не ответил, и я повторила вопрос: – В чем дело?

– С точки зрения статистики, если Эдвард Ранни тебя не убивал, – заговорила Лейси, – чисто статистически…

– Нет, – отрезала я.

Лейси выгнула подведенную бровь.

– Можешь отрицать сколько влезет. Статистика есть статистика.

– Нет, я о твоем предположении. Нет, такое невозможно. Сайлас не в этой статистике, – сказала я. – Он мой муж.

– Об этом я и…

– И я его знаю. К тому же, если уж речь о статистике, не обошлось бы без тревожных сигналов. Без угроз. Без рукоприкладства. Ничего подобного не было. Ни разу, вообще никогда.

Лейси вздернула нос.

– Даже за пару дней до того, как тебя убили? Ты же не помнишь. Не можешь этого знать.

– Это от силы неделя. Думаешь, он за неделю превратился в совершенно другого человека?

Я вслушалась в собственные слова. Совершенно другой человек. Как и все мы. Но даже мы не были совершенно другими.

– Вы же видели его в новостях, – не унималась я, – когда я пропала, когда нашли мой труп. Вы видели, как он был расстроен.

– Он выглядел очень расстроенным, – дипломатично отметила Тейтем, но мимо моего внимания не прошло то, какое слово она использовала. Выглядел. Честно говоря, это такое же клише, как и молодая привлекательная жертва, разве нет? Супруг-убийца, который тихо, мужественно горюет напоказ.

– Он был расстроен, – повторила я, хотя своими глазами этого не видела. В тот момент я ничего не видела. Меня вообще не было. – Он и сейчас расстроен. И рад, что я вернулась к жизни. Он бы не радовался этому, если бы сам меня убил.

Повисла долгая пауза, а затем Тейтем сказала:

– Мы просто надеемся, что тебе ничего не угрожает.

И все согласно заугукали.

Впрочем, кое-чего она не сказала – никто из них этого не сказал, – зато пропищал мой предательский внутренний голос: «Он бы радовался и в том случае, если б убийство сошло ему с рук».

Собирал мои волосы в хвост и придерживал их у основания шеи, пока я резала лук, завязывала шнурки или делала еще что-то, отчего пряди падали на лицо.

Снимал упавшие ресницы с моих щек. Стирал засохшую слизь в уголках глаз и губ. Подбирал мои остриженные ногти с пола.

Называл меня Уиз.

Отпустил меня.

14

Ферн нужно было вернуть машину приятелю, поэтому домой я ехала на автотакси, чувствуя себя ужасно, катастрофически одинокой. На протяжении всей поездки я мысленно оспаривала предположение «Люминолов», что убить меня мог Сайлас. Мой внутренний монолог, нескончаемый истерический поток доводов, не смолкал ни на секунду, хотя никого из «Люминолов» со мной в автотакси не было – с кем тогда я вообще спорила?

Продолжая внутренний спор, я вошла в дом. И бросилась на поиски Сайласа, но его не было ни в гостиной, ни на кухне. Я притормозила на пороге детской – там и нашелся мой муж. Сменив Нове подгузник, Сайлас застегивал на ней ползунки.

Вечерний свет, лившийся в окно, окрашивал все в сумеречно-голубой: Нова дрыгала ногами, Сайлас, поймав пяточку, целовал ее. Застыв в дверях, я любовалась ими.

Но вдруг кое-что случилось. Не уверена, что хотя бы успела моргнуть, но ощущение возникло именно такое. Казалось, будто на глаза наползла пленка – эдакое прозрачное внутреннее веко, как у собак и ящериц. Или наоборот: будто невидимая пелена наконец упала с глаз, и все вокруг обрело четкость. Знаете, как иногда – иногда – бывает: смотришь на своего партнера, а видишь чужака? Все знакомые черты внезапно исчезают, и дорогое вам лицо кажется незнакомым. Что это за чужак в моем доме?

Сайлас пел Нове без стеснения, в голос, как поешь, когда никого больше дома нет. Песня была без мелодии, он что-то сочинял на ходу. Спиной к двери стоял у пеленального столика, склонившись над малышкой. Я крепко вцепилась в дверной косяк, готовая шагнуть к нему или уйти прочь – либо одно, либо другое. Если я уйду до того, как он поднимет голову, он даже не узнает, что я здесь побывала.

Но я напряженно ждала, когда Сайлас обернется и заметит меня. Мне хотелось увидеть воочию. Что именно? Его непосредственную реакцию.

Обернувшись, Сайлас вздрогнул. Впрочем, могло ли быть иначе? Он все-таки не ожидал меня увидеть. Спустя миг губы Сайласа растянулись в добродушной улыбке.

– Ты вернулась, – сказал он. – Как прошел бранч?

– Ну знаешь. Бранч как бранч.

– Что ты ела?

Этот вопрос застал меня врасплох, и я принялась лихорадочно соображать.

– Яичницу с тостом. Кофе.

– Обжарить с двух сторон, малиновый джем, порция сливок, ложка сахара. – Сайлас нараспев перечислил мои пищевые предпочтения, и я сразу представила всю эту еду перед собой, ощутила ее вкус.

– Именно это и заказала.

Сайлас глянул в окно на сгущающиеся сумерки.

– А куда день подевался?

Исчез, захотелось мне сказать. Именно это я и сказала:

– День исчез.

Так ведь оно и было? Еще утром я сидела напротив Эдварда Ранни. Напротив того, кто меня убил.

Напротив того, кто меня не убивал.

И вот, спустя всего пару часов я вернулась домой, и все изменилось.

– Я соскучился, – сказал Сайлас. И подошел ко мне, а у меня в груди все сжалось, набух комок в том месте, где сходятся нижние ребра. «Интересно, вздрогну ли я, когда он ко мне прикоснется?» – подумала я.

Не вздрогнула. Напротив. Когда он поцеловал меня, я прильнула к нему, разомкнула губы, приоткрыла рот. Хотя какая-то часть меня все еще стояла в дверях и наблюдала за ним. И по-прежнему испытывала сомнения. Но если существует хоть какая-то вероятность – ворсинка, волосочек вероятности… Нет. Это было немыслимо.

Когда мы отстранились друг от друга, глаза у Сайласа вспыхнули. Ну, знаете, тем особенным огнем. Он взял на руки малышку и сказал:

– Я сейчас…

Он положил Нову в кроватку. Я думала, она расплачется, разобьет криком пленившие меня чары, но в кои-то веки девочка даже не пискнула. Я пристально наблюдала за ничего не подозревающим Сайласом. Наблюдала за движением его лопаток, когда он нагнулся, разглядывала изгиб его позвоночника, перекатывающиеся под кожей мышцы, мягкую ямку там, где череп переходит в шею.

Сайлас выпрямился и вновь подошел ко мне. Мой рот снова открылся навстречу его губам.

Был момент, когда я подумала, что нужно притормозить. Сайлас смотрел на меня с высоты своего роста, а в голове крутились мысли, что мое тело сначала изувечили, а потом создали заново. Я гадала, посещают ли такие мысли Сайласа, думает ли он о том же прямо сейчас. У меня внутри все сжалось. Мне захотелось его оттолкнуть. Но потом эта самая мысль каким-то образом вывернулась наизнанку и превратилась в похоть: я прежняя и новая, я рождена и воссоздана, я привычная и чужая. Я и то и другое сразу – и все это у него в руках.

После Сайлас откинулся на подушки, и матрас скрипнул. Сайлас потянулся. И сказал, что ему этого не хватало.

– Мне тоже, – сказала я, потому что так надо было сказать и потому что это было правдой.

В тот момент, под покровом тьмы, чувствуя липкий соленый запах наших тел, я чуть не рассказала ему о том, что выяснила. О признании Ранни. Но вовремя вспомнила слова Колючки: «Он думает, что ты знаешь меньше, чем на самом деле. Это преимущество. Зачем себя его лишать?» Она всего лишь девчонка, но она права. Я добровольно лишила себя многого – ради традиций, ради любви – и ничего не получила взамен. Почему бы не приберечь это преимущество? Почему бы не вцепиться в него покрепче и не использовать как оружие, когда придет время?

– Расскажешь мне еще разок? – попросила я вместо того, чтобы признаться.

Молчание.

– Уиз. Не сейчас.

– Но это ведь мое убийство.

– Можешь так не говорить?..

– Ладно. Это моя жизнь.

Сайлас помолчал, затем заговорил снова:

– Я вернулся с работы домой.

Я перекатилась на живот. Сайлас все так же лежал на спине с раскинутыми в стороны руками.

Тусклый свет из окна очерчивал его лоб, нос и подбородок, но глаз видно не было. Это неважно. Неважно, вижу я его глаза или нет. Он не подозреваемый. Он мой муж.

– По пути домой ты забрал Нову, – подсказала я.

– Я забрал Нову.

– Днем мы разговаривали.

– Обычный разговор. Все нормально.

– Я сказала тебе, что собираюсь на пробежку.

– Ты сказала: «Увидимся позже». Дома увидимся.

– Но дома меня не было.

Сайлас погрузился в молчание. В молчание погрузились стены, коридоры, дом – все.

– Ты ждал меня, – сказала я.

– Ждал, звонил, искал…

– Искал? – Я приподнялась на локте. – Что искал?

– Ничего. Твои кроссовки. Проверял, вернулась ли ты с пробежки.

Кроссовки. Значит, он заглянул в шкаф.

– Ты об этом не упоминал. Ты никогда об этом не упоминал.

– Я… – Сайлас легонько хлопнул ладонью по матрасу. В темноте я не увидела самого жеста, лишь почувствовала движение воздуха, шорох ладони, слабую вибрацию пружин и набивки. – Я забыл.

Я представила Сайласа в спальне, как он рывком открывает дверцы шкафа, как раздвигает тяжелые вешалки с одеждой, как вещи вздрагивают под напором его рук. И тут он должен был заметить ее – ту сумку на дне шкафа. Он бы присел и расстегнул ее, увидел паспорт, засохшую пуповину и все остальное. И в этот самый момент, когда он это обнаружил, хлопнула бы входная дверь, я бы вернулась с пробежки, и он бы затопал по коридору, потребовал доводов, объяснений, извинений. Но вместо всего этого мы бы поругались. И тогда он, возможно, толкнул бы меня. Или нет. Может, он просто резко шагнул бы вперед, а я бы не глядя отступила. Упала. Ударилась головой о какой-нибудь угол, поверхность, край. Возможно, пробила бы череп собственной мебелью. Убилась.

Все могло произойти именно так. Случайно. Непреднамеренно – с его стороны. Он бы стоял надо мной, испытывая шок, стыд, горе. Он бы посмотрел на меня…

Но нет. Просто нет.

– Ты нашел их? Кроссовки?

Сайлас посмотрел на меня.

– Они же были на тебе.

Вообще-то не были. Они стояли на тропе – пустые.

Когда полицейская собака нашла меня, я была босой, в листьях, глине и свернувшейся крови.

Я не сводила глаз с окна спальни, за которым вечерело, проступали контуры веток. Я не шевелилась, хотя холодок пробрал меня изнутри, стек из горла в живот, словно я проглотила серебристую капельку ртути из разбитого старомодного градусника.

– Ты надеялся, что я еще жива? – спросила я.

– Что?

– До того, как нашли мой труп, когда я просто числилась пропавшей, тогда ты еще надеялся, что меня найдут живой?

– Лу. Конечно, надеялся.

– Нет. Я неправильно сформулировала. Я имела в виду, верил ли ты, что я еще жива?

Сайлас тяжело сглотнул.

– Только честно.

– Честно, – согласился он. – Я убеждал себя, что ты заблудилась, что у тебя спутано сознание или какая-то травма. Что ты в обмороке, но жива. Я торговался сам с собой. Но верил ли? – Сайлас шумно выдохнул. – Я все-таки прагматик.

Так и есть. Он прагматик. Все так говорят.

– А что было, когда меня нашли? То есть мой труп.

– Что?

– Как это было?

Сайлас снова замолк, а потом сказал:

– Именно так, как это описывают другие. Как в кино. Следователи звонят тебе в дверь. Едва завидев их на пороге, ты уже знаешь, о чем они собираются тебе сообщить.

– И?

– И – что? Что еще ты хочешь услышать, Лу? – Голос у Сайласа надломился. – Это был кошмар.

Я погладила его по плечу.

– Но сейчас все хорошо. – Сайлас нащупал мою руку и прижал ее к себе покрепче. – Все нормально. Ты вернулась. Ты здесь.

И тогда я представила еще одну вероятность, другой вариант событий, нечто иное. Представила мужчину на коленях в пустой спальне – в этой спальне. Мужчину, который думает, что лишился жены. Этого мужчину, лишившегося этой жены.

– Хави? – позвала я. Дверь в кабинет босса была приоткрыта. Постучись я, она бы распахнулась, поэтому я окликнула его в щелочку.

– Что за сладкий голосок? – отозвался Хави. – Кто там так нежно щебечет?

Я сочла это за приглашение войти. Хави стоял у противоположной стены и поправлял картину – абстрактное полотно: яркие цветные пятна, стремительные мазки. Хави чуть сдвинул раму, отступил и присмотрелся, шагнул обратно и сдвинул на дюйм в другую сторону. Картина опустилась на прежнее место. Хави удовлетворенно кивнул и развернулся.

– Как тебе?

– Вроде ровно.

– Конечно, ровно. Я же ее только что поправил. Я спрашиваю, как тебе сама картина? Вкусно выглядит? Хочется откусить от нее лакомый кусочек?

– Хочется ли мне съесть твою картину?

– Так определяют, хороша картина или нет. По тому, вызывает ли она желание ее съесть. По тому, хочется ли тебе прожевать ее, проглотить, насытиться ею. Так можно определить ценность чего угодно. Вот, к примеру, тебе же хочется съесть собственное дитятко?

– Что? Нет.

– Нет? Тебе не хочется слопать ее щечки? Пооткусывать все десять пальчиков с ее ножек?

– Люди так говорят, но это же образное выражение.

– Искусство – это образы.

– Хави.

– Что? Не хочешь обсуждать искусство?

– Не особенно.

Я села в кресло у его стола, надеясь, что Хави поймет мой намек. Он, к счастью, понял и сел напротив меня.

– Такая серьезная. – Хави крутанул пальцем в воздухе – обвел мое лицо. – Ты что, опять облажалась?

– Нет, Хави. Не облажалась.

– Если что, я тебя прикрою, так и знай. Ради тебя, Лу, я заполню все бланки. Но, пожалуйста, умоляю, не вынуждай меня заполнять эти бланки.

– У меня даже смены сегодня нет.

– И ты явилась сюда в собственный выходной? – Хави передернуло. – И такая серьезная!

– Я хочу расспросить тебя о моем убийстве.

Хави по-настоящему помрачнел, но тут же скрыл это наигранной суровостью.

– Ну очень серьезная. Видишь? Я же говорил. Такое вот у меня чутье – очень тонкое.

– Впечатляет.

– В твоих словах есть сарказм, но в глубине души ты действительно впечатлена. Это я тоже чую. Понимаешь? Чутье. То есть ты хочешь узнать, что я рассказал следователям, так? О нашей с тобой встрече тем вечером?

Я оцепенела.

– Каким это вечером?

– Ой. Нет? Я думал, ты это имела в виду.

– Теперь имею. О каком вечере речь?

– За неделю до… ну.

– За неделю до того, как меня убили.

– Верно. Я заметил в журнале посещаемости, что ты приходила сюда в нерабочее время.

– В офис?

– Пришла один раз. Потом второй. На третий день я тебя дождался.

– И ты ко мне подошел? Мы общались?

– Ты сказала, что тебе нужно побыть вне дома.

– Из-за Сайласа?

Хави замолк и нахмурился.

– Из-за Сайласа? Нет. Ты просто приходила и сидела у себя в Приемной, вот и все. Ты была подавлена. Переживала непростые времена. Кажется, такое называют бэби-блюзом[689].

– По-моему, это с пятидесятых годов двадцатого века так не называют, – поправила я Хави.

Он сложил пальцы домиком и прикоснулся к своим усам.

– А еще ты сказала, что за тобой кто-то следит. Убийца.

– Я сказала тебе, что за мной следит Эдвард Ранни? – переспросила я. – Еще за неделю до убийства? Я правда так сказала?

– Тогда мы его имени не знали.

Я изумленно уставилась на него. И чуть не закричала: «Почему никто мне об этом не рассказал? Почему ты мне об этом не рассказал?» Но я уже знала ответы. Никто не хотел обсуждать со мной мое убийство; никто даже не мог произнести этих слов вслух. Всем хотелось жить дальше, забыть о нем, начать с нуля. Нулем была я сама.

– С чего я это взяла? – Я не унималась. – Я видела, как он меня преследует?

– Не знаю. Ты была абсолютно уверена, что тебя преследует убийца, который оставляет на виду женские туфли. Ты опасалась, что станешь его следующей жертвой. – Хави погладил усы. – Мне жаль.

– Что ж, никому не хочется погибнуть от руки убийцы.

– Нет, я хочу сказать, что жаль лично мне. Очень жаль. Жаль, что я тебе не поверил.

– Да и с чего бы? Я, наверное, показалась тебе сумасшедшей.

– Это точно. – Хави склонил голову набок и пристально посмотрел на меня, словно я картина, которую он только что поправил. – Но ты ведь не была сумасшедшей? Нет, ты была в своем уме. И оказалась права.

Пришлось постучаться дважды, прежде чем Ферн открыла мне дверь.

– Лу? – напряженно произнесла она, словно мы были давно разлученными подругами, словно встретились впервые за несколько месяцев или дней. У нее кто-то в гостях? В той части ее квартиры, что виднелась в приоткрытую дверь, царил привычный бедлам, но людей я там не заметила.

– Я тебе сообщение отправила, – сказала я, внезапно осознав, что стоило бы дождаться ответа Ферн, а не заявляться к ней вот так. Я пожала плечами. – Ну и вот она я, у тебя на пороге, отрываю тебя от игры «Ранний вечер».

– Что? – недоуменно спросила Ферн и заморгала.

Я кивком показала на ее руку – та была в перчатке для виртуальной реальности.

– А-а. Это? Нет. Я с учебной группой общалась. Угадай, у кого только одна перчатка и не выполнено ни одного задания по учебе? – Ферн вскинула ладонь в перчатке и скривилась.

– Ты занимаешься. Я пойду.

– Э-э, нет. Мы уже закончили. – Ферн открыла дверь шире и махнула мне. – Заходи быстрее! Кот ведь.

Но Ложка лениво возлежал на холодильнике, неодобрительно поглядывая на меня янтарным глазом. Ферн освободила немного места на кровати – сгребла в охапку шлем, вторую перчатку, стопку книг и гору одежды и с глухим хлопком сбросила все это на пол. Я устроилась на краю матраса, а Ферн все хлопотала вокруг – передвигала предметы с места на место, не столько расчищая пространство, сколько производя рокировку барахла.

– Я поговорила с Хави – это мой босс – о моем убийстве.

Ферн застыла с ворохом свитеров в руках. Она стояла спиной ко мне, и я не видела ее лица, но в ее голосе послышалось напряжение:

– Я думала, что ты не собиралась об этом рассказывать. Ты же сама сказала «Люминолам», что никому ни о чем не расскажешь.

– Я ничего ему и не рассказала. Про Ранни. Только расспросила его о тех днях перед убийством, которых не помню. Не заметил ли он чего странного.

Ферн скинула свитеры на пол, опустилась передо мной на корточки и положила руки мне на колени. Я невольно отметила, как ее глаза шарят по моему лицу, как взгляд движется от висков к ноздрям и нижней губе, от мочек – к векам, каталогизируя все нюансы моей внешности.

– Я плохо поступила, – сказала Ферн.

– Ты? – Я фыркнула. – Быть такого не может.

– Не стоило мне тащить тебя с собой к Эдварду Ранни. У тебя все было хорошо. Ты была счастлива.

– Не была.

– Но у тебя все было нормально. Зря я не оставила тебя в покое.

– Нет, я рада, что ты взяла меня с собой, потому что…

– Потому что теперь ты…

Я перебила ее.

– Потому что я должна знать, что со мной произошло.

Ферн закрыла глаза. Веки у нее были бледно-

лиловые, но не от теней, а от крови, что бежала под кожей. Ферн распахнула глаза – темно-карие, с золотистыми и зелеными вкраплениями, как в калейдоскопе.

– Но мы ведь и так знаем, что с нами произошло, – сказала она. – Нас убили. А потом вернули к жизни.

– Хави мне кое-что рассказал, – призналась я.

Ферн закусила губу.

– За неделю до убийства кто-то меня преследовал, – добавила я.

– Что?

– Я упомянула при Хави, что меня преследует Эдвард Ранни.

– Окей. – Ферн медленно кивнула. – Это совпадает с тем, что Ранни сообщил полиции. То есть он солгал нам, когда сказал, что убийца не он. Просто решил поиздеваться над тобой.

– Возможно. Но что, если мне только померещилось, что это Ранни меня преследует? Вдруг это был кто-то другой?

– Кто?

– Я не знаю.

Ферн с минуту разглядывала меня. Затем похлопала по коленкам – два коротких хлопка.

– Я понимаю, – сказала она. – Я тоже хотела получить ответ. Объяснение необъяснимому. Гадкому, несправедливому, ужасному поступку. Но иногда ужасное просто случается. Иногда ужасное случается именно с тобой.

– Дело не в принятии.

– Разве? Все ведь уже позади.

Ферн не сводила с меня глаз, смотрела пристально, словно убеждая с ней согласиться. Постичь Ферн было невозможно. Сначала она хотела забыть, кем была до гибели, потом решила все взбаламутить и встретиться с собственным убийцей, а теперь опять резко сменила мнение и принялась убеждать меня, что надо жить дальше, не оглядываясь на прошлое – даже мельком. В голове у нее царила такая же путаница, как и у меня, что было неудивительно. Вся эта ситуация напоминала детскую игру, когда тебя раскручивают, а потом смеются, когда ты пытаешься сделать шаг-другой и тебя заносит в разные стороны.

– Все позади, – повторила Ферн. – Оставь прошлое в прошлом.

– Я не понимаю…

Но не успела я объяснить, чего именно не понимаю – то есть практически ничего, вообще абсолютно ничего, – как Ферн схватила мои ладони и зажала ими себе рот. Не поцеловала, а именно прижала мои руки к губам – ее теплое дыхание касалось и отступало. Когда она вернула мои ладони на место – на колени, – на тыльной стороне кистей красовались отпечатки ее помады.

– Лу, – произнесла Ферн.

Но я смотрела лишь на свои руки в следах ее помады.

– Что? – спросила я.

– Нам подарили новую жизнь.

– Но…

– Давай этой новой жизнью жить.

Дин ответил на мой звонок фразой «Что случилось?».

– Ты теперь всем так вместо «привет» говоришь?

– Ты мне на работу позвонила.

Это я и так знала. Я не могла ждать до выходных. Выйдя от Ферн, я поехала домой на автотакси. На другом конце линии слышался больничный шум, приятный равномерный гул – ни за что не подумаешь, что где-то там больные, страдающие, может, даже умирающие люди.

– Перед тем как меня убили… – Я сделала паузу, ожидая, что Дин меня перебьет или быстро сменит тему, как это делал Сайлас.

Но Дин лишь поторопил меня:

– Перед тем как тебя убили – что?

Я на секунду уткнулась лбом в окно авто. Услышать эти слова от кого-то еще было облегчением.

– Мы с тобой говорили?

– В каком смысле?

– В тот самый день. Я тебе звонила?

– Нет. Нет, мне позвонил Сайлас. Когда не сумел тебя найти.

– Он мне тоже так сказал.

– Потому что так оно и было.

– Что он тогда сказал?

– Кто? Сайлас? Спросил, не виделись ли мы с тобой. Сказал, что тебя нет дома. Что ты не отвечаешь на звонки. Спросил, не звонила ли ты.

– И?

– И я ответил, что не звонила.

– Какой у него был голос?

– Какой у него был голос?

– Да.

– Встревоженный, Луиза. Голос у него был встревоженный. – Дин устало вздохнул, и этот вздох на секунду заглушил фоновый больничный гомон. – Я понимаю, что в твоем положении могут всплывать определенные вопросы о том, как ты…

– Дело не в этом. Это вопрос… не экзистенциального толка.

– Тогда какого?

И тут я чуть не рассказала ему о том, что поведал мне Эдвард Ранни. Потому что Дин не Герт. И не комиссия по репликации. Он не Сайлас. Он мой отец. Он знал меня еще пухлым глазастым кульком, знал меня бессловесным вопящим младенцем, знал меня, как я знала Нову – с первой клетки, с самого начала. Если у меня возникнет нужда, он ее восполнит. Это я тоже знала. Но все-таки ничего ему не рассказала. Мне не хотелось волновать его – этой ложью я утешала сама себя. Правда заключалась в маленькой паузе, которую Дин теперь делал всякий раз, прежде чем назвать меня по имени. Правда была в том, что с момента выписки он ни разу меня не навестил. В том, что он меня избегал. Я считала его отцом. Но кем же он считал меня?

– Я не помню тот день, – сказала я, – и несколько дней до него.

– Ретроградная амнезия – потеря воспоминаний, предшествовавших событию. Это побочный эффект процесса репликации. Врачи тебе этого не объяснили?

– Нет, объяснили. Мне просто интересно… Когда мы общались с тобой в последний раз? До того, как меня убили.

– В субботу, – не задумываясь ответил Дин. Разумеется, он помнил день, когда в последний раз говорил с живой дочерью.

– Я не упоминала, что кто-то меня преследует?

– Преследует? Ты имеешь в виду его?

– Я не знаю. Я ничего такого не говорила?

– Нет. Ничего.

– Не была ли я расстроена?

– Тем, что кто-то тебя преследует?

– Чем угодно. Думаю, я могла быть встревожена или огорчена.

– Ты и сейчас эти чувства испытываешь? Огорчение? Тревогу?

– Нет-нет. Сейчас – нет.

– Ладно, – сказал Дин. – Это хорошо. Это нормально.

– А тогда? В тот последний наш разговор?

– Ты была самой собой.

В сердце почему-то кольнуло. Возможно, дело было в том, как Дин это произнес.

– О чем мы говорили?

– Ни о чем. О том же, о чем и всегда.

– Например? Что, например, я тебе тогда сказала?

– Дай-ка вспомнить. Ты рассказала, что Нова научилась играть в ладушки.

– Ох! – Этот возглас вырвался у меня невольно. Я закусила губу.

– Что такое?

– Мне просто жаль, что я этого не помню.

К глазам подступили слезы. Я все еще прижималась лбом к окну автотакси. Если бы я в тот момент заплакала, слезы побежали бы прямо по стеклу. Вам когда-нибудь приходило в голову, что, струясь по лицу, слезы самоустраняются, что плач – это не что иное, как слезы, которые размазываются по коже, пока не пропадут?

– Что ж, – медленно произнес Дин, – она ведь не потеряла этот навык? Нова. Она ведь по-прежнему играет в ладушки?

Он сказал то же, что и Ферн, только другими словами: давай жить этой новой жизнью.

– Ты прав. Я и сейчас могу с ней в ладушки поиграть.

– Тогда, может, этим и займешься, Луиза? – сказал мне отец. – Поезжай домой и поиграй с ней в ладушки, а?

И я ответила ему, что так и сделаю. Что именно этим займусь.

Мне нравилось быть беременной. Нравилось гладить свой живот, эту сферу, эту скорлупу, этот глобус в растяжках. Я слышала, как другие беременные говорят о том, что чувствуют перевороты и пинки ребенка. А я? Я чувствовала, как Нова икает внутри меня. Чувствовала каждый ее крошечный «ик!».

Ладно, мне нравились не все сорок недель беременности, далеко не все ее стороны. Мне не нравились разбухшие вены, изжога и хроническая усталость. Разве кому-то такое нравится? Впрочем, усталость мне все же немного нравилась, это чувство, когда кажется, что болтаешься у какой-то поверхности, что ты и есть эта самая поверхность. Пленка в стакане молока; жидкость, подрагивающая у кромки бокала, готовая перелиться через край.

А потом я взяла и перелилась через край. Родилась Нова, а меня выбросило в открытое море. Спустя несколько дней волны вынесли меня на берег, словно груз, выпавший за борт, или обломки разбитого корабля. Через пару дней я пришла в себя, лактация сковала мой мозг, а Нова присосалась к моей растрескавшейся груди. Я лежала в постели и принадлежала постели. Я знаю, как это называется. Знаю, что для этого существует название. Произносить его вслух не обязательно.

Это вовсе не значило, что я ее не полюбила – неважно, что там я чувствовала, а что – нет. Любить можно по-разному. Можно, да.

15

– Я вернусь к четырем, – сказала я Прити. – Самое позднее – в пять. Ну, или Сайлас вернется в пять тридцать.

Няня никак на это не отреагировала – она опять была занята своими очками, – и я окликнула ее громче:

– Прити?

Та встрепенулась.

– Простите.

– Тебе нельзя так игнорировать Нову, знаешь ли.

– Да я бы никогда!

И это действительно было так: она бы никогда не проигнорировала Нову. Мы с Сайласом иногда следили за ней через настенный экран. С Новой Прити вела себя превосходно. Она часами носила ее на руках и напевала малышке на ушко глупые песенки.

– Простите, – повторила Прити. – Просто… – Она воздела палец, мол, «секундочку!», затем поднесла его к дужке очков. – Я спрошу у нее, – сказала Прити кому-то, не мне, – так что прекратите спорить, ладно? Простите, – опять сказала она – теперь уже мне.

– Полагаю, «она» – это я? – уточнила я.

– Да, «она» – это вы. – Прити потянула себя за нижнюю губу – моему взгляду открылись внутренняя слизистая сторона ее рта и полумесяц десны, – затем отпустила, и губа вернулась на место. – Мы тут с друзьями, в общем, мы хотели спросить, м-м…

Я мысленно приготовилась к проявлению любопытства, граничащего с грубостью, к одному из вопросов типа «Каково это, когда вас убивают?».

– …Анджела – какая она?

– Анджела?

– Анджела, – с придыханием повторила Прити.

– Вы с друзьями фанатеете по «Раннему вечеру», да?

Меня охватили смешанные чувства, когда я представила, как Прити и ее друзья-подростки уклоняются от ножа Эдварда Ранни, но, с другой стороны, эта игра вряд ли сильно отличалась от прочих, уже знакомых ребятам игр в виртуальной реальности, а может, была даже безобиднее многих.

Прити брезгливо скривилась.

– Эм-м, нет. Мы не… играем. Виртуальные игры – это… ну, вы знаете.

– Не знаю.

– Игры обедняют выбор.

– Игры… что, прости?

– Нет-нет, это вы меня простите. – Прити приложила руку к щеке – сначала внутренней стороной, потом тыльной, словно проверяя температуру кожи. – Я готовлюсь к экзаменам, понимаете? С утра до ночи одни эссе и риторика. Иногда словечки с учебы сами всплывают в речи. – Она нажала на дужку очков и сказала друзьям: – Я тут. – И замолкла, читая ответ. Я видела отражение крошечного шрифта на ее зрачках. Подобное всегда напоминало мне бенгальские огни – когда пишешь ими свое имя в темноте.

– Обедняют, – сказала Прити. – Добавьте в мой список, ладно? – Она отпустила дужку и вновь посмотрела на меня. – Мы ведем счет. Кто вбросит больше всего слов с экзамена в обычный разговор, тот следующим покупает на всех пиццу. Потому что, знаете ли, никто не хочет быть последним ботаном.

– Миленько, – отозвалась я.

Прити пожала одним плечом, будто моя скучная взрослая реакция не заслужила полноценного пожатия обоими – в общем-то, так оно и было. Она снова дотронулась до дужки и сказала:

– Кэт передает привет.

– Мне?

– Да, вам.

– Передай привет Кэт.

– Тебе привет. – Взгляд у Прити стал рассеянным. – Жанель тоже передает привет.

– Если вы с девчонками не играете в «Ранний вечер», то откуда тогда знаете Анджелу?

Прити тут же просияла. Такой широкой улыбки на ее лице я еще не видела.

– Все знают Анджелу. Она типа ролевая модель. Я знаю, знаю, как это звучит, но я правда так считаю. Она несет перемены. Мы тоже несем перемены для себя.

– Что значит «несем перемены для себя»?

– Меняем установки, которые вы нам привили.

– Я? – Я прикоснулась к груди.

– Не вы конкретно. А все вы. Весь мир.

– Ты знаешь, что обычно подразумевают

девочки-подростки, говоря о переменах?

– Да. Новый блеск для губ.

Я улыбнулась, надеясь, что Прити улыбнется мне в ответ.

Она же с очень серьезным видом заметила:

– Мы ничего не имеем против блеска для губ.

Ферн не пришла на встречу группы. Если она и опаздывала, то опаздывала сильно. Встреча уже перевалила за середину, но Ферн так и не было. Яз многословно рассказывала о том, что золовка уговаривает ее написать откровенный бестселлер о собственном убийстве.

– Так она это и назвала, – пожаловалась Яз, – не мемуары, а «откровенный бестселлер». А на следующий день прислала мне список возможных названий для книги.

Три дня назад я заявилась к Ферн домой. С тех пор от нее весточек не было – впрочем, я тоже не выходила с ней на связь. И все же меня что-то тревожило. Наверняка она просто опаздывает. Вечно она опаздывает. Я то и дело поглядывала на дверь, одергивая сама себя.

– Все ее варианты – игра слов, связанная с ножами, – продолжала Яз. – «Глубочайшая рана» или «На острие». И каждый сопровождается подзаголовком «История Язмин Джейкобс». Например, «Колотая рана: история Язмин Джейкобс».

– Обалденно, – сказала Лейси. – Можно мне такую золовку?

– Дарю.

Когда в самом начале встречи я заняла место в кругу, Лейси бросила на меня прохладный оценивающий взгляд. Я в ответ коротко кивнула, а она поджала губы. Мы заключили негласный уговор. Ни она, ни я ни словом не обмолвимся в группе о моем визите к Эдварду Ранни.

– И что ты скажешь, если твоя золовка опять заведет эту шарманку? – спросила Герт.

– Эта точно заведет, – сказала Яз. – Просто гарантирую.

– Значит, когда она ее заведет, ты?..

– Ну, я скажу ей, что напишу эту книгу. То есть откровенный бестселлер.

Герт выгнула брови.

– А если книга так и не появится на свет?

– Кто-нибудь общался с Ферн? – вдруг брякнула я.

Все повернулись ко мне. Я перебила чужой рассказ.

– Лу, – сказала Герт, – если хочешь чем-то поделиться с группой, просто подними руку.

Я подняла руку и сразу же повторила:

– Кто-нибудь общался с Ферн?

Я обвела взглядом присутствующих: все лишь пожали плечами или помотали головой. Я снова посмотрела на Герт.

– Она предупреждала, что сегодня не придет?

– Есть какая-то причина, по которой тебя беспокоит отсутствие Ферн?

– Просто… Мы виделись пару дней назад, и… – Я осеклась.

– Я вчера ее видела, – сказала Анджела.

– Что? – Я чуть не сорвалась на крик. – Где?

Анджела перекинула длинные волосы назад – сначала через одно плечо, потом через другое. Она стала носить те же вещи, что и ее персонаж в игре, – не белый топ и брюки карго, а всякие вариации на ту же тему. Сегодня на ней был обтягивающий белый свитер и брюки с накладными карманами. Выглядело это слегка нарочито, но в то же время впечатляло. В начале сегодняшней встречи она сообщила, что велела бывшему прекратить слежку; когда он проигнорировал ее просьбу, она развернулась и двинулась прямо на него. Ошарашенный, он попятился, а она пошла за ним и преследовала его два-три квартала, пока он не сбежал от нее. Я сделала мысленную пометку позже рассказать об этом Ферн; ей бы понравилась эта история и даже то, что героиней ее была Анджела.

– Я видела ее в парке, – сказала Анджела, имея в виду Ферн.

– В каком парке?

Анджела вытянула прядь светлых волос, зацепившуюся за серьгу-кольцо.

– Ну, знаешь, в том парке. В нашем парке.

Все посмотрели на меня, а я не знала, куда деваться. В нашем парке. В парке, где нас с ней убили, – вот что она имела в виду. Что там понадобилось Ферн? Я задалась еще одним вопросом: что там понадобилось Ферн, велевшей мне прекратить задаваться вопросами о собственной гибели?

– Что она там делала?

Анджела пожала плечами.

– Стояла на месте.

– Ферн просто стояла. В парке. Посреди ночи, – со скепсисом в голосе произнесла Лейси.

– Погоди. Ты имеешь в виду игру? – уточнила Яз, и все опять перевернулось с ног на голову. – Ты видела Ферн в парке в «Раннем вечере»?

– Да, в том парке, – сказала Анджела так, словно это было очевидно. – На этой неделе я видела ее там каждый вечер.

– Каждый вечер, начиная с какого дня? – спросила я.

– Начиная… с субботы.

С субботы. С того дня, когда мы побывали у Эдварда Ранни.

– Ты с ней разговаривала?

– Разговаривала? Нет. Из-за людей мне там даже не остановиться.

Под людьми она подразумевала фанатов, те сотни игроков, которые встречались в «Раннем вечере» в определенное время в определенном месте и окружали Анджелу, пока она была в игре. Десятки Анджел выстраивались многослойным живым щитом, чтобы те, кто играет за Эдварда Ранни, не смогли подобраться к реальной Анджеле. Судя по всему, убить в игре истинную Анджелу считалось огромным достижением.

– Хм-м-м, – промычала Лейси. – Как ты вообще поняла, что это Ферн? Разве она не выглядела… – Лейси показала на Анджелу. – …так же, как и ты?

– Да, но это точно была она.

– Если кликнуть на игрока, всплывает меню с его данными, – объяснила Яз.

Я вспомнила, что Ферн была в перчатке для виртуальной реальности, когда открыла мне дверь. Тогда она объяснила это тем, что общалась с учебной группой, что не успела прочесть задание. Но она ведь и раньше мне врала.

– Леди, – сказала Герт, – не могу не спросить: справедливо ли обсуждать Ферн в ее отсутствии?

– Она выглядела так, будто ждала кого-то, – договорила Анджела, не обратив внимания на замечание Герт.

– Ждала, когда Ранни придет и убьет ее? – ехидно поинтересовалась Лейси.

– Не обязательно. Это же виртуальное пространство, – объяснила Анджела и дернула себя за прядь с такой силой, что чуть не выдернула ту из скальпа. – Люди там просто так встречаются.

– И она была в парке? – спросила я.

– Как я уже сказала. На тропе.

Все снова взглянули на меня и сразу же потупились.

Задавать вопрос, на какой именно тропе, не имело смысла, равно как и Анджеле – отвечать. Каждый вечер с тех пор, как Эдвард Ранни признался нам, что не убивал меня, Ферн заходила в игру и ждала на тропе в том месте, где меня лишили жизни.

Ферн не отвечала на мои сообщения, поэтому после собрания я отправилась прямиком к ней домой, где из-за волнения моментально заблудилась в одинаковых коридорах. В конце концов я отыскала ее дверь. Или мне так показалось, потому что открыла вовсе не Ферн, а какая-то незнакомая женщина. На ней была пижама с вышитыми облачками, волосы скручены в два пучка.

– Да? – бросила она.

– Ой! Простите, – сказала я.

– Простить за что?

– Что разбудила вас?

– Я не спала. – Она вздернула нос. – Время-то уже обеденное.

– Точно. Я просто подумала… – Я покосилась на ее пижаму.

– У меня выходной. Мне нравится удобная одежда.

– Я ошиблась дверью, – призналась я.

– Да, тут не здание, а лабиринт, – согласилась незнакомка.

– Может, вы встречали тут соседку – симпатичную девушку с длинными темными волосами?

Женщина свела брови и сказала:

– Я только что сюда въехала.

Я натянуто улыбнулась.

– Еще раз простите. За беспокойство.

– Да. Вы меня побеспокоили. Но ничего страшного. Удачи в поиске вашей… кем бы она вам ни приходилась. – Женщина начала было закрывать дверь, но тут в щелку прошмыгнул рыжий кот. – Черт! Можете его поймать?

Я уже держала кота в руках. Схватила его рефлекторно.

– Ложка! – удивилась я. – Это ее кот, – сообщила я женщине. – Он принадлежит той, кого я ищу. Моей подруге.

Незнакомка забрала у меня извивающегося кота.

– Тогда вы не ошиблись дверью. Кот достался мне вместе с квартирой.

– Не понимаю.

– Я субарендатор. Хозяйка кота – та, что сдала мне это жилье. Она выехала отсюда в спешке. Менеджер здания спросил, не против ли я присмотреть за животным. И я не против. Присмотреть. Вообще не против. – Женщина открыла дверь пошире, чтобы я смогла заглянуть внутрь. – Это квартира вашей подруги?

Кровать Ферн так и стояла посреди комнаты – но теперь аккуратно заправленная. Все ее барахло ютилось вдоль стен, чтобы новой квартиросъемщице было где разместить собственные недораспакованные коробки. Я кивнула.

– Видимо, она не предупредила вас о переезде, да? Как я уже сказала, она спешила. Оставила все свое говно. И кота в придачу. Но у кота все хорошо. – Незнакомка ласково боднула его в голову. – Как там вы его назвали?

– Ложка?

– Как столовый прибор?

– Так его зовут.

– Странно.

– Да, это такой прикол для посвященных.

– Нет. Странно, потому что она оставила инструкции по кормлению и прочему уходу. – Женщина пожала плечами. – И написала, что кота зовут Лу.

По пути домой я отправила Ферн еще несколько сообщений.

Я была у тебя дома. Там теперь другой жилец.

Где ты пропадаешь?

У тебя все нормально?

Ферн не ответила ни на одно. У меня возникло чувство, что я бросаю камешки в озеро и вода поглощает их без всякой ряби.

Почему Ферн переехала? Почему сказала, что кота зовут как меня? Мне хотелось обсудить это с кем-нибудь, но подходящего человека рядом не нашлось. Можно было бы поговорить с Лейси – вот только она считала, что убил меня Сайлас. Можно было бы поговорить с Сайласом – вот только я ему соврала. Можно было бы поговорить с Ферн – вот только та куда-то пропала. И я не могла отделаться от мысли, что случилось это из-за меня.

Автотакси ехало, разрезая толщу дневного света; лицо попадало то в тень, то под солнечные лучи. Слякоть окончательно сменилась грязью, зима перевернулась раздутым брюхом вверх, и в воздухе стоял глинистый дух, смесь запахов разложения и свежих ростков. Наступила весна; вслед за ней подходило лето. На деревьях уже виднелись крохотные узлы, тугие зеленые почки, черепа которых вот-вот повзрываются и превратятся в буйный цвет. Меня вдруг охватило умиротворение – безмолвная, незыблемая, залитая солнцем уверенность, что все будет хорошо. Другой меня, может, больше и нет, но я все-таки здесь. Вот она – я.

Но в этот момент автотакси свернуло на мою улицу, и возле собственного дома я увидела фургон скорой помощи и две полицейские машины. Сайлас на газоне говорил с полицейским. Он стоял ко мне спиной, и я не видела его лица, не видела, держит ли он на руках ребенка. Я вообще не видела ребенка. Я приказала автотакси остановиться, хотя идти оставалось еще полквартала. Мне было все равно. Я выбралась из машины и побежала к дому, и в ступнях, в легких, в ушах, в каждой частичке меня пульсировало только Нова, Нова, Нова.

У одной моей подруги любовник обожал во всех подробностях пересказывать сны, которые видел ночью. Он рассказывал ей о каждом коридоре, что замыкался в самом себе, о каждом брусочке мыла, которое не мылилось, о каждой кошке с лицом его матери. Едва проснувшись, приподнимался на локте и начинал вещать. Такое вот «доброе утро». Подруга, наверное, могла бы терпеть это и дальше, не снись ему такая прорва снов. Минимум четыре за ночь, иногда бывало и шесть. И каждый из них он пересказывал вечность, до тех пор пока в кофеварке не заканчивался кофе.

Подруга начала по вечерам опаивать любовника – в надежде, что он провалится в глубокий сон без сновидений. Но сны так никуда и не девались, и по утрам он пересказывал их, морщась от похмелья. После этого подруга попробовала добавлять порошок от простуды в чай, который он пил перед сном. Его сны стали более смутными, а пересказы – медленными и скучными. Как-то раз, когда он спал, подруга прижала к его лицу подушку – буквально на секунду. На полсекундочки, сказала она. Но ему лишь приснились облака. Утром он принялся рассказывать ей, какие формы они принимали в небе.

В результате, когда все идеи у нее закончились, подруга его бросила. Она поцеловала любовника перед сном и, когда он задремал, на цыпочках вышла из дома. Сменила номер, переехала, нашла другую работу и завела новых друзей – сделала все, чтобы он не смог ее найти. Злости на него в ней не было, сказала подруга. Она не планировала разбивать ему сердце. Она поступила самым лучшим способом, какой сумела придумать: превратилась в фигуру из его снов, в ту, что исчезла с приходом утра.

16

Спустя несколько секунд, которые тянулись вечность, Сайлас повернулся в мою сторону, и я будто впервые вдохнула, впервые почувствовала свой пульс: у него на руках сидела Нова. Мордашка у нее была веселая, она легонько пинала Сайласа в живот. При виде нее я оступилась и потеряла равновесие, но все же не рухнула на колени, как мне того хотелось. Все хорошо. Она цела. Теперь можно замедлиться, спокойно пройти оставшуюся дистанцию и взять малышку на руки.

Все на лужайке глазели на меня так, словно я бежала к ним с криками. Возможно, так оно и было. Еще год назад при виде женщины, которая очертя голову несется по улице и зовет свое дитя, я бы подумала что-то про материнскую любовь, но понять такое поведение не смогла бы. Тогда я еще не знала, как ребенок кормится матерью, питается ее плотью и молоком, ест саму ее сущность, что из меня появится Нова, похожая на меня на солнце, похожая на Сайласа в тени. Что Нова будет мной, и будет им, и, волею судьбы, будет самой собой. И что, более того, я поклянусь оберегать ее.

Мое автотакси все еще стояло с распахнутой дверью у обочины. Один из работников скорой захлопнул створку и отправил машину восвояси. Сайлас шагнул мне навстречу, отсекая меня от остальных. Или остальных – от меня. «Хорошо», – все повторял он при этом. Что-то было хорошо – с малышкой, со мной или с чем-то еще. Все хорошо, сочла я. Все хорошо, подумала я, когда провела руками по голове Новы – к счастью, целехонькой.

– В дом проник чужак, – сообщил мне один из полицейских тоном, которым говорят «мы пообедали» или «у нас дождь прошел». Никто не пострадал. Ничего не украли. Чужак проник в дом и сбежал через окно спальни. Полицейский многозначительно посмотрел на меня. Я уверена, что окно было закрыто – так я ему и сказала. Он ответил, что дроны осматривают район, ищут… кого-то. Няня не смогла дать вразумительное описание внешности.

Няня. Прити. Как я могла забыть о Прити?

Та тоже была во дворе. Я не заметила ее, потому что она стояла поодаль, в тени соседской березы рядом с другим полицейским. Прити, не глядя по сторонам, сдирала с дерева кору. Волосы скрывали ее черты.

Я направилась к ней, хотя полицейский продолжал говорить. Прити все-таки еще ребенок. Кто-то должен удостовериться, что она цела. Кто-то должен убрать ей волосы с глаз и сказать, что все будет хорошо. Почему никто этого до сих пор не сделал? Позади меня Сайлас что-то сказал полицейскому и зашагал следом.

Прити изучала березу c такой сосредоточенностью, будто та вызывала у нее огромный интерес. Подростковую манеру источать презрение, нахальный тон и вздернутый нос будто ластиком стерли. Глаза за занавесом челки были широко распахнуты, Прити то не моргала вообще, то моргала часто-

часто, словно одновременно не видела ничего и много всего сразу. Куда подевались ее драгоценные новые очки? На Прити их не было.

– Прити, – обратилась я к ней, – где твои очки?

– Нельзя допрашивать ее без родителей или опекунов, – сообщил мне стоявший рядом полицейский.

– Это вам нельзя, – отрезала я.

Полицейский недовольно крякнул, но останавливать меня не стал. Прити теребила полоску березовой коры, рвала ее на мелкие волокна. Она, вероятно, слышала меня, но не подняла взгляда, пока я не подошла к ней вплотную. Впечатление было такое, будто один мой вид вызывает в ней желание убежать отсюда.

– Это вы, – испуганно пискнула она.

– Это я, – подтвердила я. – И я здесь. Все хорошо. – Я пересадила Нову на бедро и освободила одну руку. – Твоя челка. Можно?..

На секунду застыв, Прити все же кивнула, и я убрала ей волосы с глаз. Она вздрогнула, уронила руки.

– Ты молодец, – сообщила я ей. – Это было страшно. Но ты проявила смелость.

Окажись я в такой ситуации, хотела бы услышать от кого-нибудь подобные слова. Черт, да я бы и сейчас не отказалась такое услышать; в своем нынешнем положении я могла бы слушать эти слова круглосуточно.

– Ты и сейчас молодец, – добавил Сайлас.

Он кивнул ей в своей привычной манере – у него был дар пресекать такими кивками любые споры, вынуждая тебя согласно кивать вместе с ним. Меня бесило, когда он так делал в разговорах со мной. Но с Прити это сработало. Она тоже закивала.

– Что произошло? – спросила я у нее.

– Она услышала шум в глубине дома, – сказал Сайлас. – Так было, Прити?

– Я услышала шум, – повторила Прити. – Я была в кухне.

– Народ, – окликнул нас полицейский, – давайте все же дождемся родителя или опекуна…

Но Прити прорвало, и замолкать она, похоже, не собиралась.

– Я подумала, что это Нова, – пояснила няня. – Иногда она не хочет засыпать днем, так? Поэтому я крикнула: «Кто там плохо себя ведет?» Не замечание сделала, а просто в шутку. – Прити покосилась на меня. – Я бы никогда такого ей

всерьез

не сказала.

– Конечно, я знаю, – успокоила я ее.

– И тут я услышала шаги. Нова ведь… В смысле, она ведь еще не ходит. Так я поняла, что в доме есть кто-то другой. – Взгляд Прити метнулся к Сайласу. Он все еще кивал ей. – И я спросила: «Кто здесь?» И когда никто не ответил, я позвонила в службу спасения. Оператор велел покинуть дом, но…

– Но там была Нова, – закончила я за нее, и внутри все сжалось. Нова была в глубине дома вместе с чужаком. Малышка пискнула, словно хотела подчеркнуть этот факт, но на самом деле лишь возмутилась тем, что я слишком крепко ее к себе прижала.

– Я не могла ее там оставить, – сказала Прити.

– И не оставила, – добавил Сайлас. – Ты пошла к Нове и забрала ее. А чужак убежал.

– Убежал по коридору.

Прити вновь начала ковырять дерево. Оторвала еще одну полосу коры, на сей раз длинную и закручивающуюся. Я бросила взгляд в соседское окно, чтобы проверить, смотрят ли они, как Прити истязает их березу. Помахав соседям, я почувствовала себя глупо, но они отошли от окна и задернули шторы.

– Значит, ты его видела? – спросила я у няни. – В коридоре. Кто это был?

– Может, не стоит сейчас об этом? – попросил Сайлас.

– Да. Пожалуйста, прекратите ее допрашивать, – поддакнул полицейский.

– Не видела, – ответила мне Прити. – Ничего не видела. Почти ничего. Тень. Точно не знаю. – Ее голос звучал отстраненно и ровно, как у человека, который разговаривает во сне. Это шок, подумала я. Так, наверное, звучит шок.

– А потом она позвонила мне, – сказал Сайлас. – Так было, Прити? Я успел сюда раньше службы спасения. Чужак к тому моменту уже давно сбежал.

Чужак. И тут вдруг что-то произошло, меня внезапно накрыло неким осознанием: чувство было, словно подо мной провалился пол, словно все кости пропали из тела, словно чудище дохнуло мне в лицо горячим, пахнущим кровью смрадом. Он. Чужак мог быть он. Мой убийца. Меня осенила еще более жуткая мысль.

– Он убежал по коридору, – повторила я. – Так ты сказала?

Прити едва слышно буркнула «да».

– Значит, он был в комнате Новы.

– Мы этого не знаем, – сказал Сайлас.

– Что он там с ней делал?

Сайлас на миг переменился в лице.

– Это… Нет. Малышка цела. Сама погляди.

– Детей крадут, – сказала я.

– Народ, – снова встрял полицейский.

И в этот самый миг Прити добавила:

– Я не думаю, что она собиралась украсть Нову.

Я не сразу поняла, что именно сказала няня. Я повернулась к Прити, а та вновь уткнулась в дерево.

– Она? – переспросила я.

– Лу. – Сайлас положил руку мне на плечо.

– Прити сказала «она», – объяснила я ему. – Ты сказала «она». – Я посмотрела на няню. – Значит, ты видела женщину? Кто бежал по коридору – это была женщина?

– Я не… Я точно не… – залопотала Прити.

– Давайте-ка притормозим, – перебил ее Сайлас.

– Эта женщина была на меня похожа?

Прити уставилась на меня – без очков ее глаза выглядели совсем юными и беззащитными. Она снова закивала.

– Да, – в конце концов сказала няня. – Кажется, это была женщина. – Она повернулась к полицейскому. – Это была женщина.

Будь у меня свободны руки, я бы зажала себе рот, но, поскольку Нова все еще сидела у меня на боку, я просто уткнулась лицом ей в макушку.

– Лу? – Я ощутила прикосновение Сайласа. – Что происходит?

Я подняла голову и обнаружила, что и он, и все вокруг пристально, с тревогой смотрят на меня.

– Чужак, – объяснила я. – Мне известно, кто это.

Вечером, когда экстренные службы разъехались, я обошла все комнаты, весь свой дом. Это была Ферн – это она каких-то несколько часов назад промчалась по этим самым комнатам: по коридору в спальню, откуда вылезла в окно. Полицейские терпеливо выслушали мой рассказ о недавно пропавшей подруге, о том, что она знала, в какое время я уеду на собрание группы поддержки, которую посещали мы обе, и что сама она на этом собрании отсутствовала. Было видно: они мне не верят, понятно по выражению их лиц, по косым взглядам, которыми они обменялись. Неверие не было чем-то новым, с подобным я уже сталкивалась. Возможно, полицейские поверили бы мне, если бы я смогла объяснить, зачем Ферн понадобилось проникать в мой дом, сказать, ради чего она это затеяла, назвать предмет, за которым она сюда явилась.

Но я не могла раскрыть, что именно Ферн отсюда вынесла. Я и сама не понимала, как она узнала, где спрятан этот предмет. После того как все ушли, я открыла шкаф. На дне было пусто. Моя зеленая холщовая сумка исчезла.

Я застыла перед шкафом с ребенком на руках. Сумки нет. Ферн была здесь. Стояла на этом самом месте. Я посмотрела на Нову, она посмотрела на меня. И потянулась ручкой к моему плечу, куда когда-то ниспадали длинные волосы.

– Нова, – сказала я и легонько подкинула ее на руках. – Нова, Нова.

И тут маленький человечек у меня на руках тонко отозвался. Моя грудная клетка раскрылась от удивления и восторга, расцвела от любви, и я испугалась, что она вот-вот действительно разойдется по швам и больше ее клеткой не назовешь.

Я повторила имя Новы, и она опять отреагировала.

Я чуть не позвала Сайласа, но все же передумала. Мне хотелось приберечь этот момент для себя, для этого вечера, для этой минуты. Завтра я расскажу ему, что малышка научилась откликаться на свое имя.

Мне всегда хорошо удавалось оставаться на месте. У меня к этому настоящий дар.

Я досматриваю титры фильмов до самого конца,< включая списки всяких художников по гриму и рабочих-постановщиков. Будь я на их месте, мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь увидел мое имя.

Я всегда ухожу из гостей последней. Более того, друзья и приятели знают, что я всегда помогу с посудой, вытру помытые тарелки, спрошу, куда ставить бокалы. Я вожусь с хозяйской собакой, чешу ей уши, пока она не устанет от меня и не уйдет на подстилку.

Я всегда была такой. В детстве предпочитала сидеть дома. Не могла оставаться на ночевки у подруг. Плакала навзрыд, пока кто-нибудь из отцов не приходил за мной – сонный, старающийся не злиться, в пальто, накинутом поверх пижамы.

Ребенок, который плачет, не желая ночевать в гостях, – не такая уж редкость. Но я плакала не оттого, что в доме подружки пахнет иначе или мне не спится в чужой кровати. Я плакала, поскольку верила, что родители меня забудут, что после ночи разлуки их любовь угаснет, истончится. Представляла, как вернусь домой на следующий день, а они удивленно переглянутся и спросят друг друга: «Кто это к нам пришел?»

17

– Иногда я просто сижу здесь и смотрю на других, – сказала мне Язмин, – когда у меня нет настроения, ну, знаешь, на активные действия.

Под «здесь» подразумевалось крыльцо многоквартирного здания где-то во вселенной «Раннего вечера». Крыльцо, нет, скорее спуск в цоколь – узкий проход – был втиснут между двумя жилыми отсеками и казался еще уже из-за двух каменных колонн по бокам. Я бы сочла такое место безвыходной ловушкой, но Яз сказала, что использует его как укрытие. Она села на пол позади одной из колонн и скрестила ноги. Я села напротив нее возле другой колонны.

Здесь Яз не была самой собой. Она выглядела как Анджела – впрочем, так же выглядела и я. Нас было не отличить друг от друга: глубокие декольте, хвосты на затылках. Возможно, этот аватар был призван пробуждать ощущение собственной крутизны, но на меня он подобного эффекта не оказывал. Я чувствовала себя незначительной, как тонкий слой краски на стене здания, как чья-то не оформившаяся до конца идея героини боевика, как карандашный набросок, который легко стереть.

– Неплохо они тут все детализировали, – отметила я и провела пальцем по плитке с узором в виде листьев клевера, покрывающей ступени, на которых мы сидели.

– Да, набрали программистов. Ты дождись, пока тебя убьют. Они отрисовали все вплоть до костей. – Яз провела ногтем по тонкому предплечью Анджелы, словно желая проиллюстрировать свои слова, но на руке следа от ногтя не осталось. – И погляди на это. – Она придвинулась ко мне и дотронулась до своей мочки – на той виднелся ряд крошечных проколов.

– Ого. Пирсинг.

– Идея Анджелы. Говорит, это для правдоподобности.

– Поразительно, что она за это так радеет.

Яз искоса посмотрела на меня.

– Она радеет за монетизацию. В настройках можно серьги-кольца купить. – Яз снова прикоснулась к мочке. – Но никто их не покупает, потому что Эдварды просто ловят тебя за них и выдергивают из ушей.

– Дай угадаю: на шее остаются следы засохшей крови?

– О да. – Яз прыснула. И, немного помолчав, добавила: – Анджела – удобный объект для насмешек. Ее поведение не соответствует внешности.

Я заерзала – внутри зашевелились стыд и желание оправдаться.

– А ведь сейчас все мы выглядим как она, – добавила я смешливо.

По улице мимо нашего убежища шли другие Анджелы, куда-то спеша и нервно поглядывая по сторонам. Изредка пробегал какой-нибудь Эдвард с ножом наголо. Что это за развлечение такое? Как можно было превратить это в игру? Кто добровольно заходит сюда, чтобы убивать или погибать от руки убийцы? Чтобы нападать или убегать? Вообще-то я. Я сюда захожу.

Немногим ранее, еще дома, я лежала в постели с закрытыми глазами, пока с той стороны кровати, где спал Сайлас, не зажурчал его храп, тихий, как тоненький ручеек. Я выскользнула из-под одеяла и прокралась в кладовую, где сняла с полки шлем и перчатки, стараясь не шуметь. Надела их. Вошла в игру.

Несмотря на поздний час, в «Раннем вечере» было удивительно людно. Сначала я направилась в парк. Остановилась у кромки лужайки. Скамья, где убили Анджелу, отбрасывала на траву тень, позади нее дорожка для бегунов уходила в древесные заросли. Это здесь Анджела видела Ферн. Я знала, что надо бы пойти и поискать ее там, но не могла заставить себя войти в парк даже на секунду. Вместо этого я слонялась по улицам, избегая Эдвардов с ножами, ходила по пятам за Анджелами, словно сама была Эдвардом. Я кликала на каждого пользователя, на каждый профиль, надеясь наткнуться на имя Ферн. Один из этих кликов высветил над головой очередной Анджелы мутное облачко с именем Язмин.

– Удивительно, что и ты здесь, – сказала я.

– Ничего удивительного, – ответила Яз. – Я часто здесь бываю.

В игре Яз выглядела иначе. Дело было не только в чужом аватаре, который превращал невысокую пухлую Яз в рослую женщину, ее неровно седеющие волосы – в каштановые, округлое лицо в очках – в остроносую мордашку Анджелы. Дело было не в ее облике, а в том, как она держалась, как склоняла голову, окидывая тот или иной объект оценивающим взглядом, как говорила – отрывисто, а не многословно, как разминала плечи и хрустела пальцами, не сводя глаз с дороги. Но спрашивать человека, намеренно ли он ведет себя иначе, нельзя. Просто нельзя. Поэтому я спросила о другом.

– А твои кошмары?.. Я хочу сказать, как у тебя с ними?

– Как у меня с кошмарами? – переспросила Яз. – Ха. Прекрасно. Старший подал заявление в колледж. Младший вступил в детскую бейсбольную лигу.

Я залилась краской.

– Прости. Глупо прозвучало.

– Нет-нет, – отмахнулась Яз. – Спрашивать можно. Их стало… меньше.

– Из-за того, что ты играешь в «Ранний вечер»?

Яз перевела взгляд на улицу, пожала плечами.

– Из-за игры. Из-за группы. Из-за прошествия времени. Как знать?

– Но тебе ведь здесь нравится.

– Нравится? Не уверена, что именно нравится. Скорее оно меня успокаивает. – Яз скривилась и вновь пожала плечами. – Хотя не должно бы. Но так оно и есть. И я научила себя принимать то, что помогает мне жить дальше.

– Ты встречала здесь остальных?

Яз прислонилась спиной к стене.

– Только Анджелу. В толпе обожателей.

– И много их у нее? Фанатов?

– Десятки.

– Включая няню моего ребенка.

– Правда, я не видела здесь Ферн. Ты же ее имеешь в виду?

– Я… Да. Мне надо поговорить с ней.

Яз раскрыла было рот, но тут же замерла и приложила палец к губам. Отползла поглубже в тень и жестом приказала мне сделать то же. Через секунду мимо спуска в цоколь прошагал Эдвард Ранни с ножом наголо. Поверни он голову, мог бы заметить нас, прячущихся почти на виду в каком-то шаге от него.

В отличие от Анджелы, детализированной вплоть до количества дырок в ушах, аватар Эдварда Ранни не был точной копией своего прообраза. В игре серийный убийца, такой же долговязый и темноглазый, как и настоящий Эдвард, обладал мускулистыми руками и волевым подбородком. Видимо, таким образом ему попытались придать более пугающий вид. Мне же казалось, что куда страшнее его реальный облик – облик человека из толпы, которого можно повстречать где угодно.

Язмин подняла и прижала к губам еще два пальца. И начала опускать их по одному, ведя обратный отсчет. Когда пальцы закончились, Эдвард Ранни исчез.

– Так ты пришла сюда в поисках Ферн, – напомнила Яз.

– Она выехала из своей квартиры. Не отвечает на мои сообщения. А сегодня днем она вломилась ко мне в дом, пока я была на встрече группы.

Яз присвистнула.

– Да уж. Это потому… – Но я не знала, почему это происходит.

– Вы с ней поругались?

– Нет.

– У вас была интрижка?

– Тоже нет.

Я задрала голову. По козырьку змеилась тонкая трещина, из-за которой все здание могло обрушиться прямо на нас.

– Ферн кое-что обо мне узнала. И перестала со мной общаться.

– Обидно, наверное, – сказала Яз.

Я не собиралась признаваться, что мне обидно, хотела сказать, что у меня есть к ней вопросы – вот и все. Но вместо этого произнесла:

– Я считала ее подругой.

– Анджела ее тут видела, поэтому ты решила поискать Ферн в игре. Полагаю, в парке ты уже побывала.

– Мимо прошла. Я… не могу туда зайти.

Но прежде чем я успела согласиться, что да, звучит это глупо, что я уже наведалась в этот самый парк в реальной жизни и знаю, что это всего лишь игра, прежде чем я успела сказать хоть что-либо, из-за колонны, под которой я сидела, вышел Эдвард. Его глаза блеснули, он занес нож. Когда смотришь на нож с такого ракурса, он похож вовсе не на оружие, а на тонкую полоску с острым концом. Я разинула рот.

Но закричать не успела: Яз с резким вздохом вскочила с места. Она перехватила руку Эдварда у меня над головой и вывернула ему запястье. Раздался хруст. Ранни завопил от неожиданности и выронил нож. Свободной рукой Яз поймала нож на лету. А потом выпустила запястье Эдварда, схватила его за волосы и отдернула голову так, чтобы обнажилась шея. И рассекла ему глотку. Кровь оросила лестницу и залила воротник Ранни. В его глазах мелькнул страх, а потом они помутнели – все равно что подброшенные вверх монетки, которые сверкнули в воздухе на лету и упали наземь. Яз раскинула руки в стороны и раскрыла ладони. Нож отлетел на дорогу, Эдвард рухнул у ее ног. Замертво.

Яз повернулась ко мне, отерла о брюки карго ладони, хотя те были чище всего. Вся она была в крови.

– Яз, – выдохнула я. – Господи.

– Хочешь, сходим в парк вместе?

По пути в парк Яз отправляла на тот свет одного Ранни за другим. Она убивала быстро, технично. Их тела падали, и я представляла себе тех, кто играл за убийцу, мужчин и мальчишек, которые по ту сторону реальности с ворчанием бросают на пол шлемы. Перебив изрядное количество маньяков, мы наконец добрались до парка. Впереди вилась тропа, бледно-серая в лунном свете, словно вымощенная дроблеными ракушками или костями. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и зашагала по ней вперед.

Пока мы шли и гравий хрустел у нас под ногами, в игру загрузили новый спецэффект. Яз врезала очередному Эдварду по лицу, и у того изо рта вылетели зубы. Я подобрала один с земли и принялась разглядывать фиссуры и корни. До чего детализированная жестокость.

Мы беспрепятственно пересекли газон. Но <стоило нам войти в гущу леса, как из-за дерева выступил Эдвард. Он занес было нож, но Яз выхватила оружие и вонзила ему в живот. Ранни упал. Через секунду его тело мигнуло и исчезло. Его ошибка была в том, что он вышел на тропу перед нами. А мог бы дождаться, пока мы уйдем вперед, и напасть на нас сзади, как это сделал реальный Эдвард Ранни. Или тот, кто меня убил.

Когда впереди показался холм – холм, где меня зарезали, – я перешла на бег. Руки и щеки покалывало. Сначала я подумала, что это какие-то помехи в перчатках и шлеме, но потом поняла, что источник ощущения – это я и мой собственный страх. Я взбежала по холму. Я не на холме и не в лесу, убеждала я себя на бегу. Я женщина, которая бежит на месте, высоко вскидывая колени в кладовой у себя на кухне. Добежав до вершины холма, я рухнула на землю.

Вскоре прибежала и Яз. Она согнулась и уперлась руками в бедра, пытаясь отдышаться.

– Ее здесь нет, – сказала я.

– Можем подождать, – предложила Яз.

И мы подождали. Я устроилась под деревом, Яз расхаживала взад и вперед.

– Раньше прохожие путали меня с ней, – произнесла я в тишине, – с Ферн. После того, как убили ее, до того, как убили меня.

Яз на секунду остановилась.

– Никогда не замечала особого сходства.

– Помню, тогда я думала: а что, если меня убьют следующей? Что, если меня убьют, потому что мы с ней похожи?

– Считаешь, так оно и вышло?

Я задумалась. Даже если убил меня не Эдвард Ранни, все могло обстоять именно так: убийца-

подражатель, жертва-дубликат.

– Нет. – Я определилась с выводом. – Думаю, мне просто не повезло.

– Не повезло. – Яз фыркнула. – Знаешь, что я тогда подумала? Когда впервые увидела девчонок в новостях, их улыбчивые лица? Я подумала: «Слава богу, ты слишком стара. Слава богу, ты не молоденькая симпатичная девица».

– Спасибо, что сходила сюда со мной, – сказала я.

– Хоть какое-то развлечение.

Я встала.

– Можем уйти.

– Не хочешь подождать еще немного?

– Я не думаю, что Ферн придет. Когда Анджела сказала, что видела ее здесь, я подумала…

– Что подумала?

– Нет. Ничего. Я ошиблась.

– Да ладно тебе. Что ты подумала?

– Я подумала, что Ферн ждет здесь меня.

Сложно описать, что я чувствовала, но все же попробую.

Я чувствовала себя эхом, а не звуком. Соломой, а не стеблем, землей, а не корнем. Чувствовала себя раскисшей. Смешанной с навозом. Чувствовала, будто выглядываю из-за собственного плеча. Не чувствовала почти ничего.

Грусть – это одно. С ней жить можно. Спать было нетрудно, я спала часами, сны были темными, мутными, не запоминающимися. Просыпалась я тоже легко. Поднималась с постели и вставала под струю воды в душе. Водила гребнем по мокрым спутанным волосам. Совала руки в рукава рубашки: сначала в один, потом в другой. Клала еду в рот, жевала, глотала. Запрокидывала голову, когда Сайлас целовал меня на прощание. Вытягивала губы.

А еще ребенок. Я могла кормить, переодевать, носить на руках, укачивать ребенка. Но чувствовать ребенка не могла.

Грусть – это одно, страх – совсем другое. Я никак не могла от него избавиться, а сам он меня не покидал.

У страха не было имени, так что я сама облекла его в слова. Я наступлю на ребенка. Задушу ребенка. Уроню ребенка. Забуду ребенка.

У страха не было формы, так что я сама придала ему форму. Он был озером, а я сидела на дне. Он был полом, а я лежала под половицами. Он был ртом, а я была придавлена языком.

Никто не любит слушать рассказы о чужой несчастливости. Мне и самой этого не хочется. Скажу лишь одно: я из-под нее выбралась. Сделала шаг, потом еще один и еще.

Скажу еще одно: мне хочется жить.

18

На следующее утро после ночи, проведенной в игре, я проснулась с тяжелой головой. Сайлас уже был на ногах – спокойный, невероятно спокойный. Весь его вид говорил, что он твердо намерен вселить это спокойствие и в меня – не то усилием воли, не то с помощью вливания через капельницу. Не успела я сесть в кровати, а он уже был тут как тут: с чашкой кофе в руке и улыбкой на лице – улыбкой, исполненной безмятежности, как бассейн-лягушатник, как песчаная дюна, как контактный зоопарк. Сайлас объявил, что взял выходной. Мы можем сходить куда-нибудь вместе с Новой: в городской сад, на площадку, в зоопарк.

Я потянулась за экраном. Это от его жужжания я проснулась. И теперь он вновь зажужжал прямо у меня в руке – пришло сообщение от Лейси:

Приходи

А потом еще два:

Новые улики

Приезжай сейчас же

Сайлас присел на край кровати.

– Кто там?

Я виновато улыбнулась, надеясь, что убедительно растянула губы в улыбке.

– Хави.

Сайлас насупился.

– В зоопарк не идем?

– Все болеют. Мне нужно прикрыть смену. Прости.

Сайлас тяжко вздохнул и натянуто улыбнулся.

– Иди, спасай Хави. Мы передадим обезьянкам от тебя привет.

Лейси открыла мне со словами: «Тебе это не понравится».

– А тебе? – поинтересовалась я.

Алые губы Лейси походили на кисло-сладкий леденец.

– Мне? Мне тоже. Но мне вообще ничего не нравится.

Она отступила, и я вошла в дом, а затем проследовала за Лейси в столовую, где Тейтем сидела напротив Брэда, нанизывавшего завитки бороды на пальцы.

– О, Луиза! Ты здесь! – воскликнула Тейтем.

– А где Колючка? – спросила я.

– Она в школе! – произнесла мама Лейси таким тоном, будто сообщила трагическое известие.

Я заняла свободный гамак, и на несколько неловких секунд мы с «Люминолами» уставились друг на друга. А потом я сказала:

– Что бы там ни было, я хочу это знать. Я готова.

Это была ложь. Едва войдя сюда, я заметила настораживающие сигналы: самодовольное нетерпение Лейси, чрезмерную веселость Тейтем, нервозность Брэда.

– Сочувствую. – Брэд повесил нос, и я увидела его редеющие волосы у него на макушке.

Он дотронулся до своего экрана, что-то нашел там и перекинул на настенный экран. Это была выписка из банка – а именно выписка о снятии десяти тысяч долларов с нашего с Сайласом семейного счета. Я не заглядывала туда с момента убийства.

– Допустим, он снял деньги – и что из этого? – спросила я.

Но это была половина наших сбережений. И я об этом ничего не знала. Сайлас не рассказал мне ни о том, что снял деньги, ни о том, зачем это сделал.

– Взгляни на дату, – сказала Лейси.

– Это не день, когда меня убили, – парировала я.

Да. Он снял деньги тремя днями позже – когда нашли мой труп.

– Зачем ему вдруг понадобилась такая куча денег? – спросила Лейси. И выразительно посмотрела на меня, выжидая, когда до меня дойдет то, до чего сама она явно уже додумалась.

– Причин может быть масса, – ответила я. – Может, он нанял частного детектива, чтобы найти меня. Может, предложил кому-то вознаграждение, если жену вернут целой и невредимой.

– А может, собирался сбежать, – заявила Лейси.

– Или заплатил кому-нибудь за твое убийство, – с леденящей кровь непосредственностью сказала Тейтем.

– Это был гонорар для частного детектива. – Я не сдавалась. – Или награда за возвращение.

– Он упоминал при тебе детектива? Или вознаграждение? – уточнила Лейси.

Я отвела взгляд. Она знала, что ничего подобного Сайлас не говорил.

– Потому что мы просканировали все документы в публичном доступе, все новостные сводки, и ни о чем подобном там упоминаний не было.

– Как вы вообще достали эту выписку? – спросила я.

– У Брэда есть приятель.

– Сочувствую, – повторил Брэд. И прочесал бороду пальцами, разделяя тугие завитки на тонкие пряди.

– Ты дружишь с детективом?

– Со служащей банка.

– И эта служащая передала тебе выписку? Выписку с моего персонального счета?

– Она может лишиться работы, ты права. – Напуганные глаза Брэда были на мокром месте. – Она пошла на этот риск, потому что переживает за тебя.

– Переживает за меня? Да ведь я с ней даже не знакома, – сказала я.

– Ты знакома со мной. Так что доверься мне, – вмешалась Лейси.

– Лейс, – пробормотала Тейтем.

– Что? Я не понимаю, почему она так упрямится.

– Ты не понимаешь, почему я не тороплюсь соглашаться с утверждением, что меня убил мой муж?

– Да. Не понимаю. – Лейси качнулась в гамаке вперед и поднялась на ноги. – Потому что ты, возможно, живешь с убийцей. Тебя могут убить еще раз.

– Тогда почему я все еще жива? Почему он до сих пор меня не убил?

– Возможно, он это планирует.

– Я сплю рядом с ним. У него есть возможность сделать это в любой момент.

– И ты считаешь это поводом для оптимизма?

– Дело не только в деньгах, дорогая, – тихо сказала Тейтем.

– Что? – встрепенулась я. – А в чем еще?

Тейтем посмотрела на Лейси, та посмотрела на Брэда, а Брэд кивнул. Лейси повернулась ко мне, и самодовольства в ней больше не было.

– Подруга Брэда, та служащая банка, сказала, что до того, как в дело вмешалась комиссия по репликации, до того, как поймали Ранни и тот сознался, до того, как все это случилось, следователи были уверены, что тебя убил Сайлас.

– Потому что убийца всегда муж, – сказала я. – Мужей всегда подозревают.

– Нет. Они так решили потому, что он лгал.

– О чем?

– Они точно не знают, – сказала Лейси.

– Не очень-то убедительно звучит.

– После его допроса у всех возникло это чувство. Все до единого следователи были убеждены, что Сайлас лжет о твоем убийстве.

Будь я женой получше, во мне жила бы вера в мужа. Жила бы любовь – не допускающая сомнений, безграничная. Жена получше была бы твердо уверена в том, что муж никогда ее не обидит, не поднимет на нее руки, не даст и волосу с нее упасть. А я? Как повела себя я? Я вернулась домой и сразу же отправилась рыться в вещах Сайласа.

Сайлас все еще был с Новой в зоопарке, а я – вроде как на работе. Я следила за их с Новой передвижением, забрасывая его веселыми сообщениями, которые отправляла «в перерывах между сеансами». Так люди скрывают свои интрижки? Уходят в соседнюю комнату, надевают пластиковую улыбку и включают жизнерадостный тон?

Сначала я проверила баланс счета, в глубине души надеясь, что в выписку, которую показал мне Брэд, закралась ошибка. Но десять тысяч действительно пропали, и это была немалая сумма. Половина наших с Сайласом сбережений, ни больше ни меньше. У нас обоих был доступ к счету. Он не мог не понимать, что однажды я замечу пропажу денег. У него должна быть наготове какая-то легенда. Объяснение, поправила я сама себя. Разумное объяснение.

То, что деньги не положили обратно, как минимум опровергало теорию Лейси. Средства были предназначены не для побега, потому что Сайлас все еще здесь, а деньги – нет. Если бы он передумал, вернул бы деньги на счет. Еще была версия Тейтем с наемным убийцей. Которая хорошо стыковалась с тем, что сообщил мне Ранни. Если он меня не убивал, то это, возможно, сделал киллер, который подстроил все так, чтобы меня сочли очередной жертвой Эдварда, и тем самым замел следы.

Я продолжала копаться в вещах, чувствуя себя посторонней в собственном доме. Среди носков и свитеров Сайласа, под матрасом, на верхней полке в кладовке не нашлось ничего секретного. Ни любовных писем, адресованных другой женщине. Ни паспорта на чужое имя. Ни ножа. Я сомневалась, что наткнусь на нож. Однако промяла стопку свитеров с большой осторожностью, готовая ощутить холодное прикосновение стали.

Сайлас прислал еще одно сообщение. Они с Новой нагулялись в зоопарке. И будут дома через двадцать минут.

Я уже дома, написала я в ответ. Может, он захватит по пути какой-нибудь готовой еды? Моя презренная сущность попыталась таким образом выиграть для себя еще немного времени.

Это обязательно? Малышка устала и капризничает.

Пожалуйста. У меня была долгая смена. Умираю от голода. А в холодильнике пусто.

И Сайлас согласился, потому что он добр ко мне, потому что он кормит меня, любит меня. И именно поэтому мое поведение было ужасно.

Насколько хорошо можно узнать человека? По-настоящему узнать? Это один из главных вопросов в браке. Если не самый главный. Есть те, кто считает незнание непреложным условием влечения – незнание, лакуны, темные уголки, отсутствие четкости. Говорят, без элемента загадки не обойтись. Загадка. Что ж, прямо сейчас я была в эпицентре загадки, и не сказать, чтобы мне это очень нравилось.

Насколько хорошо можно узнать себя? Вот еще один вопрос в браке. Как понять, будешь ли ты верна? Не потеряешь ли интерес? Сохранишь ли любовь? Не разлюбишь ли? И если даже ты преуспеешь во всем этом, как знать, не взмахнешь ли ты однажды рукой не глядя и не разобьешь ли случайно что-то незаменимое? Правда заключается в том, что, скорее всего, именно так и случится, поэтому по-настоящему важный вопрос звучит так: хорошо ли ты управляешься с тюбиком клея?

Я попыталась войти в почту Сайласа, но у него был настроен вход по радужной оболочке, а у меня не было с собой его глаз.

Я уже готова была сдаться, но затем вспомнила, что есть же еще настенный экран. Можно покопаться и в его истории. Я освоила этот навык давно, в те тяжкие дни после рождения Новы, когда мне пришлось научиться стирать записи о том, что я часами играла в «Ястреба» вместо того, чтобы заниматься малышкой. Я отсмотрела журнал действий – тот состоял из обычных домашних мелочей: отметок об оплате счетов, списка просмотренных фильмов, звонков, переадресованных на настенный экран. Нашлись в журнале и часы, на протяжении которых я играла в «Ранний вечер». Нашелся мой звонок Дину, когда у Новы был жар.

Сразу над ним стояла запись о звонке, который я поначалу приняла за собственный. Но затем глаз уцепился за еще один такой звонок несколькими неделями ранее. Когда я поняла, что ищу, они стали всплывать один за другим. Еще один звонок в среду, когда у меня была смена в Приемной. Еще один – в субботу, когда мы с Ферн ездили к Эдварду Ранни. И еще. И еще. Вот оно, доказательство, подумала я, когда наткнулась на еще один звонок. И еще. Доказательство. Вот только чего именно, было неясно.

И тут раздался звук, которого я ждала: резкий шорох автотакси, остановившегося у дома. Дальше щелкнет дверной замок, зашуршат пакеты с едой навынос, муж затопает по коридору. У меня оставались считаные секунды, но теперь я знала, где искать.

Я выкрикнула дату моего убийства.

Пару мгновений ничего не происходило. Потом журнал начал отматываться назад – на недели, затем на месяцы, все быстрее и быстрее, пока не открылась нужная дата. В день моего убийства Сайлас, лихорадочно бегавший по дому в поисках меня, похоже, перенаправлял все свои звонки на настенные экраны, потому что записи о его звонках, коих набралось немало, были передо мной: звонок Хави; звонки моим подругам, с которыми я почти перестала общаться после рождения Новы; вот звонок Дину, а вот – в службу спасения. Все это совпадало с тем, что рассказал мне сам Сайлас: разыскивая меня, он звонил всем подряд и, не найдя, заявил о пропаже.

Позади меня на другом конце коридора щелкнул замок, открылась дверь, и Сайлас позвал:

– Уиз?

И тут я увидела то, что искала, – имя, на которое уже столько раз натыкалась в списке звонков: Герт.

Герт звонила Сайласу раз в неделю. Раз в неделю с тех пор, как меня убили.

Первой моей мыслью было, что она отчитывалась обо мне, о том, как продвигается терапия, и щеки вспыхнули от негодования. Но те звонки начались намного раньше. Те звонки начались еще до первой встречи группы поддержки, до того, как я вернулась домой из больницы, до того, как комиссия по репликации вернула меня к жизни. Я нашла дату самого первого звонка – звонка, с которого началось общение Сайласа и Герт. Он был сделан не в день моего убийства, а днем позже. За два дня до того, как полицейская собака нашла мое тело, лежащее ничком в канаве у обочины.

Герт позвонила Сайласу, когда я все еще числилась пропавшей, до того, как меня нашли, что говорило об одном: в тот момент она уже знала, что я мертва.

Новостные ленты подпитывали нас. Скармливали нам убитых женщин, кричащие заголовки, безумные предположения, душещипательные истории жертв.

Гибель Анджелы, первая по счету, вызвала шок: «…в этом тихом городке», «Да как такое возможно?» Журналисты наперебой описывали ее длинные волосы, рассеченное горло, живописность места преступления. Сравнения со сказками возникали сами собой. Отставленную пару обуви почти никто не упоминал.

Когда на парковке торгового центра обнаружили Ферн, по всем новостным лентам разлетелись ее фотографии. Вообще-то это была одна и та же фотография, просто ее показывали вновь и вновь. И разве что не твердили: «Какая красавица! Какая жалость!» Будь Ферн простушкой, жалости ей, видимо, досталось бы меньше.

Смерть Язмин стала третьей по счету – начиная с этой цифры убийства считаются серийными. И вот тогда репортеры обратили внимание на

обувь – на этот автограф, визитку, обещание новых убийств. В заметках начали появляться разделы с советами о мерах предосторожности: «Как найти напарницу по прогулкам! Не собирайте волосы в хвост – это орудие нападающего! Пять повседневных предметов в вашей сумочке, которые можно использовать для самозащиты!»

В какой момент любопытство трансформируется в одержимость, одинокое зерно – в заросший луг, а единственная бактерия – в лихорадку? К тому времени, когда Лейси обнаружили на карусели, я превратилась в потребительницу этих убийств, в заядлую читательницу новостей, в фанатку. Каждый день я по несколько раз сканировала ленту новостей, прочитывала все заметки до конца, вплоть от ветвистого раздела с комментариями пользователей. Мой мозг стал каталогом улик, матрицей из мелких подробностей, догадок и предположений. Если бы Анджела не отправилась в парк той ночью… Если бы Ферн не была такой хорошенькой… Если бы Язмин не надела те туфли… Я вновь и вновь перебирала в голове решения тех женщин, будто сама поступила бы иначе, будто мои внимание и осторожность привели бы к иному исходу, будто я могла бы их спасти.

19

И как я поступила?

А как поступили бы вы?

Я? Я сбежала.

Но не «взяла и сбежала». Я не промчалась мимо Сайласа и не выскочила из дома. Сначала я отключила настенный экран. Затем отключила эмоции. Услышала, как Сайлас вошел в спальню. Он вновь произнес мое имя – со смешливым раздражением, потому что я не ответила, когда он мне звонил. Обернись, приказала я женщине, которой была, обернись и улыбнись ему.

Я наблюдала за собой из глубины себя. Удивительно, до чего легко оказалось притвориться этой женщиной. Все равно что дотянуться до верхней полки, достать оттуда огромную хрустальную вазу и развернуться к мужу с этой самой вазой в руках. Я развернулась. Улыбнулась Сайласу. Подошла к нему. И поцеловала. Поцеловала в губы.

Я забрала у него Нову, но не стала к ней приглядываться, иначе не смогла бы удержать на лице улыбку. И мы отправились в кухню! Я посадила малышку в высокий стульчик, взяла у мужа пакет с едой и принялась выкладывать контейнеры на стол. Все это время я разговаривала с Сайласом: живо щебетала, отвечая на его вопросы, сама что-то уточняла, остроумно шутила. Я не запомнила ни слова из того разговора. Я съела несколько ложек – определенное количество ложек той еды, которую попросила привезти. Я не помню ее вкуса. Однако помню, как пережевывала съеденное, потому что одновременно твердила себе: «Ты жуешь. Жуй. Прожуй и проглоти». Не помню, какую отговорку придумала, чтобы выйти из дома. Пришла в себя я уже в автотакси где-то в миле от дома и той женщины; той улыбчивой жены больше не было, она исчезла, сбежала в дальние края. Я с ней попрощалась. Она помогла мне, когда я в этом нуждалась, и я была ей благодарна.

Я заложила в автотакси маршрут к дому Дина. До Рокпорта было около четырех часов. Когда я доберусь к отцу, я все ему расскажу. Он мой родитель. Он испытывает ко мне то же, что я испытываю к Нове.

Нова. Я же оставила ее с Сайласом, вдруг осознала я. Что за мать так поступит? Ничего страшного, утешила я себя. Ничего страшного. Сайлас ни за что не навредит Нове – в чем-чем, а в этом я была уверена на все сто.

Я не передумаю. Я доеду до Дина. Сомнений не было: если он мне и не поверит, то хотя бы выслушает. А потом я решу, как быть дальше.

Наверное, я бы так и сделала, не зажужжи мой экран в очередной раз – и не единожды. Я не задумываясь открыла сообщение, и над экраном всплыло приглашение с тиснением, какие получаешь на свадьбу: из конверта появляется еще конверт, словно королева снимает облачения. На конверте стояла восковая печать, которая тихонько треснула. Сама карточка была заполнена зловещим рукописным шрифтом – одни хвостики да засечки. В сообщении говорилось:

Вы приглашены на мероприятие

«Этот вечер – наш»

Место: «Ранний вечер»

Время: прямо сейчас

Затем приглашение вернулось в конверт, восковая печать вновь стала целой, и я увидела, что на ней стоит оттиск в виде женского профиля. Женщина казалась знакомой. Я пригляделась к ней. Но узнала не сразу, поскольку здесь ее черты были отлиты из красного воска, а не из металла. Это была женщина с дверного молоточка в «Раннем вечере». Та, с кольцом во рту. Но сейчас кольца там не было. Только зубы. И она коварно улыбалась, демонстрируя их все.

Экран опять зажужжал – пришло сообщение от Лейси, адресованное мне и Язмин: Получили?

Мы с Яз обе ответили «да».

Лейси: Это, между прочим, от Анджелы.

Яз спросила: Серьезно?

А от кого еще? Что она придумала на этот раз?

Яз ответила: Не знаю. Захожу в игру.

Спустя минуту пришло еще одно сообщение от Яз: Бегом сюда!

У меня заколотилось сердце. Я сверилась с маршрутом автотакси. Тот пролегал мимо Приемной. У меня в отсеке есть перчатки и шлем. Час уже поздний. Хави наверняка ушел домой, а все остальные заняты с клиентами. Я могу проникнуть в офис, а затем уйти оттуда незамеченной. Загляну в игру одним глазком и поеду дальше.

Я сменила пункт назначения автотакси на торговый центр и уже через десять минут была в Приемной. Как и ожидалось, в офисе стояла тишина, все сидели на своих рабочих местах со шлемами на голове, едва заметно шевеля руками. Из-за этого я чуть не врезалась в Сарэй, которая внезапно вышла из офисной кухни. Коллега ахнула и отшатнулась. Глаза Сарэй вспыхнули, она произнесла мое имя заговорщицким шепотом. Я попыталась пройти мимо, но она пошла следом за мной.

– Хочешь зайти? – спросила Сарэй.

– Ага, – соврала я, надеясь, что она давно не заглядывала в рабочий график. – Меня клиент ждет.

– Нет, а туда ты зайдешь?

– Да, только…

Сарэй улыбнулась.

– Врать не обязательно. Про клиента.

– Я не вру.

– Я тоже получила приглашение.

Сарэй провела перед лицом ладонью и оскалилась. Спустя миг я поняла: она изображает дверной молоток – ту женщину с восковой печати. Сарэй перестала гримасничать, ее лицо приняло обычное благодушное выражение.

– Нам пора, – сказала она. – Не хочется пропустить самое интересное!

И заспешила к своему отсеку. Я проследила за ней взглядом, затем направилась к себе, натянула перчатки, надела шлем и вошла в виртуальную реальность. И вскрикнула от изумления.

У меня в Приемной был мистер Пембертон.

Он лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и, увидев меня, резко сел.

– Черт, – выдохнул он.

– Что вы здесь делаете?

Мистер Пембертон не нашелся с ответом.

Разве у нас было назначено? Я попыталась вспомнить расписание – последнее, что меня сейчас волновало. На сегодня у меня сеансов не стояло. Может, у него запись на завтра и он перепутал дни? Даже если и так, клиенты не могут заходить в Приемную самостоятельно.

– Как вы сюда попали? – спросила я.

Мистер Пембертон нервно облизнул губы.

– Сам не знаю. Просто вошел.

– Просто вошли?

– Я вошел в виртуальную реальность и оказался здесь.

– И решили тут остаться?

– Простите. – Мистер Пембертон всплеснул руками и встал с дивана. – Мне нужно было где-то побыть наедине с мыслями и… Простите. Я пойду, пожалуй. Мне пора.

Я сделала глубокий вдох и напомнила себе, что он мой клиент. А еще он благородно повел себя после того эпизода, когда я схватила его за руки, пришел на еще один сеанс, простил меня, поговорил со мной и выслушал.

– Ничего страшного, – сказала я. – Это просто недопонимание.

– Недопонимание, да. И мне правда пора. Спасибо, Лу.

У меня отвисла челюсть, но мистер Пембертон подмигнул мне и исчез, прежде чем я успела спросить, откуда ему известно мое имя.

Дверь в «Раннем вечере» была распахнута. Дверной молоточек в виде женской головы пропал, словно та отрастила металлические руки и ноги, открепила сама себя и куда-то ушла. Я шагнула в дверной проем. Улицы в «Раннем вечере» выглядели как обычно: вывески не горели, рольставни были опущены, в окнах иногда мелькали занавески или чье-то лицо, но никто не пришел бы на помощь. Впереди виднелся перекресток, где светофор Яз мигал сигналом «стой-стой-стой».

Через дорогу две Анджелы топтались на месте, поглядывая по сторонам, как и я. Интересно, нет ли среди них Сарэй? Я кликнула на профили, но увидела незнакомые имена. Я все равно помахала им, и одна из них помахала в ответ.

– Вы в курсе, что тут происходит? – крикнула я.

Они перекинулись парой слов, и та, что помахала, указала в сторону парка.

– Кажется, нам туда.

– А что там? – спросила я.

Но тут вторая Анджела завопила:

– Берегись!

Я обернулась, но слишком поздно. Ко мне со всех ног бежал Эдвард. Я вскинула руки, защищая лицо и шею. Я ждала, когда нож войдет мне в живот, приготовилась ощутить соответствующую вибрацию и снова оказаться на пороге – вернуться к началу игры.

Но боль так и не нахлынула.

Я медленно опустила руки, ожидая увидеть перед собой ухмыляющегося Эдварда, который надеется, что я утрачу бдительность и ему все-таки удастся рассечь мне горло. Но на тротуаре возле меня никого не было. Я повернулась и увидела, что Эдвард все еще бежит по улице – прочь от меня. Он просто промчался мимо. В конце квартала, там, где висел светофор Яз, Эдвард резко свернул за угол и пропал из вида. Куда он бежал? Зачем он туда бежал?

Две Анджелы, целые и невредимые, так и стояли на другой стороне улицы. И тоже смотрели ему вслед.

Сзади послышался топот, и из-за угла вышла целая толпа Анджел. Увидев меня, они остановились. Одна из них спросила:

– Куда он побежал?

Я показала, и они направились в ту сторону.

– Ты это видела? – крикнула мне одна из Анджел, стоявших через дорогу.

– Что именно? – крикнула я в ответ. Происходило нечто странное, и без уточнения было не обойтись.

– У тех Анджел были ножи, – объяснила вторая.

Я оглянулась. Толпа Анджел только что свернула за угол, но мне показалось, что в руке у одной сверкнуло серебро. Как только мысль об этом – о ноже – пришла мне в голову, я ощутила вибрацию в перчатке. Я посмотрела на собственную руку – вернее на руку Анджелы с ярко-красным маникюром. Она сжимала длинный зазубренный нож. Я подняла его, покрутила перед собой – нож блеснул в свете фонарей. Повернувшись, чтобы продемонстрировать двум Анджелам свое новообретенное оружие, я обнаружила, что они тоже обзавелись ножами и изумленно их разглядывают.

– Неплохо! – воскликнула одна и рассмеялась.

– Вперед! – крикнула вторая.

Они рванули следом за остальными. Позади меня в игру вошла еще одна Анджела. При виде моего ножа ее глаза расширились, а потом и у нее появился собственный нож. Я поманила ее, и мы побежали, нагоняя тех двух Анджел, только что свернувших за угол.

Толпы, что преследовала Эдварда, видно не было, но догадаться, куда направились Анджелы, оказалось несложно. Впереди расстилался парк. Мы побежали туда. Когда тесные городские кварталы сменились зелеными просторами, мы увидели множество Анджел, активно орудовавших ножами. Они убивали Эдвардов – одного за другим.

Эдвардов было куда меньше, чем Анджел, – как минимум в пять раз. Более того, Эдварды лишились своего оружия, которым теперь владели Анджелы. Большинство Анджел разбились на стайки вроде той, с которой столкнулась я. Стая окружала Эдварда, и Анджелы по очереди наносили ему удары, пока их обидчик не падал на землю. После смерти Эдвард не возвращался к началу игры, как это бывало раньше. Полежав немного без движения, он снова приходил в себя на том же месте, окруженный Анджелами и их поблескивающими ножами.

– Их не выкидывает к началу, – сказала я Анджеле, с которой пришла сюда. – Смотри. Эдварды так и остаются здесь.

Те две Анджелы, что стояли через дорогу, присоединились к массе себе подобных, и я перестала отличать их от остальных.

Новая Анджела схватила меня за локоть, на кого-то показала и шепнула:

– Это она.

Я посмотрела в ту сторону. Все больше Анджел выходило из-за деревьев – десятки, сотни. Они выходили из леса, где когда-то убили меня. Целая армия Анджел. Держались они тоже по-армейски – рядами и флангами – и следовали за одной-единственной Анджелой, которая шла впереди. Я кликнула на нее и вывела имя. Это была моя Анджела – настоящая Анджела. Ну разумеется.

– Анджела! – крикнула я, когда они шли мимо меня. – Анджела! Погоди! Это Лу!

Но ее звали со всех сторон, и она даже ухом не повела. Армия из сотен Анджел проследовала за ней через парк и заполнила городские улицы. Эдварды разбегались от них во все стороны.

– Лу? – Одна из Анджел отделилась от толпы, и с ней подошли еще трое. Я кликнула на ее профиль.

– Прити?

– Да. Привет.

– А я-то думала, вы не играете в такие игры.

– О, это не игра, – сказала одна из ее сопровождающих. – Это событие.

– Это твои подруги? – догадалась я.

– Поздоровайтесь, – велела Прити Анджелам, которые стояли позади нее, и те по-девичьи робко помахали мне ножами. – Идите, – сказала им Прити. – Я скоро догоню.

Анджелы шли мимо нас плотным потоком, и подружки Прити пристроились в хвосте процессии. Сама Прити осталась со мной и мялась рядом, теребя клапаны накладных карманов своих брюк.

Наконец она посмотрела на меня и выдала:

– У вас все хорошо?

– Ты имеешь в виду проникновение в дом?

Она кивнула.

Не очень, чуть не сказала я, но опомнилась: Прити все же была слишком юна.

– У меня все хорошо. А у тебя? Ведь это ты тогда оказалась в доме.

Кто-то в парке завопил – громко и протяжно, перекрывая другие звуки. Мы обе повернулись на крик, но понять, кто и почему кричит, было невозможно. Я вновь посмотрела на Прити – она сверлила меня взглядом. Открыла было рот, но тут же закрыла.

– В чем дело? – спросила я.

Прити все теребила карманы и покусывала губы.

– Прити. Что такое?

– Он велел ничего вам не говорить.

– Кто велел? – спросила я, а потом до меня дошло. – Сайлас?

– Он сказал, что вас это только расстроит, потому что вы ничего не вспомните. – Прити прищурилась. – Вы и правда не помните?

– Не помню чего?

– Как проникли в дом.

– В какой дом?

– В ваш дом.

– В мой дом? – переспросила я. – Не понимаю…

– Это же вы проникли тогда в дом, – сказала Прити. – Вы и есть тот чужак.

Снова возникло то чувство – серебристый шарик ртути сполз вниз по горлу. На сей раз я проглотила его, и он растекся по всем внутренностям, по коже, и вся я обратилась в металл – холодный, жесткий и…

– Расскажи, – попросила я.

Прити шаркнула ногой и сжала руки в кулаки.

– По большей части все было так, как я тогда и описала. Я услышала движение в доме и позвонила в службу спасения. Когда я пошла за Новой, кто-то выбежал в коридор. Но я соврала о том, что не разглядела, кто это. Разглядела. Это были вы.

Я, сказала я себе.

Не я.

Я.

– Сначала я вас не узнала, – объяснила Прити, – из-за парика. – Она прикоснулась к кончикам длинных волос Анджелы. – Но потом вы оглянулись. Я вас окликнула. Но вы побежали дальше. И мне опять стало страшно. Я не понимала, почему вы вернулись без предупреждения. И почему убежали. Поэтому я позвонила Сайласу.

Прити перевела дух.

– Он сказал, что вы немного не в себе из-за… ну, из-за всего, что с вами произошло. Сказал, что уже едет. Велел позвонить в службу спасения и сказать им, что я ошиблась, что никаких посторонних в доме нет. Но было поздно. Полиция уже подъехала. Поэтому мы решили, что я скажу, что не разглядела самого человека, только услышала его.

– Ох, Прити, – вздохнула я. Помимо всех охвативших меня чувств я испытала злость на Сайласа за то, что он заставил эту девочку солгать.

– Позже, на лужайке, когда вы сказали, что чужак – это женщина, которая похожа на вас, я подумала, что вы наверное все-таки вспомнили. Вот я и сказала, что видела женщину, похожую на вас, потому что, ну… – Прити сунула руки в карманы, вывернула их, заправила обратно. – Потому что так оно и было. Я видела там вас.

…

А потом как-то так получилось, что я вышла из игры и снова оказалась в автотакси. В голове эхом отдавались слова Прити. Поездка до дома Дина

заняла бы еще два часа. Это слишком долго. Слишком медленно.

– Дин! – воскликнула я, когда он ответил на звонок. – Я еду к тебе.

И прежде чем он успел ответить, что ехать к нему не стоит, что ему сейчас не до того – а он бы явно так и ответил, – на заднем фоне я услышала чей-то голос. Я даже не разобрала ее слов, до меня донеслось что-то невнятное, но этого хватило, чтобы узнать говорящую.

Дин затараторил громче. Надеясь заглушить звук ее голоса, надеясь, что я ее не услышала.

Но я перебила отца.

– Кто это?

– Что? – спросил Дин. – Никто. Телевизор.

– Дин, – медленно произнесла я.

– Луиза, – обреченно вздохнул он.

– Что у тебя дома делает Ферн?

Чаще всего Дин готовит любимые блюда моего детства. Горячие бутерброды с сыром, лапшу быстрого приготовления. Мы едим и по кругу смотрим шоу, в которых люди мастерят что-то руками: делают мебель, выдувают стекло. Ничего кровавого, ничего слезодавительного. Дышать – нормально. Иногда мы смотрим кулинарные шоу. Есть – тоже нормально.

Дин не заставляет меня обсуждать случившееся. Не просит обсуждать тот самый день и все те дни, что были после. Не требует говорить о Сайласе. О Нове. О тебе. Когда ты звонишь, он торопливо уходит в другую комнату, чтобы я не слышала, как он с тобой говорит.

Вчера вечером я призналась ему: иногда я выбираюсь из дома, чтобы повидаться с малышкой или тобой. Объяснила, мол, мне просто необходимо было убедиться, что у Новы все хорошо, что у тебя все хорошо, что все хорошо у вас обеих. Ведь я собираюсь уехать, сообщила я Дину. И теперь мне нужно удостовериться, что я все сделала правильно, а не как тогда. На сей раз я уйду с достоинством, а не сбегу.

Дин вовсе не рассердился. Не попытался меня отговорить. Он помолчал минуту, затем сказал «ладно». За это я испытала к нему больше благодарности, чем за все те горячие бутерброды с сыром. Дин – мой папа, и пусть он не понимает меня, но по-прежнему любит. Любит вопреки всему.

20

У меня был план: ехать в автотакси и ни о чем не думать. Но он не сработал. Пока такси преодолевало путь из Ист-Лансинга в Рокпорт, я ехала и думала. Думала о нянечке из яслей: та без подсказки поняла, что я пришла за Новой, сочтя, что я хочу сводить малышку на прогулку, а не забрать. Думала о Герт, которая столько раз звонила Сайласу – каждую неделю, еще до того как нашли мой труп. Думала о деньгах, пропавших с нашего счета, о тех десяти тысячах долларов – они так и не нашлись. А потом я вспомнила, как Нова тянулась к моему плечу, к длинным волосам, которых там не было.

Дин не ответил на мой вопрос о том, что у него дома делает Ферн. Ну или по-своему все же ответил. «Объясню, когда приедешь. Мы тебя ждем», – вот что он сказал. Мы. Дин признал, что кроме него дома есть кто-то еще. И этот кто-то живет там уже несколько месяцев, догадалась я.

На шоссе было пусто. Час стоял поздний, и я ехала в непопулярном направлении. Изредка мимо проносились встречные автотакси, и в свете их фар моя тень резко вырастала и так же резко схлопывалась. Экран вспыхнул – пришло сообщение от Сайласа, затем еще одно. Сейчас мне разговаривать с ним не хотелось. Сообщения я так и не открыла.

Казалось, я никогда не доберусь до Дина, но в конце концов это все же случилось: автотакси свернуло с шоссе в город, насквозь проехало расчерченный на квадраты центр Рокпорта, миновало сельскохозяйственные поля с собранным в стога урожаем и направилось к помеченной номером грунтовой дороге, что вела к дому Дина, стоявшему вдали от всего и всех, к месту, где никому не придет в голову меня искать.

Невысокие деревья, окружавшие дом Дина, явно решили, что весна уже наступила. На ветках набухли почки, вокруг летали насекомые. Дин сидел на верхней ступени крыльца с бутылкой пива у ног. Рядом наготове стояла еще одна бутылка – для меня, а открывашкой отец постукивал себя по колену. Больше никого рядом не было.

Я чуть не рухнула, когда вышла из автотакси. Cлишком много времени провела в одном положении, и ноги затекли. Я оперлась на машину, дожидаясь, пока кровь вернется в конечности. Вокруг сновали жучки со своими крылышками и лапками, а Дин ждал меня на крыльце.

Я попыталась разглядеть сквозь сетчатую дверь, нет ли кого в доме, но из-за яркого света оранжевых противомоскитных ламп разобрать, что происходит в полутемных комнатах, было невозможно. В тот миг я ощутила, что начинаю новую жизнь, ощутила это с такой ясностью, какой не испытала, даже когда ученые привели меня в чувство в больнице и сообщили, что я заново родилась.

Когда ко мне вернулась способность ходить, я приковыляла к Дину и присела рядом на ступеньку. Попытки обняться не сделал никто. Дин открыл вторую бутылку и протянул мне пиво.

– Можешь не объяснять, – сказала я.

– Точно? – спросил он.

– Точно. Я уже знаю.

– Няня?

– Она не поняла, что именно видела. Думает, что видела меня.

– Хорошо. – Дин кивнул и отпил из бутылки. – Так проще.

– Ферн здесь? – спросила я и тоже сделала глоток. Вкус был травянистый, как зелень вокруг, но, может, мне просто показалось.

– Приехала пару дней назад.

– Зачем?

– Затем же, зачем и ты, Лу.

Я искоса глянула на него.

– Может, будешь называть меня другим именем? – предложила я. – Например, средним? Может, тебе так будет проще?

В стеклах очков Дина отражался свет противомоскитных ламп, отчего его глаза казались фонарями – округлыми, золотистыми, всезнающими. Сердце ухало. Я не могла понять, какой ответ хочу от него услышать – да или нет. А потом поняла: мне хочется, чтобы он сказал «нет». Что я и есть Лу, его Лу, что я всегда ею была и всегда ею буду, его Лу, имя для которой они выбрали вместе с Папулей.

– Эй, ну ты чего, – сказал он. – Эй.

По лицу потекли слезы.

– Ей некуда было идти. И я ее приютил. – Дин вытянул руку, и я свернулась под ней клубочком. Он гладил мне спину круговыми движениями, как в детстве. Хотя ничего подобного никогда не делал. Ведь детства у меня никогда и не было. – Я бы и тебя приютил, если бы ты в этом нуждалась.

Я подняла голову.

– Правда?

– Конечно. Ты ведь моя дочь. Вы обе – мои дочери. – Дин отстранился и улыбнулся мне. – Но ты и так неплохо справляешься.

– Не справляюсь.

– Справляешься.

– Я пытаюсь, – всхлипнула я.

– Ты хорошо справляешься, Лу.

– Этот мир – безумное место, – сказала я.

– В хорошем смысле или в плохом?

– В обоих.

– Да, – согласился Дин. – Да, ты права. Пойдем домой?

Я вновь бросила взгляд на сетчатую дверь. Теперь, когда глаза привыкли, я сумела различить слабый свет, который исходил из глубины дома, с кухни.

– Можно я сначала пиво допью?

И пока я его допивала, мы сидели в тишине. Я делала большие глотки с долгими перерывами, испытывая и желание, и нежелание заходить в дом. Наконец я поставила бутылку на крыльцо; гулкий звук донышка, стукнувшего о ступеньку, словно окружил нас, всех нас, весь дом и даже жучков в деревьях.

– Погоди, – сказала я, когда Дин начал подниматься.

Он замер.

– Мне страшно.

Дин посмотрел мне в глаза.

– Угу, – буркнул он.

Угу.

– Ладно. – Я встала. – Я готова.

И зашагала за ним – мимо темной гостиной с древним телевизором и диваном в катышках, по узкому коридору с жирными следами пальцев на стенах, вглубь дома, в небольшую кухню: всюду подвесные растения, столешница гарнитура, липкая от застарелых брызг масла, а посреди комнаты – круглый обеденный стол красного цвета.

За столом сидела Ферн. Она подняла голову и лукаво мне улыбнулась: мол, знаю, что поступила некрасиво, но разве ты не рада меня видеть?

Женщина, сидевшая напротив нее, тоже посмотрела на меня, и я увидела собственное лицо. Она была мной.

Она не была мной.

Она была собой – другой мной.

У меня не было ожиданий. Я ничего не продумала наперед и не озаботилась тем, что будет дальше. Такие дела. Хороший план?

Все началось в ночь, когда Хави обнаружил, что я прихожу в офис в нерабочее время. То, как он посмотрел на меня, было совершенно невыносимо. Хави застал меня в жалком виде, исполненную стыда и отчаяния. И взгляд у него был такой, что мне захотелось убраться восвояси и содрать с себя всю кожу. Я раскрыла рот, желая объяснить: мне нужно было выбраться из дома, не знаю почему, просто нужно и все; мне надо было куда-то пойти, вот я и пришла сюда, в свою Приемную. Но ничего из этого я вслух не сказала. Не знаю почему, но я выдала ему совершенно другую версию. Может, какой-то участок мозга вспомнил, как однажды Хави объявился у меня на пороге, решив, что я стала новой жертвой. Поэтому я объяснила ему, что меня преследует серийный убийца. Эта легенда слетела у меня с губ и приземлилась на пол между нами, словно капелька слюны.

Пусть это была ложь, ложью она не казалась. Скорее разновидностью правды. На протяжении нескольких месяцев меня преследовало нечто – пусть и не некто. Я постоянно балансировала на пороге паники. Была уверена, что мне грозит смерть. Вот с чего все началось – с этой самой лжи, позже превратившейся в тебя.

А закончилось все в тот самый полдень в парке, когда я сняла беговые кроссовки. Как я уже говорила, ничего такого я не планировала – не продумала ни сам побег, ни как все обставить после этого самого побега. Но все-таки очутилась на той тропе, вытащила из кроссовок одну ступню, затем другую.

Поначалу это казалось каким-то приколом – приколом для самой себя: интересно, как будут смотреться мои пустые кроссовки на тропе? Во время той серии убийств многие такое проделывали – этот розыгрыш, гаденький розыгрыш. Но потом я вынула из кармана экран и бросила его в траву. А затем убежала в гущу леса в одних носках. И прикол превратился в реальность.

Я бежала, хотя меня никто не преследовал. Сама я тоже никого не преследовала. Я бежала, как бегаешь в детстве – безо всякой осмысленной цели, просто ради ощущения, что твои ноги созданы, чтобы нести тебя вперед.

Впереди показалась дорога.

Я выбежала к ней.

Какая-то незнакомая женщина в автотакси остановилась рядом со мной. Остановилась, потому что увидела на обочине другую женщину – босую и без экрана. На этом месте могла бы оказаться и она сама. Могла бы оказаться любая. Незнакомка спросила, где моя обувь. Я сказала, что кроссовки остались где-то в чаще, что я сбросила их, когда сбежала.

Сбросила их, когда сбежала. Остальное я позволила ей додумать.

Она велела мне сесть в автотакси. Мы ехали в тишине. Она вышла там, куда ехала, но заказ не закрыла. Сказала: «Поезжай, куда хочешь, в какое-нибудь безопасное место». И я приехала сюда, к Дину.

Я думала, та женщина обо всем расскажет – обратится в полицию, пойдет к журналистам, сообщит им о встрече со мной, о том, что подвезла меня. Но она этого так и не сделала. Может быть, она не видела новостей. А может, решила таким образом меня защитить. Или, может, ее уже нашли, объяснили ей, как обстоит дело, что я натворила и как это все исправили.

Сбежав вот так, вернуться я уже не могла. Поднялся шум, полетели новости, волонтеров, желающих искать меня, было хоть отбавляй. А еще Сайлас. Как объяснить все это Сайласу? А еще Нова. Нова – я не могла тогда и не могу сейчас. Правда заключалась – и все еще заключается – в том, что мне не хотелось возвращаться. Я ждала, надеялась, что захочу. Но так и не захотела.

Я не знала про тебя, когда совершила тот поступок. Я хочу, чтобы ты это понимала. Я не знала, что они на это пойдут. Что создадут тебя. Не знала, что они притворятся, будто нашли мое тело. И что потом создадут твое тело на замену моему. Потому что никакого тела не было. Вернее, мое тело все еще здесь. Я все еще в нем. Это и есть я.

21

– Привет, Лу, – сказала Ферн непринужденнее некуда.

– Ты от меня скрываешься, – бросила я ей.

Она торжествующе улыбнулась, откинулась на спинку стула и положила на стол сначала одну ногу, потом другую.

– Если ты считаешь, что она от тебя скрывается, представить не могу, что ты думаешь обо мне, – сказала женщина с моим лицом. И, хотя она не была мной, я невольно подумала, что и сама могла бы выдать нечто подобное.

По пути сюда я настроилась на встречу с ней – с другой мной, – но по-настоящему подготовиться к такому невозможно. Это отнюдь не то же самое, что смотреть в зеркало на свое отражение. Ничего общего с новостным сюжетом о самой себе. Вообще не то же самое, что обрести близнеца. Так каково же это?

Примерно как вспомнить некую песенку и тут же услышать, как ее напевает кто-то другой. Примерно как прийти в какое-то заведение, которое видел только на фотографии, и оказаться в том же углу, откуда был сделан снимок. Примерно как услышать от Дина историю из моего детства и засомневаться, помню ли я сами события или только их пересказ. Как-то так оно и было. И в то же время совсем не так. Я была ею, она была мной. Но было очевидно, что мы разные. Вот только объяснить, в чем заключается эта разница, я не могла.

– Ферн, – с укоризной произнес Дин и бросил грозный взгляд на ее босые ноги, лежавшие на его чистом столе.

– Прости, Дин. – Ферн прекратила раскачиваться на стуле и убрала ноги под стол. И пяткой выдвинула стул для меня. – Присядешь?

Я так и стояла в дверях, разглядывая другую себя. Она скривилась и дернула плечом. Я поняла, что она имеет в виду: вся эта ситуация ужасно неловкая.

– Кто-нибудь хочет кофе? – спросил Дин и, не получив ответа, сказал: – Я вот хочу.

И отправился его заваривать.

– Лу, – сказала Ферн. – Садись.

Я села за красный кухонный столик. И вспомнила, как разглядывала его поверхность в день папулиных похорон, изучала царапины на краске, оставленные нашими торопливо отодвинутыми тарелками, и думала, что какие-то из них оставил Папуля, что раньше он был здесь, а теперь его нет, но сама я все еще тут.

Другая я, сидевшая напротив, молча наблюдала за мной. Интересно, вспомнилось ли ей то же самое утро, подумала я. Мне казалось, что я могу угадывать ее мысли, хотя уверенности в этом у меня не было. Она по-прежнему носила длинные волосы. Волосы, за которыми тянулась Нова. Я потрогала голую шею. Я-то свои отстригла. Другая я была одета в старье, хранившееся у Дина: в толстовку с протершимися локтями и штаны в брызгах краски, оставшихся с тех пор, как мы с Дином перекрашивали крыльцо три года назад. Впрочем, это она тогда помогала красить ступеньки, это ее локти протерли рукава. Все, чем обладала я, она обладала до меня; она была полноправной хозяйкой этих вещей.

Другая я улыбнулась мне кривой, неуверенной улыбкой. Неужели и я так улыбаюсь? Не помню, чтобы видела такую улыбку на фотографиях или в зеркале. Она протянула мне руку через стол и сказала:

– Приятно познакомиться.

– Нет! – воскликнула Ферн. – Не прикасайтесь друг к другу!

– Что? – удивилась я.

– Почему нет? – спросила другая я.

– Потому что мир схлопнется! – пояснила Ферн.

Другая я посмотрела на Ферн то ли с раздражением, то ли с усмешкой.

– Мы же клоны, а не путешественники во времени.

– Кроме того, – добавила я, – мир и так уже схлопнулся.

– А вот и нет, – печально возразила другая я. – Мир зажил своей жизнью.

– А чего ты от него ожидала? – спросила я у нее.

Я произнесла этот вопрос без злости, но все же задала его в лоб. Вопрос, на мой взгляд, был справедливый, но другая я опустила глаза, Ферн прицокнула, а Дин у меня за спиной перестал звенеть ложкой в чашке с кофе.

– У меня не было ожиданий, – после долгой паузы ответила другая Лу. – Я ничего не продумала наперед и не озаботилась тем, что будет дальше. Такие дела. Хороший план?

А потом она рассказала мне о том, как совершенно непреднамеренно инсценировала собственное убийство.

Другая я говорила с некой иронией в голосе, будто нечаянный успех этого предприятия поразил ее саму, но, закончив рассказ, она откинулась на спинку стула и тупо уставилась на столешницу, и по ее виду я поняла, что она по-прежнему ошарашена собственным поступком.

Закончила она словами: «Вернее, мое тело все еще здесь. Я все еще в нем. Это и есть я».

А затем встала и вышла из кухни. Сетчатая дверь, скрипнув, открылась и захлопнулась.

– Может, мне… Или, может, вам… – Я растерялась. Я хотела сказать «пойти за ней».

– Дай ей побыть одной, – сказал Дин.

– Точно? Потому что мне бы хотелось, чтобы кто-то…

– Она не ты, Луиза, – мягко произнес Дин. И отвернулся к своему кофе.

– Она правда другая, – сказала Ферн.

А я вспомнила, как в баре «Ноль», в тот день, когда мы подружились, в тот день, когда я выкрала у нее письмо, Ферн называла прежнюю себя другой собой.

– Как мы могли остаться прежними после всего, через что прошли? – продолжала Ферн. – Вот чего Герт, комиссии по репликации и всем остальным не понять. Мы их заслуга, мы жертвы, которых они спасли. Но мы больше этого. Мы больше того, что с нами случилось. Мы люди. Мы реагируем на мир. Мы меняемся.

– Сомневаюсь, что мы такие же, как и прежде, – сказала я. И бросила взгляд в коридор – туда, куда ушла другая Лу. Я бы их не бросила, мысленно закончила я.

– Ты догадалась, – вместо этого сказала я, – что она жива.

– Впечатляет? – Ферн гордо вздернула нос.

– Как ты это поняла?

– У меня голова как железное сито. – Ферн постучала по виску. – Постой. Я сказала «сито»? Я имела в виду капкан. Голова как железный капкан.

– Ферн. Как?

– Благодаря «Люминолам», – сказала она. – Когда мама Лейси сказала, что именно твоя смерть убедила всех, что нас необходимо вернуть, я подумала: «Убийство как маркетинговая уловка». И поняла: это действительно может быть маркетинг. Выдуманная кем-то история. И если эта история выдуманная, то, может, и само убийство тоже выдумка.

– Ты догадалась?

– Но ведь догадаться было несложно. – Ферн посмотрела туда же, куда и я пару секунд назад, – в коридор. – Она поступила так, как могла бы поступить и я.

– Почему ты мне не рассказала?

– Я же оставила тебе подсказку, – насупилась Ферн.

– Ничего ты не оставила. Ты исчезла.

– Но я же оставила кота.

– Так это была твоя подсказка? – Я поцокала языком. – Назвать кота моим именем – это подсказка?

– Была одна Лу, стало две. Куда уж понятнее? – Ферн вытянулась в струну. – Если ты даже такой простой ребус разгадать не способна, я бессильна.

– Ты не отвечала на мои сообщения.

– Потому что считала, что тебе не стоит сюда приезжать.

– Почему?

– Потому что ты ее осуждаешь.

Я раскрыла рот, чтобы возразить, но через секунду захлопнула: ведь Ферн была права. Я не понимала другую меня. Я не понимала, как она могла бросить ту жизнь. Бросить семью. Бросить Сайласа. Бросить Нову. Другая я выносила ее, родила, выкормила своей плотью и кровью. Сделала столько всего, что хотелось бы сделать мне, чтобы ощутить себя матерью Новы. И при всем этом она пошла на один радикальный шаг, затем на еще один и еще… Нет. Это было непостижимо.

Дин подошел к столу и раздал нам чашки с кофе. Никто из нас кофе не просил, но мы все пригубили напиток, и тот оказался что надо – горячий и крепкий.

– Эта явилась сюда несколько дней назад. – Дин кивнул на Ферн. – Заявила, что знает, кто здесь. Я сказал ей, что она ошиблась. А она возьми и закричи.

– Что? – хмыкнула Ферн. – Перегнула палку?

– Немножко, – ответил Дин.

– Что ж, она меня все равно услышала. И вышла в коридор.

– Как ты поняла, что она здесь? – спросила я. – Еще одна догадка?

– В этом случае никаких догадок. Сначала небольшое расследование, потом небольшой шантаж.

– Шантаж!

Ферн пожала плечами.

– Я провела некоторое время в «Раннем вечере», сидя у тропы, на которой тебя убили. Вернее, не убили. Убили и не убили. Пофиг. Я подумала, что она может туда вернуться.

– Анджела тебя там видела.

– Да? Вот лажа. В общем, потом я пошантажировала Герт.

– Герт в курсе, – медленно произнесла я. – Она в курсе, да?

– Ты же знаешь Герт, – сказала Ферн. – Кошмар в джинсовой рубашке.

– Герт объявилась здесь через день после Луизы, – пояснил Дин. – Ну и устал же я на той неделе двери незваным гостям открывать.

– Но как она?..

– Как Герт узнала? – Дин пожал плечами. – Она заключила с Луизой сделку. Что та исчезнет. Начнет новую жизнь. В обмен на спасение четырех женщин.

– Спасение четырех женщин. Что она под этим подразумевала?

Ответила мне Ферн:

– Она подразумевала нас: Анджелу, Лейси, Яз и меня. И в каком-то смысле тебя.

– Молодую мать, – вспомнила я.

– Достойную сочувствия молодую мать, – подтвердила Ферн. – «Люминолы» были правы. Герт воспользовалась тобой, твоим убийством. Все те женщины с помадой на горле. Те звезды. Все это дело рук Герт, ее закулисные игры. Ну и комиссии по репликации.

– Они сфабриковали мое убийство, чтобы вернуть вас к жизни.

– Лу, – застонала Ферн.

– Нет. Конечно, нет. – Опять эта легенда о том, что им было не все равно, что они решили нас спасти. Когда до меня, наконец, дойдет, что все вертится только вокруг них? Я поправилась: – Они сфабриковали мое убийство, чтобы комиссию по репликации не прикрыли.

Комиссия была в центре скандала: богатые клиенты, тайные взятки, попустительство со стороны государства, которое за ними недоглядело. А еще возвращение к жизни политика, оказавшегося насильником. Поднялись протесты. Пошли разговоры о возможном упразднении организации. Но тут комиссия вернула к жизни нас, спасла пять убитых женщин и заработала себе статус героя.

– «Убийство как маркетинговая уловка», – повторила я.

– Все обожают мертвых женщин, – сказала Ферн. – Если это, конечно, достойные мертвые женщины.

– Но ведь поисковики нашли меня, – сказала я. – Мой труп. Был ведь какой-то труп.

– Лу, ну ты чего, – вздохнула Ферн. – Герт натурально работает в месте, где клонируют людей. Думаешь, ей трудно добыть тело?

Меня пробрал ужас.

– Хочешь сказать, она клонировала меня – еще одну меня, а потом…

– Нет, – твердо произнес Дин. – Это была просто копия. Болванка.

– Пустышка, – добавила Ферн.

Я спрятала лицо в ладонях. Моя копия без наполнителя.

– Можно вы… Можно мы не будем так ее называть? – попросила я.

Ферн и Дин потупились.

– Сайлас тоже в курсе, – не спросила, а констатировала я. – Я видела все те звонки от Герт, сделанные еще до того, как нашли мое тело. Видимо, Герт сообщила Сайласу правду.

– Это я сообщила Сайласу правду, – сказала другая я.

Она вернулась и теперь стояла в дверях кухни. Если она и успела поплакать, сейчас это было не заметно. Другая я вернулась на свое место за столом – напротив меня. Ферн и Дин переводили взгляды с нее на меня и обратно: наверное, поразительно, даже жутко было видеть нас, сидящих друг перед другом, как два живых отражения.

– Прекратите, – попросила другая я.

– Ты все рассказала Сайласу? – напомнила я.

– Герт была против. Говорила, что это только излишне осложнит дело. Пусть, мол, как и все остальные, считает, что меня убили. В конце концов, ему так будет проще, сказала она. Но я так не думала. Что жить с мыслью о том, что твоя жена умерла в страхе, от боли, будет проще. Я решила, он достоин знать правду.

Сколько же мелочей, сколько же всего того, что пробуждало во мне подозрения к Сайласу, теперь получило объяснения. Деньги. Сайлас передал деньги ей – ее половину сбережений, равную долю. Следователи, которые сочли, что Сайлас лжет насчет моего убийства, оказались правы: он действительно лгал. «Я рад, что ты вернулась, – сказал мне тогда Сайлас, а потом добавил: – Дай поясню. Я рад, что ты здесь». Все это время Сайлас действительно хранил секрет, но совсем не тот, о котором я думала.

– Ты жалеешь? – спросила я у нее.

– Что рассказала ему? Нет.

– Я имела в виду, жалеешь ли, что сделала ему больно.

– Конечно, жалею.

– А Нове?

– Я ушла, чтобы не сделать ей больно. – Другая я произнесла это так, что стало понятно: она повторяла это самой себе уже много-много раз. – Мне следовало исчезнуть до того, как у нее отложатся воспоминания обо мне. Уж лучше уйти раньше, если нет уверенности, что не уйдешь позже.

Мне вспомнились те месяцы после рождения Новы, та смесь отчаяния и депрессии, острого желания сбежать и неспособности сдвинуться с места. Возникло чувство, что какое-то заклинание превратило мое тело в камень, но от страха не избавило, и я превратилась в статую, пропитанную паникой. Я не знала, как она, другая я, с этим справилась, как одолела то чувство, как пережила то время. Я лишь знала, как это было со мной. И я с этим справилась. Теперь я в этом уверена.

– Мне нужно было уйти, – сказала другая я. – Просто нужно было, и все. И до сих пор нужно. Я никогда не думала, что смогу на такое решиться. Я не думала, что смогу стать таким человеком. Но теперь я такая и есть. – Она взглянула на меня, и в ее глазах – в моих глазах, в чужих глазах – светилась уверенность. – Я больше туда не вернусь.

– Но ведь ты возвращалась, – возразила я. – В ясли. Домой. Ты приходила повидаться с Новой. Ты побывала у нее в комнате.

– Хотя не должна была, – вставил Дин и недовольно цокнул.

– Да, – тихо признала другая я. – Я пообещала всем, что исчезну. Навсегда. Ради блага Сайласа, ради блага Новы. Ради твоего блага. Если бы люди узнали о том, что сделала Герт, что сделали мы, то… – Она прикусила губу, отвернулась. – Видимо, обещания я держать не умею.

В этот миг до меня дошло, что мне стоило бы остерегаться ее. Все-таки именно другая я оказалась истинной убийцей, убившей и себя, и меня.

– Ты не можешь отнять у меня жизнь, – заявила я.

– Я вернулась не для того, чтобы отнять у тебя жизнь, – сказала она. – Я отказалась от этой жизни. Отреклась от нее. Мне просто нужно было убедиться, что ты не… – Она осеклась.

– Что я не что?

– Что ты не уйдешь, как я.

– Не уйду.

– Я знаю, – пробормотала другая я. – Знаю.

– Мы разные, – заметила я.

Она не заплакала, но я хорошо знала собственное лицо и знала, как выгляжу, когда пытаюсь сдерживать слезы.

– Я уеду, – сказала она.

– Уедешь? – спросила я. – Куда?

– Не знаю. Сначала мы попутешествуем.

– Мы?

Другая я покосилась на Ферн, и та улыбнулась ей, и эта улыбка означала не «когда-нибудь, довольно скоро», а «да, выезжаем прямо сейчас».

– Мы найдем местечко, где можно осесть надолго.

– Ты правда этого хочешь? – спросила я у нее. – Ты так поступаешь не потому, что тебе страшно?

Другая я вздернула нос.

– Я этого хочу, и мне страшно.

Я внимательно посмотрела на нее, на эту женщину с моим лицом. Страшно ли ей? Забавно, но я не знала, как выгляжу, когда испытываю страх, хотя испытывала его довольно часто. Однако я понимала, что она – это не я. И кто мог дать объяснение нашим поступкам? Почему она поступала так? А я – эдак? Одна из нас хотела уйти. Другая хотела остаться. Одна из нас выносила Нову, родила ее. Другая будет Нове матерью. Мать Новы – это я.

– Вперед, – сказала я. И положила ладони на красный стол. Царапины на нем были слишком мелкими и не чувствовались на ощупь, но они существовали – это я знала точно. – Уезжай, а я останусь здесь. Я позабочусь о том, чтобы у Новы все было хорошо. Я буду любить ее за тебя. Буду любить за тебя их обоих. За тебя и за себя.

Другая я потянулась ко мне, и я взяла ее за руки.

Как я и ожидала, мир схлопнулся.

Как и ожидала она, мир никуда не делся.

– Спасибо, – сказала она и стиснула мои руки.

Мы с Ферн выезжаем ранним утром, когда на улице еще темно. У меня влажные после душа волосы и опухшие после сна глаза. Мы сложили вещи в машину накануне вечером. Приятель Ферн, у которого она купила машину, сказал, что та еще ого-го. Я верю, что эта машина еще ого-го.

Ферн протискивается мимо меня, засовывает последние сумки между сиденьями, впихивает их то туда, то сюда, забывает про куртку, но потом все же вспоминает о ней. Дин стоит на крыльце. Он, похоже, не знает, куда девать руки. Вытаскивает их из карманов и кладет на перила, потом снова сует в карманы. Когда мы наконец тронемся с места, ему все же придется решить, что делать с руками. Он помашет нам на прощание. Так все и будет.

Черное небо постепенно синеет, птицы принимают смену у насекомых. Ферн выходит из дома с курткой и вскидывает ее, как победный трофей. В груди распускается чувство – чувство, что я вот-вот увижу горизонт.

Ферн бросает мне ключи, те вспыхивают на лету, и я ловлю их.

– Хочешь порулить? – спрашивает Ферн.

И я хочу.

22

Когда автотакси наконец подъехало к дому, внутри все еще горел свет. Сайлас дожидался меня. Перед тем как выехать от Дина, я ответила на его сообщения. Я написала, где я, что узнала и что со мной все в порядке. И что я еду домой.

Я нашла мужа в детской – он сидел на полу, прислонившись спиной к кроватке Новы. Ночник высвечивал горбинку у него на носу и его лицо – такое родное лицо.

– Привет, незнакомец, – сказала я ему. Такая вот у меня манера.

– Привет, подружка, – отозвался он. Такая вот у него манера.

– Спит? – Я на цыпочках подошла к кроватке и заглянула внутрь.

– Хочешь разбудить?

– Нет-нет.

– Если хочешь, то можно. Иногда я бужу ее просто потому, что соскучился.

Я улыбнулась.

– Я тоже так делаю.

Я склонилась над Новой – нагнулась достаточно низко, чтобы ощутить тепло ее кожи, разглядеть реснички, услышать, как она тихо причмокивает во сне, посасывая воображаемую грудь. В голове тут же всплыла мысль, что вскормила ее не я и что снится Нове она – другая я. Но на сей раз от этой мысли мне не стало плохо. Другая я дала ей все, что смогла, и теперь рядом с Новой я, и я дам ей все, что понадобится малышке в будущем. Моя дочь. Мой муж. Мы здесь, все трое – эти двое и я. Мы вместе.

Мы с Сайласом молча перешли в спальню. Он уселся на кровать, скрестив ноги, и я села лицом к нему. И подвинулась вперед так, чтобы наши колени соприкоснулись. Внутри, словно жуки в саду у Дина, гудели, перестраивались эмоции. Злость и горе, вина и облегчение.

Пока автотакси везло меня обратно по тем же самым дорогам и мое путешествие постепенно отматывалось назад, как нитка в шпульке швейной машины, меня глодала еще одна мысль. С точки зрения Сайласа, я его бросила. Бросила и вынудила, пусть даже всего на день, поверить, что меня убили. Как можно было не возненавидеть меня за это? Но ведь он не возненавидел. Отнюдь. Он заботился обо мне. Прислушивался ко мне. Любил меня. И важно было одно: он знал, что я – не она. Знал, что это она так поступила с ним, а не я. Он воспринимал меня по-другому. В мешанине моих чувств жила надежда.

– Ты мне врал, – заявила я.

– Уиз… – начал было Сайлас.

– А я врала тебе, – перебила я его. – Не раз. Мы далеко не раз соврали друг другу.

– Не раз, и не два, и не три, – добавил он.

– Зачем мы так делали?

– Из страха, – предположил Сайлас.

– Чертов страх, – согласилась я. – Чего ты боялся?

– Дай подумать. Что ты опять захочешь уйти.

– Я не хочу, – сказала я.

Сайлас сглотнул.

– Не хочешь?

– Нет. Я хочу остаться здесь с тобой.

– Знаю, ты не можешь пообещать, что никогда не захочешь уйти, – сказал он.

– Никто не может дать подобного обещания, – медленно проговорила я. – Но я могу пообещать, что если у меня когда-нибудь возникнет такое желание, я тебе скажу. А ты мне скажешь?

Сайлас кивнул.

– Скажу.

И, немного помолчав, добавил:

– А еще я боялся, что правда тебя ранит.

– Забавно. – Я прижала свои колени к его. – Я боялась того же.

– Может, нам просто надо поверить, что мы оба достаточно сильны? – предложил Сайлас.

– Хорошая идея, – сказала я. – Потому что так оно и есть.

Я в последний раз пришла на собрание группы поддержки переживших нападение серийного убийцы. Я опоздала, и, когда заняла свое место в круге, остальные наперебой обсуждали, что произошло накануне в «Раннем вечере»: Анджелы перебили всех Эдвардов. Игра больше не работала. Создатели закрыли игру спустя час после того, как ее хакнули. Всех игроков – и жертв, и убийц – выкинуло обратно в их тела, в их реальные жизни. На следующее утро компания выпустила заявление: код игры был поврежден неизвестным злоумышленником. Пользователи не смогут вернуться в игру, пока не будут приняты все надлежащие меры безопасности.

– Это ведь твоих рук дело? – спросила Лейси у Анджелы. – Это ты повредила игру. Ты разослала всем приглашения.

– Я слышала, что это проделки хакеров, – с совершенно невинным видом заявила Анджела.

– Да, конечно, – хмыкнула Яз. – Хакеры.

– И зачем же хакерам такое устраивать? – прищурившись, спросила Лейси у Анджелы. – Хотелось бы узнать твое мнение, – добавила она.

– Может, им просто надоело, что все вечно идет по одному и тому же сценарию, – ответила Анджела и медленным, нарочитым жестом перекинула волосы назад: сначала через одно плечо, потом через другое. – Может, им захотелось увидеть новый сюжет. Что? – спросила она. – Почему вы все на меня так смотрите?

– Потому что ты чертова звезда, – ответила Лейси.

– Ну да уж, – пробормотала Анджела, явно польщенная.

– Лейси, а ты в итоге поиграла в нее? – спросила я.

– Поиграла.

– И?

Лейси ткнула пальцем в Анджелу.

– У тебя там была целая армия себе подобных! Я тоже так хочу. Хочу армию Лейси. – Она вздохнула. – Представляешь, что я тогда могла бы сотворить?

– Да, и это пугает, – парировала Анджела.

Лейси рассмеялась – как и все мы.

Почти час я слушала, как другие обсуждают игру, как прошла неделя, как дела у их друзей и родных, на работе и дома.

Как всегда, Герт повернулась ко мне и спросила:

– А ты, Лу? Хочешь поделиться какими-нибудь новостями?

– Вообще-то хочу.

Я сдвинулась на самый краешек розового стула с мягким сиденьем и обвела взглядом кружок женских лиц. В голове заиграла песенка: «Эдвард Ранни, Эдвард Ранни вышел ночью на охоту, Эдвард Ранни, Эдвард Ранни Анджелу оставил в парке. Ферн засунул он в тележку. Язмин бросил…» Я оборвала ее. Хватит. Это нас больше не касается. Это уже не мы. Эта песенка не про нас.

– Я больше не буду ходить на встречи, – объявила я.

Анджела и Яз запротестовали. А Лейси сказала:

– А что, так можно было?

Герт оцепенела. Не меняя выражения лица, она внимательно посмотрела на меня с застывшей вежливой улыбкой. Как там Ферн ее описала? Кошмар в джинсовой рубашке.

– Вы помогли мне, – сказала я. – Все вы. Без вас я бы не пережила последние несколько месяцев. Но у меня был долгий разговор… – Я поймала взгляд Герт. – …с самой собой, и я кое-что осознала. Думаю, эта группа больше не представляет для меня ценности.

Не опустив углы рта ни на градус, Герт спросила:

– А что же представляет для тебя ценность, Лу?

– Моя жизнь, – с уверенностью ответила я. – Возможность жить своей жизнью.

Герт склонила голову набок.

– Живи как считаешь нужным. Надеюсь, ты понимаешь, зачем мы вернули вас к жизни. Вот к чему я всегда стремилась – чтобы все вы, каждая из вас жила так, как считает нужным. Надеюсь, это понятно.

– Как вы уже сказали, наше возвращение к жизни – ваша заслуга.

– Так и есть, – подтвердила Герт. – Наша.

Я улыбнулась ей.

– Вот мы и живем.

На лице Герт промелькнула тревога. Отлично. Пускай поволнуется, побоится. Да, комиссия вернула нас к жизни, но это не значит, что она имеет право нас контролировать.

– Сначала Ферн, теперь ты, – возмутилась Лейси. – Тьфу.

– Мы будем скучать по тебе, Лу! – воскликнула Анджела.

– Надеюсь, нет, – сказала я. – Надеюсь, мы и дальше будем видеться.

– Хорошо бы, – проворчала Язмин. – Иначе кто поможет мне написать книгу «На острие: история Язмин Джейкобс»?

– А мне – «Ту, что точила ножи: хроники Лейси Адлер»? – подхватила Лейси.

– И «Открытую рану: откровенный бестселлер Анджелы Рейнольдс»!

– «Открытую рану»? Какая пошлость, Анджела.

Анджела пожала плечами.

– Пошлость отлично продается.

– Так, ладно, – встряла Герт, – давайте все же…

Тщетная попытка. Ее голос утонул в нашем гомоне.

Мистер Пембертон забронировал самый ранний сеанс. За эту неделю произошло слишком много всего, слишком многое нужно было переварить. И все же кое-что не давало мне покоя: тактичность вопросов, которые он задавал мне во время сеансов, история о послеродовой депрессии его жены, то, что он сумел проникнуть в Приемную без моего ведома и как, прежде чем отключиться, назвал меня по имени – а ведь я ему никогда этого не сообщала, и узнать ему было неоткуда.

Так что я просто решила рискнуть и, когда он сел напротив и взял меня за руки, спросила:

– Это ведь ты, да?

Мистер Пембертон отстранился и часто заморгал. Но не спросил «что?» и не спросил «кто?».

Через секунду мужчина в водолазке сочного оттенка исчез, и на его месте появилась она – другая я, вторая половина этой истории.

– Не сердись, – сказала она.

– Что ты делала здесь все это время? Следила за мной?

– Удостоверялась.

– Удостоверялась?

Другая я опустила взгляд на наши сцепленные руки, затем посмотрела мне в глаза.

– Удостоверялась, что у тебя все нормально. Удостоверялась, что ты не сбежишь.

– Я же тебе говорила, что не сбегу. Я все еще здесь.

– Знаю. Я пришла, чтобы попрощаться.

– Где ты? – спросила я. – Реальная ты.

– В номере отеля.

– Какого отеля?

Она улыбнулась.

– Какого-то.

– Значит, ты все-таки уехала. Отправилась в путешествие.

– Я все еще в пути.

– Что ж, я тоже еще в пути, – сказала я. – И у меня все хорошо.

Другая я ненадолго задержала на мне взгляд, а потом крепко обняла. Я почувствовала, как ее щека прикоснулась к моей щеке. Ее руки, мои руки. Ее лицо, мое лицо. Ее тело, мое тело, я.

– Все, – сказала она.

И отключилась.

А я обнаружила, что обнимаю сама себя.