Си Джей Скьюз Дорогуша: Рассвет
In Bloom © C J Skuse 2018
Перевод с английского Иры Филипповой
Генеральный директор С. М. Макаренков
Шеф-редактор Анна Курилина
Заместитель главного редактора Дарья Горянина
Руководитель производственного отдела аудиокниг Марина Михаилова
Арт-директор Юлия Чернова
Ведущий редактор Надежда Волкова
Младший редактор Ангелина Курилина
Литературный редактор Елизавета Радчук
Корректоры Татьяна Мёдингер, Майяна Аркадова, Ирина Иванова
Идея проекта Анастасия Завозова, Ирина Рябцова
В тексте упоминаются социальные соти Facebook u Instagram – продукты компании Меtа Platforms Inc., которая была признана экстремистской организацией и запрещена в России.
Содержит нецензурную брань.
Содержит информацию o наркотических или психотропных веществах, употребление которых опасно для здоровья. Их незаконный оборот влечет уголовную ответственность.
© Филиппова И., перевод на русский язык, 2014
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2026
© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026
Посвящается Мэтью Сниду. На таком большом расстоянии ты всегда был мне замечательным двоюродным братом.
Запах душистого горошка столь оскорбителен для мух, что они все до единой покидают помещение, в котором содержится больной, – при этом самому пациенту аромат горошка ничуть не вредит.
Воскресенье, 24 июня
ТУК ТУКТУК ТУК ТУК. ТУК. ТУК.
В общем, сижу я вся из себя такая голая на месте преступления, на нервах, на стреме и верхом на трупе. Он с ног до головы в моем ДНК, так что, даже если бы я сейчас перевалила его через балконную ограду и сбросила на ряд припаркованных внизу хетчбэков, меня бы неизбежно вычислили.
ТУК ТУКТУК ТУК ТУК. ТУК. ТУК.
– Господи, ну и громко же стучат эти полицейские. Ладно ладно ладно ладно думай чтоделатьчтоделатьчтоделать?
Тюрьма – это железное «нет». Я смотрела «Оранжевый – хит сезона». Я все это лесбиянство не вынесу. На вид изнуряюще.
ДА ОТКРОЙ ЖЕ ТЫ ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ!
– Ну ладно, похоже, ничего другого не остается, да?
Я накидываю халат и на цыпочках подхожу к двери спальни. Снова стучат, и я подскакиваю в воздух, наверное, на целый фут.
Мамочка, ты совсем, что ли? Речь ведь не о тебе одной, алё. Обо мне не хочешь подумать? Открой дверь и скажи, что сейчас их принять не можешь.
– Ага, представляю, в каком они будут восторге! «Сержант, простите, вы не сбегаете за парой пончиков, пока я тут быстренько избавлюсь от трупа, с которым спала, а потом – конечно-конечно, заходите в этих ваших резиновых перчатках и ройтесь тут в свое удовольствие»? Ничего не выйдет, ты, Плод-Недомерок.
ТУК ТУК.
Так, слушай, все, их стучание меня окончательно достало, просто иди и открой дверь. Что-нибудь придумаешь.
Признаюсь, я бы вконец растерялась, если бы не этот тоненький голосок, который звучит откуда-то из глубин моей матки и подсказывает, что надо делать. Я прокралась на цыпочках по холодному полу.
ТУК ТУК ТУК.
В голове заметались слова «дерьмо» и «по уши» – и ноль идей, как из этого всего выгребать.
– Черт черт черт черт черт черт черт черт ЧЕРТ!
Вообще, тупая была идея убивать его здесь. О чем я думала? Наверное, начинается «мамнезия». Лично я теперь все буду валить на нее.
Не вздумай это дерьмо на меня вешать!
Как я, интересно, планировала вытащить австралийского мужика-тинейджера ростом шесть футов из квартиры, проволочь по коридору, спустить на два этажа, потом через всю парковку и уж только потом затолкать в свою крошечную машинку так, чтобы этого не увидел кто-нибудь, кому больше всех надо и у кого нюх на мертвецов?
А надо было меня послушаться и разрезать его на куски!
Хорошо еще, что Эй Джей разлагается медленно: перед тем как уехать на холостяцкий девичник на выходные, я выпустила из него над ванной всю кровь. Это замедляет процесс. Однажды я через складское окно видела, как это делал папа – ну, не один, с товарищами в балаклавах.
Так что я не просто хорошенькая дурочка, ну? *подмигивающий смайлик*
Вот только, как ни крути, сердце бешено колотится, во рту пересохло, и дела обстоят так, как они обстоят. Спасения нет. Стук в дверь прокатывается эхом по квартире еще разок, я набираю побольше воздуха в легкие, подготавливаю лучшее свое лицо из серии «потрясение и печаль» и открываю дверь квартиры.
А это пришла миссис Уиттэкер.
Выдыхаю из легких весь воздух, который успела набрать. Обычно соседка-клептоманка, которая с каждой нашей встречей альцгеймерит все сильнее, бесит меня своими непрошеными визитами так, что я из трусов выскакиваю, но сегодня я готова расцеловать ее в усатые губы!
– Здравствуй, Ребекка, – говорит она.
Меня зовут Рианнон, но все вечно зовут меня кто во что горазд. Это началось еще в школе. Даже когда я прославилась, редкий новостник был в состоянии написать мое имя без ошибок. Да я все понимаю: люди тупые. Старуху Уиттэкершу я сегодня прощаю уже хотя бы за то, что на ней нет латексных перчаток и она не размахивает у меня перед носом ордером на обыск.
– Я тут собралась в город за покупками и подумала, может, тебе тоже что-нибудь нужно? Мужик-то твой сейчас в отъезде.
Подразумевается, что сама я, будучи бабой, ни на что не гожусь. Как мило. Она смотрит мне через плечо, глазки, как обычно, бегают по всей комнате: ей явно хочется войти и порыскать тут в поисках objets d'art[622], которые плохо лежат.
– О, вы так добры, миссис Уи, – говорю я и осторожно выглядываю в коридор. Не поднимаются ли уже копы по лестнице? Нет, ничего и никого.
У меня мелькает мысль поручить старушке купить бесшумную электропилу «Дайсон», но я понимаю, что это вызовет слишком много вопросов.
– Да вроде бы у меня все есть, спасибо.
– Когда твой парень возвращается? Он, кажется, во Франции?
– Нет, в Голландии. Поехал смотреть футбол. – Нет времени рассказывать ей во всех подробностях о том, как Крейга там сначала арестовали, а потом предъявили обвинение в трех убийствах, которые на самом деле совершила я, так что я ограничиваюсь коротким: – Отлично проводит время, видел деревянные сабо и все такое.
– Тебе, наверное, так одиноко без него в квартире. Уж я-то знаю – когда мой Джон умер…
Она три минуты нудит на тему того, как долго приходила в себя после смерти мужа, и я вставляю в нужных местах «М-м-м» и «О-ох», а голова тем временем работает как сумасшедшая. Когда она наконец уйдет? Когда явится полиция? Где мне его пилить?
И вот, пока я стою, на поверхности моего клокочущего котелка наконец надувается пузырек идеи.
Ведь миссис Уиттэкер уходит. Ее квартира будет пустовать не один час.
Если удастся перетащить тело Эй Джея вниз, в ее квартиру, моя квартира будет готова к приходу полиции. Если это моя спасательная шлюпка, то в ней, конечно, куча здоровенных пробоин, но дырявой шлюпке в зубы не смотрят, правильно? Так что я берусь за весла.
– Ну что ж, пойду я тогда ловить автобус, – говорит она.
– Ой, вы знаете, вообще-то мне все-таки кое-что нужно, если вы не возражаете, – говорю я. – Сейчас напишу список. Вы пока входите.
А ее хлебом не корми – дай порыться в моих штучках-дрючках.
Я паркую старушку в гостиной, а сама бросаюсь в кухню и нахожу под мойкой бутылку масла для жарки. Срываю пломбу и выливаю содержимое в отверстие раковины. Слышу через стену, как миссис Уиттэкер блуждает по комнате, приговаривая, как у нас тепло из-за того, что полы с подогревом. Толстые каблуки цокают в направлении проигрывателя для пластинок.
– Итак, – говорю я, возвращаясь в гостиную с пустой бутылкой, за которой по полу тянется масляный след.
Соседка копается в коллекции Крейгова винила, вытаскивает Listen Without Prejudice[623] и пытается сковырнуть наклейку магазина HMV, которая там с тех пор, как Крейг купил пластинку. Меня и бутылку она не видит.
– Мне, в общем-то, только масло. Закончилось.
– Рапсовое масло, – читает она, нахмурившись, возвращает Джорджа обратно на полку, берет у меня бутылку и щурится на этикетку. – Где такое продается?
– Там же, где все растительные масла. Если не найдете, ничего страшного…
– О, нет, обязательно найду. Люблю сложные задачки, – говорит она и улыбается во все зубы – я даже опасаюсь, как бы у нее изо рта не выскочил протез. – Я никогда на таком не жарила.
– Оно очень полезное, – говорю я, тайком поглядывая в текст на этикетке. – Насколько я знаю, из всех видов растительных масел в нем самое низкое количество насыщенных жирных кислот, а еще в нем нет искусственных консервантов, оно приготовлено с заботой о коровах и все такое.
– Звучит чудесно, – снова улыбается старушка, пока я провожаю ее к выходу из квартиры. – Может, и себе тоже возьму. Если на нем картошку жарить, привкуса странного нет?
Она проходит вперед и наконец попадает ногой прямо в мою масляную ловушку…
ШАРАХ
Уиттэкерша обрушивается на пол, как священник-извращенец, увидевший детсадовца, но, к моему превеликому огорчению, головой она не бьется. Я быстренько подключаюсь и поправляю дело вручную: хватаю ее за уши и как следует долблю черепом об пол, чтобы она потеряла ориентацию.
– О-ох! Ох! Ой-ой-ой! Что со мной случилось? Голова! О-о-ой, рука! Где я? – бормочет старушка и машет руками и ногами, как перевернутая черепаха.
– О боже мой, держитесь, все в порядке, – говорю я, набирая телефон службы спасения. – Вы, наверное, поскользнулись. Сейчас уложу вас в безопасное положение…
– Ох, как больно. А-а! Ой! А-а-а-ай!
– Все нормально, больно – это хорошо. Если болит, значит, скоро пройдет.
Уложив ее набок поудобнее (насколько это возможно) и включив фильм, который идет по телевизору, – «Бедовую Джейн», – я отправляюсь в спальню и заворачиваю своего тайного возлюбленного в простыню, на которой он лежит мертвее мертвого. Опускаю его на ковер – раздается глухой удар.
– Что там такое?
– Да я тут уронила кое-что, – говорю я затылку Уиттэкер, волоча у нее за спиной по полу гостиной тело Эй Джея.
Дорис Дэй отплясывает на барной стойке. Ну двинутая, реально.
Уиттэкер пытается на меня оглянуться.
– Детка, мне так больно…
– Ой-ой, ну-ка не шевелитесь, миссис Уи. Скорая уже выехала. С вами все будет в порядке, главное – лежите смирно. Кто знает, вдруг у вас перелом, м-м… примулы.
Не смогла вспомнить название кости. Чертова мамнезия.
Перестань все валить на меня. Ты сама эту кашу заварила!
Взмокшая, как свиная котлета, я вытаскиваю этот человечий фахитас за дверь, волочу его вниз, к квартире миссис Уиттэкер, и едва успеваю затолкать внутрь, как в коридоре раздается торопливое шлепанье ботинок. Поднимаю голову и вижу, как в мою сторону несется с распростертыми объятиями Джонатан Джеррамс.
– Рианнон! – вопит он и врезается в меня на полном ходу.
Вслед за ним подтягиваются старики, мистер и миссис Джеррамсы, и рассыпаются в извинениях.
Джонатан сам себя назначил моим «самым лучшим другом в мире» – из-за услуги, которую я ему оказала два с лишним года назад. Спасла ему жизнь. Ну, типа. У нас тут раньше рядом с домом болтался какой-то тип без определенного места жительства, обзывал жильцов, опрокидывал мусорные баки, воровал велосипеды. Чтобы нагонять на людей страх, он носил свинячью маску – я прозвала его за это Ноториус Хряк. Ну и, в общем, Джонатана этот Хряк доставал просто безбожно, потому что у Джонатана синдром Дауна и из него можно легко вытряхивать деньги. Однажды, когда Джонатан возвращался после кормления уток (одно из немногочисленных самостоятельных путешествий, которые ему позволяют родители), Хряк швырнул ему в голову яблочный огрызок – и случилось это у меня на глазах.
А у меня такое правило: защищать беззащитных. Так что, собственно, и выбора-то у меня никакого не было.
Сразу после полета огрызка я подошла к Хряку, содрала с его лица маску и заорала: «Если ты не исчезнешь, я явлюсь к тебе под покровом ночи и отрежу к чертовой матери твое настоящее лицо!» Ну там в глаз ему плюнула, все как полагается. И таращилась на него до тех пор, пока он не отвел взгляд, сел на свой велосипед и укатил прочь, хохоча, – как будто ему плевать. Но ясно ведь было, что ему совсем не плевать. Мы его с тех пор больше никогда рядом с нашим домом не видели.
Джонатан после этого случая без конца оставлял у меня под дверью подарки, присылал всякие открытки и цветы, но потом Крейг меня приревновал и попросил соседа с этим кончать. Теперь он просто крепко меня обнимает и выкрикивает через парковку признания в любви.
– А мы в зоопарк идем, да, в зоопарк! – говорит Джонатан и раскачивается в такт мелодии, которую слышит только он один, штанины его брюк трепещут на сквозняке.
– Здорово, – отзываюсь я, утирая пот с лица рукавом халата.
– Я люблю зверей, да, люблю!
– Ага, я тоже. Они классные, скажи?
Супруги Джеррамсы вдруг смеются безо всякого повода.
Джонатан тыкает в дверь Уиттэкерши своими неловкими пальцами.
– Что там?
– Я поливаю цветы миссис Уиттэкер. Она попала в больницу.
– О боже, – отзывается миссис Дж. – Что с ней случилось?
– Упала.
Джеррамсы легко принимают это на веру. Уиттэкерша – настоящий падун и еле держится на ногах, особенно на лестнице вечно опрокидывается. Большинству жильцов уже и прежде доводилось затаскивать ее дряблую задницу на второй этаж. Это у нас тут что-то вроде обряда инициации.
– А где твоя собака? – кричит Джонатан, стоя от меня в двух футах.
– Дзынь сейчас гостит у родителей Крейга, – говорю я ему.
– Нравится моя футболка?
Он расстегивает куртку и демонстрирует мне футболку с «Челюстями», под которой отчетливо выпирает живот, а чуть ниже горловины красуется пятно от болоньезе. Почему люди, которые заботятся об инвалидах, не могут одевать их в нормальные вещи? Вечно покупают дешевые ботинки на липучке и застиранные тряпки из секонда не по размеру. Акула на майке уставилась на меня, сверкая зубами. Зубного камня, в отличие от Джонатана, у акулы не было.
– Класс, – говорю я. – Носи на здоровье, Джей-Джей.
С меня по-прежнему градом катится пот, как будто я на хот-йоге для похудения, хотя на самом деле всего-то стою и разговариваю, а тем временем у меня в одной квартире разлагающийся труп, а в другой – пенсионерка с переломами, и с минуты на минуту сюда явится отряд полицейских-криминалистов. Я уже начинаю прощаться, когда вдруг понимаю, что халат у меня слегка распахнулся и сиськи выглядывают из укрытия в поисках жертвы. Старый Джеррамс от них глаз оторвать не может. Должна признаться, меня саму начинает пробирать не по-детски, когда я поднимаюсь обратно к себе, а он смотрит, задрав голову, мне под халат.
– Рейчел, что ты делаешь? – выкрикивает миссис Уиттэкер, и я от страха чуть не падаю замертво.
Я уже и забыла, что она всё лежит здесь с включенной «Бедовой Джейн». Дорис и еще какая-то размалеванная девка поют о том, что у женщин вечно дел невпроворот.
Вот тут ты прямо в точку, Дорис.
– Ходила посмотреть, не видно ли скорой, – говорю я, вытирая масляную лужу тряпкой с хлоркой. – Вы там полежите еще немножко, пока я переоденусь?
– Конечно, милая, не обращай на меня внимания, занимайся своими делами.
Я перестилаю постель, переворачиваю матрас, опрыскиваю спальню освежителем воздуха и открываю оба окна. Переодевшись, возвращаюсь в гостиную, сажусь рядом с миссис Уиттэкер и вместе с ней смотрю еще немного «Бедовой Джейн», пока не приезжает скорая.
– Цветы ваши я буду поливать, не беспокойтесь! – кричу я вслед Уиттэкер, пока ее заносят на носилках в лифт. – И Бетти позвоню. Обо всем позабочусь!
Проходит буквально несколько минут после отъезда скорой помощи, как подтягиваются полицейские. Я стою на балконе и жую батончик «Дайм». Трое в костюмах – чернокожая женщина с тугим пучком и двое мужчин: один высокий, светловолосый и очень прямой, а второй похож на маленького толстяка из «Бриолина» (который, кстати, опоздал с ролью старшеклассника примерно лет на сорок). Настает очередь мне надевать маску обманутой девушки, чей парень оказался серийным убийцей.
Не зря я смотрела на YouTube кучу документалок из серии «Крокодиловы слезы». Теперь их рекомендации разом всплыли в памяти, как всплывает курс по оказанию первой помощи, когда тебе вдруг срочно нужно помочь кому-то, у кого травма. Не то чтобы я когда-нибудь помогала людям с травмой. Или когда-нибудь буду помогать, если уж на то пошло.
Ключевые моменты, как перехитрить полицию, я запомнила. Вот они:
1. Сильные эмоции на лице – прямой путь за решетку.
2. Минимум жестов. Потираешь себя по лицу – значит, пытаешься успокоиться / врешь. Естественные проявления – это неподвижность / потрясенный вид.
3. Рукопожатие. Хорошо, если удастся его срежиссировать. На мою удачу, руки у меня дрожали как следует: работал адреналин после бешеной беготни с перепрятыванием трупа и нанесением увечий пенсионерке.
4. Заготовленный текст. Чем меньше, тем лучше. Каждый идиот, который убил жену и пошел в телевизор умолять о помощи, «чтобы поймать мерзавца», раз за разом совершает одну и ту же ошибку: речь всегда слишком отрепетирована. Ложь следует класть слоями между ломтиками правды: я была на холостяцком девичнике, Крейг действительно звонил мне туда из Амстердама и сообщил, что его арестовали, он действительно время от времени курил траву, чтобы расслабиться. А уж потом – ложь.
5. Сотрудничество. Надо без тени сомнения выполнять каждую их просьбу.
Расследование ведет инспектор Ннеди Жерико из отдела раскрытия особо тяжких преступлений в Бристоле вместе с сержантом Пузаном из «Бриолина». Блондин надевает перчатки и рыщет по квартире. Им пришлось дожидаться ордера на обыск – вот, видимо, почему они сюда так долго добирались. Слава тебе, мать твою.
– Делайте все, что нужно, – говорю я, вся такая по-прежнему не желающая верить в происходящее, пребывающая в невыразимом потрясении и вращающая кольцо на безымянном пальце.
Я сообщаю им, что беременна и у меня высокое давление – наполовину правда, которая нужна, чтобы они обращались со мной как с хрустальной вазой. Срабатывает на ура.
– Мы постараемся побыстрее, вам сейчас и без нас нелегко, – говорит Жерико.
– Просто поверить не могу, – в который раз произношу я. – Пожалуйста, скажите, что все это просто страшная ошибка.
Что я всегда умела делать прекрасно, так это плакать по требованию. Я с ранних лет уяснила, что, когда подключаешь к делу слезы, люди немедленно смягчаются. Конечно, рыдать в три ручья не надо, так – пару раз всхлипнуть в нужный момент, пока сама смеешься.
Разумеется, внутренне.
– Я знаю его четыре года, – подвываю я. – Я с ним живу. Сплю с ним в одной постели. У меня от него ребенок! Как он мог убить трех человек так, чтобы я об этом ничего не знала? Это же бред какой-то.
– Налить вам воды? – предлагает Жерико, подавая знак блондину на кухне. У нее на левой руке не хватает пары пальцев, вместо безымянного и мизинца – обрубки.
Интересно, обнаружат ли они брызги крови Эй Джея в швах между плиткой. Их можно разглядеть, только если специально искать. А это ведь не место преступления.
Пока.
– Сколько времени это займет? – спрашиваю я, и стакан дрожит в моей адреналиновой хватке.
Сержант Пузан из «Бриолина» говорит, что это займет «столько, сколько нужно». Какое счастье, что я плачу налоги, чтобы ему выдавали дешевые штаны – прикрыть задницу.
В итоге копы торчат у меня примерно два часа сорок минут. Задают самые разные вопросы – в том числе и те, на которые уже и так знают ответы, например, где Крейг находится сейчас и где находится его фургон, и даже вопросы на тему подробно задокументированной карательной деятельности моего отца. Крейг знал моего отца совсем недолго и даже не представлял, чем тот занимался в свободное время. К их группе Крейг отношения не имел.
– Вы же не можете это утверждать с уверенностью? – спрашивает Жерико.
– Наверное, не могу, – пожимаю я плечами, и больше они об этом не спрашивают.
Они говорят, что мне придется на некоторое время куда-нибудь переехать. Я сообщаю им, что меня готовы приютить родители Крейга – Джим и Элейн. Они забирают ноутбук Крейга, его траву, разложенную по пакетам для вещдоков, несколько ножей с кухни (конечно, не «Сабатье» – эти я предусмотрительно припрятала) и его запасной ящик с инструментами из кладовки при спальне.
– Некоторые люди мастерски скрывают свою истинную сущность, – говорит Жерико уже с порога. – Не вините себя. – Она кивает, удерживая мой взгляд.
Из этого их визита очевидно, что подозреваемый – Крейг. Я всего-навсего главный свидетель, беременная и перепуганная подружка парня, который при свете дня был простаком-строителем, а по ночам превращался в яростного суперхищника. Ну а теперь попался, гад.
Была проблема – нет проблемы!
Подозреваю, что теперь вам бы хотелось услышать подробности из области старой доброй мясорубки? Начать с того, что это было самое грязное и тошнотворное занятие из всего, что я когда-либо делала. Господи, как подумаю, насколько легче жилось убийцам в старинные времена. Всего-то хлопот было – подмешать кому-нибудь в табак мышьяка или столкнуть в Темзу. Людей вроде меня тогда редко ловили: внезапную смерть обычно списывали на сифилис. А теперь – сколько мороки со всей этой расчлененкой и оттиранием отпечатков пальцев!
Для начала пришлось составить список покупок во «Все для дома»:
● резиновые перчатки (1 коробка)
● полиэтилен или стретч-пленка (много)
● лопата (1)
● хлорка (2 бутылки или, может, 3)
● клейкая лента (3 рулона)
● хозяйственные губки (несколько)
● электропила и/или лучковая пила (по 1 каждой)
Вам интересно, откуда я знала, что нужно купить? Мой папа вершил самосуд над преступниками – а дети такие штуки быстро схватывают.
Немного подумав, резиновые перчатки, хлорку и губки я из списка «Все для дома» вычеркнула и решила заехать за ними в «Лидл», чтобы ни у кого не возникло подозрения, что я заскочила в хозяйственный супермаркет специально за набором для расчленения. А еще добавила в список для «Лидл» печенье «Пингвинс», чипсы «Кеттл», масло и лимонад из бузины. Ложь – между слоями правды.
Обидно, что электропила Крейга (офигенно дорогая, которую он купил на купоны магазина «Скрюфикс») осталась у него в фургоне, а фургон, пока я это пишу, конфискует полиция Амстердама, так что пилу пришлось покупать новую.
Парень, на которого я накинулась в ряду масляных красок (по имени Ранджит), оказался просто на редкость услужлив. Я самозабвенно исполняла роль Тупой Девицы и объясняла, что ищу подарок на день рождения мужу, которому «не терпится поскорее начать стелить в доме пол». У Ранджита нашлось как раз то, что надо, – электропила. Я выбрала модель Makita FG6500S с защитой от пыли и бесплатными очками по двум причинам:
1) она входит в дерево, как в брусок масла;
2) она самая тихая.
Наконец я купила все необходимое, отвезла это в квартиру миссис Уиттэкер и разложила у нее в ванной. На это ушло лет сто. И тут во мне шевельнулось сомнение. А что, если пилу кто-нибудь услышит? Что, если Джонатан и его семейка долго в зоопарке не продержатся? Что, если к Уиттэкерше заглянет подружка, а я тут как раз по локти в австралийской человечине?
На часах было почти четыре. Я решила, что надо срочно выяснить, что творится за пределами моей персональной скотобойни.
Я нарядилась настолько женственно, насколько позволял мой гардероб, причесалась так, чтобы было похоже на Дорис Дэй, и взяла с собой нашу запасную связку ключей. После чего стала ходить взад-вперед по коридору (ну прямо тетка с пробниками «Эйвон», прости господи!), стучать во все двери и спрашивать, не они ли обронили в лифте ключи. На этаже Уиттэкерши дома были только три семьи – геи с котами, пара в инвалидных креслах, а также Рон-Листодуй (большой любитель погудеть садовым пылесосом) и Ширли, которые смотрели телевизор и, судя по запаху, ели пикшу с картофельным пюре.
Ситуация не идеальная, но придется рискнуть. Пили, пила, и будь что будет!
Мамочка, ты справишься. Я в тебя верю!
Когда я только начала, у меня все время мелькало перед глазами его лицо. Глаза. Улыбка. И вспоминался тот момент, когда он признался мне в любви.
Приходилось снова и снова говорить себе: «Это просто свиная туша, и все. К тому же это была плохая свинья, очень плохая свинья», – а еще накинуть ему на лицо кухонное полотенце, чтобы не таращился. «Не люблю, когда меня шантажирует мертвая длинноногая австралийская свинья».
Но в голове все это время звучал тоненький голосок, который утверждал обратное.
Мамочка, ведь это же не свинья. Это мой папочка.
Меня рвало до тех пор, пока в желудке не осталась одна только едкая водичка. Не знаю, это меня из-за беременности тошнило или из-за того, что теперь тут все провоняло хлоркой, а может, из-за того, что где-то в глубине души я была в ужасе от себя самой.
Хуже всего обстояло дело с берцовой костью: чтобы как следует воткнуть нож, пришлось воспользоваться молотком. Пилу я старалась включать как можно реже – только когда требовалось отделить мясо от кости, – а дальше уже крушила кость молотком. В итоге у меня получилось шесть частей. Заворачивала я их дольше, чем разрезала.
Ну, знаете, занятие это – врагу не пожелаешь. К вечеру каждая часть была плотно завернута в стретч-пленку: голова, торс, руки, правое бедро, левое бедро и нижние половины ног. Все эти свертки я упаковала в две спортивные сумки и вместе с остальными своими вещами – одеждой и «Сильваниан Фэмилис» – отнесла вниз в машину. Больше меня в квартире ничего не интересовало.
А ведь избавляться мне пришлось не только от расчлененки. Еще у меня имелись:
● пластиковый коврик из ванной комнаты
● занавеска для душа
● комплект моего постельного белья
● все имущество Эй Джея, включая рюкзак, паспорт и телефон
Придется по возможности все это сжечь. Как-нибудь. Где-нибудь.
Я не позволяла себе разрыдаться, пока не села в машину и не проехала полпути по трассе в направлении побережья. Дождь хлестал в окна. Я почти мечтала о том, чтобы потерять управление и соскользнуть с дороги. В какой-то момент за слезами и мокрым лобовым стеклом видимость стала практически нулевая.
Когда я возникла на пороге дома Джима и Элейн в Монкс-Бэй, была почти полночь. Вся в слезах, насквозь промокшая и абсолютно без сил, я рухнула в кашемировые объятия Джима, предоставив ему обо мне позаботиться. Предоставив Элейн умыть меня, приготовить горячий шоколад, переодеть в теплую пижаму, уложить в гостевой комнате на третьем этаже и сказать, что все будет хорошо.
Предоставив дальше все разруливать другим.
Понедельник, 25 июня
1. Люди в рекламе стирального порошка, которые удивляются, когда порошок отстирывает их вещи (ну, типа, просто делает то, что должен).
2. Первый мужчина, от которого забеременела первая женщина. И первая женщина, которой пришло в голову, что это отличная идея.
3. Люди, покупающие искусственные цветы.
4. Люди, производящие искусственные цветы.
5. Туристы в сандалиях с открытыми пальцами: наступило лето, и ни с того ни с сего вокруг меня повсюду желтые корявые свиные ножки. Теперь я знаю, как почувствовали себя нацисты, когда открылся Ковчег Завета[624].
6. Джонни Депп.
На днях мне вроде бы показалось, что Убойные списки становится составлять все труднее, людей просто не хватает. И тут здравствуйте: пришел новый день, а вместе с ним – целый новый букет заноз на мою бедную многострадальную задницу.
Я дала Джиму телефонный номер «Газетт», чтобы он сам объяснил, чем я таким заболела, что не хожу на работу. Мне разрешили сидеть дома сколько понадобится. Спорим, они в восторге от происходящего? Да у нас в городе никогда еще не творилось ничего настолько восхитительного. Так и вижу, как Лайнус Сиксгилл сидит прямо сейчас и тешит свою гениальность подводкой к статье:
ВЫЖИТЬ В ПРАЙОРИ-ГАРДЕНЗ И ПОПАСТЬ В ЛАПЫ СЕКСУАЛЬНОГО МАНЬЯКА-УБИЙЦЫ! А ВЕДЬ ОНА ГОТОВИЛА НАМ КОФЕ!
Или:
СОТРУДНИЦА «ГАЗЕТТ» ЖИЛА С СЕКСУАЛЬНЫМ МАНЬЯКОМ-ГЕЕМ-УБИЙЦЕЙ!
НАМ ВСЕГДА КАЗАЛОСЬ, ЧТО КОФЕ У НЕЕ ВЫХОДИТ КАКОЙ-ТО СТРАННЫЙ!
Или даже так:
АССИСТЕНТ РЕДАКЦИИ «ГАЗЕТТ» ЖИЛА С ИЗВРАЩЕНЦЕМ: ИНТЕРЕСНО, ЕМУ ОНА ТОЖЕ КОФЕ НАЛИВАЛА?
Весь день тошнит. И пить хочется. И голова кружится, как будто я застряла в двери-вертушке и уже лет десять не могу из нее выбраться. Еще меня колотит. Элейн говорит: «Либо простыла, либо воспаление легких». Она без конца является с чаем и каждый час измеряет мне температуру.
С тех пор как я проснулась от дверного звонка в 9:58, то Джим, то Элейн входили ко мне в комнату без предупреждения уже двенадцать раз. Дзынь тоже прибегает, запрыгивает на кровать, бросается мне в лицо и облизывает его вдоль и поперек. Похоже, она снова меня любит, хоть Джим и взял всю заботу о ней на себя.
Господи, как же мне плохо. Возможно, я умираю. Хорошенькая была бы ирония судьбы, а? Что, если Элейн права и при воспалении легких именно так себя и чувствуешь? Как, мать вашу, ерундовина размером с горошину может доставлять такой дискомфорт?
Ты вчера перетрудилась. Тебе нужно отдохнуть. Мне для роста необходим покой.
Отгребись от меня! Эта козявка теперь разговаривает со мной просто без умолку. Прямо Мудрый Сверчок, только без песен.
Элейн приходила сменить тошнотное ведро и принести двухлитровую бутыль воды с ломтиком сухого тоста. Интересно, смогу ли я удержать в себе столько пищи. Аппетита нет совсем. И вообще никаких желаний не осталось. Ощущение такое, будто Плод-Фюрер захватил государство Утробию и погасил огонь, который там раньше пылал.
Буэ. Опять тошнит. Только закрою глаза – и сразу вижу собственные руки в крови от его филейной части.
Четверг, 28 июня
1. Люди, которые делятся на Фейсбуке[625] постами типа «Сделайте перепост этого сообщения, если хотите поддержать пациентов с раком мозга» или «Опубликуйте это, если у вас лучший муж/жена/папа/хомяк на свете», кончайте уже со своими попытками объединить весь мир. Ничего у вас не получится – по крайней мере, пока в этом мире существую я.
2. Туристы, уткнувшиеся носами в пакеты с булками из «Греггс» и тянущиеся по тротуарам, как живая цепь.
3. Люди, которые после какой-нибудь трагедии говорят: «Это не описать словами». Словами всегда все можно описать. Просто вам лень складывать слова в предложения.
Проснулась от лая Дзынь. Джим всегда сам открывает дверь, чтобы избавить нас с Элейн от лишнего труда, и сегодня до меня донеслось: «Национальная пресса». Не представляю, как они узнали, что я живу здесь, но, если осторожно выглянуть из окна в спальне Джима и Элейн, станет понятно, что расположились они тут основательно.
У меня мелькает мысль выступить по-тюдоровски: опрокинуть им на голову ведро мочи, – но, пожалуй, не следует с ними ссориться. А жаль, потому что мочи во мне в данный момент сколько угодно. И еще газов. И рвоты.
Джим сообщает, кто приходил, только если это доставка цветов, – а цветы нам доставляют часто. Всего набралось уже шестнадцать букетов. Джим просто приносит их в комнату, уже в вазе, говорит, от кого они: от друзей их семьи, от «Газетт», от одной из ЛОКНО (ЛОКНО – это мои старые «подружки», Люди-От-Которых-Не-Отвяжешься), от каких-то непонятных одноклассников, – и ставит их на тумбочку рядом с кроватью, чтобы я могла, в очередной раз проваливаясь в сон, на них посмотреть. Потом входит Элейн, измеряет мне температуру, ставит передо мной тарелку с нарезанным бананом и сухими крекерами и уносит цветы, потому что «растения высасывают из помещения весь кислород». Не знаю, куда они попадают после этого.
Сегодня ближе к вечеру я предприняла поход вниз по лестнице, чтобы добыть себе печеньку. Внизу на комоде увидела ворох визиток и мелких листков бумаги. Записки от журналистов, которых интересует «моя версия произошедшего». Моя жизнь с Крейгом Уилкинсом – самым жестоким серийным убийцей за всю историю Уэст-Кантри. Мы просто хотим услышать правду.
Знали бы они эту самую правду! Да это мое лицо должно быть на первых полосах! Мое имя – в заголовках! Все это сделала я, а не он! Мне хочется выйти на крыльцо и орать во весь голос: ЭТО СДЕЛАЛА Я. Я. Я. Я. МАТЬ ВАШУ, Я!
Но тут на меня накатывает очередное цунами тошноты, и из головы вышибает все прочие мысли, кроме одной-единственной: «В туалет, немедленно».
Не сегодня, мамочка. Ложись в кровать.
Меня рвет уже просто водой. Элейн говорит, что «наверняка все дело в бутылках». Она где-то прочитала, что, когда беременные пьют воду из пластиковых бутылок, у ребенка развиваются всякие патологические изменения.
– В Индии младенец родился с двумя головами, и говорят, это произошло именно из-за бутилированной воды!
Не хотелось бы, чтобы мне разорвало промежность, поэтому я, пожалуй, лучше перейду на воду из фильтра.
Среда, 4 июля
1. Элейн: то, как она загружает посудомойку, – это просто ночной кошмар. Ну да, допустим, я убиваю людей, но я, по крайней мере, не ставлю в машину миски с остатками мюсли и не позволяю им там стоять по несколько дней и присыхать намертво. А средству для мытья посуды потом что – самоубиться?
2. Женщина на «Воксхолл Мерива», которая подрезала нас на трассе.
3. Водители грузовиков службы доставки – да они ведь смертельная угроза для нас всех!
Сегодня чувствую себя получше и решила отправиться в офис, пока меня не уволили. Джим говорит, они не могут этого сделать, потому что «ни в жизнь со мной не расплатятся». Элейн сказала, что я «еще и близко не готова», но я была несокрушима, и она приготовила мне с собой обед – суперполезный салат со свежими листьями латука «не из пакета, потому что в пакетированном заводятся листерии». Джим отвез меня на машине и даже вызвался поболтаться весь день по городу, чтобы после работы меня забрать. Я их не заслуживаю. А они не заслуживают меня.
Как выяснилось, Элейн оказалась права. Я и в самом деле была еще и близко не готова. И пробыла там совсем недолго. И совершила огромный, совершенно непредвиденный факап.
Джим высаживает меня у редакции «Газетт», и, пока я открываю дверь своим электронным ключом, на пороге возникают два папарацци. Они принимаются щелкать как сумасшедшие и наперебой спрашивать о Прайори-Гарденз и о Крейге. На ресепшен меня приветствует новая девушка. У нее акцент (то ли испанский, то ли она просто с севера), и выглядит она как жена президента: слишком сногсшибательна для того, чтобы стоять на ресепшен. Даю ей три месяца.
Направляюсь в главный офис. На первый взгляд все по-старому. Те же лица, те же стрижки. Та же тарелка с кексами на шкафу с папками. Те же звуки: бз-з-з, хлоп, вж-ж-ж – и аромат крепкого кофе и свежих газет.
Буэ, кофе. То, что раньше было моим героином, теперь вызывает отвращение. Плод-Фюрер не любит кофе.
Я пока не плод. До следующей недели я эмбрион. М-м-м, пончики.
Бессмысленный плевок по имени Лайнус висит на телефоне, откинувшись в кресле и ковыряя проплешину дорогущим «монбланом» с золотым пером. Помощники редакторов сурикатами выглядывают из-за мониторов, пялятся на меня. Билл Яйцетряс ест сэндвич размером с дом, появляется почтальон с опустевшей сумкой, фотограф Джонни получает от Пола список задач. Клавдия Галпер, тетя Эй Джея, тоже говорит по телефону, но все же удостаивает меня супербеглым взглядом.
Ты хочешь сказать, тетя моего папы? Тетечка Клавочка! Э-эй! Она его убила, тетечка Клавочка! Спасите-помогите!
В общем, все по-старому.
Но тут я шагаю к своему столу.
А на моем стуле сидит какой-то болванчик лет пяти от роду в короткой юбке и блузке, которая выглядит так, будто раньше была занавесками в доме престарелых. Все мои вещи исчезли – степлер с блестящими наклейками чихуахуа, пенал с «Сильванианами», гномик на мониторе, которого мне купил Эй Джей, кофейные круги рядом с подставкой для кружки «Королева-мать вашу», и даже сама подставка. Наклейку «Рианнон» с моего лотка для входящих документов неаккуратно отодрали и сверху налепили новенькую – с надписью «Кэти».
Все взгляды устремлены на меня, но никто ничего не говорит.
Ручка на двери кабинета Рона дергается, и он с важным видом вываливается наружу: рожа лоснится-сияет, на ногах туфли на кубинском каблуке, штаны натянуты в паху.
– Риа-а-аннон! Ну ка-ак ты?
Я не знаю, что ответить. Стою, как мешком ударенная.
– Это Кэти Драккер, наш новый ассистент редакции. Держала оборону, пока тебя не было.
Кэти встает с моего стула и улыбается. Я улавливаю запах ее дыхания прежде, чем она раскрывает рот. «Мармайт»[626]. Огромные желтые зубы. Я мысленно приматываю ее к стулу скотчем и выдергиваю здоровенные зубищи плоскогубцами такого размера, какого вы в жизни не видели.
– Здравствуйте, как вы? – спрашивает она.
– Нормально, – отвечаю я.
Она бросает взгляд на Рона, тот ловит аллегорический мячик и бежит с ним так быстро, как позволяют кубинские каблуки, которые производят специально для коротконогих засранцев вроде него.
– Ну, рассказывай, как у тебя дела?
– Нормально, – снова говорю я.
– Цветы от нас получила?
– Да.
– Бедняжка Рианнон, – говорит Кэти Драккер, Ути-Пути Сраккер.
– Не хочешь заскочить ко мне в кабинет поболтать? – спрашивает Рон.
Нет, я хочу заглянуть к тебе в кабинет и проверить, поместится ли в шредер за пятьсот фунтов больше пяти твоих пальцев одновременно.
Не покупайтесь на приветливый тон и дружеские словечки типа «заскочить» и «поболтать». «Заскочить» – это крестоносец в темном плаще, а «поболтать» – монстр из фильма «Чудный мальчик». Никто не собирался со мной мило и дружески беседовать, мне предстоял разговор в стиле «давай-ка-мы-открутим-тебе-голову-и-насрем-за-шиворот», который начнется с того, что «мы вынуждены вытурить тебя отсюда к чертовой бабушке», а закончится тем, что «хорошо бы ты напоследочек дала нам авторский комментарий по поводу Крейга» – ну такой, знаете, медовый пшик в бочке бурлящего говна.
Рон приглашает к себе Клавдию, потому что, когда ты начальник такой неопровержимой мощи, как пук, выпущенный в пакет, ты не в состоянии вести неприятные разговоры один на один. Клавдия подхватывает блокнот и несется к нам со своего места, попутно одарив меня сияющей улыбкой.
– Привет, душа моя, как ты?
– Я НОРМАЛЬНО, – говорю я громче и этим выманиваю еще парочку сурикатов-редакторов – их головы тоже возникают над мониторами.
И вот тут-то время проделывает такую фишку, как в «Матрице». В паленой «виттоновской» сумке, лежащей рядом с моим столом, брякает телефон Кэти – как когда-то в клипе у Бритни. Распахивается входная дверь, и в офис вплывает вонючая сука Лана Раунтри. Узкая серая юбка, ботинки на платформе, только светлыми волосами она сегодня взмахивает чуть менее выразительно, чем обычно. Женщина, которая спала с моим мужчиной и из-за которой вся эта история вообще началась. Человек-навигатор, указавший дорогу к омерзительной измене. Она не поднимает головы. У меня горло сжимается от боли.
Всё. Из-за. Нее.
Я не могу думать больше ни о чем, глядя, как она вытаскивает из принтера листы бумаги и плавно скользит в направлении отдела продаж, как будто ничего не случилось. Как будто ее жизнь ни капельки не изменилась. Меня она не замечает. Не видит, как я двигаюсь в ее сторону…
Боль в горле обжигает, и я подхожу к Лане все ближе, и ближе, и ближе…
Не.
Такая уж.
Я.
Лохушка[627].
Я протягиваю руку, цепляюсь в волосы цвета блонд и дергаю их назад. Обдав меня волной «Хербал Эссенс», Лана падает на пол. Я не слышу, что говорю. Не знаю, кто меня от нее оттаскивает. Бью ее по лицу. Еще и еще.
Упс, опять я за свое.
Прихожу в себя уже на заднем сиденье машины, Джим пристегивает меня ремнем безопасности, гудит мотор, и через приоткрытую перегородку между пассажирским и водительским сиденьями доносятся их с Роном голоса: «Гормоны. Просто нужно время. Мы подозревали, что она еще не готова». Щелкают фотоаппараты. Кто-то выкрикивает мое имя. «Посмотри на нас, Дорогуша».
А я сижу и сковыриваю с костяшек ее запекшуюся кровь.
Пятница, 6 июля
1. Люди, которые танцуют чечетку, – и без них в мире слишком много ненужного шума.
2. Люди, которые пускают передачи в эфир до шести часов вечера.
3. Все дизайнерские телешоу про людей, которые берут симпатичное заброшенное здание и превращают его в бездушный трехэтажный фитнес-центр с бассейном, инкрустированным алмазами, садом на пульте управления и всем таким. Буэ.
Джим сейчас разговаривал с Роном по телефону: Лана не подает на меня в суд. Я слушала, притаившись на лестнице. Через минуту он поднимется и перескажет мне их разговор, такой уж он человек. А я уже услышала все, что мне нужно, такая уж я молодец.
Я на первой полосе!
ПОДРУЖКА МРАЧНОГО УБИЙЦЫ УСТРАИВАЕТ ДРАКУ В РЕДАКЦИИ
Джим пытается скрыть от меня этот факт, но мы сегодня ходили в город и застряли у газетного ларька – ждали Элейн, которая зашла туда за своим любимым «Только для женщин». А снаружи у них как раз стойка с газетами.
– Пойдем, – сказал Джим, подхватывая меня под руку и уводя в сторону моря.
Вообще-то интерес публики к моей персоне я переношу куда легче, чем они оба думают, но, конечно, вынуждена делать вид, что ужасно страдаю. Все началось еще на той неделе, когда я к ним только переселилась. Тогда тема у газетчиков была такая:
ДЕВОЧКА, ПЕРЕЖИВШАЯ ПРАЙОРИ-ГАРДЕНЗ, ВЫРОСЛА И СОШЛАСЬ С МАНЬЯКОМ
Элейн запретила в доме любую прессу: не желает ничего об этом слышать. Джим не может жить без новостей, поэтому, чтобы получить свою ежедневную дозу, вынужден покупать газету и прочитывать ее в кафе на набережной. Однажды я его за этим застукала. На полосе, которую он читал, значилось:
УПРЯЧУТ НАДОЛГО: ИЗВРАЩЕННАЯ ЖЕСТОКОСТЬ УИЛКИНСА ПОТРЯСЛА БРИТАНИЮ
А ниже стояла фотография, на которой Крейга выводят из автозака с серым одеялом на голове, скрывающим лицо.
Этот заголовок мне понравился больше, чем
ДЕВУШКА МРАЧНОГО УБИЙЦЫ В РАННЕМ ДЕТСТВЕ ПЕРЕНЕСЛА НАПАДЕНИЕ… а теперь САМА ЗАЛЕТЕЛА!
В одной из газет Крейга называют «Сексуальным Злодеем Года».
Фотографы дежурят у дома почти каждое утро и трещат затворами, как стая крокодилов, напяливших куртки «Норт Фэйс».
– Эй, Прайори-Гарденз!
– Эй, детка, скажи-ка чё-нть, улыбнись-ка!
– Эй, Рианнон, вы еще не видели Крейга Уилкинса?
– Рианнон, а где остальные тела? Он вам не сказал?
– Нравится ему за решеткой?
– Рианнон, а вы знали?
– Вы ему помогали?
– Ри-Ри, каково это – жить с чудовищем?
Этот подмигивающий журналист в толпе у нашего дома есть почти всегда, и сегодня утром я заметила, что на бейдже у него написано «Плимут Стар». У него черные волосы, волевой подбородок, а улыбка до того ослепительная, что у меня всякий раз намокают трусы. Если бы мы встретились в баре, он бы уже платил мне алименты.
Должен ведь хоть один засранец это делать.
– Как вы, Рианнон? – спросил он меня.
– Хочу просто жить дальше, спасибо, – сказала я, внося с порога в дом молоко и попутно сверкнув из-под приоткрывшегося халата непрошеной ногой – со мной такое бывает.
– Это правда, что вы с Крейгом были помолвлены? – слышу я, закрывая дверь на цепочку.
В хорошие дни, когда есть настроение, я надеваю темные очки, как у Виктории Бекхэм, заслоняюсь волосами, зачесанными на косой пробор, делаю хмурое лицо (это нетрудно: из-за того что меня все время рвет, я теперь почти круглосуточно похожа на привидение) и пробираюсь сквозь толпу, разбрасывая страждущим хлебные крошки типа «Спасибо, я в порядке» и «Я ничего не знала».
Я всего лишь даю им то, чего они ждут, – и видят они лишь то, что хотят увидеть. Ну и не забывают о том, что уже было установлено: что Крейг Уилкинс умышленно и хладнокровно убил трех человек, после чего мастурбировал над их телами. Что moi – Рианнон Льюис, знаменитая свидетельница ужасной резни в детском саду в Прайори-Гарденз, произошедшей много лет назад, – не более чем его наивная подружка. Помните, как ее тогда выносили из дома, завернутую в пропитанные кровью одеяльца с кроликом Питером? Это же надо, чтобы одному человеку второй раз в жизни настолько не повезло! Немыслимая трагедия.
Когда им не удается добиться от меня комментария, они суют в почтовый ящик записки. Визитки, обрывки бумаги, и на каждом листке – просьба с ними связаться. На некоторых я даже почерк толком не могу разобрать.
Одна из записок накарябана на обрывке тетрадного листа, прочитать ее почти невозможно, но там какой-то бред вроде «Другому не стоит хеллоу» и ниже – телефонный номер. Думаю, это мог написать местный сумасшедший: иногда по дороге к военному мемориалу, куда он ходит поговорить с павшими солдатами, он разбрасывает по почтовым ящикам обличительные тирады о правительстве и о том, как они пытаются всех нас убить при помощи водопроводной воды.
Больше всего в этой газетной шумихе меня бесит то, что им интересен один только Крейг. Как он это сделал? Как он мог изнасиловать эту несчастную женщину? Каково мне было жить с таким чудовищем? Как он чувствует себя в роли парня, которого вся страна ненавидит больше, чем кого бы то ни было еще?
Ну вообще-то это не так. Его не больше всех ненавидят. Ведь еще есть педофилы. К тому же, если верить Твиттеру, на свете живет человек, какое-то время поедавший на завтрак хлопья, которые посыпáл пеплом своей девушки, – вот это куда хуже.
Я теперь не знаю, кто я. Еще вчера я жила с парнем, у нас была квартира и мы ждали ребенка, а потом я зашла в телефонную будку, три раза повернулась вокруг своей оси, и теперь я Бедняжка, Залетевшая От Серийного Убийцы; у меня даже есть в комплекте аксессуары: кольцо из белого золота 750-й пробы на безымянном пальце, кроткая улыбка, застиранная пижама с пандами из «Праймарк», жирные волосы и слегка выпирающий живот.
Джим и Элейн каждое утро гуляют вдоль моря – такой у них всегда был ритуал. Теперь они берут с собой меня и Дзынь. Мы все вместе сидим на скамейке, у каждого в одной руке стаканчик с горячим напитком, в другой – булка: у них с глазурью, а у меня с семечками. Молча прихлебываем и жуем. Здесь все очень маленькое. Маленькое и безопасное. Из Темперли на другой стороне реки городок Монкс-Бэй кажется ведерком крошечных домиков, которое опрокинул на склон холма ребенок-великан. За этой россыпью не угадывается ни плана, ни проекта: просто беспорядочная мешанина улиц, настолько узких, что по ним невозможно проехать на «фиесте» так, чтобы не разбить бокового зеркала, канатная дорога, церковь, колоритные отельчики типа «ночлег и завтрак» и коттеджи с названиями вроде «Шлюпка» или «Бригантина».
Для меня убийства – единственное, что наполняет жизнь смыслом. Так что в настоящий момент я не живу, а попросту существую. Я как белый медведь, которого я видела однажды в бристольском зоопарке. Он все ходил взад и вперед, взад и вперед по своему бетону. И кормят тебя, и холят, и лелеют, а ты все равно медленно, но верно слетаешь с катушек.
– Ну же, милая, доедай булочку, – сказала Элейн. – Тебе нужно как следует питаться. Ведь ты и протеиновые витаминки сегодня не приняла.
Я откусила кусочек. Дзынь соскочила с моих коленок. Она раньше меня догадалась, что сейчас произойдет. Меня вырвало на волнорез. Одна из чаек поспешила съесть все это, пока горячее.
Понедельник, 9 июля
1. Хозяин бульдога-с-гигантскими-яйцами, который прошел мимо нас по берегу, посмеялся над бриллиантовым ошейником Дзынь и обозвал ее «педиком».
2. Стоматологи – только теперь-то я беременная, и для меня это БЕСПЛАТНО, так что подавись, Майк-Насилующий-Взглядом. Фарфоровых пломб на триста фунтов, пожалуйста, да побыстрее.
3. Издатель журнала «Сделай паузу».
В жизни с Джимом и Элейн есть и отрицательные моменты, один из которых – Джимовы аденоидные симфонии в ночной тиши. Еще один – маниакальное увлечение Элейн вытиранием пыли. А кое-что в них раздражает меня без видимой причины – например, то, что они обязательно оба выходят из машины, когда приезжают на заправку. Просто не понимаю.
Но лучшее, что есть в жизни с ними, – это сад. Мы с Джимом нашли друг друга: оба просто обожаем все зеленое и дикое. В квартире у меня были только цветы на подоконнике и один горшок с пряными травами (все это уже погибло), а здесь у них большие клумбы в деревянных ящиках, шпалерные яблони вдоль забора, японские клены, цветущий кизил, крупные белые розы, похожие на девчачьи блузки и с небесным ароматом, тюльпаны в форме мороженого и крошечные разбитые сердца. Я все, наверное, и не упомню: георгины, камелии, кроваво-красные рододендроны, декоративный лук, юкки, настурции, серебристая кошачья мята, ромашковые астры, темно-синий дельфиниум. Маленькая грядка с чабрецом, розмарином и мягкими листьями шалфея, которыми я снова и снова вожу себе по губам…
Вот черт, ведь Офелия в «Гамлете» делала то же самое, да? Перечисляла названия растений? А я же вам говорила, что схожу с ума.
Джим всегда найдет, чем заняться в саду: вечно что-нибудь срезает, подстригает или просто поглаживает листики, как будто впрыскивает себе лекарство. Он говорит, что не смог бы жить нигде, кроме Англии, потому что только здесь такой климат и такие цветы, хотя однажды он все-таки заикнулся, что любопытно было бы побывать в одном месте в Калифорнии, называется «равнина Карризо». Он прочел об этом в «Дейли Мейл».
– «Суперцветение», – с горящими глазами рассказывал он. – Вот бы взглянуть своими глазами! Пустыня вся раскрашивается полевыми цветами – фиолетовыми, розовыми, желтыми, – но только на один месяц или вроде того, а потом все опять исчезает. Это бывает, когда над пустыней проливается много дождей, и зрелище, говорят, просто невообразимое. О, Рианнон, какие цвета!
Я мало видела в жизни людей, которые относились бы с любовью даже к сорнякам, – и вот Джим как раз один из таких. На заднем дворе с его позволения растет и цветет буквально все подряд – чтобы было много бабочек, а сарай за домом снизу доверху зарос плющом. Джим говорит, другие садоводы ненавидят плющ, потому что он, по их мнению, глушит рост других растений, а вот Джим утверждает, что плющ – это восхитительно, ведь «от него столько пользы для экосистемы, птиц и насекомых».
Он обожает все растения: плохие и хорошие, красивые и уродливые. Даже вонючие, колючие и такие, которые ловят мух.
– Плющ еще и на редкость упорное создание, – говорит он. – Что бы ты ни делал, он вырастает заново и карабкается вверх – не остановить. Существует поверье, будто в дом, заросший плющом, не могут проникнуть ведьмы.
Тогда тебе этого плюща надо гораздо больше, Джим.
После обеда ходила к зубному. В журнале «Сделай паузу» была статья про Крейга – целый разворот о его нездоровом увлечении гейскими чатами и садомазо-масками. Ни слова правды, но кого это когда-нибудь беспокоило? Меня хорошенько тряхнуло, когда я увидела его, улыбающегося, на кипрском пляже. Сразу после того, как была сделана эта фотография, мы занялись сексом – тогда как раз солнце садилось. Меня Крейг отрезал – сделал из этой фотки аватарку на Фейсбуке, а вообще-то это было наше совместное селфи.
Джим говорит, нам не следует общаться с прессой, какие бы деньги они за это ни сулили. «Газетт» рассчитывала на эксклюзив – ну, раз уж я у них так давно работаю и все такое, – но Джим сказал «нет». Никаких интервью, никаких репортажей – ничего.
– Рианнон, ты этого не перенесешь. Я запрещаю. Нельзя подвергать себя стрессу на таком раннем сроке беременности. Подумай о ребенке.
А я, конечно же, думаю о ребенке, но не могу не думать и о том, как много упускаю. Ведь все могли бы сейчас говорить обо мне! Могли бы запустить историю под названием «Чудо Прайори-Гарденз: продолжение». Я могла бы опять выступать в «Ни свет ни заря», есть круассаны и сидеть в эфире между бездомной кошкой, написавшей бестселлер, и парнем, которого прославило видео про куриные наггетсы. А вместо этого сижу здесь. И ничего не делаю. Выступаю в качестве лучшей актрисы второго плана – никто никогда не помнит, кто получил эту награду.
Правда, хотя бы одну полезную вещь я сегодня сделала: разместила пост от имени Эй Джея на его странице в Фейсбуке. Редкий случай, когда от Фейсбука есть польза: если стянуть у незнакомых людей их отпускные фотографии, можно создать иллюзию, будто кое-кто совершенно не умер и не лежит в виде нескольких плотно завернутых в пленку кусков в багажнике твоей машины. Под постом уже появилось несколько комментариев, один из них – от Клавдии:
Рада, что ты так здорово проводишь время. Ты был прав: судя по этим фотографиям, Болгария прекрасна. Кстати, мог бы и звонить тетушке хоть изредка! Обнимаю, К. XX
Надо поскорее придумать, где бы его похоронить.
Заходил Джим: сказал, что в квартире полицейские уже осмотрели все, что нужно, и теперь я могу поехать и забрать оставшиеся вещи. Говорит, что отвезет меня. «Попозже», сказала я. Сначала – поспать.
Пятница, 13 июля
Элейн увидела в библиотеке рекламную листовку клуба «Рожаем вместе» – еженедельных мероприятий, на которых «молодые мамочки, мамы со стажем и будущие мамы собираются потрещать и почаевничать в разных мама-френдли местах». Элейн считает, что мне следует к ним присоединиться.
Когда я вижу слова «потрещать» и «почаевничать», мне хочется оторвать себе веки.
Я осознавала, что ввязываюсь в невозможную бабскую чушь, но все-таки пошла «потрещать» и «почаевничать», потому что, как утверждает Элейн, «все время сидеть дома и никого не видеть вредно для здоровья». Она меня чуть ли не силой выставила за дверь.
Я встретилась с группой потенциальных рожениц в лилово-белом чайном доме у набережной под названием «У Виолет»: идеальное место в Монкс-Бэе, если вы а) любите пирожные, б) мама и в) у вас на каждой конечности висит по несколько орущих детишек.
При взгляде на кафе можно подумать, будто это серия «Мини-Маппетов», посвященная битве на Сомме[628].
Шум стоял стеной. Дети вопили. Пищали. В воздухе носились снаряды-кексы, гранаты-сэндвичи, самодельные бомбочки-пирожки. Младенцы вопили на руках у взрослых или колотили йогуртными ложками по высоким стульчикам. Один ребенок ползающего возраста бросился на ковер и колотил руками и ногами так, будто у него агония. Мне сразу захотелось уйти.
«Рожаем вместе» расположились в относительно тихом уголке в задней части зала. Предводительница банды явно Пинелопа – или «Пин», как она попросила ее называть, – гречанка сорока восьми лет, вынашивающая уже пятого. У нее докторская степень, она водит джип и замужем за парнем по имени Клай, который работает в сфере финансов. Утверждает, что однажды переспала с принцем Эндрю, но говорит, что «это было так давно, что он вряд ли вспомнит». Вероятно, эту последнюю деталь она добавила на случай, если кто-нибудь решит ему позвонить и удостовериться.
Еще в клубе имеется Обен («Небо» задом наперед): двадцать девять лет, черная, лесби. Она живет с женой, детьми и отцом детей Кельвином. Если бы я родилась в семье с тремя родителями, возможно, хоть один из них был бы до сих пор жив. У Обен на подходе близнецы, и она собирается назвать их Блейкли и Сталлоне – видимо, потому что они ее заранее бесят. Она курит – «чтобы они не прибавляли в весе» – и всех называет «солнце мое». Я спросила у нее о родах.
– Говорят, в своего младенца влюбляешься в первую же секунду, как только посмотришь ему в глаза, – так вот, ничего подобного: ты в этот момент думаешь только о том, какое счастье, что это, господи боже, наконец закончилось, и мечтаешь, чтобы кто-нибудь принес тебе «сабвей». Серьезно, солнце мое. Когда родилась Джедис, я двое суток не ела. Она меня разорвала от уха до задницы! У меня теперь между ног настоящая улыбка Джокера.
Скарлетт – самая юная участница клуба, ей всего девятнадцать. Гонору в ней столько, как будто она жена футбольной звезды, а еще у нее малоразвитый череп, но, думаю, это еще не значит, что она плохой человек. Она каждые двадцать минут делает селфи и считает, что Вторая мировая война началась со столкновения с айсбергом. Предположительная дата родов у нее тогда же, когда и у меня, – с точностью до недели. Я сказала:
– О, я уже визуализирую: лежим мы, как в том ужасном фильме с Хью Грантом, в родовой палате, из нас вылезают младенцы, и врач-иностранец носится туда-сюда между нашими разинутыми влагалищами, как носорог под кислотой!
Ноль реакции.
Отсылки Скарлетт не поняла[629] – да и что такое «визуализировать», она тоже не знала. Но уточнила: «Хай Грант – это тот, который в „Король говорит“?»
А еще есть самая душная – Хелен. Рыжие волосы, молочно-белая кожа вся в веснушках, похожих на корм для рыб, и огромная жирная задница. Она немного косит, а прыщи у нее на подбородке напоминают кружочки чоризо, но, ясное дело, упомянуть то или другое – моветон.
– Хелен Резерфорд, – зло прогнусавила она. – Рада знакомству.
– Взаимно, – ответила я еще злее.
К разговору она присоединялась, только чтобы поправить какие-нибудь статистические данные или похвастаться тем, как легко прошла ее предыдущая беременность, как она «кормила Майлза грудью до школы» и в какой она отличной форме, потому что «не переставала заниматься спортом». Она считает, что мать, которая не кормит ребенка грудью и не рожает «естественным путем», – исчадие ада. Я ее уже ненавижу, если что.
За соседним столом на высоком стульчике завопил младенец, и все они оглянулись на него с одинаковым выражением на лице – что-то типа: «Ух ты, мой хороший!» Я была в ужасе. Такие места явно не годятся для людей с хронической непереносимостью шума.
Только одна участница клуба «Рожаем вместе» не оказалась такой непроходимой тупицей, нахалкой или душнилой, как все остальные, и зовут ее Марни Прендергаст: двадцать восемь лет, глаза цвета каштана и мягкий акцент страны Бронте[630]. Рожать ей в сентябре, но живот у нее совсем небольшой, и она до сих пор влезает в свою нормальную одежду. Родители у нее тоже умерли: мама – когда рожала ее брата (кажется, тромб, но нам как раз принесли пирожные), а у папы было «что-то с печенью». Брат живет за границей, и они не разговаривают.
– Сироты, объединяйтесь! – просияла она, чокаясь своим кофе с моей водой. – Будем с тобой как Энни и та девочка, которой она поет по ночам, да?
– Молли? – подсказала я.
– Точно! – рассмеялась она[631].
Она сегодня смеялась над многими моими отсылочками. Над ними никто никогда не смеется. Марни мне сразу понравилась.
И то, как она была одета, понравилось: в футболку Frankie Says Relax, черную куртку и бриджи. Еще на ней были черно-белые вансы – я носила точно такие же, пока Крейг не испачкал их краской. Разговор коснулся «Сильваниан Фэмилис» – в детстве она их обожала. У нее даже до сих пор есть семья Кролика и набор «Уютный Стартовый Домик», правда, «где-то на чердаке». Ладно, я в состоянии ей это простить. И да, несмотря на то что она постоянно заглядывает в телефон и на лацкане куртки у нее значок Take That, я почти уверена, что у меня появилась подруга.
Я спросила у нее, где купить классную одежду для беременных – не такую, как у Хелен, которая выглядит так, будто ее выбросило из самолета и она приземлилась в ларьке, торгующем ситцем.
– Если хочешь пойти за тряпками, то ты как раз по адресу, – сказала она. – Я обожаю шопиться!
– А я ненавижу, – призналась я. – Но, конечно, можно сходить в торговый центр или куда скажешь.
– Назначаю тебе свидание! Давай обменяемся телефонами, и я тебе наберу на выходных.
Это была единственная приятная беседа в клубе «Рожаем вместе», все остальные разговоры здесь касались позднего токсикоза, огрубения сосков и того, как часто беременные писаются. Мне приходилось напрягаться, чтобы что-нибудь расслышать сквозь вопли детей, и, хотя я смеялась одновременно со всеми и выражала энтузиазм по поводу того, чтобы пойти вместе с ними на предродовые курсы, на самом деле я ничего этого не понимала и не чувствовала. Я все думала: «Неужели теперь это моя жизнь? И это – всё?» Единственное, что как-то примиряло меня с происходящим, это то, что никто не упоминал историю с Крейгом.
До тех пор, пока кто-то не упомянул историю с Крейгом.
– Так что там с вашим судом, Рианнон? – спросила Пин, жуя датскую слойку с абрикосом.
Все, кроме Марни, тут же посмотрели на меня.
– Э… Пока ничего. В ноябре состоится заседание, на котором он должен либо признать себя виновным, либо не признать, и после этого, думаю, суд назначат на какую-нибудь дату уже в следующем году.
Обен старательно поедала веганское брауни, зубы у нее были все в коричневых комьях.
– И что, он планирует признать себя виновным?
Я повертела кольцо с бриллиантом на безымянном пальце.
– Нет, планирует отрицать вину.
– А на самом деле он виноват? Он действительно убил всех этих людей?
Я пожала плечами.
– Я не знаю. Мне трудно все это переварить.
Марни откашлялась:
– Рианнон, наверное, не очень приятно об этом говорить…
– Да, Рианнон, ты нам скажи, если тебе неприятно об этом говорить, – сказала Пин на полной громкости. (В прошлом она служила в армии, и ей до сих пор ничего не стоит перекричать взрыв нескольких противопехотных мин.)
При этих ее словах из-за соседних столиков на нас обернулось несколько пар глаз.
– Нет, ну не могла же ты совсем ничего не знать!
Бьющийся в истерике ребенок на ковре пошел на второй круг, взбешенный тем, что ему вытерли лицо.
Я кротко улыбнулась – улыбкой категории «я-просто-самая-обыкновенная-беременная» – и сказала:
– Я правда совсем ничего не знала.
Остальные дружно закивали, как будто их прикрепили к полочке под задним стеклом автомобиля.
– Я видела тебя в «Ни свет ни заря» несколько месяцев назад, – сказала Скарлетт.
– А, когда выбирали «Женщину нашего века»? Да, было весело.
(Не было.)
– Ага, мне понравился твой топ. Кажется, что-то персиковое с оборочками?
– «Мисс Селфридж», – отчиталась я.
– Круто, – сказала она, доставая телефон и принимаясь гуглить топ.
– А почему ты не разговариваешь с прессой? – спросила Хелен. – Как по мне, зря упускаешь такую возможность.
Марни вздохнула.
– Хелен, ради бога…
– Да все нормально, – сказала я. – Просто мне кажется, что это было бы неправильно. Как будто я его предаю.
– А почему бы тебе его и не предать? – настаивала Хелен, перемалывая в своих шелушащихся щеках банановый хлеб. – Он бросил тебя на произвол судьбы, беременную. Тебе сейчас любые деньги лишними не будут, это ясно. – И, глядя на мое кольцо с бриллиантом, она добавила: – Эта штучка небось тоже немало стоила.
– Я справлюсь, – сказала я. – Мы с сестрой Серен унаследовали дом родителей…
– Ну в конце концов, он ведь убийца! Тебе не кажется, что жертвы этих чудовищных преступлений заслуживают получить ответы на свои вопросы?
– Какие жертвы? – фыркнула Обен. – Тот тип, утонувший в канале, сам напрашивался, насколько мы можем судить. А мужик из парка был, – она понизила голос и следующие слова произнесла шепотом, – насильником, а женщина в каменоломне…
– Да, что – женщина в каменоломне? – вскинулась Хелен, вся из себя пассивно-агрессивная, с вытаращенными глазами. – Мать в каменоломне, которую несколько недель держали взаперти и мучили, а потом изнасиловали и сбросили в карьер? У нее было трое детей, Обен. Трое!
Обен умолкла. Скарлетт посмотрела на Пин. Хелен посмотрела на Скарлетт, презрительно задрав нос. У меня от изжоги заболело горло, и задницу свело судорогой. Пин подозвала официанта и попросила счет. Марни похлопала меня по предплечью и проговорила одними губами: «Они ужасные». Думаю, она сделала это от чистого сердца.
Я повернулась к Хелен.
– Дело еще не направлено в суд, – сказала я.
– И ты будешь выступать на его стороне, да, Рианнон?
Они посмотрели на меня. Официантки посмотрели на меня. Маленький скандалист на ковре посмотрел на меня. Бывшая Я сказала бы что-нибудь безобидное и предсказуемое, но сегодня мне вдруг стало все равно. Я уже предвидела, как «Рожаем вместе» превращается в ЛОКНО – тяжелый труд, чтоб вы знали. В параллельной вселенной все могло бы сложиться по-другому. Мы бы устраивали вечеринки, до глубокой ночи пили вместе просекко и сблизились бы за разговорами на неудобные темы вроде пушистых наручников и фистинга. Возможно, мы бы устраивали совместные барбекю, наши дети играли бы друг с другом, а мы бы на школьном дворе обменивались идеями костюмов для рождественского вертепа. Но в этой вселенной? Ни единого шанса.
– Да, Хелен, я буду выступать на стороне своего парня – режущего ножом, насилующего женщин и обожающего пытки мудака-убийцы. А теперь дайте мне, кто-нибудь, пончик, пока я на хрен не вырубилась.
Понедельник, 16 июля
1. Телепередачи про миллиардеров, которые тратят миллионы на абажуры и всякие украшения и ВСЕ РАВНО находят, из-за чего поговниться.
2. Телепередачи про аферистов, которые живут на пособие, покупают сигареты, татуировки и «Хайнекен», но им «нечем кормить детей». Ой, ну обрыдаться, конечно.
3. Люди, которые говорят «по ходу» вместо «похоже».
Когда я вышла на крыльцо, чтобы прогнать из птичьей кормушки чаек, на пороге оказался тот тип из «Плимут Стар». И с ним кудрявый рыжий фотограф.
– Здравствуйте, Рианнон. Как вы?
– Спасибо, хорошо.
– Не получится сказать пару слов для «Стар»?
– Да, я для вас именно два слова и приготовила.
– Ну прошу вас, бросьте нам хоть корочку хлеба, я на этой работе уже два месяца, и за все это время самое интересное, что я написал, – это новость под названием «Местные дети подожгли ферби».
– Мне это хорошо знакомо. Я раньше работала в районной газете. Причем не на классной должности крутого репортера, заметьте, а просто ассистентом редакции.
– А, ну, значит, вы меня понимаете. Пожалуйста! Мне нужно что-нибудь раздобыть, иначе меня погонят драной метлой. Ведь это грандиозная история, и вы – ее главная героиня.
– Что правда, то правда, – со вздохом произнесла я и скрестила руки на груди.
– Пожалуйста! Хоть что-нибудь, чтобы я не шел в редакцию с пустыми руками. А для вас это возможность высказаться и за себя постоять. Ведь некоторые желтые газеты пишут, что вы все это время знали, чем занимается Уилкинс.
– Я ничего не знала, – сказала я. Я заметила, что он включил диктофон. И его фотограф уже щелкал. Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. – Объясните мне, почему я должна открыть вам душу. Предъявите мне одну стоящую причину.
Он тут же дал заднюю.
– Не могу.
– Почему?
– Это моя работа, – ответил он. – Я просто этим занимаюсь. Стоящей причины у меня для вас нет.
– Да ладно вам, ну расскажите какую-нибудь слезливую историю. Почему вы достойны того, чтобы я пропустила вас в следующий тур? Может, у вас отец умирает от рака? Брата отправили в Афганистан? Бабушка в доме престарелых настолько выжила из ума, что перестала вас узнавать? Убедите меня в том, что я должна отдать свою историю именно вам, а не «Миррор» или «Экспресс». Они предлагали мне гораздо больше, чем пустые обещания.
Он отступил на шаг, нахмурился.
– Мне нечего вам рассказать. Я просто больше не могу.
Я уставилась на него не мигая и смотрела до тех пор, пока они на пару с фотографом не исчезли за калиткой и из моего поля зрения.
Новый факап: наорала на Элейн. Ну, то есть похуже, чем просто наорала. Вскочила на самого гигантского коня, пришпорила его и проскакала на нем прямо сквозь Элейн. Я зашла в гостиную и застала ее там за протиранием пыли в загородном отеле Сильванианов и перестановкой вещей у них в номерах.
– НЕ ТРОГАЙТЕ ТАМ НИЧЕГО, МАТЬ ВАШУ! КТО ВАМ РАЗРЕШИЛ ИХ ТРОГАТЬ?
Я не хотела это говорить, оно как-то само вырвалось. Да, я понимаю, что Джим и Элейн ко мне очень добры, заботятся обо мне и все такое-да-да-да, но – ГОСПОДИБОЖЕ – почему люди не могут просто оставить мои вещи в покое? Разве я о многом прошу? Стойку ресепшен она передвинула в гостиную. Застелила постель в спальне у семьи котов, хотя было ОЧЕВИДНО, что горничная как раз собирается это сделать. И к тому же вытащила все, что было в холодильнике, и свалила на пол в кухне.
Нервы = на пределе.
– Рианнон, милая, я просто тут все рассматривала…
Я узнала в выражении ее лица свою мать: «Рианнон, да что вообще произошло? Это ведь просто игрушки. Ты уже слишком взрослая, чтобы в них играть».
– Вы не просто «рассматривали», вы все руками трогали! Это что, так необходимо?!
Я смотрела на ее тупое лицо и чувствовала, как пальцы у меня удлиняются, а вдыхать становится все тяжелее. Комната была как в тумане, и на этом фоне четко вырисовывались лишь телефонный шнур и вялая шея Элейн. Вот я наматываю провод, потом еще и еще, тяну, затягиваю, и ее лицо багровеет.
– Прости, пожалуйста, – пролепетала Элейн. – Я очень виновата.
И она бросилась прочь из комнаты.
Я отнесла отель наверх и сунула к себе в шкаф, от греха подальше. Я понимала, что внизу он стоит уж слишком на виду, просто тут у меня в комнате выставлять его напоказ вообще негде. Всяких штук для Сильванианов у меня больше, чем одежды.
Когда я снова вынырнула, в доме было тихо и на столике в прихожей лежала записка: Элейн на ремесленной ярмарке в приходском зале с группой христианских женщин, а Джим пошел с собакой к морю. Я двинулась туда же и нашла его на одном из больших валунов; он сидел и смотрел, как Дзынь нюхает ямки среди камней, заполненные водой. О скандале вокруг Сильванианов он заговорил не сразу, начал с другого.
– Ты еще не занималась этой, как там ее, «эй, биби»?
– «Эйрбиэнби», – поправила я его. – Да, все сделала.
– Готово объявление?
– Ага, потом покажу вам. Даже уже было несколько запросов. Думаю, для августа очень даже неплохо.
– Ух ты, здорово, спасибо.
– Без проблем. Мне приятно хоть чем-то вас отблагодарить.
Он улыбнулся, глядя в море.
– Я в этих интернет-затеях ни черта не смыслю. Хорошо бы дом уже начал приносить какие-то деньги, чтобы у банка не было к нам вопросов.
Ага, если Джим и способен наврать с три короба, то вот они – эти короба. С тех пор как я поселилась в доме у Джима, одним из главных моих открытий стало то, что денег у него просто хоть ЖОПОЙ ЖУЙ. Недвижимости – целое неслабое портфолио. Это еще одно его хобби: скупать всякую дрянь и превращать ее в элитное жилье, за которым все будут охотиться. Я рылась в его банковских выписках. В данный момент у него в работе три проекта: квартира на Крессуэлл-террас, где в пол вплавился какой-то нарк, дом с пятью спальнями на Темперли под названием «Отдых рыцаря», где сумасшедший прошлый владелец хранил несколько сотен лотков из-под мороженого, наполненных его собственным дерьмом, и загородный домик под названием «Дом с колодцем» на Клифф-роуд, в котором только-только закончился ремонт. Долгие годы в домике собирались местные подростки – потрахаться и побить бутылки. Джим попросил меня выставить его «в онлайн» – теперь, когда он наконец готов для сдачи в аренду отпускникам.
Беда Джима в том, что он мне доверяет. А я, будучи тем, кто я есть, это доверие не оправдываю. Я действительно выставила дом на «Эйрбиэнби», но, как только покажу его Джиму, объявление тут же удалю. Я решила, что мне Дом с колодцем нужен самой – он будет моим убежищем. Местом, куда можно поехать, когда захочется поесть и спрятаться от увлекательных фактов Элейн о том, что горячие ванны могут вызвать выкидыш, а у матерей с лишним весом чаще рождаются дети с аутизмом.
– Элейн говорит, вы повздорили из-за твоего игрушечного домика.
Я села рядом с Джимом на камень пониже.
– Из-за загородного делюкс-отеля, да.
– Ты слегка переборщила, правда?
– Нет.
– Рианнон, она ведь там просто наводила порядок.
– Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТАМ НАВОДИЛИ ПОРЯДОК.
– Ну хорошо, хорошо. Господи, гормоны сегодня, я смотрю, разыгрались не на шутку, – сказал он и рассмеялся. Реально – рассмеялся.
Я посмотрела на него с яростью.
– Вы не понимаете.
– Чего не понимаю?
– После Прайори-Гарденз меня отправили в детский реабилитационный центр в Глостере. Это был кошмар. Там воняло цветной капустой и говном. Мне было очень одиноко. Однажды мои папа и сестра выступали по телевизору в утреннем шоу, чтобы рассказать о том, как идут дела и как я поживаю. Серен среди прочего упомянула, что мне нравятся «Сильваниан Фэмилис». И мне их стали присылать – много-много. Мне прислали все виды магазинчиков и всех животных. Серен привозила их мне, чтобы я могла поиграть. Игрушки, которые нам давали в реабилитационном центре, были погрызенные или грязные, а эти – новенькие и мои собственные. С помощью Сильванианов я заново научилась говорить. Заново научилась держать вещи в руках, крепко хватать. Никому не понять, как они мне тогда помогли…
– Можешь не продолжать…
– …и никому не дозволялось к ним прикасаться, кроме Серен, и она знала, что ей можно играть с ними только вместе со мной. Я гладила себя по верхней губе ушками кролика и сосала его одежду. Не знаю зачем, просто нравилось. Мама вечно ворчала – говорила, что игрушки из-за этого воняют. Говорила, что это какой-то детский сад. Даже в двенадцать лет я все еще в них играла. А однажды пришла домой после школы и увидела, что они все исчезли.
– Как исчезли?
– Мама от них избавилась. Почта, супермаркет, загородный отель… Все персонажи, все их вещички – всё подчистую пропало. Она сдала их в благотворительный магазин. Как я вопила! Швырялась в нее вещами. Бутылками. Пультами. Туфлями. Но она захлопнула дверь у меня перед носом и не желала об этом говорить.
Джим выдохнул, и в эту секунду к нему подбежала Дзынь и стала проситься на ручки. Собаки всегда просекают фишку.
– Как грустно, Рианнон.
– Серен ухитрилась нескольких спасти, прежде чем мать их увезла, – Хрю Гранта, нескольких кроликов, пару книжечек и набор с ванной. Однажды ночью, пока мама спала, мы потихоньку выбрались из дома и закопали их в саду. Нас никто не видел – только Человек на Луне.
– Рианнон, можешь не объяснять…
– И тогда я начала копить. Как только у меня появлялись деньги, я выкупала на них своих Сильванианов. Предмет за предметом. Я откладывала все карманные деньги, разносила газеты, мыла машины, стригла газоны. Это единственное, что мне нравится во взрослой жизни. Я могу продолжить вести сражения, в которых проиграла в детстве.
– Я тебя понимаю, – сказал он, поглаживая шелковистую голову-яблоко Дзынь. – Крейг рассказывал нам о твоей мозговой травме и о том, что ты любишь, чтобы все было так, как ты привыкла. Я поговорю с Элейн, не волнуйся.
– Я скучаю по Серен, – сказала я, не сразу осознав, что произнесла это вслух. Джим как будто бы ждал, что я продолжу, но я больше ничего не сказала.
– Конечно, скучаешь. Она ведь твоя старшая сестра.
– Она – половина всего, что есть во мне, – сказала я. – Она многому меня научила. Многому хорошему. Заплетать французские косички, завязывать шнурки и заворачивать подарки так, чтобы все уголки были спрятаны. Чего она только не умеет! Она прекрасная мать.
– Наверное, когда ты была маленькой, она о тебе заботилась?
– Иногда, – сказала я, и в памяти вспыхнула ночь, когда погиб Пит Макмэхон. Его тело поверх тела Серен. Ее пьяное бормотание. Нож, вошедший ему в ребра так легко, как входит ложечка во фруктовое желе. – А иногда я сама заботилась о ней.
Повисла тишина. Не говоря больше ни слова, мы оба поднялись и продолжили прогулку. Дзынь семенила между нами. Я пыталась попасть ногой в следы, оставленные другими людьми. Смешно, что мы не можем ходить по следам других, правда? Ничего не получается. Вечно приходится либо делать слишком большие шаги, либо стопу располагать каким-то неестественным образом – сам бы ты так ноги никогда не поставил.
Мы шли минут десять, и тут Джим вдруг остановился и достал из заднего кармана лист бумаги.
– Сегодня пришло.
По штемпелю я поняла, что это такое. Письмо от Крейга. Я ждала его с тех пор, как Элейн перехватила предыдущее и сожгла на конфорке.
Джим утер губы.
– Невозможно постоянно его игнорировать. Это уже четвертое.
Я пробежалась по строчкам глазами. Почерк у него стал получше. Раньше я видела только его каракули на строительных счетах-фактурах или торопливо накарябанные списки покупок. А там у них в изоляторе временного содержания явно есть какие-то курсы каллиграфии.
– Не вижу смысла его навещать. Только плодить еще больше лжи.
Джим покачал головой.
– Я понимаю, что улики говорят сами за себя, но ведь все равно остаются вопросы. Например, улики не объясняют, как он мог выбросить тело женщины на дно каменоломни, если в ту ночь его там и близко не было. Его изображение зафиксировано камерами видеонаблюдения в Уэмбли – и в том, что это он, нет никаких сомнений.
– А остальные? – спросила я. – Человек в парке? А его сперма, которой покрыто тело этой женщины? А… отрезанный член у него в грузовике?
Я не стала шутить про то, что его машина теперь называется «членовоз». Было не самое подходящее время для этой шутки. Для нее время никогда не будет подходящим, но все равно она классная.
– Он продолжает утверждать, что его подставили, – сказал Джим. – Что это та штучка, Лана, с которой он встречался. Рианнон, ведь он мне в первую очередь сын, несмотря ни на что. Я не могу поставить на нем крест.
– Он и Элейн тоже сын. А она крест на нем поставила.
– Она еще опомнится. Мы не можем просто бросить его одного гнить в тюрьме, к тому же ведь сохраняется надежда на то, что виноват кто-то другой.
Дзынь стала тыкаться носом ему в локтевой сгиб. Джим повернулся ко мне, в глазах стояли слезы.
– Я был первым, кто держал его на руках. Раньше, чем врачи. Раньше, чем Элейн. Я не оставлю его, когда ему так нужна моя поддержка.
Джим привез из квартиры коробки нашего хлама: одежду Крейга, винил, влагопоглотитель, старые футбольные программки. Опилки, прилипшие к его джинсам. Я плакала над коробками. Нашла бутылочку его одеколона – «Валентино Интенс». Сама же подставила человека, а теперь из-за этого рыдаю. Все чертова беременность, сто пудов!
– Я поеду с вами, – сказала я. – Навещу его. Не прямо сейчас, но поеду.
Джим приобнял меня, посмотрел вдаль блестящими глазами. Мы смотрели, как Дзынь гоняется за джек-расселом и они нарезают круги, поднимая в воздухе меховой вихрь. Мы смеялись над ними. Это правда было смешно. Но смех у обоих звучал не очень-то искренне.
Пятница, 20 июля
1. Чайки. Этот город – куски засохшего хлеба в виде разных построек, которые плавают в супе из чаячьего дерьма.
2. Человек на инвалидном электроскутере, который поцыкал из-за того, что я занимаю слишком много места в ряду с поздравительными открытками в центре «Садовник».
3. Сандра Хаггинс.
Один из побочных эффектов беременности – реалистичные сны. Я часто просыпаюсь в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем, потому что полночи орала на мать или смотрела, как на мою сестру Серен нападают птицы, волки или непонятные мужики в плащах с капюшоном; эти сны как будто кто-то включил у меня в голове на репите. А вот прошлой ночью показали что-то новенькое – предсказательницу с холостяцкого уик-энда. Во сне прокрутили все почти точь-в-точь, как это было на самом деле.
Показали, как я вхожу в ярмарочную палатку у моря. Там – рыжеволосая женщина со складками курильщицы у рта и жутко нарисованными бровями. Хрустальный шар на подставке – птичьих ножках. Разложены карты Таро – Повешенный, Суд, Отшельник, Туз Мечей и сам Дьявол.
– Вы не очень хорошо уживаетесь с другими, – сказала она. – Вам нужно, чтобы у вас никого не было.
Она пристально всматривается в шар, нарисованные брови сдвигаются, морщинятся по центру. Она отдергивает руку от шара. Дыхание учащается.
«Ведь я же не буду одна, правда? – спрашиваю я. – У меня же будет ребенок?»
«Нет», – говорит она, сгребая карты.
«Ребенок умрет?» – спрашиваю я.
«Я видела ребенка, он был весь в крови».
Я бью ей в лицо хрустальным шаром, она опускается на корточки за столом, съеживается, прикрывает руками голову. Она уже без сознания, а я все продолжаю бить. Меня не остановить. Не может быть, чтобы я когда-нибудь убила ребенка. Я на это неспособна. Где-то глубоко внутри меня все-таки есть что-то хорошее.
– Слишком глубоко, – говорит она. И это последние ее слова.
Сегодня утром, дождавшись, когда воздух в большой ванной комнате очистится от утреннего пердежа Джима, я побаловала себя ванной с пеной и мытьем головы двумя шампунями и дорогущим кондиционером для беременных, который купила Элейн. Вот только волосы у меня ВСЕ РАВНО жирные. Что такое происходит с телом беременных, из-за чего волосы вечно жирные? И почему мое собственное тело отдает плоду все сияние и блеск?
А еще сухие руки и ноги – ну блин! Я нагружаюсь водой, как «Титаник», но все конечности сухие, как трусы монашки. Этот младенец высасывает из меня всю влагу и перенаправляет ее мне в кожу головы. Я посмотрела на себя в зеркало Элейн и расплакалась. Мне теперь только дай повод – и я уже реву. Из-за сгоревших тостов, из-за рекламы Общества защиты животных, из-за того, что пояс халата зажало дверью и парень, который принес почту, увидел мою пи-пи. Думаю, и в этом тоже надо винить Плод-Фюрер.
Ты сама захотела, чтобы он ее увидел.
Я думала, Марни позвонит на выходных, чтобы договориться о походе по магазинам для беременных, но, похоже, она гонит пургу не хуже, чем все, кто меня окружает. Страна Пурги – это наша родина, сынок.
Вместо охоты на беременную одежду меня сегодня вытащили из дома «нагнать в легкие свежего воздуха», хотя меня абсолютно устраивает тот воздух, который есть в наличии. Элейн считает, что у меня депрессия, но это не так. Я просто хандрю. Если вы не знали, на серийных убийц тоже иногда накатывает тоска.
В настоящий момент мы выпариваем свои потроха в пробке на шоссе, ведущем к центру «Садовник».
– Рианнон, хочешь еще леденец?
– Нет, спасибо. Я еще прошлый не дососала.
Я сижу на заднем сиденье, крепко-накрепко пристегнутая, как младенец. Когда мы были маленькими, родители вывозили нас к морю: мы с Серен сидели сзади и слушали музыку, пользуясь одними наушниками на двоих, мама – впереди на пассажирском, папа – за рулем. Мама кормила папу мармеладками. Папа делал Spice Girls погромче, чтобы мы все могли громко подпевать. Сильванианы ехали у меня под боком, а в холодные дни мы с Серен уютно зарывались под большое зеленое одеяло для пикников.
У Джима и Элейн радио настроено на канал «Кома FM». Обычно он меня бесит, потому что там слишком много треплются, а в обед устраивают викторину для слушателей, и туда звонят какие-то последние отморозки, но только что они поставили Father Figure[632], и теперь я рыдаю. Эта вещь играла на забрызганном краской приемнике в зоомагазине, который Крейг и мой папа переделывали в тату-салон, – я тогда впервые увидела Крейга. За неделю до ареста он сказал мне, что мы будем танцевать под эту песню наш первый танец на свадьбе. Я хотела разучить с ним движения из Opposites Attract[633], но он сказал, что все зависит от того, насколько он к этому моменту успеет набраться.
Да, он меня раздражал. Да, он мне изменял. Да, он разговаривал во время фильма и тушил окурки о мой буфет «Хайджина». Но когда-то давным-давно он был моим. И я скучаю по тем временам. Нет, не о такой семейной жизни я мечтала.
Мы смотрим на деревья в горшках, ну, то есть Джим и Элейн смотрят на деревья в горшках. А я делаю новый пост на странице Эй Джея в Фейсбуке: теперь он «в Москве, где вода дороже, чем водка». Для иллюстрации нашла фотку с Кремлем и каким-то типом, укутанным в зимние вещи, так что лица не видно. Услышала, как они говорят обо мне, думая, что я в туалете.
– Интересно, почему она совсем ничего не покупает для малыша. Все деньги тратит на игрушки. Как-то тревожно.
– Если ей это доставляет радость, то я не вижу в этом ничего плохого, Эл, оставь человека в покое.
– Я не говорю, что это плохо. Но просто странно. Почему ей не хочется вить гнездо? И книжки, которые я ей приношу, она не читает и никогда об этом не говорит…
– Ну да, ну да.
– Надо бы нам узнать, какие у нее планы.
Этот разговор ужасно меня бесит, но я его молча проглатываю. Без пятнадцати двенадцать мы направились в кафе, потому что Элейн хотела «проскочить до очередей». Заказали норвежских омаров, и Джим попросил меня занять столик недалеко от игровой зоны.
Я смотрела, как детишки скачут на разных пружинных качалках. Позади одной из девочек стояла мамаша и придерживала ее за спину. Другая мамаша утешала мальчика, который ударил коленку. Она прижимала его к себе и целовала в лоб. Еще там была женщина постарше – лет шестидесяти пяти, она раскачивала двух девочек на качелях. Девочки кричали: «Выше, бабуль!» – и она смеялась. И они тоже смеялись.
Солнце отскочило от металлической перекладины качелей и ударило мне в глаза. Я достала из сумки «Гевискон» и отхлебнула прямо из бутылочки.
Появился Джим с подносом столовых приборов и приправ, на ходу что-то гневно бормоча себе под нос, как сердитый барсук.
– Что случилось?
– В голове не укладывается, – с пыхтением выговорил он, раскладывая вилки и ножи. – Вот сука.
– Кто? Элейн?
– Да нет, – выдохнул он со злостью. – Вон там, третий столик справа.
Я отпила еще немного «Гевискона» и отсчитала нужный стол. За ним две женщины ели круассаны. Дошло до меня не сразу.
– Сандра Хаггинс, – сказал он.
Все вокруг замерло, остановилось. Даже если бы сейчас взорвалась бомба, я бы этого не заметила. Двух слов Джима было достаточно, чтобы я забыла обо всем на свете. Мучившая меня изжога преобразовалась в нечто иное: впервые за многие недели я чувствовала, как снова бьется мое собственное сердце, – и чем дольше я вглядывалась в ее лицо, тем быстрее билось сердце. Я как будто бы все это время была мертва, а она вернула меня к жизни.
Мне никогда еще не хотелось убить кого-нибудь так сильно, как сейчас – ее.
– Я не знаю, кто это, – соврала я, едва удерживаясь, чтобы не вскочить со стула.
– Но ведь лицо-то ты узнаешь? Она волосы перекрасила, но все равно ведь это явно она, – сказал Джим. – Подозреваю, что ей и имя новое дали, и новый дом, и всё это – на деньги налогоплательщиков. Спорим, бедным малюткам ничего такого не досталось.
– Каким еще малюткам?
Он навалился на стол.
– Неужели ты не помнишь? Это ведь она фотографировала детей в детском саду. И отправляла фотографии всяким ужасным людям. Маленьких мальчиков. Совсем малышей. По-моему, мужики те до сих пор сидят. А она, к сожалению, нет. Хотя ей бы полагалось там гнить вместе с ними! Надеюсь, Элейн не заметит, что она вернулась.
– О боже, какой ужас, – проговорила я, наблюдая за тремя подбородками Хаггинс, жующей датскую слойку. У меня в голове вертелось ужом одно-единственное слово: малыши. Малыши. Малыши. Она делала это с малышами.
Хаггинс была по-прежнему так же страшна и похожа на свинособаку, как на том ее селфи, которое напечатали в газете несколько месяцев назад. Зубы у нее росли кто во что горазд, а руки были покрыты отвратительными татуировками (имена, выведенные арабской вязью, обязательная цитата из «Гарри Поттера» и так далее). Рядом с ней на стуле лежало зеленое пальто и красная кожаная сумочка, распахнутая, как рот зевающей старухи.
– Мерзейшая женщина, – сказал Джим. – Нет, это не женщина, это тварь. Так и хочется подойти к ней и…
– Не стоит, Джим, вам надо беречь сердце.
Было очень лицемерно с моей стороны упоминать сердце Джима, когда мое собственное едва не выскакивало из груди – правда, не из-за тахикардии, а совсем по другому поводу.
Он принялся выполнять свои обычные дыхательные упражнения.
– Ничего-ничего, я в порядке. Просто не могу поверить, что подобной гадине позволено разгуливать на свободе. Надо было ее запереть раз и навсегда! Что-то мне уже не хочется омаров…
– Ну же, Джим, дышите, постарайтесь успокоиться. Все нормально.
В голове у меня возник припев из песни Spice Up Your Life[634] и стал развеваться там, словно знамя.
– Если Элейн ее увидит, она будет просто в ярости. У одной из женщин в ее местной группе внучка ходила в тот самый садик. Представляешь, ведь у этой твари Хаггинши у самой четверо, все теперь в приемных семьях. Вот гадина.
Меня всегда поражает, как страхолюдинам вроде этой удается с таким постоянством трахаться. Но потом увидишь, скажем так, участника процесса: весом не больше ста фунтов, с тремя зубами, цепкой и печатками на каждом пальце – и в целом выглядит он так, как будто кто-то понос размазал. Ну, вы знаете этот типаж. Правда, сегодня рядом с ней мужчины не наблюдалось – только мышеобразная тетка в платье с «огурцами» и сомнительных ботильонах.
Сандра была так близко, что до меня доносился вонючий дым ее сигареты.
Даже думать об этом не смей, ты не можешь ее убить. И перестань нюхать дым, мне это вредно!
Вообще-то мне понадобился бы гранатомет, чтобы такую укокошить.
Пока Элейн несла наших норвежских омаров, Сандра встала из-за стола, и Мышеобразные Ботильоны тоже. Сандра прошаркала к тележке, припаркованной рядом с нашей у входа в кафе, и покатила прочь.
– Извините, мне опять надо в туалет, – сказала я, вставая.
Я последовала за Хаггинс и Подружкой через зону домашних растений в направлении территории глиняных горшков, составленных в пирамиды на деревянных палетах. Женщины двигались к отделу ароматных трав. Мышеобразная явно была какой-то социальной работницей: у нее на шее болтался шнурок с бейджем «С Чистого Листа», и быстрый гуглинг подтвердил мою догадку: «С Чистого Листа» представлял собой реабилитационный центр для бывших заключенных. Ближайшее отделение – в Плимуте. Ну точно: социальная работница, приставленная к Сандре.
Мамочка, что ты делаешь?
Сумочка Мышеобразной висела у нее на плече, а вот красная кожаная сумка Сандры лежала в тележке, рядом с двумя геранями и мешком компоста. Тварь выбирала себе травы. Я пригнулась. Лет сто ждала, пока они отойдут от тележки и завернут за угол, чтобы решить, какая лаванда лучше. У меня было всего несколько секунд, поэтому выбирать особенно не приходилось – выхватила из сумки первое, что попалось под руку, – маленький коричневый конверт – и медленно пошла прочь, смешиваясь с розами «селебрейшн».
В конверте оказалось то, о чем я и мечтать не могла: платежная ведомость от фермерского магазина «Мел & Колли». На логотипе у них картофелина и две перекрещенные морковки. В графе «имя» в ведомости значится «Джейн Ричи» – видимо, теперь ее зовут так. Я знаю, где находится этот магазин – ближе к выходу в сторону шоссе. Теперь у меня есть ее полное новое имя, номер социального страхования и число часов, отработанных за этот месяц.
У меня есть даже ее адрес.
Понедельник, 23 июля
Джим спросил, как дела на «Эйрбиэнби» и забронированы ли какие-то даты в Доме с колодцем.
– Нет, пока ничего, – сказала я. – Но я уверена, что вот-вот забронируют.
Конечно, никто ничего не забронирует. Ведь я закопала Эй Джея под одной из клумб перед домом.
Мерзкая скотина Хаггинс никак не идет у меня из головы. Вы, наверное, думаете, что расчленение трупа в ванне надолго избавило меня от жажды убийства, но это не так. Что, если «цикл серийного убийцы» у беременных прокручивается быстрее? Что, если ощущение равновесия и завершенности длится совсем недолго, если убиваешь за двоих? В книжках о беременности, конечно, ничего про это не пишут, и от «Гугла» практически никакого толку. И хотя внутриматочный Мудрый Сверчок налагает запрет на все мои фокусы, используя для этой цели усталость, изжогу и тошноту, я изнываю от желания. Мне смертельно хочется ее.
Парень из «Плимут Стар» снова торчит на крыльце, но в дверь не стучит. Просто сидит там, весь из себя красавец, которому все осточертело. Интересно, может, ему мое тело нужно? Учитывая, в каком оно сейчас состоянии, – пожалуйста, пускай берет.
Я спустилась на первый этаж и осторожно выглянула сквозь сетчатые занавески: рядом с ним на ступеньках лежал букет цветов. Я открыла дверь.
– Это что? – спросила я, и он от неожиданности вскочил на ноги.
– Добрый день, – сказал он, поднимая цветы – желтые и белые розы – и протягивая их мне. – Хочу извиниться за то, что вас доставал.
– И, чтобы извиниться за то, что меня доставали, вы опять меня достаете. В них спрятано прослушивающее устройство?
Он засмеялся и прикусил губу.
– Ну я так и знала, спрятано, да?
– Нет, в них ничего не спрятано, честное слово.
– Все равно вы бы только зря потратили время, если бы воткнули в них «жучка». Дома мы об этом деле не разговариваем.
– Правда? Почему?
Я сделала жест, как будто закрываю рот на замок.
– Нет уж, мистер Проныра, с этой стороны вы тоже ко мне не подберетесь. Я ваши штучки знаю.
Я понюхала розы. Они не пахли вообще ничем – массово выращиваемое для супермаркетов убожество. Буэ. Я отдала букет обратно.
– Придется вам придумать что-нибудь получше, – сказала я, закрывая дверь.
– А что вам нравится? – поспешил он спросить. – Скажите, и я это сделаю. Что пожелаете.
– Это что, подкуп?
– Нет, но…
– Потому что если это все-таки подкуп, то можно попробовать пончиками. Предпочтительно «Криспи Крим».
Вечером Элейн потащила меня с собой на ежемесячную встречу ЖМОБЕТ. Это группа христианских женщин, которые вместе совершают всякие вылазки, собирают деньги на благотворительные нужды, едят пирожные и молятся. В свою сегодняшнюю встречу они включили новую штуку под названием «Круг Добра».
Да, вы правильно себе представили, это смертельная скука.
ЖМОБЕТ расшифровывается как «Женщины Монкс-Бея и Темперли», и Элейн утверждает, что тут «те еще персонажи». Вот, например, кто здесь есть: Большеголовая Эдна, Жуткая Мардж, Пола Уиллоу Оделась-во-что-быллоу, Хлои Лицо-как-помои, Эрика Сверхдружелюбный Тролль, Беа Ски Умереть-от-Тоски, Колясочница Пэт, Колясочница Мэри, Андреа Всегда-у-Батареи, Мардж-Слоновья-Жопа, Джин Роуз Дымит-как-Паровоз (после инсульта ее так перекосило, что кажется, будто она постоянно пытается укусить себя за шею), Черная Нэнси и Белая Нэнси. Черная Нэнси зовет меня «Малыш» и с ног до головы покрыта собачьей шерстью. Она вяжет моему ребенку кофточку – хочу я этого или нет. С Белой Нэнси я едва перебрасываюсь приветствиями, но могу заранее с уверенностью сказать, что она сука.
Вот чем я теперь занимаюсь. Вот в кого превратилась. Встречаюсь раз в месяц с группой женщин, которых знать не хочу. Мы сплетничаем, молимся и едим пирожные. Моя жизнь вернется в прежнее русло, когда ребенок выйдет наружу, в этом у меня нет никаких сомнений, но пока он вынашивается, я угашиваюсь. Я уродец на привязи.
Ощущения очень странные. Не то чтобы все плохо, просто как-то не так. Все чересчур мелкое. Чересчур приземленное. Я квадратная затычка для бочек, в которых все отверстия круглые. Ну да, медвежонок, может, и доволен таким раскладом, но мама постепенно превращается в медведя-шатуна.
Эрике – секретарю ЖМОБЕТ – пришла в голову мысль внедрить в наши встречи «Круг Добра», и сегодня мы попробуем это в первый раз. Воодушевленная ИГИЛ[635] и нашими мировыми лидерами, которые в общем-то все до единого – самовлюбленное дерьмо на палочке, она решила, что каждый человек должен «выкраивать время на то, чтобы побыть добрым». Мы разбиваемся на команды, как чертовы скауты, и принимаем участие в разных добрых делах: организуем благотворительные сборы еды для пищевого банка, разрабатываем схемы для вышивания крестиком в пользу малоимущих дорожных инспекторов или просто сидим и говорим о том, как все чудесно.
За сегодняшний вечер я слышала слово «чудесно» ровно сто двадцать шесть раз. Мне хочется причинить боль слову «чудесно». Хочется избить «чудесно» до последнего издыхания, затолкать в мешок и к чертовой матери утопить!
К тому же я должна отметить, что Эрика, помимо всего прочего, в ответе за «чудесные» стишки в кухне приходского зала.
Мой посуду, мой
В мойке у окна.
Сполосни водой —
И чистая она!
А стишок на дверце холодильника звучит так:
Приглашаем всех на чай
С сахаром и молоком!
Но, если запас завершился на вас,
Не забудьте пополнить потом!
И это я еще молчу по поводу «Если весело живется, руки мой…».
Они все такие невыносимо слащавые, что мне охота грызть бетон. Эрика сегодня чуть не лопнула от восторга, когда сообщила, что «попечительский совет приходского центра согласился раскошелиться на подвесные кашпо с цветами для курительной зоны». Ну, знаете, чтобы люди могли любоваться фиалками, пока их опухоли пускают метастазы.
В общем, сижу я на этом ежемесячном съезде благостного куннилингуса, и нам надо ходить по кругу и говорить друг другу разные счастливые вещи. Я попала в одну команду с Эрикой, Дорин-Тугой-Пучок, Дебби Помешанной-на-Осликах, Однорукой Джойс и Андреа Всегда-у-Батареи. Эрика зачитывает бесконечный список поводов для радости, что лично меня очень удивляет, потому что у нее такое лицо, что даже слепой ребенок разрыдался бы. Настает моя очередь.
– Эм… – начинаю я. – У меня ничего нет.
– Ну что ты! – восклицает Дебби Помешанная-на-Осликах. – Что-нибудь наверняка есть.
– Трудновато сейчас придумать что-нибудь хорошее. В мире происходит так много зла.
– Да, но мы выбираем любовь, – говорит Андреа. – Возможно, сейчас требуется больше усилий, чтобы ее отыскать, но она всегда здесь. И у тебя наверняка есть счастливые мысли, хоть немного!
– Нет, – говорю я. – Счастливых мыслей у меня нет совсем. Я вообще не из тех, кого они посещают.
Дорин-Тугой-Пучок всплескивает руками.
– Может, если бы ты была из тех, тебе было бы проще что-нибудь придумать?
– Возможно, – говорю я, ощущая, как подкатывает изжога. У меня в голове Дорин уже лежит плашмя на спине под гидравлической бурильной машиной, а я заношу палец над кнопкой «Пуск».
Она поджимает губы.
– Может быть, тебе стоит пересмотреть свое мироощущение?
– Может быть, – отвечаю я.
– Ну? Появилась какая-нибудь счастливая мысль? – спрашивает она.
– После того как вы велели мне, чтобы она появилась? Ну хорошо, да, появилась.
Дорин хмурится и выжидательно на меня смотрит.
– Ну? И какая же это мысль?
Я не свожу с нее глаз и улыбаюсь.
– Не скажу, а то не сбудется.
Позже Дебби Помешанная-на-Осликах читает поучительное место из Евангелия от Луки про грешницу, которая омыла Ему ноги слезами. Мораль там такая, что тот, кто согрешил, заслуживает прощения, потому что верит в Бога.
Вечер можно считать полнейшим провалом, если его самый приятный момент – это когда тебе дарят Библию. Мне подарили «Библию Благой Вести».
Думаю, меня в ЖМОБЕТе не любят. Я несколько раз слышала, как кто-то шептался об «ужасном сыне Элейн», и ловила на себе косые взгляды, особенно от Эдны и Дорин. Раздражать людей – это единственное, что мне осталось из развлечений, так что в следующем месяце я опять поеду на встречу. И, кстати, Библию свою тоже прочту.
Посмотрим, какие соображения есть у Бога относительно того вида грешниц, к которым отношусь я.
Среда, 25 июля
1. Сандра Хаггинс.
2. Люди, которые пользуются хештегом #семьяэтовсё.
3. Люди, которые хвастаются тем, что украли какую-нибудь вещь из Букингемского дворца, – и что теперь, представить вас к королевской награде? Вы, кстати, как раз в подходящем месте для этого.
4. Хелен из «Рожаем вместе», которая хочет запретить фейерверки, произведения Чарльза Диккенса и гифки с клоуном в Твиттере. Все это якобы «триггеры».
5. Питер Андре.
Прикована к постели и нахожусь одной ногой в безумии. Посмотрела все серии «Кошмаров на кухне» от первой до последней, хотя раньше уже видела этот сериал целиком. Встаю только для того, чтобы попить, пописать или поблевать, но и от этого у меня кружится голова. Лежу и падаю в бездонные кроличьи норы интернета. Конечно, я бы могла почитать что-то из книг для беременных, которые Элейн берет для меня в библиотеке («Чего ждать, когда вынашиваешь» или «Будущая мама: Ежедневное руководство на пути к самому чудесному периоду твоей жизни»), но я не люблю брать с собой в постель библиотечные книги. Никогда не знаешь, что с ними до тебя делали. Или на них.
Так что ограничиваюсь онлайн-чтением, в основном новостными сайтами «Баззфид», «Басл» и «Джезебел». Знаете, наверное, как бывает: ищешь в сети что-нибудь одно, а оно заводит тебя куда-то еще, и вот ты уже, сам не зная почему, читаешь длинный текст про Джеффри Дамера[636], водное поло или псориаз, которого у тебя даже нет. Я, например, каким-то образом попала на YouTube и начала смотреть документальный фильм «Убийство, которое меня прославило».
«Чудо Прайори-Гарденз».
Я пересматриваю это каждый раз, когда хочу увидеть папу. Почти весь фильм – это интервью, которое берут у мамы и папы, они сидят на плетеном диване в зимнем саду нашего старого дома, крепко взявшись за руки, как будто вот-вот сиганут вдвоем в пропасть.
Все родители в фильме вспоминали страшный момент, когда им сказали, что их ребенок погиб. А мой папа вспоминал момент, когда ему сказали, что я – единственная, кто выжил. Мама еще крепче стискивает его руку. Папа опускает голову, рука скользит по глазам, утирая слезы.
– Я все никак не мог это осознать. Я же был уверен, что она тоже погибла. Она наше чудо.
Мой большой папа, непобедимый боксер, сидел с красными от слез глазами.
– Кто-то сверху нам в тот день здорово помог, что правда, то правда.
Мама в фильме почти ничего не говорит – только поддакивает папе и продолжает смотреть прямо перед собой, как кролик, попавший в свет фар. Сохранилась запись того, как она обнимает меня у больницы, когда меня выписали. С годами мне все отчаяннее недоставало ее объятий.
Дальше шла вставка из домашних видеосъемок погибших детей: двухлетний Джек задувает свечи на торте. Кимми на руках у отца в родильном отделении. Эшли топает по снегу в красных сапожках. Близнецы едят мороженое. Их мать в прошлом году приняла участие в конкурсе «Британия ищет таланты», но на одной душещипательной истории далеко не уедешь, особенно если поешь херово.
Сохранился старый выпуск новостей – из тех времен, когда ведущие еще не поседели, – видео, на котором люди приносят цветы к дому номер двенадцать. Вой родителей, пытающихся прорваться сквозь полицейский кордон. Блестящий придверный коврик. Маленькие носилки – три штуки. И наконец – главный кадр: я, вся вялая и обмякшая, завернутая в перепачканное кровью одеяльце с кроликом Питером.
Ну а дальше – знаменитые фотосъемки того, как несколько недель спустя меня вывозят из больницы в инвалидном кресле с плотной бинтовой повязкой на бритой голове.
Я в шапочке получаю в подарок гигантского плюшевого мишку в программе «Сегодня утром».
Мой первый день в школе, папа завозит меня в главное здание, и мы останавливаемся, чтобы газетчики могли нас сфотографировать.
Вот я показываю два больших пальца в первый день средней школы.
Потом – два больших пальца после выпускных экзаменов.
«Ну разве она не молодец?» на первой полосе «Дейли Миррор», где я рассказываю, что приступаю к экзаменам, необходимым для поступления в университет, потому что хочу стать писателем.
Еще было интервью с психиатром – доктором Филипом Моррисоном, который пытался помочь убийце, Энтони Блэкстоуну, бороться с приступами гнева.
Фил, от тебя всего-то требовалось сделать свою работу!
«Это была бомба замедленного действия, – рассказывал Фил. – Семья Эллисон понимала, что брак у них несчастливый, по разным признакам было очевидно, что он во всем ее контролирует и проявляет агрессию. Постоянно ей звонил. Отслеживал все ее перемещения. Следил даже за тем, что она ест, – волновался, как бы она не поправилась. Сестра умоляла ее уйти от него, и однажды Эллисон набралась храбрости. На первый взгляд казалось, что они пришли к обоюдному согласию, и Блэкстоун не возражал против ее решения. Но уход Эллисон сработал как детонатор».
Это Фил поставил мне после Прайори-Гарденз диагноз «посттравматическое расстройство», хотя мама и настаивала на том, что это всего лишь «болезнь роста» и, когда я стала постарше, «гормоны». После каждого сеанса он дарил мне наклейку со Скуби-Ду. Одно из главных разочарований взрослой жизни – нам перестают дарить наклейки.
На том месте, где раньше стоял дом, теперь детская площадка и на солнечных часах рядом с горкой – табличка с именами всех детей. И с именем миссис Кингуэлл. Моего имени там, конечно, нет, ведь мне одной повезло.
Когда отец рассказывает об этом, я чувствую, как ему грустно. А больше я ничего не чувствую. Я даже Блэкстоуна не могу ненавидеть, потому что он мертв.
Заключительные кадры фильма – съемка в реабилитационном центре, где мы с Серен играем в моих Сильванианов. Вокруг нас, там и тут, коробки, перевязанные лентами с огромными бантами. Я лежу в постели и смотрю, как она ходит игрушечными фигурками по моему животу и рассказывает мне сказку про мышей. Меня вдруг будто молнией озаряет, что ведь, кроме нее, у меня никого не осталось на всем белом свете – никого, кто знал бы меня настоящую. И хотя теперь она меня презирает, я все равно ужасно по ней скучаю.
Прайори-Гарденз тоже стал детонатором – в моей судьбе. Если бы не он, не заболела бы мама. Если бы не он, не сдался бы папа. Если бы не он, я бы не оставалась эмоционально глуха ко всему, кроме смерти. Я ничего не чувствую, если не убиваю. А когда убиваю – чувствую всё.
Нам подбросили еще одну записку. На этот раз я успела заметить человека, который ее принес и теперь размашистыми шагами удалялся по набережной: крупный мужчина в синих джинсах и кофте с капюшоном. Ни одного нового слова – все точно так же: «Другому не стоит хеллоу» и номер.
– Иди на хрен! – закричала я в щель для писем, смяла бумажку и прошаркала обратно в гостиную. По одному из центральных каналов начался Гордон Рамзи: он консультировал плачущего повара, который потерял все свои микроволновки.
Вернулся Джим: риелтор говорит, что квартирой Крейга заинтересовались две пары. Судебно-медицинская экспертиза закончена, так что Джим выставил квартиру на продажу, чтобы начать выплачивать гонорары адвокатам. Одна из пар ждет ребенка. Я представляю, как они ходят по квартире, взявшись за руки, заглядывают в наши гардеробы и говорят о том, какой «приятный вид с балкона». Заглядывают в кухонные шкафчики, которые у меня на глазах Крейг мастерил своими руками той осенью, когда мы познакомились. Мы тогда забрали из приюта Дзынь – маленький теплый клубок карамельного мороженого, который лизнул меня в щеку и перестал дрожать, как только я взяла ее на руки. Сейчас мне только таким способом удается отобрать Дзынь у Джима.
Суббота, 28 июля
1. Кафе, в которых тосты или кексы заранее намазывают маслом.
2. Тип, который продолжает кидать нам в щель для писем непонятные записки.
3. Ведущие прогноза погоды, которые стоят среди такого урагана, что кажется, он в состоянии выдуть у человека из глаз катаракту, и говорят: «Ветер сегодня такой силы, что даже не верится».
Библия моя, похоже, не в состоянии дать толковый совет, как не чувствовать себя такой разбитой – ну, если не считать фразочек вроде «Посвяти все помыслы Господу Богу» или «Длань Господня подымет тебя, если будешь верить». А вообще неплохое чтиво. С Далилой они, конечно, намудрили: клинический случай.
Пришло сообщение от Марни: «Как насчет похода по магазинам за беременными шмотками? Я могу быть шофером! Марни x».
Я по-прежнему злилась, что она так долго мне не писала, но она предлагала меня подвезти, поэтому – дареные кони и все такое.
По дороге туда были ужасные пробки, но Марни пребывала в отличном настроении, и, когда есть о чем поболтать, часы, проведенные в машине, вообще не ощущаются. Мы рассказывали друг другу о своих семьях и о том, как все наши родители умерли, как я почти не разговариваю с Серен, которая живет в Сиэтле, а Марни почти не разговаривает со своим братом Сандро, который живет в Италии и ведет там художественные курсы для взрослых.
– Из-за чего вы с ним не разговариваете? – спросила я.
– Ну знаешь, как бывает: мы вырастаем и все больше друг от друга отдаляемся… – сказала она и в подробности вдаваться не стала. – А у вас с Серен разве не так?
– Нет, Серен говорит, что я психопатка, как и наш отец.
Марни оторвала взгляд от дороги.
– Ты правда психопатка?
Я пожала плечами.
– Немножко.
Она рассмеялась. Видимо, решила, что я шучу, не знаю. Мы поиграли в буквы на номерах машин, а еще у нее в бардачке обнаружились мармеладные бутылочки и кислые вишневые леденцы, а в плейере – Бейонсе, так что я была на седьмом небе.
– Тим не любит, когда я ем сладости дома, – сказала она и тут же прикусила губу, будто пожалела, что проговорилась. – Он подсадил меня на чернику, и теперь я ем ее вместо конфет. Черника – это невероятно полезно.
– Да, мне Элейн прочитала лекцию о пользе черники. Она мне готовит такие, знаешь, мерзкие батончики из черники, чтобы я ими перебивалась, когда проголодаюсь. На вкус точь-в-точь использованный чайный пакетик вперемешку с ногами. А почему Тим не разрешает тебе есть сладкое?
– Боится диабета и всего такого.
Из колонок зазвучала Halo, и, к моей огромной радости, Марни выкрутила громкость на максимум.
– Это моя любимая! – сказала она.
– Моя тоже, – соврала я. Вообще-то моей любимой была 6 Inch из альбома Lemonade, но мне не хотелось нарушать красоту момента.
Скоро мы уже пели. Ничуть не стесняясь. Замахивались даже на самые высокие ноты. Это было так легко, так естественно. Как будто мы дружим уже много лет. А все благодаря Королеве Би[637]. Мы пропели всю песню до конца…
И тут у нее зазвонил телефон.
Он звонил дважды, оба раза это был Тим: сначала спросил, где она и с кем (мне пришлось сказать: «Привет»), а потом – есть ли у них дома порошок от муравьев. Большую часть времени говорила Марни, и я заметила, что она постоянно спрашивает одобрения. «На ужин котлеты по-киевски, ничего?» и «Я вернусь около шести, ничего?» Его голос показался мне похожим на дедушкин.
– Мой дедушка тоже всегда контролировал бабушку, – сказала я, когда она закончила разговор.
– Нет-нет, дело не в этом, – возразила Марни, впервые за все время не улыбнувшись и не хихикнув в конце фразы. – Просто он обо мне беспокоится, особенно сейчас.
– Бабушка винила меня в дедушкиной смерти. Она говорила, что это я его убила.
Марни быстро оглянулась и включила поворотник, чтобы съехать с трассы. Мы остановились перед светофором.
– Почему она так говорила?
– Потому что это произошло у меня на глазах. Он пошел купаться, и у него случился сердечный приступ. Он любил плавать в реке. Я сидела на берегу, смотрела на него и ничего не делала. Он утонул.
– О господи, – сказала она; как раз зажегся зеленый. – Сколько тебе было?
– Одиннадцать.
– Ну конечно ты не могла ничего сделать, ты была совсем маленькая. Это ужасно, когда взрослый человек возлагает такую ответственность на ребенка.
– Наверное. Она меня в то лето еще и с мистером Блобби[638] познакомила. Настоящей садисткой была моя бабуля.
Она не засмеялась – только похлопала меня по коленке. И я решила, что расскажу ей. Слова были заряжены и готовы вылететь наружу: я приготовилась рассказать ей о том, что в то утро я видела, как дедушка ударил Серен за то, что она не принесла из курятника яйца, и что мне захотелось его убить. Столкнуть его с лестницы или в цементный раствор или обрушить топор ему на затылок, пока он укладывает дрова в поленницу. Но я так и не сказала этого Марни. Не сказала, что наблюдать за тем, как дед тонет, было для меня исключительным наслаждением. Я оставила это при себе, потому что Марни похлопала меня по коленке и, видимо, для нее действительно было важно, что я ни в чем не виновата. Мне понравилось это ощущение. Не хотелось, чтобы оно заканчивалось.
В торговом центре было море людей, и у меня, в отличие от Марни, которой доставляло удовольствие шататься по магазинам и примерять вещи, во всем организме не имелось ни одного малюсенького атома, которому было бы какое-то дело до одежды для беременных. Марни себе так ничего и не купила – даже из тех вещей, которые ей очень понравились. Платья, охарактеризованные ею как «убийственные» или «шикарные», она прикладывала к себе и тут же возвращала обратно на вешалки. Когда я ей на это указала, она ответила:
– А, да я все равно наверняка не буду их носить. Деньги на ветер.
– Он тебе, наверное, раз в неделю выдает фиксированную сумму, да?
– Нет, – сказала она. – У меня свои деньги.
– Дедушка выдавал бабушке еженедельное довольствие, но она и его никогда не тратила. Все припрятывала. Я так и не узнала почему.
На обед мы заскочили в кафе при универмаге «Джон Льюис». Я заказала блинчик с лимонным и ванильным мороженым, а Марни – салат.
– Господи, да возьми себе хоть немного углеводов, – сказала я, пока мы стояли у прилавка и смотрели, как подавальщик зачерпывает для меня шарик ванильного. – У тебя же слюнки текут!
– Мне нельзя, – сказала она и прикусила губу.
– Почему?
– Скользкая дорожка, сама знаешь!
Мы сели, и рядом с тарелкой Марни тут же оказался телефон.
– Ну, расскажи мне про своего Тима, – попросила я. – Какой он?
Ее выражение лица сразу изменилось, и голос понизился:
– Он занимается пластиковыми стеллажами, управляющий отделения на кольцевой дороге. Работать приходится допоздна, но ему нравится.
– А ты что делала до декрета?
– Работала в муниципалитете – администратором в отделе вывоза мусора. Но это только последние полгода. До этого я была танцовщицей.
– И что ты танцевала?
– Балет и чечетку. Вела уроки.
– А почему перестала?
– Ну, мы перебрались сюда из-за работы Тима, а потом я забеременела.
– Но ведь ты сможешь когда-нибудь вернуться к танцам?
– Вряд ли. В муниципалитете платят лучше. Но танцевать мне, конечно, нравилось.
Телефон рядом с ее тарелкой зазвонил.
– Извини, я быстро… Аюшки… Ага… было бы здорово… мне нравится… Да, мы все еще с Рианнон. Заехать за чем-нибудь?.. Хорошо… Целую.
Она вернула телефон на стол.
– Тим? – спросила я, жуя блин.
– Да-а, – улыбнулась она, театрально закатив глаза. – Бронирует отель на следующие выходные. Шесть лет брака – что-то вроде бэбимуна.
– Шесть лет, – проговорила я. – Это, кажется, деревянная свадьба?
– Я не знаю, – сказала она.
– Деревянная фигурка для сада или еще какое-нибудь садовое украшение?
– Он не любитель украшений. Мне от мамы досталась целая коллекция разных фарфоровых штучек, но выставлять их на видное место мне не разрешается.
– Не разрешается?
– Да ну, это всего лишь кучка балерин с отколотыми пучками. Я в них в детстве играла, как в куколки. Мама покупала мне по одной за каждый сданный экзамен.
Я по-настоящему хороша в нескольких вещах: умею защищать беззащитных, не выходить из роли нормального человека, которого можно пускать в приличное общество, и легко угадываю в людях уязвимость. Я угадываю ее так же безошибочно, как запах дерева карри в саду, полном роз. От Марни уязвимость исходила буквально волнами.
– Ты уверена, что это не Тим заставил тебя бросить танцы?
Она одновременно нахмурилась и рассмеялась.
– Да нет же, это был мой выбор. Но вообще он прав: зарплата там просто отстой. – Она погладила себя по животу. – Я ни о чем не жалею. У меня есть все, о чем только можно мечтать. Прекрасный дом, стабильная работа, и к тому же вот-вот родится здоровый малыш…
Дедушка заставил Медовый коттедж чучелами животных. Ласки, горностаи и крошечные птички, которых он сшибал с деревьев из пневматики. Бабуля их терпеть не могла. Говорила, что у них такой вид, будто они бесконечно страдают от боли. Сама она любила заварочные чайники «Каподимонте», амуров и фарфоровые розочки, но хранила все это завернутым в пузырьковую пленку в коробках, потому что «они только и делают, что бьются».
– По-моему, надо выставить твоих балерин на всеобщее обозрение, – сказала я Марни, собирая ванильную лужицу блином.
– Да ладно, ерунда, – сказала она и снова поковырялась в салате.
Я собиралась спросить, что значит «ерунда», но она пронзила вилкой латук и перескочила на другую тему:
– Так ты и после рождения ребенка планируешь жить с родителями Крейга?
Я не успела рта раскрыть, как ее телефон снова заверещал.
– Аюшки, зай… А, да, конечно, заскочу… хорошо… ага, все еще с Рианнон. О, здорово. Ага, ладно. Спасибо, мой хороший, увидимся. Я тебя люблю… Пока.
У меня брови полезли на лоб от изумления.
– Надо купить картошки. Так на чем мы там остановились?
– На том, что мы с тобой разговаривали, а тип, с которым ты спишь, позвонил тебе два раза, и оба раза – ни о чем.
Она продолжала хрустеть салатом. Мы сидели и молча смотрели, как мамаши сражаются с колясками, их дети скачут туда-сюда, старые друзья встречаются и обнимаются. За соседним столом папа обсуждал с двухлетней дочкой выбор, представленный в меню, как будто учил ее читать. Когда им принесли еду, он нарезал жареную картошку на ее тарелке и показал, как на нее следует дуть. Девочка не захотела есть сама и потребовала, чтобы он ее кормил, поэтому одной рукой он пользовался, чтобы поесть самому, а второй закладывал еду в рот ребенка.
Спустя некоторое время наш разговор возобновился, и нам снова было легко друг с другом: я рассказывала про ЖМОБЕТ и умоляла, чтобы Марни в следующий раз пошла туда со мной и защитила меня от промывания мозгов их насильственной добротой. Я стала рассказывать ей про смешные прозвища, которые всем им придумала…
И тут ее телефон зазвонил снова. Я увидела на экране: звонит Тим. Марни состроила извиняющуюся гримасу.
– Это последний раз, обещаю… Да, милый… ага, думаю, да… О, здорово, молодец… да, по-моему, это классная м…
Я выхватила телефон у нее из руки и нажала на кнопку отбоя.
Марни вспыхнула и вцепилась в телефон.
– Ты что? Зачем?!
– Ну, во-первых, затем, что это невежливо – отвечать на звонки во время разговора…
– У него перерыв на обед! В другое время он мне не сможет позвонить!
– …а во-вторых, твой муж ведет себя как невозможно унылое говнище.
Она перезвонила ему и следующие десять минут без передышки извинялась и на профессиональном уровне сносила его вонь и истерику, пока я доедала торт и допивала чай. Вернувшись за стол, она медленно выдохнула.
– Вроде ничего. Обошлось.
– Слава тебе господи, – сказала я, не переставая жевать. – А то я так волновалась.
– Рианнон, зачем ты это сделала?
– Затем, что ты делишь постель с врагом. И я решила вмешаться.
– Пожалуйста, никогда больше так не делай.
Повисло молчание.
– Эллисон, воспитательница из Прайори-Гарденз, длительное время подвергалась домашнему насилию.
– Я НЕ ПОДВЕРГАЮСЬ ДОМАШНЕМУ НАСИЛИЮ! – закричала Марни.
Несколько человек оглянулось. Она втянула плечи.
– Я и не говорю, что ты подвергаешься.
– Ты просто его не понимаешь. У меня все в порядке.
– А ты объясни мне. Попробуй – вдруг пойму?
Марни нахмурилась.
– Вообще-то это вообще не твое дело.
– Два «вообще».
– Неважно.
– Покажи мне свой телефон.
– Что?
– Покажи мне телефон.
– Нет.
Я снова выхватила трубку у нее из рук, и Марни попыталась отнять ее обратно.
– Рианнон, отдай! Сейчас же верни мой телефон!
– Люди добрые, к беременной пристают! – заорала я, и еще несколько человек оглянулось посмотреть, как я отбиваюсь от приставаний, но во всем кафе не нашлось ни одного человека, которому стало бы по-настоящему интересно. Очень типично. Беременные почти невидимы человеческому глазу.
На заставке у Марни стояло совместное селфи с Тимом. Она улыбалась, а он стоял у нее за спиной и обнимал – как будто пытался задушить. Хмм, по-арийски привлекательный, но, на мой вкус, уж слишком живой. Я заглянула в историю звонков и сообщений и, утвердившись в своих подозрениях, вернула телефон. Щеки у Марни пылали, она подхватила куртку и торопливо ее натягивала.
– Пятьдесят семь звонков. За два дня. И при этом вы с ним живете вместе.
Она на меня даже не взглянула. Перекинула ремешок сумки через плечо и выбралась из-за стола.
– Сто семьдесят шесть сообщений за неделю, – крикнула я ей вдогонку, пока она ковыляла – на максимальной возможной скорости – прочь из кафе.
Она резко обернулась.
– И что? Он обо мне заботится. Я тебе говорила!
Мы зашли на эскалатор.
– То, что вы женаты, еще не означает, что ты ему принадлежишь. Такое только в песнях дурацких панк-рокеров бывает!
– Он не твой дедушка, понятно? И не тот тип из Прайори-Гарденз. Он служил и любит, чтобы все было как следует, – и немного за меня волнуется, вот и все. Я его понимаю. Понимаю, почему он такой, и мне с ним нормально. Я его люблю. Все, разговор окончен.
– Нет, не окончен. Это он заставил тебя уйти из балета?
Она не ответила.
– Он тебя бьет?
Я пыталась придумать что-нибудь поддерживающее, что говорят женщинам в подобных ситуациях, но ничего не приходило в голову. Передо мной были лишь ее глаза – сухие, потому что она не позволяла им наполниться слезами, и я не видела иного способа помочь ей, кроме как отправиться прямиком на пластмассовую фабрику и анально изнасиловать каким-нибудь острым предметом это мерзкое чмо, больше всего напоминающее лоток для кошачьего туалета.
Марни зашагала вниз по эскалатору.
– Эй, а мне что теперь – на автобусе домой ехать? – крикнула я ей вслед.
Она дождалась меня внизу. Я спустилась и молча встала с ней рядом.
– Он меня не бьет. Честное слово. Я нужна ему. Но я больше не хочу об этом говорить, хорошо? Я тебя очень прошу, пожалуйста. – Она понизила голос до шепота. – Просто побудь сегодня моей подругой.
Почему-то слово «подруга» на меня подействовало. Я не хотела, чтобы она уходила, и не хотела, чтобы она злилась. Я хотела и дальше быть ее подругой.
– Давай куда-нибудь сходим, хочешь? Например, в музей?
– Почему в музей?
– Когда я была маленькой, мы с другом всегда ходили в музей. Давай, а?
Она взглянула на телефон, и я опомнилась:
– А, извини. Во сколько Геббельс велит возвращаться в Шталаг?
Она засмеялась – к моему удивлению.
– В шесть.
– Тонна времени! – сказала я. – Пойдем! Это недалеко.
Мы поехали по городу, больше ни разу не упоминая Того, Кого Нельзя Называть, и я провела Марни импровизированную экскурсию по Бристолю и бухте. Мы неспешно прогулялись по Парк-стрит, в шляпном магазине попримеряли шляпы, а в обувном – туфли и, наконец, дошли до моего любимого места – музея. Для начала я показала ей главные хиты – сувенирную лавку, египетские мумии, камни и самоцветы, аметист размером с мою голову и сталактит, похожий на член. Потом – чучел, собирающих пыль в своих огромных стеклянных ящиках, – Мертвый Зоопарк, как мы с Джо его называли. Запах Мертвого Зоопарка (затхлый и едкий от старости) я уловила еще издали и потянулась к нему, будто моль. Мы нашли гориллу Альфреда – пожалуй, самого прославленного уроженца Бристоля.
– Мы с Джо любили представлять себе, что мы в джунглях и все это – наши звери, – рассказывала я Марни. – По ночам мы жили в цыганском таборе, а мумии то и дело оживали, так что нам приходилось прятаться, чтобы они нас не схватили. Альфред рычал и бил себя кулаком в грудь, и тогда мумии разбегались. Вот он – Альфред. Когда приходишь сюда, с ним обязательно надо поздороваться. Такой уж в Бристоле закон.
– Здравствуйте, Альфред, – сказала Марни и помахала ему рукой. – А кто такой Джо?
– Джо Лич. В детстве он был моим лучшим другом. Но я знала его всего несколько лет. Он погиб. Попал под машину.
– О, какой ужас. Извини!
– Говорят, когда Альфред еще жил в зоопарке, он бросался в людей какашками и писал на них, когда они проходили мимо его клетки. А еще ненавидел бородатых мужчин. Я тоже не люблю бородатых. Не доверяю им.
Марни рассмеялась.
– Тим носит бороду?
Она прищурилась и ответила:
– Нет, не носит.
– Ну это я так, на всякий случай. Мы с Джо торчали здесь часами.
– Пахнет здесь странновато. И у некоторых животных такой грустный вид.
– Да, но ты посмотри на тех, которые ухмыляются! У них вид безумный!
– Это правда.
– Неужели ты не впечатлена? Меня смерть всегда завораживает.
– Меня – нет, – ответила она. – Мне от этого скорее жутковато.
Она двигалась мимо стеклянных витрин с опаской, как будто оцелот, суматранский тигр или стеклянноглазый носорог в любой момент могут выбить стекло и растерзать ее.
– Тут еще где-то есть додо, – сказала я. – Джо его больше всех любил.
– У тебя здесь такой счастливый вид, – заметила Марни.
– Да, наверное. В детстве я была счастлива. До Прайори-Гарденз. И потом, когда дружила с Джо. С Крейгом тоже. А потом – не очень.
Слова мои как будто растревожили Марни, и она всю оставшуюся прогулку о них думала. Время от времени заговаривала об этом вслух, но потом, видимо, списала все на Крейг-в-тюрьме и отца-ребенка-нет-рядом.
После сувенирного магазина (где Марни опять обратила внимание на несколько вещей, которые ей понравились, но покупать ничего не стала) мы зашли в «Рокотиллос» на другой стороне улицы, где мы с Джо Личем съедали на завтрак маленькую порцию оладий с молочным коктейлем и на слабо плевались замороженными вишнями в официантов. Мы с Марни сели на табуреты, с которых можно смотреть в окно и разглядывать улицу. Она сказала, что не голодна, но я заказала ей безумный коктейль из шоколадного брауни со взбитыми сливками и соусом из соленой карамели, как и себе, и она все допила как миленькая. Небо потемнело, и по окну зашелестели капли дождя.
Она с упоением сосала трубочку.
– М-м-м, я уже забыла вкус шоколада. Но ведь сладкое – это так вредно.
– Тим боится, что ты поправишься?
Она кивнула, по-видимому, забывшись, и пожевала кончик трубочки.
– Но вообще он просто из-за диабета переживает. Считает, что жир мне совсем ни к чему.
– Ага, тем более что жирное тело почти не чувствительно к побоям.
Марни закатила глаза, как будто знала меня уже сто лет и хотела сказать что-то вроде «ну, Ри опять в своем репертуаре».
– После рождения ребенка многое меняется. Мужчины могут… отбиться от семьи. Наверное, этого я боюсь больше всего. Я бы этого не перенесла. Мой отец изменял маме, и это разбило сердце и ей, и мне.
– Значит, если бы Тим изменил тебе, ты бы решилась от него уйти? – В голову пришла гениальная идея.
– Даже не думай! – твердо сказала Марни. – Я тебе этого не прощу.
Гениальная идея вышла обратно.
– Я бы хотела познакомиться с Тимом.
– Зачем?
Я зачерпнула ложечкой сливки из коктейля.
– Просто из дружелюбия.
– Но ведь ты не дружелюбная, – хихикнула она.
– Но с тобой-то я дружу, правильно? Разве что-то не так?
Она посмотрела в окно, но я понимала, что для нее главное было не смотреть на меня.
– Он собирается к Пин – будут угощать сыром с вином. А еще она планирует большую вечеринку с фейерверками в ноябре в честь своего дня рождения. Намечается что-то шикарное.
– О боже, – простонала я. – Надеюсь, меня она на все это приглашать не собирается.
– Конечно, собирается, – сказала Марни. – Ведь ты теперь член банды.
– О нет. Мне это нужно примерно так же, как дыра в матке.
– У Пин потрясающий дом. Они миллионеры.
– Ну я в шоке.
Я выдула вишенку в проходящую мимо официантку. Не попала.
Снаружи лило уже как из ведра. Люди проносились мимо окна с портфелями на головах и накрывшись импровизированными капюшонами из газет.
– Тогда о чем будем разговаривать? – спросила я. – Выбирай ты. Спрашивай, что хочешь. Все, о чем когда-либо хотела спросить. Прайори-Гарденз, Крейг, что угодно. Сезон охоты открыт.
Марни уставилась в окно и два раза ковырнула коктейль ложкой, прежде чем наконец спросить:
– Если сосчитать каждую падающую каплю дождя, сколько всего наберется?
– А?
Она засмеялась.
– Обожаю такие немыслимые вопросы, а ты? Когда я над таким задумываюсь, чувствую себя совсем малюсенькой в этом мире. Например, сколько времени потребуется, чтобы сосчитать все песчинки на пляже Монкс-Бей?
– По-моему, ты единственный человек в этой стране, кто при встрече не хочет спросить меня о Крейге.
– Это ведь не мое дело, правильно?
– Правильно.
– А вот еще вопрос, – сказала она, и где-то в глубине ее глаз снова вспыхнул свет. – Как понять, ты настоящий человек или просто кому-нибудь снишься?
– Это, кажется, текст песни Take That?
Сидя на скамейке перед длинной столешницей прилавка, мы обе болтали ногами, как будто снова стали маленькими девочками. Как жаль, что на самом деле этого не произошло.
Не знаю, сколько мы так просидели, но нам хватило времени, чтобы одолеть на двоих еще один безумный коктейль – на этот раз замешанный на вишневом печенье – и съесть по куску черничного пирога, а вопросы у нас все не кончались.
– Почему море соленое?
– Кто подбирает какашки за собакой-поводырем?
– Ты помнишь момент, когда перестала быть ребенком?
– Какое было самое первое слово в истории?
– Ты слышишь, как с тобой разговаривает твой ребенок?
На это я, конечно, сказала «нет». Картой «сумасшедшая» ходить пока было рано.
– Какую мудрость ты бы хотела передать своему ребенку? – спросила Марни.
– Не знаю, – сказала я. – У меня мозг напрочь очистился.
– Мне нравится «Найди свою благодать», – сказала Марни. – Я однажды услышала, как кто-то это сказал, и запомнила навсегда. Вот для тебя, например, благодать в чем?
– Не знаю. Я ее еще не встречала.
– Ты в музее сказала, что в детстве была счастливее, чем сейчас. А что, если твое счастье в детях? Вот родишь ребенка – и почувствуешь благодать? А?
– М-м-м. Жизнь полна неожиданностей. Наверняка никогда не знаешь.
– Детских неожиданностей, – улыбнулась она.
– Я сама себе до сих пор кажусь ребенком.
– Рианнон, у тебя все будет хорошо. Все наладится. Просто вдруг щелкнет – и встанет на место. И тогда ты больше не будешь сомневаться в том, кто ты такая.
Я улыбнулась со всей искренностью, на какую способно мое лицо. Насколько все было бы проще, если бы эта искренность была настоящей.
Вторник, 31 июля
1. Взрослые люди, которые боятся собак. Господи, может, уже как-то возьмете себя в руки?
2. Те, кто делает всплывающую рекламу. И вообще все, что внезапно всплывает или выскакивает.
3. Вуди Аллен.
– Не понимаю, – проговорил Джим, хрустя своими неизменными цельнозерновыми хлопьями, – неужели совсем никто не бронирует?
– К сожалению, совсем, – кивнула я, напустив на себя как можно более убитый вид.
– Ну что ты, моя хорошая, не расстраивайся. Если хочешь знать, я во всем виню наше министерство туризма. Кому захочется сюда приезжать? Для детишек ничего интересного. Фуникулер уже лет тридцать не красили. Муниципалитет все выше и выше задирает цены, так что маленькие магазинчики не справляются и вынуждены закрываться, а новый досуговый центр все никак не достроят! Они нам его уже лет шесть обещают.
Заметьте: меня он не винит ну вот нисколечки. Заметьте: сам он на «Эйрбиэнби» не заходит, ничего там не проверяет. Доверие, понимаете? Полное и безграничное. Иногда Джим кажется мне просто невыносимо сексуальным – ничего не могу с собой поделать.
Я поднимаюсь обратно в свою комнату, и на лестнице у меня снова плывет перед глазами – видимо, смена высоты вызывает головокружения. Вчера по дороге к Дому с колодцем это тоже случилось. Я не меньше получаса лежала на могиле Эй Джея, пока не отпустило. Наверное, что-то с давлением. Если так пойдет и дальше, придется повсюду носить шоколадку на экстренный случай, как будто я сама себе сенбернар[639].
Изучила соцсети Тима Прендергаста, чтобы представлять, с кем имею дело. На аватарке у него фотография откуда-то с пляжа, где он сунул лицо в стенд с отверстием на месте головы: толстяк в полосатом купальнике и в курортной шляпе с надписью: «Поцелуй меня, детка!»
Оборжаться.
Глаза у него голубые с ледяными осколками. Мне даже встречаться с ним не надо, чтобы понять, что это заплесневелый говнюк высочайшей пробы. И для человека, который объявляет себя «дикарем» и любителем дальних прогулок по холмам, он как-то уж слишком много времени тратит на преследование знаменитостей в Твиттере. Ну, вы наверняка тоже таких знаете: ставят оценку всем их книгам/фильмам/сериалам; без конца их тегают и пишут что-нибудь типа: «Видел вас сегодня на „Шоу одного“, классно!» или «Крутой фильм получился – вы все-таки большой талант! Нам так повезло, что вы у нас есть!» – а потом вымаливают у них бесплатные билеты и чтобы они где-нибудь упомянули их имя. Хуже всего – это когда ему отвечают. Он делает ставки на старую добрую логику: люди поверят во что угодно, если их похвалить. И это правда работает!
Честное слово, я не понимаю, что Марни в нем нашла.
Кстати, от нее с субботы не было вестей. Я отправила два сообщения, но она ни на одно не ответила. Может, он ее уже задушил? Я знаю, где они живут: в одном из тех новых домов на Микаэлмас-корт. Она упоминала это на встрече клуба беременных и сказала, что номер дома у них как раз такой, сколько лет они вместе, – пятнадцать.
Тип из «Плимут Стар» сегодня опять торчал на крыльце, а с ним еще несколько человек из разных желтых газет. Честно говоря, он такой аппетитный, что мне до мурашек нравится его заводить – играть роль запретного плода, ведь теперь-то я знаю, как сильно он хочет вылизать мне задницу. Мне даже стало его жаль, когда он протискивался, чтобы первым закидать меня вопросами, пока я гордо дефилировала по центральной дорожке на каблуках и в роскошном топе, как будто я на Парижской неделе моды.
– Вы пончики купили? – крикнула я ему.
– Вы что, не шутили?
– Конечно нет! – ответила я с улыбкой, проскальзывая через калитку.
Ох, мамочки, ну я сегодня была просто красотка. Уже из-за забора оглянулась на него, и он улыбнулся так, будто у нас с ним секрет.
Сухие трусы – в прошлом.
Среда, 1 августа
Ездила в квартиру за оставшимися вещами, по дороге всего один раз останавливалась поблевать на обочине. В остальном – ничего примечательного.
Квартира практически пустая: барахло Крейга почти подчистую отправили на хранение. Брызги крови Эй Джея по-прежнему на месте – человеческому глазу невидимые, но на взгляд психопата прекрасно различимые. Правда, теперь они скорее коричневые, чем красные.
Миссис Уиттэкер освободила квартиру – уехала жить в Маргейт к своей сестре Бетти. Ее «больше нельзя оставлять без присмотра» – как проинформировал меня Рон-Листодуй в лифте, наматывая на локоть удлинитель.
– А кто-нибудь в ее квартиру уже вселился? – спросила я.
– Пока нет, – ответил он. – Но вчера туда приезжали из клининговой компании, так что, видимо, риелтор кого-то нашел.
– Наверное, оно и к лучшему, – сказала я, стараясь не думать о том вечере, когда пилила тело в ванне. Плод этого не любит.
Я люблю представлять папочку живым, а не разрезанным на шесть частей на полу в ванной у какой-то старухи.
Потом я купила кексы «Райс Криспи» и букет гербер и роз и отправилась домой к Лане. Я не была уверена, что она по-прежнему живет в квартире над благотворительным магазинчиком, но – о чудо! – когда я позвонила, она открыла дверь. Она хотела было захлопнуть ее прямо у меня перед носом, но я успела выставить руку и ей помешать.
– Пожалуйста, Лана, разреши мне войти. Я пришла извиниться.
Она открыла дверь пошире, и я впервые увидела, что натворила. Все ее лицо ото лба до подбородка было фиолетовым – я чуть не расхохоталась, но вовремя удержалась.
– Поразительно, что ты на меня в суд не подала, – сказала я. – Кстати, зря.
– Ну да, – сказала она. – Я просто решила, что, в общем-то, у тебя было на это право.
– Спасибо. Но все равно мне ужасно стыдно, прости меня, пожалуйста. Я купила кексы.
Она впустила меня, и я пошла за ней по узкой лестнице: эдакий дом Анны Франк, только с кучей рекламных писем и с прутиками для прижимания ковра на ступеньках.
Я прошла мимо спальни, дверь была закрыта неплотно: покрывало с кровати сброшено, тут и там валяются комки одежды – трусы, носки, уродские пижамные штаны с миньонами, халат, забытый на постели. На той самой постели, где она стонала в горячее ухо моего парня и прикусывала его мочку, пока ее вагина обхватывала его член и он снова и снова в нее входил…
– Я поставлю чайник, – сказала она, кивая на диван в гостевой зоне.
Разделочная поверхность тесной бежевой кухоньки была сплошь замусорена: десертные тарелки с застывшими лужицами масла, грязные стаканы, липкие вилки и ножи, жирные сотейники и сковородки, в которые въелась древняя яичница-болтунья.
– Как дела в «Газетт»? – спросила я, когда она принесла мне кружку чая.
На диване лежал фиолетовый флисовый плед, скомканный в форме гнезда, в котором она смотрела «Выгодную покупку». Я села в кресло.
– Меня отстранили от дел, но пока продолжают платить, – сказала она, усаживаясь и заворачиваясь в плед. – Уже нашли мне замену.
– Я знаю, каково это, – отозвалась я.
– Кэти Дракер? – спросила Лана. – Ага, она удобная, подстроится под кого надо. Ты знаешь, что Лайнус вернулся после своей глазной операции? Тут надолго заболевать нельзя – сразу кто-нибудь захватит твое место! Ты сама-то думаешь возвращаться?
– Да нет, вряд ли. Без них такая свобода на душе.
– А я скучаю, – сказала она.
– Ну что, будем говорить о слоне в комнате или предоставим ему тихо обосраться в уголочке?
Лана сделала глубокий вдох и поставила кружку на стол.
– Я не могу поверить в то, что Крейг на такое способен.
– А я уже ни в чем не уверена, – сказала я, тоже опуская кружку. – Не хочу в это верить, но улики, Лана.
– Но ведь как минимум в Новый год он точно был со мной.
– Всю ночь?
– Ну не всю, но…
– Где вы были – здесь?
– Да.
– И во сколько он ушел?
– После курантов – где-то в четверть первого?
– Полицейские говорили, что Дэниела Уэллса убили между полуночью и четырьмя утра. Я не слышала, как Крейг вернулся.
– А как же два других убийства?
– Он говорил, что двенадцатого февраля ходил с друзьями в паб. Гевина Уайта убили в парке около десяти вечера. Ребята говорят, что примерно в это время он выскакивал на улицу покурить. Я просто хочу сказать, что вероятность существует.
– О боже. Ну а женщина в каменоломне! Ведь это точно был не он, правда?
– Я не знаю. Там все было в его следах.
– Но он тогда был в Лондоне и просто не мог ее убить!
– Я в таком же шоке, как и ты, – сказала я, поймав в стеклянном шкафчике отражение собственного лживого лица. – Я знаю только одно: я боюсь. Боюсь, что, если его выпустят, он придет за мной – потому что я не предоставила ему алиби. Когда я сказала, что не буду ради него лгать, он стал немножко как тот тип в «Лице со шрамом».
– Меня он тоже просил.
– Ну вот видишь, – сказала я.
– Но на Новый год я действительно была с ним. Какое-то время.
– Лана, просто доверься собственной совести. Я должна думать о ребенке. Что, если его выпустят – и он причинит нам вред?
– Не говори так.
– Если тебе дорога жизнь, держись от него подальше.
– Я его уже несколько недель не видела. Да я бы и не стала с ним встречаться, теперь уж точно.
– Но ты все равно собираешься предоставить ему алиби на новогоднюю ночь?
– Это не алиби, это правда.
– Ты была с ним до того момента, как он убил этого человека и отрезал ему член. Интересно, что об этом подумает полиция?
Она заломила руки.
– Но не могу же я врать полиции.
– А никто не просит тебя врать. Просто подумай как следует, прежде чем заявлять, что он был с тобой всю ночь. Потому что если он пойдет ко дну, то и тебя утянет за собой. Такой уж это человек. Я понимаю, что это не умещается в голове, но мы должны защитить самих себя. Крейг способен на все.
После Ланы я заскочила в город забрать из аптеки витамины для беременных и «Гевискон». У стойки с косметикой увидела Клавдию. Она меня не заметила.
Тетечка Клавочка!
Я совершенно не скучаю по «Газетт». Да и с чего бы? С чего мне скучать по высокомерной манере Клавдии раздавать поручения, озабоченности Рона, необходимости то и дело прерывать работу, чтобы налить кофе людям, которые настолько просвещеннее меня, что не в состоянии налить себе кофе сами? С чего скучать по Блядозавру Рексу по имени Лайнус Сиксгилл и его невыносимым попыткам быть смешным? И, просто чтобы вы знали, мне плевать на то, что он теперь носит глазную повязку: если у тебя рак, это еще не значит, что задница у тебя внезапно засияла чистотой.
Вот по гномику, который стоял у меня на мониторе, я скучаю. Только по нему.
Это мой папочка подарил!
А еще я встретила одну из ЛОКНО, Анни: она выходила из «Дебенхэмс», толкая перед собой коляску. Анни и Пидж в итоге проявили себя неплохими подругами: обе по отдельности сходили в полицию, чтобы сообщить о своих подозрениях относительно того, что Крейг применял ко мне насилие (они видели у меня синяки, а еще рассказали, что на вопросы о нем я всегда отвечала уклончиво). Но это-то и понятно: я ведь не забывала про Спектакль и старательно играла роль несчастной девицы, затравленной и зомбированной собственным парнем. Я невинная жертва. Отрицать, отрицать и еще раз отрицать. Кончилось все тем, что в итоге даже им надоело иметь со мной дело. Люди, От Которых Невозможно Отвязаться, отвязались сами, вопрос закрыт.
Впрочем, мне удалось не попасться на глаза ни Анни, ни Клавдии, и я была так озабочена тем, чтобы избежать встречи с людьми, которых знаю, что в итоге столкнулась нос к носу с тем, кого вообще не должна была знать!
Хитер, она же женщина с желтым шарфиком, которую я по ошибке спасла в ту ночь, когда убила двоих насильников у каменоломни. Сегодня шарфик на ней был бледно-лиловый. Она нагнала меня у цветочного сада.
– Рианнон? – выговорила она, широко распахнув глаза. Едва дыша. Как будто это было для нее важно. – О господи!
– Нет, – чуть слышно отозвалась я и, вместо того чтобы пойти, как планировала, к кондитерскому ларьку «Куки Карт», развернулась в сторону парковки, расположенной позади большой церкви, где моя машина была в относительной безопасности.
Но Хитер преградила мне путь.
– Я каждый день надеюсь, что где-нибудь вас встречу. Мы можем поговорить?
Я опять изменила направление – свернула на тропинку, идущую вдоль реки. Хитер не отставала от меня и пыталась завязать разговор.
– Я чуть ли не каждую неделю хожу в редакцию «Газетт», все надеюсь застать вас там…
– Я там больше не работаю.
– Мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста, уделите мне минутку.
– Нет. Твою мать, я так и знала, что вам нельзя доверять. Отвалите.
Мой тонкий намек до нее не дошел. Пружинящие подошвы ее туфель преследовали меня, как открывающие аккорды Billie Jean[640].
– Пожалуйста, выслушайте меня. Я вас надолго не задержу, честное слово.
Я уже отчетливо представляла, как она лезет на капот моей машины – настолько отчаянным был ее голос, – так что в конечном итоге мы все-таки сели на скамейку в цветочном саду, и со стороны нас можно было принять за двух коллег, устроившихся изящно перекусить на природе в обеденный перерыв. А вовсе не за тех, кем мы были на самом деле: жертву изнасилования и ее героическую спасительницу – серийную убийцу, предающихся воспоминаниям о кошмарной ночи, когда одна напрочь слетела с катушек и прикончила двух мужиков, чтобы спасти злополучную задницу другой.
– С той ночи я постоянно о вас думаю.
– Звучит так, будто у нас роман, – сказала я и огляделась, не слушает ли кто.
Вода с шумом падала с небольшого порога. Под скамейкой напротив два голубя клевали выброшенный пирожок с мясом.
– Мой муж именно так и подумал.
Я удостоила ее приподнятой брови.
– Я потом несколько дней все дергалась и проверяла телефон – ждала, не появятся ли свежие подробности в новостях. Страшно боялась, что кто-нибудь видел мою машину или нас с вами, когда мы шли пешком от каменоломни.
– Можно. Пожалуйста. Говорить. Потише.
– Рианнон, я была в полном смятении. По ночам меня охватывала паника, я переживала все это заново и просыпалась в холодном поту. Это стало сказываться на моей работе, просто кошмар. В итоге Бен – мой муж – прижал меня к стенке, и я ему рассказала.
– Ну супер…
– Нет-нет, не подумайте, он вам очень благодарен. У него и в мыслях нет идти в полицию, честное слово. Зачем ему это? Защищать этих людей? По его мнению, они получили по заслугам. Полиция считает, что они виновны в семи изнасилованиях, которые произошли на той же самой дороге, где они и меня поймали. Та ночь могла бы закончиться для меня совсем по-другому, если бы не вы. Вот чего я все никак не могу понять, так это как вы там вообще оказались? Зачем припарковали там машину? И каким образом нашли дорогу обратно через поля в полнейшей темноте?
– Я выросла в тех местах.
– И вы этих людей там нарочно дожидались?
– Да, – сказала я невозмутимым тоном. – А вас там вообще не должно было быть.
Каштан, растущий в центре сквера, обрезали по распоряжению муниципалитета. Раньше я, бывало, сидела под ним и обедала. Он укрывал от жаркого солнца или внезапного ливня. А теперь стал похож на гигантскую руку, протянутую к небу, с короткими обрубками на месте пальцев.
Хитер пристально на меня посмотрела.
– Вам это доставляло наслаждение, я угадала? Когда вы их убивали.
Я уставилась на бешено пульсирующую вену у нее на шее.
Она понизила голос до шепота.
– А остальных тоже вы убили? Тех, которых якобы убил…
– Я не обязана все это слушать, – сказала я, вставая.
– Нет-нет, прошу вас, не уходите, – воскликнула она, тоже поднимаясь со скамейки. – Простите. Остальные – судя по тому, что я про них читала, – были ужасными людьми.
Настала моя очередь пристально на нее смотреть. На ней было бледно-лиловое обтягивающее платье, и казалось, что ее телу, хотя и не толстому, в нем тесновато. Я даже ее пупок видела. Да что там пупок – родинку на пупке! Просто смех.
– Чего вы от меня хотите? Денег? И не мечтайте.
– Я ничего не хочу.
– Будете просто портить мне жизнь?
– Рианнон, я вот уже двадцать лет представляю интересы жертв изнасилования. Я видела, какое влияние оказывает насилие на людей – неважно, женщин, мужчин. И на их родных. Еще ужаснее, когда им приходится переживать это заново в зале суда. То же самое могло произойти и со мной, но благодаря вам не произошло.
– Что значит «представляете их интересы»?
– Я адвокат. И Бен тоже. Мы занимаемся…
– Ладно-ладно, мне не нужны подробности вашей биографии, спасибо.
– Я хотела дать вам вот это и еще раз вас поблагодарить. Даже если вы сделали это не ради меня, даже если вам это доставило удовольствие, все равно спасибо.
Она протянула мне визитку: на одной стороне были тисненые буквы У&A, а на другой – номер телефона и крошечный оттиск золотой гондолы.
– Уэрримен и Армфилд, – сказала я.
– Армфилд несколько лет назад умер, так что остались только Уэрримены. Основной офис у нас в Бристоле, и мы с Беном и сыновьями живем здесь же. Простите, да, вы просили обойтись без подробностей моей биографии. Позвоните мне, если вам что-нибудь понадобится. Что угодно. Если не смогу помочь сама, наверняка найду того, кто сможет.
Она встала и зашагала прочь, ни разу не оглянувшись. А потом без предупреждения вдруг остановилась, развернулась и посмотрела мне в лицо.
– Я догадалась, что они были у вас не первыми. В ту же ночь поняла.
Казалось, она собирается сказать что-то еще, но рот снова и снова закрывался, как у рыбы, будто она боялась выпустить слова наружу. Но они все-таки вырвались.
– Патрик Эдвард Фентон.
– Кто? – не поняла я.
Она опять стала разворачиваться, чтобы уйти, шарфик затрепетал на ветру.
– Когда я слышала о нем в последний раз, он работал в «Спортз Мэднес» в Торки.
– И зачем мне эта информация?
– Из всех, с кем я имела дело, он единственный, кто выкрутился.
Когда она ушла, я уставилась на визитку. Сохранить ее – значит остаться с вещественным доказательством того, что я имею отношение к Хитер, к той ночи, к двум убитым мужчинам. Я уже занесла руку над урной, стоящей рядом со скамейкой, как вдруг меня осенило. Дареные кони и все такое.
Суббота, 4 августа
1. Тот, кто пытается нарисовать свастику на заборе перед больницей, но вечно загибает хвостики не в ту сторону.
2. Те, кто производят заменитель мяса марки «Корн». Хватит себя обманывать. Вообще ни хрена не похоже.
3. Сандра Хаггинс.
Приснился очередной кошмар – на этот раз про ребенка. Как будто я в саду, в центре сада – глубокая яма, и ребенок на самом дне, голенький, брыкается и орет. Я карабкаюсь вниз по стене, а когда спускаюсь, его там нет, но плач все равно слышен. Я задираю голову и вижу на краю ямы женщину со свертком в руках. Выбраться из ямы я не могу. И круг света надо мной становится все меньше и меньше. Закричать я тоже не могу, рот не открывается. Какого чертова хрена все это означает?!
Джим и Элейн с утра пораньше уехали в больницу, у Джима плановый осмотр, а меня оставили одну, так что я накормила Дзынь, в ду́ше во весь голос подпевала Ники Минаж и офигительно подрочила. За неимением ни одного приличного члена в зоне видимости сейчас это лучшее, что происходит в моей половой жизни. На горизонте маячат три смутных варианта: мусорщик, отдаленно напоминающий Райана Рейнольдса, блондин из химчистки в носках с Железным Человеком и тип, которого Элейн называет Элементом: сидит на военном мемориале в обоссанных трениках, глушит «Даймонд Уайт»[641] и рассказывает прохожим, как Фрэнк Синатра украл у него медали.
Ну а пока – добро пожаловать в дивный мир мастурбации. Насколько же лучше, когда стариков нет дома. Вот попробуйте нормально себя удовлетворить на тихом режиме, когда стена толщиной примерно в один крекер, а свекровь в соседней комнате распевается под «Все, что ярко и светло»[642]. Тошнить меня вроде бы перестало, но зато другие симптомы беременности полезли наружу как сумасшедшие. Один из них – озабоченность. Другой – перепады настроения. Ну да, я понимаю, я психопатка и перепады настроения – это для меня норма, но сейчас меня кидает из стороны в сторону гораздо чаще, я ну прямо Квазимодо на веревке колокола.
Каждый божий день обязательно начинается с Ярости (например, из-за телеигр), потом меня выносит в Печаль (например, из-за женщины в телевизоре, у которой ребенок родился без глаз), потом накатывает Чувство Вины (например, из-за того, что я наорала на старика, который переходил дорогу, или приснился тревожный сон про Эй Джея), потом я вдруг становлюсь Безумно Счастливой (например, потому что вышла в сад или смотрю документальный фильм вместе с Дзынь и Джимом). Бывает, весь цикл прокручивается минут за двадцать.
Изголодавшись по вредной еде, я прогулялась до минимаркета, а потом вместе с Дзынь поехала к Дому с колодцем.
Уединенный бывший рыбацкий коттедж, построенный в начале восемнадцатого века и спустя несколько десятилетий напрочь сгоревший, теперь может похвастать новой соломенной крышей, свежевыбеленными стенами и гравийной тропинкой, которая, петляя среди деревьев, ведет к голубой входной двери с латунным кольцом в виде веревочного узла. За задней садовой калиткой начинается внутренний дворик – самое солнечное место, с двумя стульями и столом со стеклянной столешницей. Стены дома – из толстого гранита, потолки низкие и неровные. Полы на первом этаже – стертая за долгие годы плитка, на втором – паркет, а еще в гостиной есть большая каминная ниша с печкой-буржуйкой и корзиной дров. Тут что хочешь можно сжечь.
Будь моя воля, я бы сожгла всю мебель, которой Элейн обставила дом, – сожгла, а пепел запустила бы в космос. Сюда, наверное, приходит мастурбировать Кэт Кидстон[643]. Тут везде ситец в цветочек, абсолютно новый, но ситец. А меня от ситца корежит.
Джим купил Дом с колодцем три года назад. До этого объект не могли продать больше года: все понимали, какую сумму придется вбухать в его восстановление, да еще эта дыра по центру. Из-за дыры его и прозвали Домом с колодцем: в кухонном полу находится отверстие аутентичного средневекового колодца, который, по сути, вообще ни для чего не нужен. Это просто глубокая яма. Но яма зарегистрированная, так что засыпать ее Джим не может. Сверху она накрыта увесистым квадратом оргстекла, прикрученным в четырех углах. Если бы не этот квадрат, то каждый, входя в дом с черного хода, успевал бы сделать три шага и тут же летел бы кубарем в яму. Джим провел в колодец освещение и установил лампочки на полпути вниз, чтобы, стоя у края колодца, можно было любоваться бездной у себя под ногами. Мне нравится стоять и подолгу смотреть туда. Ясное дело, бездна в ответ подолгу смотрит на меня.
Часть ремонтных работ в доме Крейг проводил сам. Как-то на выходных он укладывал бетонные плиты во внутреннем дворике, и мы с Дзынь тоже с ним поехали. Я сидела на деревянном ящике для цветов и смотрела, как он работает.
– Не могу на тебя наглядеться, – сказала я. – Люблю наблюдать за твоими мышцами, когда ты поднимаешь тяжелые камни.
Он то и дело подходил, чтобы меня поцеловать. Мы бесконечно касались друг друга руками, не могли удержаться. Он нежно опрокинул меня на мягкую землю будущей клумбы и сунул руку мне под юбку. Его пальцы отодвинули ткань трусов и скользнули внутрь меня. Я кончила, глядя высоко в небо, обхватив стопами его шею и чувствуя, как ноздри наполняет аромат жимолости. В то лето я была влюблена. Пожалуй, я не осознавала, что это любовь, пока Лана Раунтри у меня ее не отняла.
Я сегодня чуть ли не час просто сидела в саду: играла с Дзынь и набивала живот всем, что Элейн не позволяет мне есть дома: чипсами, хлебом, шоколадом «Дэйри Милк», расплавленным шоколадом «Дэйри Милк» на горячих вафлях со взбитыми сливками из баллончика и четырьмя большими ложками мороженого с соленой карамелью. А потом еще немного хлеба, еще немного шоколада «Дэйри Милк», намазанного на тост. Ни она, ни Джим в Дом с колодцем не приезжают: Джим – потому что у него прихватывает сердце, когда он поднимается в гору, – так что я здесь предоставлена сама себе. Это стало моим убежищем.
Я полила ящики-клумбы – под жарким солнцем чайные розы так и благоухают! Покосила лужайку, а потом мы с Дзынь лежали на теплой земле на могиле Эй Джея, любовались бабочками на ветвях буддлеи и слушали отдаленные крики чаек. Лежа на теплой и мягкой почве, я испытала непривычное ощущение покоя. Не знаю, в чем было дело: в полуденном зное, или в том, как ласково дул с моря ветер, или же меня согревала мысль о гниющих в нескольких футах подо мной кусках моего бывшего возлюбленного, – но мне было очень хорошо и спокойно.
Вот она – благодать.
Может, больше ничего и не надо? Может, я уже могу обходиться без темных переулков, преследований, просиживания часами в ожидании какого-нибудь типа, о котором прочитала в полицейских новостях. Например, насильников на синем автофургоне. Или Гевина Уайта. Или Дерека Скадда, педофила, которого я придушила подушкой у него в гостиной, что привело меня в такой экстаз, что трусы можно было выжимать. Может, теперь я посвящу жизнь не этому, а кампании #MeToo.
Но вряд ли.
Я пошла на кухню и открыла ящик со столовыми приборами. Достала оттуда хлебный нож и ножичек поменьше – фруктовый. И тут же отложила их в сторону: под ложками и лопатками лежал еще один, двенадцатидюймовый разделочный тесак с заклепками на рукояти.
Не надо.
– Только Хаггинс, – сказала я, прижав лезвие к щеке. – Только чтобы убедиться, что он в рабочем состоянии.
Нет.
– Все будет нормально. Меня не поймают.
Конечно, поймают. Она живет в общежитии для отпущенных на поруки. В таких местах круглосуточная охрана и везде камеры видеонаблюдения. Подумай своими мозгами, а не моими.
Тут у меня случилось что-то вроде панической атаки: стало трудно дышать и снова подкатила к горлу тошнота. Перед глазами все поплыло – пришлось подтянуть к себе стул и сесть. Я вернула разделочный нож в ящик, и он тут же затерялся среди других приборов.
– Ты не хочешь, чтобы я убивала, да? – спросила я. – И поэтому делаешь мне вот так?
Мамочка, это опасно. А то, что опасно для тебя, опасно и для меня.
По дороге обратно в город я увидела ту самую женщину-следователя, инспектора Жерико. Она сидела на скамейке, обращенной к морю. Сидела в плотно застегнутом дождевике цвета хаки, с собранными перламутровой заколкой волосами и с коричневой кожаной сумкой на коленях, и ничего особенного не делала – просто смотрела вдаль, на морской простор. Подошвы ботинок были плотно прижаты друг к другу, а глаза не мигали, несмотря на ветер.
Она меня заметила, и глупо было делать вид, будто я ее не вижу.
– Приятная встреча, – сказала я.
– Здравствуйте, Рианнон, – проговорила она, медленно поворачиваясь, как будто прерывая приятное сновидение.
– Простите, надеюсь, я вас не разбудила?
– Нет, я как раз вас ждала.
Она расстегнула сумку и достала небольшой блокнот и ручку.
– У меня появились еще кое-какие вопросы о Крейге. Где вам будет удобнее поговорить?
– Только не в доме, – сказала я. – Для Элейн все это слишком тяжело. Можно пойти в «Бей Байтс». – Я кивнула в сторону кафе.
Мы заказали капучино (для нее) и горячий шоколад со сливками и дополнительной посыпкой (для меня), и, пока пили это, она задала мне все мыслимые и немыслимые вопросы о Крейге, которые не успела прояснить раньше: о его друзьях, о людях, с которыми он работал в каменоломне, о людях, с которыми он в последнее время занимался строительством и ремонтом. И о моем отце.
– Крейг и Томми очень близко общались.
Вроде бы эта фраза не предполагала ответа, но я все-таки ответила:
– Да, они дружили. Папа к нему очень хорошо относился.
– И они вместе работали, – сказав это, Жерико поднесла карандаш к губам, но грызть не стала.
– Какое-то время, да. Когда папа заболел, Крейг подхватил его строительную работу.
– С друзьями вашего отца он наверняка тоже был хорошо знаком, да?
– Что вы имеете в виду?
Жерико позволила вопросу повиснуть в теплом воздухе кафе. Я прекрасно знала, что она имеет в виду, – и она знала, что я знаю.
– Если вы спрашиваете, не занимался ли Крейг самосудом, как мой отец, то нет, не занимался.
– Но ведь у Томми и Крейга могли быть общие знакомые? Возможно, однажды вечером после работы Томми познакомил Крейга с кем-то из своих бывших напарников?
– Не знаю.
Я шумно втянула обжигающе-горячий шоколад и как сумела изобразила на лице смирение.
– Наверное, вам лучше спросить об этом Крейга.
– Мы уже спросили.
– И что он сказал?
– Почти ничего. С кем он был в последнее время особенно близок?
– Его самые старые друзья – это Эдди, Гари и Найджел. С Эдди он учился в школе, а с Гари и Найджелом познакомился в техникуме.
– У вас с ними хорошие отношения?
– Я их терплю, скажем так. По-моему, у них на всех один мозг. Не знаю, кто из парней им в данный момент пользуется.
Она не улыбнулась.
– А что?
Женщина на кухне, которая без умолку тарахтела про свадьбу сына и соскребала в ведро для пищевых отходов остатки еды с бесконечного количества тарелок, начинала меня серьезно выбешивать.
– Почему вы не рассказали нам, что за несколько дней до отъезда Крейга в Голландию вы с ним обручились?
– Я не знала, что это важно.
– Недавно вы продали дом своих родителей.
– Да.
– Очевидно, после свадьбы половина вашей доли, составляющей более трехсот тысяч, досталась бы Крейгу?
– Видимо, да.
Она заглянула в свои записи.
– Вторая доля – половина от того, что вы выручили на продаже дома, – перешла к вашей сестре, которая живет… в Сиэтле? Серен Гибсон?
– Она скоро переезжает в Вермонт, но вообще – да. После расходов на юриста и прочего деньги за дом разделились между нами поровну. А какое отношение это имеет к Крейгу?
– Вас нисколько не смущает тот факт, что он сделал вам предложение буквально за несколько дней до того, как его арестовали за убийство нескольких лиц?
– Я всегда вижу в людях только хорошее, – сказала я. Не представляю, как мне удалось сохранить при этом серьезный вид. – Крейг сделал мне предложение не из-за денег. Он не такой человек. Честное слово.
Она откинулась на спинку стула, помешала кофе.
– Вы его любите. Это прямо вот тут написано, – сказала она и указала двумя пальцами на меня. – Вы ради него на все готовы.
– Вы это к чему?
– Рианнон, вам же не нужно объяснять, что содействие и подстрекательство к преступлению – это почти так же серьезно, как и само преступление?
– Нет, объяснять не нужно. Но ко мне это все равно не имеет отношения. Я абсолютно ни о чем не догадывалась. Я даже не знала, что Крейг спит с моей коллегой, не говоря уже о его охоте на мужчин на сайтах знакомств… и вообще ни о чем, что вы мне о нем рассказали. Если вам нужно разузнать что-нибудь о Крейге, лучше поговорите с Ланой Раунтри. Я уже рассказала вам все, что знала.
– Рианнон, ваш отец Томми был осужден за убийство, за убийство насильников, и он был связан с такими же людьми, которые занимались отловом – кого бы вы думали? – насильников. И вот двое мужчин и одна женщина хладнокровно убиты, по крайней мере один из них – насильник, и все три тела с ног до головы покрыты ДНК вашего жениха. По-моему, разговаривать мне следует все-таки именно с вами, вам так не кажется?
После ужина мы с Джимом и Элейн сидели в гостиной и не смотрели «Британия ищет таланты»: Джим придвинул к себе журнальный столик и сажал семена в поддон для рассады, Элейн занималась Вышивкой Добра для ЖМОБЕТ. А я хлестала «Гевискон» – спасибо сегодняшнему допросу Жерико. Загуглила Патрика Эдварда Фентона.
Лучше бы не гуглила.
Внешность у него оказалась примечательная: прическа Лиама Галлахера, пивной живот, рукава из татуировок и тоннели в ушах. Ноздри тоже ненормально огромные: думаю, можно было бы в обе спрятать по толстому маркеру, и он бы даже не почувствовал. На одной фотографии тоннели были вынуты и уши выглядели так, будто они плавятся и стекают вниз.
Впрочем, что-то я отвлеклась. Первой мне попалась статья о том, как этот свиноносый упырь выложил в сеть тысячи порнофотографий с детьми. Шестьдесят пять тысяч, если точнее.
50-летний Фентон был арестован после обыска, проведенного полицией в его доме в Уинтерборне (графство Глостершир), в ходе которого у него изъяли два ноутбука и телефон.
Изжога снова проснулась и принялась за свое.
В ходе экспертизы было установлено, что на изъятых электронных устройствах содержалось свыше 65 000 непристойных изображений детей в возрасте от двух до двенадцати лет, в том числе 966 снимков категории А (за которые предполагается самое серьезное наказание), 6722 – категории B, остальные – категории C.
Фентон признал себя виновным по всем пунктам обвинения. Согласно заявлению его адвоката, после ареста Фентон прошел исправительный курс в бристольском отделении клиники «С Чистого Листа», специализирующейся на лечении преступников, совершавших противоправные действия сексуального характера, и искренне раскаивается в содеянном. Бристольский королевский суд приговорил его к заключению условно.
Обвинителем по делу выступала Хитер Уэрримен – моя дева в беде.
Но это не единственная статья о Фентоне, которая мне попалась. Этой истории было уже десять лет. А я нашла три более свежие. То есть он тогда не так уж и искренне раскаивался в содеянном.
За нападение на ребенка в Маннамиде, Плимут, ему дали год. А в прошлом году застукали мастурбирующим в детском уголке библиотеки в Майнхеде и обвинили в непристойном поведении в общественном месте. Но по-настоящему меня чуть не вывернуло наизнанку от другого, самого недавнего случая.
В его дом в городе Уэстон-сьюпер-Мэр была вызвана служба по борьбе с жестоким обращением с животными. Кто-то из соседей заявил, что из дома доносятся отчаянные вопли животных. Прибывшие на место инспекторы обнаружили в доме кошек – измученных и истощенных. В грязных аквариумах лежали мертвые змеи. Больные кролики сидели в собственном дерьме. А собака, судя по фотографии, похожая на Дзынь, была заперта в ванной и оставлена там умирать с голоду.
Следы когтей на обоях. Обглоданные плинтуса. Медленная, мучительная смерть.
Это была последняя капля. За такое – только убивать.
Мамочка, успокойся. Мне вредно, когда ты вырабатываешь столько кислоты.
Я от души глотнула «Гевискона».
То есть Патрик Эдвард Фентон по-прежнему находится на воле, отбывая срок условно, получая «лечение» за свои наклонности и шныряя по улицам мимо детских площадок, где играют малыши. И читательский билет у него наверняка не отняли. Ну хорошо, ему запретили впредь держать домашних животных, но кто за этим следит? И что ему будет, если он все-таки опять кого-нибудь заведет? Штраф? Общественные работы?
Почему он разгуливает на свободе? Если при таком «психическом отклонении» полагается соблюдать его право на свободу, то при моем «психическом отклонении» я имею право на то, чтобы его убить.
Даже не думай.
– То есть, по-твоему, будет лучше, если этот тип будет жить припеваючи и ждать, пока ты родишься?
Я наклонила экран ноутбука и направила его себе на живот.
– Посмотри на него. Посмотри, что он сделал с несчастными животными. Боже, я бы отдала весь мир и еще несколько планет в придачу, чтобы посмотреть, как он будет страдать. А ты считаешь, он заслуживает разгуливать по свету, как вольная птица?
Технически, будь он птицей, он бы не разгуливал, а летал.
– Ага, и я бы целилась в него из ружья!
Мамочка, мне страшно. Ты попадешь в беду.
– Не попаду. Торки – это совсем недалеко, совсем немножко проехать вдоль побережья.
Сейчас неподходящий момент. Тебя поймают. Выброси это из головы.
– Я могла бы пойти в ту кебабную, проследить за ним, притвориться, будто хочу с ним поболтать, накачать его трамадолом Элейн…
НЕ СМЕЙ!
Плод-Фюрер опять качает права. Придется какое-то время мириться с существованием старины Патрика.
Вторник, 7 августа
1. Сандра Хаггинс.
2. Патрик Эдвард Фентон.
3. Мужчины, до которых никак не дойдет, что женщинам не нравится, когда их лапают в общественном транспорте, – сунь мне руку между ног – и понесешь свой член домой в пакетике.
Если почитать Библию, то получается что-то вроде: раскаивайся в грехах, люби Бога – и можешь делать что хочешь. И что, это прямо всех подряд касается? Типа, если Насильники-в-синем-фургоне покаются в своих грехах у небесных врат, им тоже разрешат войти? И растлителю малолетних Дереку Скадду разрешат? И Гевину Уайту? И Питу Макмэхону – человеку, который изнасиловал бы мою сестру, не окажись я рядом? Ведь я и они – это не одно и то же. Такую херню, какую совершили они, парочкой молитв не смоешь. Кругом сплошная фальшь и обман, ненавижу этот мир.
Я швырнула книгу через всю комнату и решила лучше погуглить что-нибудь про ребенка. Судя по всему, сейчас плод уже размером с персик, и к тому же волосатый. Он покрыт «первичным волосяным покровом под названием лануго, который помогает поддерживать температуру тела ребенка и выпадает до рождения». Ну, нормальненько.
Итак, сегодня я кое-что почитала, приняла витамины, погуляла с Дзынь, наврала с три короба Джиму про отменившуюся бронь на август в Доме с колодцем («рано мы обрадовались!»), посмотрела немного Гордона Рамзи и собрала почтовое отделение Сильванианов. Честно говоря, немного разочарована. Продавец на eBay указал, что набор не новый, но я не ожидала, что на полочках с вареньем обнаружатся чьи-то застрявшие волоски, а в ящике кассового аппарата – использованный пластырь. К тому же некоторые марки кто-то явно лизал. Буэ.
Еще я съездила в Дом с колодцем, чтобы поухаживать за садом, – ну, я обрываю засохшие цветы, поливаю и стригу газон, но по большей части мне просто нравится быть рядом с Эй Джеем. Только вот Дзынь я больше брать с собой не могу: она постоянно пытается его вырыть. От собак ничего не утаишь.
А теперь мне скучно. Я то и дело достаю платежный чек Сандры Хаггинс и рассматриваю его. Монкс-Бэй, Набережная, 17Б. Я знаю, что это за здание. Оно под охраной, и входная дверь открывается электронным ключом. Прикинуться ее сиделкой, как тогда с Дереком Скаддом, не получится…
Даже не думай ее убивать. Я тебе этого не прощу!
Нельзя так рисковать.
– Я не дура. Я все понимаю про риск. Но как еще мне ее остановить?
Никак. По крайней мере, пока я тут, внутри. Ты должна в первую очередь заботиться о моей безопасности.
А я не хочу, чтобы ты убивала
– Только ее одну. Или Фентона. Ее или Фентона – и тогда я остановлюсь. Пожалуйста.
Я. Говорю. НЕТ.
Ну вы видите? Вот с чем приходится жить. Несчастный волосатый персик загнал меня в угол и ни шагу не дает ступить. Ну вообще трындец. Мне срочно нужно хобби. Нужно пойти на рыбалку.
Половить кого-нибудь в чатиках.
Провела весь день на кибернетическом берегу реки – смотрела, чего там вообще водится. Если выбрать правильную рыбу, это даже прикольно. На самоуверенных красавцев не стоит и замахиваться. А после того, как отсеешь недоразвитых, хлюпиков, бабников, отморозков, зэков и тех, кто рассылает всем фотки своего члена, можно сосредоточить усилия на нескольких придурках. На данный момент у меня в садке имеются:
Индийский Принц, он же По-Уши-Влюбленный
Белый Умник, он же Нюхатель Женских Трусов
Лорд Байрон, он же Любитель Потрындеть
Всех троих я встретила на сайте знакомств, который называется Slave4U.com[644]. Этот сайт специализируется на том, чтобы подбирать пары всяким чудикам, которым хочется, чтобы их унижали, избивали и топтали, чтобы над ними брали власть и превращали в покорных баб. Как вы понимаете, для людей вроде меня это настоящий парк аттракционов.
Индийский Принц постоянно промахивается мимо нужных букв на клавиатуре, и если он это делает нарочно, то молодец, ничего не скажешь.
Он пишет, например:
«Только на тебя посмотрю, как он сразу вспоет».
Честно говоря, я бы предпочла обойтись без песен.
«Представляю, какая ты важная, если тебя там полезать».
Ага, только моя твоя не понимать. Он несколько раз приглашал меня на ужин – за его счет, – но я сказала, что хочу узнать его получше, прежде чем мы перейдем к «Рогипнолу»[645] и картошке.
Белый Умник однажды ночью три часа подряд писал мне о том, как сильно хочет себя убить. Я сказала, что, возможно, уже стоит это сделать, чтобы я могла наконец лечь спать. Впрочем, мне весело наблюдать за его страданиями. У него там на работе, что ли, какие-то проблемы. Постоянно говорит, что у меня великолепные глаза и он хочет меня «связать и отделывать круглые сутки». А если учесть, что в теперешнем своем состоянии я с трудом могу высидеть серию «Жителей Ист-Энда» и не уснуть, то прямо интересно было бы посмотреть, как ему это удастся. Но Белый Умник обожает Душистый Горошек (меня в чатиках). Он ради нее готов на все.
Например – сказать, что любит ее, хотя между ними лишь несколько часов переписки.
Или вырезать на собственной коже цветок.
Среда, 8 августа
Озабоченность моя приняла реально хроническую форму. На «ПорнХаб» уже ни в одной мыслимой категории не осталось видео, которых я бы не посмотрела, а когда женщина скупает «Дюрасел» в таких количествах, рано или поздно ее могут заподозрить в изготовлении взрывного устройства. Пожалуй, я уже дошла до той грани, за которой мне бы не помешал серьезный хренообразный имплант. В «Ни свет ни заря» новый погодный мальчик, который вписался просто блестяще. На Томпкинсона-Член-Через-Плечо больше не потаращишься, его к черту выперли из телекомпании за то, что он переспал с практиканткой, но зато теперь есть Ник, жеребец-метеоролог лет эдак тридцати. Когда он указывает на Восточную Англию, я отчетливо вижу, как напрягаются под рубашкой его пекторальные мышцы. Вот это я понимаю – теплый атмосферный фронт!
Имей в виду: если ко мне сюда сунется что-нибудь человеческое, я его откушу!
П – печаль. Мне просто необходимо срочно кого-нибудь трахнуть или убить. И в данный момент мне плевать, первое это будет или второе.
Может, кого-нибудь из моих интернет-находок. В настоящее время мой фаворит – Индийский Принц. Это просто жуткая ржака, причем он не нарочно. Сегодня утром написал мне:
Горошек почему ты опять вчера не сообщение? Я ждать а ты не приходить. Я делать с тобой любовь и говорить тебе как ты захватил мой душа и ты чистый дубль ангела но ты ушел. Что я сделал? Я не дождусь читать от тебя.
Сорян. Срубило. А ты выполнил мою просьбу?
Да! Выполнил! Посылаю тебе фото! Я рисовал на ноге! Как хорошо что мы кончать вместе вчера
Честно говоря, это он кончать. А я смотрела «Кошку на раскаленной крыше» и проходила тесты на «БаззФид». Оказывается, я знаю только двенадцать из пятидесяти столиц, я на пятьдесят шесть процентов больше Курт, чем Голди, а мой патронус – еж. В «Кошке на раскаленной крыше» есть фраза, которая здорово во мне отозвалась. Ее произносит алкоголик – жаль, что я не записала. Что-то про то, как он пьет для того, чтобы услышать щелчок в голове – щелчок, по которому выключается пылающий свет. Вот и у меня то же самое – пылающий свет. Он постоянно включен, и нет в мире ничего такого, что принесло бы прохладу. Ничего, кроме убийства. По крайней мере, раньше это мне помогало. Кто бы мог подумать, что ответ найдется у Пола Ньюмана[646]? А Элейн не дает мне есть его сливочный соус «Цезарь» – единственное, что делает ее салаты съедобными. Вот ведь чертова ведьма.
Спустя некоторое время Индийский Принц прислал фотографию самодельной татуировки на ноге – нелепый нарисованный маркером цветочек на правой ляжке.
Видишь? Мой англ, я сделал это для тебя показать моя любовь.
Если бы ты действительно меня любил, ты бы сделал это по-настоящему.
Я действительно моя любовь! Я люблю твои прекрасные волосы, твои блестящие глаза, твои женские части. Я так сильно хочу спаривать тебя.
Тогда сделай цветок как следует. А то получается, что ты меня совсем не любишь. Другие мужчины это делали, а ты почему не можешь?
Моя религия не разрешает татуировки.
А я и не прошу, чтобы ты делал татуировку. Просто сделай это сам. Ножом. Если бы ты меня любил, ты бы это сделал.
Я тогда смогу провести с тобой еще одна ночь?
Если ты сделаешь это для меня, я вся в твоем распоряжении. Каждую. Прекаждую. Ночь.
Ты правда???? И ты не будешь говорить с другие мужчина?
Нет. Мое тело будет только для твоих глаз. Если захочешь, сможешь смотреть, как я играю с собой, пока говорю с тобой по Скайпу.
Ты правда??? Моя прекрасная ты это мне обещать?
Конечно. Я стану принадлежать тебе одному. Но для этого ты должен сделать цветок. Необязательно, чтобы он был большим.
Я сделаю это для тебя моя любовь, мой драгоценный ангел любовь.
Сделай. Я хочу увидеть твою кровь.
Два часа спустя во входящие со звонким бряцанием упало видеосообщение. На видео был он – стоял, оперевшись стопой на край ванны, и дрожащей рукой вырезал у себя на бедре нечто, действительно напоминающее по форме цветок. При этом он рыдал, как чертова драная коза. Цветочек был маленький, как и следовало ожидать. Хлюпикам вроде него долго терпеть боль не по силам. Потом он опять написал.
Моя любовь я сделать это для тебя. Ой как сильно болеть. Я сделал тебе приятно? Мне так сильно болеть но это значит что ты теперь моя, да? Мы наконец можем быть вместе мой ангел?
ЗАБЛОКИРОВАТЬ.
Ха-ха.
Четверг, 9 августа
1. Люди, которые выковыривают изюм из булки, потому что его не любят. ПРОСТО ПЕРЕСТАНЬТЕ ЗАКАЗЫВАТЬ ТО, В ЧЕМ ЕСТЬ ИЗЮМ!
2. Люди, которые постоянно спрашивают, «сколько мне еще», и, когда я отвечаю, информируют меня о том, что это «наверняка двойня», раз я такая огромная.
3. Ученые, которые ДО СИХ ПОР не придумали вместо беременности что-нибудь попроще.
Сны все такие же реалистичные. Снится что угодно, от «Газетт» до воспитательницы из Прайори-Гарденз и сворачивания шей живым цыплятам за обеденным столом. Эй Джей тоже снится. В моих снах он всегда живой – живой и улыбающийся, а вовсе не в нескольких отдельных свертках под теплой землей у Дома с колодцем. Младенцу не нравится, когда мне снится Эй Джей. Я просыпаюсь вся в поту и с ужасным криком в ушах: «НЕТ! НЕТ! НЕТ!!! ВЕРНИ МНЕ ПАПОЧКУ. ВЕРНИ МНЕ ПАПОЧКУ!» – и так много-много раз подряд.
Сегодня проснулась все в том же поту и уже не смогла заснуть обратно. Листала соцсети и новостные каналы в поисках новостей о Крейге. Из двадцати четырех случаев меня упоминают только в четырех, и каждый раз я просто «Беременная Подружка Мрачного Убийцы», и непременно надо написать что-нибудь про Прайори-Гарденз. Как будто я не человек с собственным правом голоса, а либо ребенок, который пережил нападение того типа, либо подружка того другого типа. Их имена на главных полосах. А я – так, сбоку припека.
Переключилась на приложения знакомств – проверить, как сегодня клюет. Первым попался Белый Умник:
Привет, малыш. Чего не спишь так поздно? Х
Страшный сон:(
Жаль, что меня нет рядом, чтобы тебя убаюкать Х
Мне тоже жаль. Как там твои ляжки?
Побаливают. Но оно того стоило. Постоянно о тебе думаю
Ууу. Как мило.
Думаю о тебе, и сейчас у меня в постельке будет жарко Х
Ох, папочка, звучит очень эротично
Что ты сегодня делаешь, малыш?
Как обычно школа. По матеше за контрольную пять получила.
Вот умница. В школу пойдешь в юбочке? Х
Ага. Тебе нравится, когда я в школьной юбке? Я пришлю тебе еще фотку…
О да. У меня уже встает. Люблю маленьких девочек, чем они меньше, тем лучше:)
Я очень маленькая, папочка
Значит, ты будешь моей маленькой девочкой, да? Х
Да, папочка. Давай как будто ты меня только что забрал из школы…
Мы с тобой идем через сквер на глазах у прохожих на тебе коротенькая юбочка и я тебя трогаю пальцами. Все на нас смотрят.
Оой папочка, ты такой сееекси *смайлик огня*
Ты сосешь леденец на палочке а волосы у тебя собраны в два хвостика. Папочке нравится держаться за что-нибудь, когда ему сосут член Х
Ого, как ты подробно все придумал! *подмигивающий смайлик*
Я просовываю два пальца в тебя, и у тебя там уже все хлюпает. А потом я придавливаю тебя к дереву и изо всех сил вставляю в тебя член Х
Папочка, мне больно
Да тебе больно и ты кричишь, и все смотрят Х
Звучит весело
А потом я кончаю тебе на лицо и не даю вытереться чтобы ты носила это как маску Х
Прямо поверх косметики и всего такого
Ты вся в моей сперме. Она стекает с твоих огромных губ которыми ты сосала член
Мммммм
Черт я просто безумно тебя хочу Х
Я тоже, папочка. Я хочу потерять с тобой невинность.
Ты хочешь сделать это по правде? Хочешь встретиться? Х
Я никогда не встречалась ни с кем из интернета. Ты обещаешь, что все будет нормально?
Все будет прекрасно детка. Ты правда хочешь отдать мне свою *смайлик вишенки*?
Да, папочка. Давай увидемся.
Потом мы встретились с Марни в парке, у озера с лодками: Джим впервые спускал на воду новую модель корабля – миниатюрную версию «Виктории» из Королевского флота с пушками, снастями, парусами и даже крошечным безглазым и безруким Нельсоном в «вороньем гнезде». Вокруг было еще несколько человек с игрушечными яхтами с моторчиками и пароходами, но большинство собиралось покататься на взятых напрокат гребных лодках в натуральную величину. Мы обе смотрели с берега, как Джим горделиво опустил свою «Викторию» на воду и наблюдал за ее отплытием.
Марни, похоже, была в полном восторге от происходящего. Она, похоже, вообще от всего в полном восторге.
– Джим, она у вас с моторчиком, да? – спросила она.
– Нет, – рассмеявшись, ответил он и с чувством явного превосходства сложил руки на груди. – «Виктория» ходила по морям без моторчика. Это было парусное судно.
– Тогда как же вы вернете ее на берег?
Джим посмотрел на меня и перевел взгляд обратно на Марни. Мы все взглянули вслед кораблику. Он успел доплыть уже до середины озера.
– Об этом я не подумал, – проговорил Джим. – Просто хотел убедиться, что она не опрокинется.
Мы оставили его общаться со смотрителем парка на тему спасения несчастного Полунельсона, который к этому времени, похоже, уже плыл к себе в Портсмут[647], а сами пошли прогуляться по парку. Для четверга народу было необычно много, в основном бегуны, собачники и семьи, кормящие уток и играющие в мини-гольф. Мы остановились у ларька со сладостями, купили фунт мармеладок «Собери и намешай» и теперь пожирали его, устроившись в тени плакучей ивы.
– У тебя живот симпатичнее, чем у меня, – сказала я, уворачиваясь языком от лимонного леденца, который оказался более шипучим, чем я ожидала. – Он круглый. А у меня выглядит так, будто я диванную подушку под футболку затолкала.
Марни рассмеялась, грызя лакричный проводок.
– Слушай, я придумала новый вопрос: почему Винни Пуха никогда не жалят пчелы?
– Понятия не имею. Ведь он вечно суется к ним в дупла, да?
– Он оттуда почти не вылезает! И его никогда-никогда не жалят!
– Может, медведей вообще пчелы не жалят? Понимают, что лучше с ними не связываться?
– А зубные врачи ходят на прием к другим зубным врачам или лечат себе зубы сами?
– Хороший вопрос. А как насчет такого: что это за рак, которого с какой-то радости понесло на гору свистеть?
– А, это я знаю! – воскликнула Марни, приподнимаясь. – Хотя нет, не знаю. По-моему, это как-то связано с тем, что когда-то вода была высоко, а потом отступила, а рак остался на горе… Кажется, так.
– Звучит логично.
Мы редко говорим о своих беременностях и почти не сплетничаем о парнях или людях, которые нам обеим не нравятся. Мы как будто проскочили этот уровень и перешли сразу к детским вопросам, которые нас давно мучили, но мы их никому не задавали. Нам так гораздо больше нравится.
Правда, иногда внешний мир все-таки нет-нет да пробьется к нам, как, например, обрывок газеты на цветочной клумбе в парке, на котором написано: «Мрачный Убийца – благородный мститель?» Марни притворилась, будто не увидела.
– Можешь спросить меня об этом, если хочешь, – сказала я.
– Это не мое дело, – отозвалась она.
– Тебе, наверное, интересно.
– Да, но…
– Ну так спроси. Спроси, каково это – жить с человеком, которого считают серийным убийцей. Спроси, не была ли я знакома с кем-нибудь из жертв и не мастерил ли Крейг супницы из их черепов. Что угодно, я не против.
– Он, наверное, когда-то пережил насилие? – спросила она. – И поэтому убивает только сексуальных преступников?
– Нет, ничего такого с ним не было, – ответила я. – И к тому же, по-моему, они не все были преступниками. Это совпадение. Домыслы журналистов. Фейк-ньюс.
– А… – протянула она. – В газетах пишут, что он состоит в какой-то группе благородных мстителей. Как и твой отец.
– Насколько мне известно, папа работал один, – сказала я.
– А… – повторила она.
Мы направились к плакучей иве и сели в ее тени.
– Ты все еще любишь его?
Я не успела подумать. Слово вырвалось само:
– Да.
Если не считать Джимову катастрофу с «Викторией», утро по большей части протекало без приключений. Его и описывать-то, в общем, не стоило, если бы не одно незначительное событие. Мы сидели под ивой, таращились на людей и отгоняли мух, и тут на волосы Марни приземлился парашютик одуванчика. Я потянулась, чтобы смахнуть его, и она вдруг зажмурилась, как будто приготовилась к удару.
– Ой, ха-ха! – рассмеялась она. – Я не поняла, что ты хочешь сделать.
– Ты подумала, что я тебя ударю.
– Нет, конечно. Просто получилось неожиданно, вот и все.
– Моя бабушка так все время делала, – сказала я. – Жмурилась от резких движений.
– Ну я только один раз зажмурилась, не начинай.
– У бабушки выработался защитный рефлекс. И у тебя – тоже.
– Рианнон, не говори ерунды, – сказала она, откинулась назад, опершись на руки, и скрестила ноги. – Давай сменим тему, ладно?
– Ладно, – ответила я, опустилась на траву и закрыла глаза.
Через несколько секунд до меня донесся кокосовый аромат ее волос, и я почувствовала, что она легла рядом.
– Зачем люди запускают воздушных змеев? – спросила я. – Нет, серьезно, какой в этом смысл?
– Понятия не имею. Может, потому что это красиво? И к тому же не всякий это умеет?
– Вообще-то основную работу делает ветер.
– Тоже верно, – откликнулась она, зевнув. – То же самое можно сказать и про Джима с его парусником. Или людей, которые платят за то, чтобы полчаса поплавать на лодке с веслами. В этом какой смысл?
– «Поверь мне, мой юный друг, нет в мире ничего, хотя бы наполовину сравнимого с прогулками на лодках»[648].
Она недоуменно прищурилась.
– А?
– «Ветер в ивах», – сказала я. – Моя любимая книжка.
– И моя тоже! – воскликнула она и засверкала всеми зубами. – Надо же, как смешно!
– Ничего смешного, книга правда классная.
– Мое любимое – это когда Крот заблудился в Дикой Чаще, но пришел Крыс и спас его, и они вместе попали в нору к Барсуку и стали уютненько греться у огня. А у тебя какое место любимое?
– Когда Жаб наряжается в женское платье и угоняет поезд. Это последнее, что она нам читала.
– Кто?
– Эллисон. В Прайори-Гарденз. Мы должны были продолжить после сока с печеньем. Но тут явился он.
Нас окутала тишина. Марни опять опустила голову на траву и закрыла глаза.
– Если проглотить зернышко от яблока, внутри вырастет яблоня?
– Вряд ли. Я их уже не один миллион проглотила.
– А если оно приживется? Где-нибудь в селезенке или еще где?
– Не знаю. Почему клей не приклеивается изнутри к бутылочке клея?
– Хороший вопрос.
Мы продолжали в том же духе не меньше часа: задавали невозможные вопросы и слушали скрип весел, плеск лодок и крики чаек в солнечных лучах. Я и не заметила, как мы уснули, пока чей-то щенок питбуля не принялся лизать мне пятки. Небо уже темнело, и парк почти опустел.
– Который час? – прокряхтела Марни.
– Полшестого.
– ПОЛШЕСТОГО? – взвизгнула она, приподнимаясь на локте настолько поспешно, насколько была в состоянии. Она полезла в карман кардигана в поисках телефона. – Семнадцать пропущенных звонков. Ох, мамочки. – Она показала мне экран. – Звук был выключен. О боже.
– Ну ладно, ничего страшного.
– Это ты выключила звук?
– Не-а.
– Господи, он, наверное, уже поехал меня искать.
Она встала на четвереньки, медленно поднялась на ноги и принялась собирать в охапку сумку и кардиган.
– Господи, у тебя что, электронный браслет на ноге? Я могу пойти с тобой и все ему объяснить.
– Нет, не надо. Он уже и так думает, что у нас роман.
– У нас с тобой?!
– Ну, у него паранойя.
– Слушай, Марни, ты мне нравишься, но просто чтоб ты знала: я никогда не буду иметь дела с женскими кошелками.
Она рассмеялась, на секунду забыв про панику.
– Перестань, – спохватилась она. – Это очень серьезно.
– Ничего серьезного. Послушай, мы с тобой полдня разговаривали про скучную младенческую фигню и смотрели на модельки кораблей, вот и все. Ничего противозаконного ты не делала. Скажи ему, чтобы обзавелся уже наконец парой яиц.
Она засмеялась так, будто имела в виду «легко сказать».
– Придется теперь весь вечер его задабривать. Увидимся на днях, ладно?
– Чем планируешь задабривать? Потрахаетесь под «Нетфликс»?
– У нас нет «Нетфликса», Тим считает это бессмысленной тратой денег.
– Фу. Чем скорее ты от него свалишь, тем лучше.
Пятница, 10 августа
1. Элейн. На этой неделе я прослушала уже несколько лекций: почему мне не следует соглашаться на обезболивание во время родов (оно помешает возникнуть «связи между мной и младенцем»); имена, которыми мне ни в коем случае нельзя называть вышеозначенного младенца; и многократное повторение темы «Продукты, Которые Мне Строго-Настрого Запрещены».
2. Туристы (опять).
3. Бог.
В общем, сегодня мне захотелось совершить долгую прогулку. Одной, без никого; безмятежно и непринужденно пройтись вдоль берега до Торки. Ничего такого, обычная вылазка. Прошвырнулась по магазинчикам, посмотрела, что да как на набережной. Покопалась в открытках. Поиграла в автоматы. Купила прикольные туфли. Отнесла прикольные туфли обратно, потому что они натирали. Зашла в кафе-мороженое и сожрала нефиговую гору жирнейшего пломбира. Наблюдала за входной дверью в магазин «Спортз Мэднес» через дорогу – как говорится, ястребиным взглядом, – ну и все такое.
Я этого, кстати, не одобряю.
Только на середине второго рожка жирнейшего мороженого со взбитыми сливками и малиновым соусом меня вдруг осенило, что у Патрика совсем необязательно сегодня рабочий день. И что, возможно, я только зря трачу время и довожу себя до хронического разочарования, кислотного несварения и изжоги. Но боги сегодня определенно были ко мне добры, как и светящее в небе солнце. Патрик явился не запылился на рабочее место без пяти минут полдень. И я тут же преисполнилась решимости.
Ты же понимаешь, что у тебя нет шансов? Среди бела дня? В городе, которого ты не знаешь? Да это самоубийство!
А вот и нет. Доверься мне, окей?
На это ушел весь остаток дня. Слишком явно выражать энтузиазм было опасно, но и полностью скрывать чувства тоже не следовало. Требовалась золотая середина между «Я не сумасшедшая» и «Я хочу заездить тебя, пока член не отвалится».
А это, чтоб вы знали, задачка не из легких.
В общем, я как-то жутко долго шаталась по магазину: расстегивала молнии на спортивных сумках, которые и не думала покупать, примеряла жуткую блестящую спортивную одежду, хотя было ясно, что она на меня не налезет, и пыталась вращать на указательном пальце баскетбольные мячи. Мой курс то и дело пересекался с маршрутами Фентона, и я пыталась завести с ним разговор о вращении мяча на пальце (у него тоже не получилось), о том, какого цвета обмотку мне купить для теннисной ракетки, и каковы плюсы и минусы кроссовок с эффектом памяти. Сначала он держался отстраненно и едва отвечал, так что пришлось мне купить две пары «Скечерсов», и только после этого он кое-как улыбнулся.
Но все-таки улыбнулся! И я улыбнулась тоже, во весь рот и от всей души: венерина мухоловка, разинувшая пасть в ожидании мухи.
Суббота, 11 августа
1. Официантка в «Нандос» в дорожном комплексе, которая вытаращила глаза, когда я заказала к обеду дополнительный гарнир из пикантного риса. И жареной картошки. Хотя сама она вообще-то носит джинсы на резинке и на шее у нее растяжки.
2. Женщины, которые на автобусной экскурсии садятся со мной рядом, и им нормально, что у них всю гребаную поездку мятные леденцы стучатся о зубы.
3. Женщины, которые на автобусной экскурсии садятся со мной рядом и хотят всю дорогу болтать об Элфи Бо[649].
Ухитрилась отвертеться от сырно-винной вечеринки Пин по уважительной причине: Элейн выклянчила для меня место на автобусную экскурсию ЖМОБЕТ в Йорк. Хрен редьки не слаще. Я бы, конечно, предпочла вернуться в «Спортз-Мэднес» и еще поподкатывать к Патрику, но Элейн устроила такую восторженную суету, что теперь ура-трата-та, я с вами, ребята-та! Она говорит, что мне не помешает «смена пейзажа». Пока единственный пейзаж, который мне тут показывают, это трасса М5, на которой мы стоим в пробке. Кондиционер работает с перебоями, и автобус насквозь провонял ароматом «Шанель». Ненавижу «Шанель». Мама ими душилась.
Тут все тетки до единой просто смерть до чего любят потрындеть, и каждая уже успела что-нибудь сказать про мой живот и посвятить меня в жуткие подробности собственных родов. И про мертворожденных мне рассказали, и про разорванные влагалища, и целую лекцию на тему «Только грудь и ничего кроме» прочитали, и повеселили забавными историями из серии «я в этом их родовом бассейне обосралась!», и неоднократно предупредили, что после-родов-мужьям-не-хочется-секса-потому-что-у-тебя-там-все-так-жутко-выглядит, а Дебби Помешанная-на-Осликах решила повеселить меня рассказом о том, как она описалась в книжном, а мимо в этот момент как раз проходил Тони Хэдли.
Я понятия не имею, кто такой этот Тони Хэдли, но Дебби, я смотрю, до сих пор – спустя тридцать лет – никак не оправится от этого происшествия.
Только что провели импровизированный «Круг Добра». Надо было с преувеличенным восторгом говорить о том, как тут работает принцип «Отплати другому» (ясное дело, имеется в виду, что отплатить надо добром). Я сказала, что в фильме «Отплати другому» играет Кевин Спейси[650], но в «Обычных подозреваемых» он мне нравится больше, и тогда все притихли и сменили тему – заговорили об Элфи Бо во вчерашнем «Шоу одного». Я, видите ли, забыла одиннадцатую заповедь Круга Добра: «Не Упоминай Былых Сексуальных Объектов Своих». Потому что тогда эти тетки спохватываются, что где-то там снаружи существует реальный мир.
Лишь один сияющий на темном небосклоне проблеск греет мне душу…
Я снова иду убивать. Сегодня вечером. И младенец, похоже, не возражает.
Просто у тебя наверняка ничего не получится, вот и все. *скрещивает на груди куцые ручонки*
Как только Элейн вчера упомянула Йорк, я осознала, что моя интернет-добыча, Белый Умник, живет поблизости – в Ноттингеме. Я написала, что «смертельно хочу увидеться». Ну я понимаю, да, слишком в лоб, но надо ведь Горошку повеселиться. *смайлик чертика с рожками* Он уйдет сегодня с работы пораньше. Безумно меня хочет.
Сообщение от него пришло как раз в тот момент, когда автобус остановился у дорожного комплекса. Я зашла в магазин и купила упаковку мятных леденцов, бутерброд с сыром и маринованными овощами и пакет чипсов с сыром и луком формата «Поделись с другом». Лично я своими чипсами ни с кем делиться не собираюсь.
Привет малыш. Я в поезде. Сгораю от нетерпения Х
Мне все еще страшновато
Бояться нечего малыш. Ты же меня уже знаешь. Х
Мне не будет больно?
Только вначале потому что ты такая маленькая но потом тебе понравится
Ты ведь знаешь что мне всего 13, да?
Да малыш. Если тебе это не мешает, то и мне тоже Х
В отеле есть свободные номера, я проверяла
Вот умница! Я немного старше, чем говорил тебе, это ничего?
А сколько тебе?
27 малыш. Ничего?
А ты уже можешь мне сказать свое настоящее имя?
Камерон
Класс! Красивое имя.
Спасибо малыш. А как тебя зовут?
Лия
* смайлик с глазами-сердечками*
Ты сегодня точно сделаешь так, чтобы я насовсем перестала быть девушкой, да?
О да малыш. Об этом не беспокойся
Я сделала, что могла, чтобы убедить Белого Умника в том, что я действительно наивная школьница, за которую себя выдаю. Думаю, в наши дни педофилам приходится все время держать ухо востро, ведь столько благородных мстителей рыскает по даркнету. Когда охотишься за извращенцами, которым нравится разглядывать и щупать детей, требуется терпение и упорство. К сожалению, нельзя просто разъезжать в фургоне с надписью «БЕСПЛАТНЫЕ ДЕТИ» и надеяться, что педофилы сами полезут к тебе в кузов.
Фотографии «Лии» я стянула из Фейсбука старшей дочки Пин, Корделии, поехавшей на селфи дурищи с выпяченными губками: каждая сиська размером больше головы, а настройки конфиденциальности просто нулевые. Я прикинула, что она как раз из тех, кто вступил бы в разговор с «двойником Джастина Бибера» вроде Камерона. Он и в самом деле немного похож на Джастина Бибера.
На Джастина Бибера, каким тот бы получился, если бы я попыталась его нарисовать. Левой рукой.
В темноте.
В тот момент, когда меня хватил апоплексический удар.
Сижу в чайной под названием «У Бетти», пью корнуольский чай и ем булочки со сливками. Вокруг меня несметное число болтающих тетушек, большинству из которых я желаю немедленно начать плакать кровавыми слезами. От притворных улыбок у меня уже болит лицо. Я чуть не умерла, пока сто часов слонялась по выставке викингов, пока в меня запихивали сладкую тянучку и пока старая ведьма по имени Гленда с шишкой на ноге размером с небольшое яблоко читала бесконечную лекцию о контрфорсах Йоркского собора. Единственное, что помогает не свихнуться, это мысль о том, что произойдет позже. Он опять написал:
Поезд задерживается. Думаю только о том что будет вечером, малыш
Понимаю, Кам. Я тоже жду не дождусь, когда мы увидимся
Встречаемся в 18:00
А цветы ты мне принесешь?
Конечно малыш. Для моей девочки – все что угодно
Этот город просто помешан на видеонаблюдении: камеры, будто голуби, понатыканы на каждой крыше, – а вот на этом отеле их почему-то нет. Я согласилась встретиться здесь только после того, как изучила здание на Гугл-карте и убедилась в отсутствии камер. Гугл-карты – надежный товарищ для таких, как я. Отель – обыкновенный и непримечательный «Премьер-Инн» на окраине: три этажа, стоянка, присыпанная разнесенным ветром мусором, задние окна выходят на дом престарелых. К дому престарелых отсюда ведет дорожка через густую растительность. Идеально темно, идеально тихо.
До отправления автобуса (он ждет нас у паба в миле отсюда) у меня ровно час. Операция «Белый Умник» началась.
Мамочка, пожалуйста, не надо.
Мои новенькие часы, настроенные по Биг-Бену, показывают ровно 18:25. Белый Умник опаздывает на двадцать пять минут. Возможно, пересрал.
18:39. По-прежнему никого. Но я пока не сдаюсь. Слишком уж классная возможность, и слишком охеренный путь я проделала.
18:43. Прячусь с пакетами покупок за стендом, рекламирующим «Воскресные обеды» и «Дети едят бесплатно». Кто-то исправил заглавную Д на Й – оборжаться. Нож для стейка вибрирует в кармане. Какая нелепая трата денег и сил. На долбаных педофилов совершенно нельзя положиться.
Мамочка, мне очень тревожно. Возвращайся к жмобетам. Автобус скоро отправляется.
18:46. Как же я ненавижу этого типа. В груди усиливается хорошо знакомое чувство: изжога плюс чистая несдерживаемая ярость – комбинация так себе. А «Гевискон» я оставила в кармане для журналов в автобусе.
Мамочка, хватит, возвращайся к остальным, ты очень рискуешь.
18:48. Какие-то шумные люди прошли мимо входа в отель и скрылись в дверях «Голодной лошади». Может, это они его спугнули. Или же он, как я с самого начала предполагала, вообще все наплел мне про поезд, а на самом деле сидит со своим ноутбуком в тепле и уюте гостевой спальни в доме родителей.
Вообще, я не планировала его сильно мучить. Но теперь готова четвертовать.
Пожалуйста, не надо. Ты здесь совсем не ориентируешься. Тебя кто-нибудь увидит. Слишком опасно. ВОЗВРАЩАЙСЯ К АВТОБУСУ!
18:51. На усыпанной листвой дорожке появляется мужчина. На нем красная кофта с капюшоном и джинсы; слышно, как шаркают подошвы кроссовок. Задница под джинсами отсутствует (классический признак педофила), а за спиной висит рюкзак. Интересно, лежит ли в нем спиртное, о котором я просила. Он заглядывает в телефон. Лица не видно. Надо убедиться, что это он.
Не доставай телефон. Не включай его. Полиция сможет отследить сигнал. Они поймут, что ты была здесь.
Но в ту же секунду мужчина разворачивается. У него в руках цветы.
Букетик душистого горошка.
Бинго.
Мамочка, пожалуйста, не надо. Пожалуйста. Пожалуйста.
– Я бы не стала рисковать, если бы не была абсолютно уверена.
Сердце громко ухает. Дыхание сбивается.
НУ ПОЖАЛУЙСТА А обо мне ты подумала? Ведь я же могу пострадать!
– А ну-ка тихо. У мамы важные дела.
Нет, я тебе не позволю. Сейчас же возвращайся к автобусу! СЕЙЧАС ЖЕ! К АВТОБУСУ! НЕ СМЕЙ ЭТОГО ДЕЛАТЬ!
Автобус все равно отправился с опозданием, спасибо разорвавшемуся калоприемнику и аварии на объездной трассе, после которой водителю пришлось заново прокладывать маршрут в навигаторе. Теперь мы еле-еле тащимся по забитой дороге, и сердце у меня по-прежнему яростно грохочет, а по лицу струится пот. В болтовне теперь слышны два главных рефрена: «Ах, До Чего Же Прекрасен Йоркский Собор!» и «Нашим Мужьям Нас Никогда Не Понять».
Я, Рианнон Льюис, сегодня развернулась и ушла, отказавшись от верного убийства. От верного счастья. Я никогда еще этого не делала. Теперь весь этот нерастраченный адреналин лезет из меня через край, и меня ужасно тошнит. И изжога опять разыгралась, а «Гевискон» закончился. И кондиционер в автобусе к черту сломался.
Да еще эта резь в животе.
Воскресенье, 12 августа
Водителю пришлось вчера дважды останавливаться на трассе, чтобы я могла поблевать. Мне было бы ужасно стыдно, если бы все это так сильно меня не бесило. И если бы живот так не болел.
Я думала, к вечеру, когда улягусь, боль угомонится, но стало только хуже. На трассе, когда остановились сходить в туалет, я обнаружила кровь на прокладке. Совсем немножко, но ни с чем другим не спутаешь. Списать это на плохое освещение в кабинке или усталые глаза я не могла: пятно было отчетливо красное.
За окном моей комнаты стояла полнейшая тьма и шел дождь – капли барабанили по листьям каштана. Снова хотелось в туалет, но я не решалась. Когда ходила в прошлый раз, там опять была кровь.
– Пожалуйста, перестань меня мучить, – сказала я.
Мне не нравится, когда ты убиваешь людей, мамочка. Ты должна остановиться.
– Но я ведь его не убила. Я остановилась.
Ты потеряешь меня так же, как потеряла папочку. Придется тебе и меня тоже завернуть в покрывало, когда я выйду из тебя вместе с кровью.
– Перестань делать мне больно.
Нет. Ты должна осознать. Мне это вредно. У тебя адреналин зашкаливает, давление поднимается, и мне становится страшно. Ты должна заботиться о моей безопасности.
Тут нижнюю часть живота и поясницу пронзил такой приступ боли, что отдалось даже в коленях. Я приняла две таблетки парацетамола и почувствовала, как между ног начинает пульсировать. Поплотнее сжала ляжки. Постелила на кровать банные полотенца, легла и постаралась не шевелиться.
– Я тебя теряю?
Потеряешь, если не прекратишь убивать людей. Я не хочу, чтобы ты это делала. Мне не нравится.
– Ведь это ты буквально на днях подсказал мне разрезать твоего отца на части! У тебя что, заодно с ресницами сформировалась совесть? Или в чем прикол?
Просто мне нужно было тебя выручать. Ты тогда его уже убила. Я не в силах этому помешать. Но сейчас я могу тебя остановить. Если поймают тебя, то поймают и меня, а это совершенно недопустимо.
– Меня не поймают. Ты должен мне верить. Ты же знаешь, какой я становлюсь, когда не убиваю. Я страдаю! А когда страдаю я, страдаешь и ты. Пожалуйста, перестань делать мне больно.
Я задержала дыхание и как можно дольше не выпускала воздух. И делала это опять и опять, пока голос не умолк. За час резкая боль перешла в тупую, потом от нее осталось только небольшое ощущение дискомфорта, и наконец совсем отпустило.
– Спасибо.
Голос не ответил.
Утром, проснувшись, я вынуждена была пописать, но в унитаз смотреть не стала. Я и так знала, что из меня вышло много жидкости. Густой, тяжелой. Спустила воду. Краем глаза взглянула на прокладку – краснее, чем вчера.
– Поговори со мной. Скажи хоть что-нибудь. Мне нужно знать, что ты все еще здесь.
В ответ – тишина.
Думаю, его больше нет. Думаю, я смыла его в унитаз.
Понедельник, 13 августа
Моя запись прошла еще двадцать минут назад, но что-то они там задерживаются. В другое время меня бы это очень сильно взбесило. А сейчас я не против и подождать: не очень-то я спешу узнать о том, что потеряла ребенка. Для человека, у которого нет почти никаких чувств, я в данную минуту ощущаю просто туеву хучу всего.
Вину. Злость. Изжогу, куда ж без нее. Адреналин. Страх. Пустоту. Такую бескрайнюю пустоту.
Я не хочу, чтобы все закончилось. Ну ладно, да, я не планировала этого младенца, и не сказать, чтобы беременность доставляла мне удовольствие, но все-таки мне нравилось, что она есть. Нравилось лежать на кровати и смотреть на живот, осознавая, что я не одна. А теперь мне вот-вот скажут, что внутри у меня пустота, и от этого мне ужасно больно. Я знаю, что недостойна этого. Знаю, что если кто и заслужил расплатиться за грехи ребенком, так это я. Но сейчас я чувствую, что предпочла бы умереть сама, чем потерять его. Я принесла с собой в больницу Библию. Думала, вдруг поможет. Пока никак не удается сосредоточиться на написанном – мозг то и дело отвлекается на мысли о том, Что Сейчас Будет, – но, думаю, даже если просто держать Библию в руках, она все равно может помочь. На полке стоит Коран. И еще Тора. Сейчас, может, и с ними тоже попробую.
– Рианнон Льюис? – произнесла женщина, появившаяся словно из ниоткуда, а вовсе не из той двери, с которой я не сводила глаз последние полчаса.
В груди у меня будто взорвалась водяная бомба. Не замечала, чтобы кто-нибудь смотрел на меня, но тут до меня с разных сторон донесся шепот: «Это та, что ли, из новостей?», «Прайори-Гарденз», «Ее парень сидит».
Меня провели в ту же слабо освещенную комнатку с койкой на колесах, где две недели назад делали плановое УЗИ. Узистка мне на этот раз попалась какая-то невнятная: каштановое каре, толстые каблуки, бородавка на подбородке, обручальное кольцо. Как люди с бородавками на подбородке находят себе мужей? Просто в голове не укладывается. Она уселась рядом с койкой.
– Та-ак, запрыгивайте, пожалуйста, на кушетку и устраивайтесь поудобнее. Я подверну вам футболочку и брючки немного стащу, ладно? Чудесно.
«Футболочку», «брючки». Такие нежные словечки – такое мерзкое вступление. А у меня тем временем сердце внутри вертелось, как на вертеле.
– Вы хорошо себя чувствуете? Хочется поплакать? Ну ничего-ничего, сейчас все быстренько сделаем!
Она затолкала мне под лифчик и под пояс штанов царапающейся папиросной бумаги, выдавила на живот специальный гель и размазала его датчиком.
Я уставилась на потолок. Куда угодно, только не на черный экран монитора.
Бородавочница давила мне на живот, а я лежала такая, считала потолочные плитки, и слезы затекали в уши. Экран отражался у нее в очках.
– Что же вы, посмотреть не хотите? – спросила она.
– Что теперь будет? – спросила я. – Что мне делать?
– В каком смысле?
– Что теперь с ним будет?
Говорить мешал шум. Глухой стук.
– Это мое сердце стучит?
– Не ваше, а вашего малыша!
Бородавочница развернула монитор ко мне. Ребенок был на месте. Он все еще у меня внутри. У него имеются голова, череп, позвоночник. Длинные ноги, коротышки-руки. И сердце, которое стучит.
– Он на месте? – ахнула я. – Я его не выписала?
Теперь я уже не сдерживала рыданий.
– Нет, – рассмеялась она, нахмурившись. – Вы решили, что у вас случился выкидыш?
Я кивнула – на большее меня не хватило.
– Все в порядке, смотрите.
Изображение коробилось и растекалось, как будто мы заглядывали в какой-то другой, подводный мир, но маленький инопланетянин был тут как тут, я видела его своими глазами! С длинными ногами, как у Эй Джея. Я вот все думаю, когда он появится на свет, он будет похож на Эй Джея? Если он появится на свет. Если он до той поры не растворится в моем желудочном соке повышенной кислотности.
– Ну надо же, неужели он все еще тут, – проговорила я, и Бородавочница рассмеялась с таким видом, как будто говорила: «А то! Где ж еще ему быть?»
– Ну что вы, милая, – сказала она и протянула мне салфетку. – Не переживайте так. Все в полном порядке.
Опять эти чертовы чувства! Опять то самое чертово чувство! Ужасная раздирающая боль.
– Неужели, – опять пробормотала я.
Тут я увидела, как в центре инопланетянина что-то тихонько пульсирует. Это был уже не просто сгусток – не Рисовое Зернышко, не Фига и даже не Лайм. Это был крошечный человечек, который уцелел после всей чертовой хрени, которую я ему устраиваю. Я не могла оторвать от него глаз. Каждый день в мире делают миллионы УЗИ, и для каждой женщины, которая видит на экране собственного ребенка, это нечто невероятное. Единственная разница в данном случае в том, что сейчас на экране мой ребенок. Как может вот это смертоносное тело взращивать вот это живое существо?
– Какого он сейчас размера? – спросила я, утирая глаза рукавом. – Я его измеряю в фруктах и овощах.
– Думаю, по фруктовой шкале он сейчас примерно с лимон.
Как далеко мы продвинулись от макового зернышка. Я могла различить на экране руки, ноги, глазницы, мозг и кости. Я делаю что-то хорошее, а не какую-нибудь дикость, как обычно.
– А с ним точно все в порядке?
– Точнее не бывает, – сказала она.
Я рассказала ей про кровотечение.
– Обсудите это с врачом. Но здесь, насколько я могу судить, все выглядит прекрасно.
Я редко доверяю людям, у меня с этим большие проблемы, но думаю, на этот раз придется мне ей довериться. Из нас двоих медицинское образование есть только у Бородавочницы, а я думала, что спустила ребенка в унитаз после того, как пописала. Она сказала, что боли, которые мучили меня ночью, могли быть «тренировочными схватками».
– Если все и дальше пойдет по плану, то вы обязательно доносите его до нужного срока – и нет причин волноваться.
Ага, вот она, эта жуткая фраза: «Если все пойдет по плану». Чем эта игра закончится, известно одному лишь Богу.
– А как сделать так, чтобы ему было хорошо?
– Не забывайте принимать витамины. Хорошо питайтесь. Не нервничайте. Не перетруждайтесь и не делайте ничего такого, из-за чего может подскочить давление.
То есть с охотой на педофилов в сети и отлавливанием насильников пока стоит повременить.
– Я буду вести себя хорошо, обещаю.
Лимон на экране бешено вращался и подскакивал, как будто у него там установлен небольшой батут. Насмешил меня.
Из клиники я вышла размашистым шагом, будто в видеоклипе Бейонсе. Зашла в «Теско» купить всякой полезной фигни – семян чиа, кудрявой капусты, разного дерьмища, на которое молятся фитнес-вдохновительницы в Инстаграме[651]. Потом зашла в хозяйственный и купила блендер для смузи, который увидела у них в витрине. До Дома с колодцем добралась в таком же приподнятом настроении, как после убийства таксиста, насильника в парке, парня в канале… А что, если Марни права: вдруг материнство – это моя благодать и спасение? Что, если давать жизнь – это все-таки лучше, чем ее отнимать?
Когда я шла по Клифф-роуд, вдруг раздался голос…
Я опять тут.
– Ну ты и какашка… Где тебя носило?
Просто хотелось тебя напугать, вот и все.
– Обалдеть.
Ага. Но ведь тебя нужно было научить уму-разуму, правильно?
– Вообще-то да. Теперь я буду думать только о себе и о тебе. Буду вести себя хорошо.
Точно?
– Ага. Чувствую себя просто потрясающе. Я уже и не помню, когда в прошлый раз у меня было так хорошо на душе. Вот узнала сегодня, что ты все еще со мной, – и больше не хочу никого убивать. Мне вполне хватит просто тебя, чтобы жить дальше.
Мамочка, ты уверена, что тебе точно хватит просто меня?
– Да.
А как же Сандра Хаггинс?
– Она мне не нужна.
А Патрик Эдвард Фентон?
– Мне никто не нужен.
На вершине холма я остановилась перед воротами дома – задержалась немного, чтобы набрать в легкие побольше морского воздуха. Вдохнула аромат глицинии, цветущей на стене за домом. Сбросила обувь и взобралась на деревянный ящик-клумбу, под которым похоронила Эй Джея. Я подворачивала пальцы ног, и мягкая земля проскальзывала между ними как песок. Ощущение было такое, будто я наконец вернулась домой.
Думаю, ничего другого мне и не нужно. Вот этого вполне довольно. Вот это и есть моя благодать.
Где-то десять недель спустя
Четверг, 27 сентября
1. Джим и Элейн, которые не в состоянии посмотреть ни один выпуск новостей, телешоу или фильм, чтобы не высказать на его счет какой-нибудь совместный комментарий.
2. Люди (Джим), которые слишком быстро переключают каналы в телевизоре.
3. Сосед Джима и Элейн по имени Малкольм, который перестраивает чердак и от зари до зари долбит молотком, – надеюсь, он свалится с лесов и сломает себе на хрен шею.
В общем, похоже, быть хорошей означает ЖУТКУЮ СКУКУ.
За все это время не произошло вообще ничего. Реально. Хоть прям вешайся. Я избавила вас от отчетов о работе моего кишечника, поездок с Джимом и Элейн в центр «Садовник» и марафонов сериала «Вызовите акушерку» и какой-то военной саги, которая нравится Джиму. Я превратилась в выпотрошенную и высушенную версию той, кем была раньше.
Из хороших новостей: ребенок по-прежнему в порядке. А еще я стала очень волосатой – плюс один побочный эффект, которым природа меня без предупреждения наградила. На бритье я забила. Какой смысл ложиться спать гладкой, как дельфин, чтобы наутро проснуться в образе Хагрида? Какое-то время мне было нормально. Фокус переключился на другое. Но теперь он опять переместился на прежнее место.
В физическом плане чувствую себя лучше. Больше не тошнит, жажда хроническая не мучает, энергии прибавилось. Время от времени болит голова и случаются запоры, а еще груди на ощупь как две телячьи отбивные, но настроение в целом очень даже стабильное. Делаю йогу для беременных по DVD вместе с Марни у нас в гостиной (обычно занятия превращаются в игру «Пол – это лава», ну или же мы валяемся от хохота из-за всех этих поз, изгоняющих газы), тренируюсь правильно дышать с помощью видеоуроков на YouTube (ну ладно, посмотрела только десять минут одного урока) и изо всех сил стараюсь избегать ситуаций, которые могут вызвать у меня ярость (ну, то есть стараюсь избегать людей).
Короче говоря, все это время я держала слово и вела себя хорошо. Более-менее.
Но только до сегодняшнего дня. Сегодняшний день довел меня до края терпения, и я через этот самый край перевалилась.
Все началось с того, что Элейн с утра пораньше вошла ко мне в спальню в тот момент, когда я дрочила. Они сказали, что едут в «Сейнсберис», и оба крикнули мне: «Пока», – и я готова поклясться, что слышала, как за ними захлопнулась входная дверь. Оказалось, что это просто Джим вышел положить в багажник хозяйственные сумки. А Элейн втемяшилось подняться наверх за скидочной карточкой и потом «заглянуть на секундочку – попрощаться», а тут я такая лежу, ноги врозь.
Ну и как-то невозможно было сделать вид, будто это не то, что она подумала, ведь я лежала без трусов и вибратор работал на самой высокой скорости. Я даже не услышала, как дверь открылась, – она просто подошла, такая, прямо к изножью кровати. И хотя я тут же швырнула вибратор через всю комнату, он остался включенным и дергался на ковролине как сумасшедший червяк (я использовала режим «Язык»).
Чертова дурища.
Когда они вернулись из магазина, сначала было немного неловко, но гормоны мои уже успели поостыть, и я вышла во двор, где Джим рвал салат, Элейн пила кофе и решала судоку, а Дзынь грызла свою утку-пищалку. Я села по-турецки под японским кленом и под гул их болтовни читала книжку про беременность. Мы снова были семьей.
Но только до конца обеда (для них – печеная баранина, для меня – тарталетка с луком и фетой, а на десерт – ревеневый крамбл). А после обеда мы сели выпить чайку́ и посмотреть дневной фильм: «Вечно молодой» с Мелом Гибсоном.
Я, может, произвожу еще более безумное впечатление, чем любой уличный проповедник, но, по-моему, даже самый мягкий человек взбесился бы, если бы ему довелось посмотреть кино в компании Джима и Элейн. К тому же я жутко устала после кучи теста, съеденного в обед: знаете это ощущение, будто повсюду таскаешь за собой тушу убитого медведя, – и постоянно засыпала, только хреновы истребители времен Второй мировой в стереосистеме «Сурраунд саунд» то и дело меня будили.
Но вот чего меньше всего хочется раздраженной беременной психопатке с прерванным ежедневным сеансом мастурбации, так это провести послеобеденное время в попытках объяснить сюжет фильма паре недоумков, один из которых вяжет, а второй не сводит глаз с двадцати двух по вертикали, оканчивается на «ли».
Все началось, когда Мел Гибсон выбрался из своей криогенной капсулы на складе боеприпасов.
– Это он где? – спросила Элейн, щелк-щелкая спицами.
– В тысяча девятьсот девяносто втором, – сказала я, сна ни в одном глазу.
– А что случилось с Нормом из «Веселой компании»[652]?
– Сейчас увидите, не волнуйтесь.
– Он ведь умер, да? – вмешался Джим.
– Кто?
– Мел Гибсон?
– Да нет же, вон он, смотрите. Просто ему холодно.
– Почему холодно?
– Потому что он пятьдесят лет пробыл в заморозке.
– Ну, так не бывает. – Щелк-щелк, щелк-щелк.
– Может, что-нибудь другое посмотрим?
Элейн:
– Нет-нет, оставь этот. Мне нравится Мел Гибсон.
Я к данной секунде уже мысленно вытягивала из нее все вены и артерии и наматывала их ей на тощую шею.
Тут опять подключился Джим:
– А этот парнишка – его сын, что ли?
– Нет, это просто случайный ребенок, который нашел его капсулу на армейской базе.
Щелк-щелк.
– А второй мальчишка – кто?
– Его друг.
– Это не Гарри Поттер?
– Нет, это Элайджа Вуд. Он играл Фродо во «Властелине колец».
Щелк-щелк – стучали спицы. Чирк-чирк – карябала ручка. И тут…
Джим:
– А Джейми Ли Кёртис – это его жена, которая вышла из комы?
– Джейми Ли Кёртис – это женщина из тысяча девятьсот девяносто второго. Она с Мелом Гибсоном никак не связана, понимаете? Просто ее сын нашел капсулу, в которой тот был заморожен, вот и все.
– И она теперь поселилась у Мела Гибсона в доме, что ли?
– Нет, это он поселился у нее в доме – пока не разберется, что произошло.
– А что произошло-то? – Щелк-щелк.
Я вздохнула и стала молча ждать, пока сюжет сам все разъяснит. Но этого не произошло.
Опять очнулся Джим:
– А теперь-то что с ним такое?
– Он стареет.
– С чего это?
– С того, что он пятьдесят лет пробыл в анабиозе, и, когда человека после такой длительной заморозки размораживают, его тело начинает резко стареть.
– А это его жена?
– Нет, это дочь Норма из «Веселой компании» в нашем времени. Она сейчас сказала Мелу Гибсону, что Норм умер.
– Ох. И чего ж ему так нехорошо?
– Он СТАРЕЕТ. И ему больно, потому что процесс протекает слишком быстро.
– А, получается, жена его тогда в коме не умерла, да? И все еще жива?
– Да.
– Но сын-то их к этому времени уже точно должен был вырасти.
– ЭЛАЙДЖА ВУД НЕ ИХ СЫН.
Щелк-щелк. Щелк-щелк. Чирк-мать-твою-чирк.
– Но она-то сейчас уже, небось, совсем старая, жена его, да? Или ее тоже заморозили? – Щелк-щелк.
– Нет, он думал, что она так и не вышла из комы и умерла.
– Когда?
– Тогда еще, пятьдесят лет назад. Вы просто… смотрите.
И вот фильм заканчивается грандиозной романтической сценой в доме у не-мертвой-жены Мела Гибсона, где она старая, и он тоже старый, и наконец они снова вместе. И тут возникает Джим:
– У нее что, та же болезнь, что и у Мела Гибсона?
– ТВОЮ Ж ГРЕБАНУЮ НА ХРЕН СУКА МАТЬ! – заорала я, вылетела из комнаты и с грохотом захлопнула за собой дверь, успев только услышать, как от моих ругательств задребезжал в буфете хрусталь.
Я поднялась к себе в комнату, рухнула на кровать и орала в подушку, пока не сорвала голос. И так тут с тех пор и лежу.
Пятница, 28 сентября
Джим и Элейн дожили до утра – уже за одно это мне полагается медаль. Элейн за завтраком разговаривала со мной, как будто ничего не случилось. Даже сказала: «Почему бы нам в эти выходные не начать обставлять детскую? Ведь тебе наверняка этого хочется?»
Не знаю, с кем она в этот момент разговаривала – со мной или с Дзынь, которую как раз кормила с чайной ложечки яичницей-болтуньей.
Если не считать того, что вчера я на них наорала, единственное, что я сделала плохого за последние десять недель, – это съела на экскурсии ЖМОБЕТ сэндвич с тунцом и майонезом, а майонез – один из тех продуктов, которые мне «особенно нельзя». Надеюсь, младенец не родится теперь с укороченным мизинцем или чем-нибудь еще вроде того.
Марни, кстати, родила: мальчик, семь фунтов и одиннадцать унций. Роды прошли без осложнений, Тим все время держал ее за руку. Назвали Рафаэлем.
– Ух ты, как черепашку-ниндзя? – спросила я, когда Марни позвонила мне сообщить.
– Нет, в память о моем отце.
Оказывается, отец Марни, до того как умереть, был итальянцем и – представьте себе – тоже Рафаэлем. Впрочем, ладно, главное, что имя мне нравится, хотя в детстве моей любимой черепашкой был Микеланджело. Такой накачанный и с юмором. Интересно, это вообще нормально? Когда тебе нравится черепашка? Ну, добавим к моему длинному списку, что ж.
Сегодня делали скрининг на хромосомные аномалии – насколько смогли разглядеть, аномалий нет. Узистку звали Мишти, и я еще в жизни не встречала таких мягких рук, как у нее. Ну и дополнительная новость для меня у нее тоже нашлась.
– Хотите узнать пол? Уже можно определить, все довольно четко видно.
– Ну, вообще-то я уже и так знаю, но будет, наверное, здорово, если вы это подтвердите.
– А, вам еще на прошлом УЗИ сказали?
– Нет, не говорили. Но ведь мать всегда знает, правда?
– Иногда.
– Это ведь мальчик, да?
Мишти прикусила губу.
– Вы хотите знать точно? – спросила она.
– А вы можете мне сказать точно?
– Да, я могу сказать точно.
– Ну хорошо, тогда скажите точно.
Она указала в какое-то место на экране.
– Это девочка.
– Девочка?! Ну что вы, какая еще девочка, – сказала я. – У него же голос, как у Рэя Уинстона[653].
– У Рэя Уинстона? – переспросила она.
– Ну да, у Рэя Уинстона.
Мишти, похоже, не знала, как на это реагировать.
– Простите, я не очень понимаю, о чем вы.
– Я его слышу. Он со мной разговаривает. Оттуда. Из потустороннего мира.
Не помогает, она все равно хмурится, и на лице написано: «Если эта двинутая так и не придет в себя, вызывай охранника, срочно».
– Извините, звучит безумно, да? Я… Мне приснился сон, как будто Рэй Уинстон… у меня в матке.
Ага, мне удалось невозможное – я сделала еще хуже.
Она рассмеялась:
– Ну-у, это замечательно, что у вас на таком раннем сроке возникла связь с ребенком. Многие матери и отцы бывают разочарованы, когда узнают, что у них родится ребенок не того пола, на который они рассчитывали.
– Нет, это не мой случай. Я просто очень удивлена, вот и все. Я была настолько уверена, что это мальчик. А это не мальчик. Это девочка. У меня родится девочка.
Когда я вышла из клиники, новость меня буквально распирала, ужасно хотелось ею поделиться. Хотелось поделиться с мамой. Но, за неимением мамы, ближайшее, на что я могла рассчитывать, это Серен. Ну я ей и позвонила.
В Сиэтле было 6:31 утра. Она хрипло отозвалась только после двенадцатого гудка.
– Рианнон? Что случилось? Ты нас разбудила.
– Серен, мне нужно тебе кое-что рассказать.
– *Бу бу бу* *ох ох* Ну что там такое?
– Это девочка.
– Что девочка?
– Ребенок! – всхлипнула я. – Мой ребенок. Мой ребенок – это девочка. И все в порядке, я ее не потеряла! Я сейчас закажу на «Амазоне» доплер: на форумах говорят, их не так-то просто использовать и можно перепутать сердцебиение ребенка со своим собственным, но думаю, все будет в порядке, если внимательно прочитать инструкции. У тебя такой был? Ну, мне просто хочется, чтоб была возможность в любой момент взять и услышать ее сердце, понимаешь?
– Рианнон, я даже не знала, что ты беременна.
Суббота, 29 сентября
1. Люди, которые ходят в кроссовках на каблуках.
2. Люди, которые плюют на тротуар.
3. Ненужные ремейки фильмов: «На гребне волны», «Мэри Поппинс», все продолжения «Охотников за привидениями», «Челюстей» и так далее.
Ну, я, короче, навешала вам на уши немного макаронных изделий, и гордиться мне тут нечем. Если я где и могу говорить правду, так это здесь, поэтому я просто возьму и скажу: вообще-то за последние два месяца мое поведение хорошей девочки не всегда так уж прочно стояло на ногах. Но ничего слишком ужасного я не делала – всего лишь заглядывала в гости к Патрику Эдварду Фентону. Ездила на машине в Торки и посматривала, как он там. Можете назвать это «витринным шопингом». С тех пор как Хитер рассказала мне про место его работы (тогдашнее и нынешнее), мне ничего не стоило узнать, где он живет и чем занимается. Покупает видеоигры. Продает спортинвентарь. Таращится на детей.
Сегодня я опять в Торки. Опять в «Спортз Мэднес». Наблюдаю за ним.
Старина Плод, похоже, не возражает. Пока ничего не болит и не беспокоит. И никаких внутриматочных разглагольствований на тему того, что мне не следовало сюда приезжать, и чем я здесь занимаюсь, и как я должна оставить Патрика Эдварда Фентона в покое, чтобы он прожил остаток жизни тихим и мирным педофилом.
Извините, но меня это не устраивает.
Я нависла над ним, пока он измерял стопы белобрысого паренька, который пришел за новыми футбольными бутсами, и пристально следила за каждым прикосновением его пальцев к ногам мальчика. Я смотрела, как он болтает – весь из себя такой положительный – с мамой мальчика, как зашнуровывает бутсы, сует им в пакет бесплатное средство для чистки обуви, потому что «мы любим, чтобы покупатели уходили довольными».
Буэ. О фальшь, имя тебе – Фентон.
Когда белобрысый мальчик получил бутсы и пошел на кассу с мамой и ее «Мастеркард», на сцене появилась я.
– Добрый день!
Фентон поднял взгляд от горы коробок и разбросанной по полу футбольной обуви. Улыбнулся: на языке пирсинг, зубы желтые, три пломбы.
– Вы на прошлой неделе помогали мне примерить кроссовки.
– Ах да, и как они вам? Не жмут?
– Нет, все прекрасно. Я и сейчас в них, смотрите, – сказала я и продемонстрировала ногу – он кивнул. – Послушайте, я понимаю, что это безумие, и клянусь, я не окончательно сумасшедшая, просто я в этом городе совсем недавно и никого здесь не знаю. А вас я видела уже несколько раз, и вы кажетесь мне симпатичным. Я подумала, может, вы не откажетесь сходить со мной куда-нибудь выпить?
– Выпить? – переспросил он, утирая жирный лоб запястьем.
– Ага, – подтвердила я, взмахнула волосами и одарила его самой ослепительной улыбкой, на какую только была способна, после чего попыталась расположить голову таким образом, чтобы в безжалостном освещении магазина глаза у меня засверкали добротой. – Просто посидеть, я угощаю. Ну вы, по-моему, такой привлекательный. Я ведь тогда у вас сразу две пары кроссовок купила – вы ни о чем не догадались?
– Да нет, – сказал он и рассмеялся тем неловким смехом, каким смеются парни, если сказать им, что они тебе нравятся.
Мне-то он, ясное дело, не нравится. Если честно, то, на мой взгляд, он просто отвратный. И к тому же тощий: продолговатый мешок белых костей, расписанный плохо сделанными татуировками и перевязанный замызганными фестивальными браслетиками. А еще у него изо рта воняет яйцом. Он вообще безнадежен: ни этических норм, ни шуточек, ни гигиены. Вот отсюда, видимо, и склонность к увлечению детсадовцами.
А обо мне ты ему собираешься рассказать? Или я просто по умолчанию участвую в вечеринке?
– Не, ну а че, мне норм, – буркнул он. – Только у меня смена до шести.
– Отлично. Я на машине, могу за вами заехать. Тогда до вечера? А, кстати, меня зовут Лия.
– Падди, – представился он. – Ну то есть Патрик.
– Приятно познакомиться, Патрик.
Я припарковалась у гастропаба «Лепрекон». Это единственное заведение в городе, где на парковке нет камер видеонаблюдения, насколько я смогла понять из Гугл-карт. Потребовалось три пива, чтобы таблетки наконец подействовали. Теперь он храпит на заднем сиденье. Я выполняю обещание – везу его домой. Правда, я не уточнила, домой к кому, так что технически во всем, что теперь с ним произойдет, он виноват сам.
Вторник, 2 октября
1. Люди, которые не в состоянии написать мое имя без ошибок, ну то есть все.
2. Люди, которые считают, что это норм – сокращать мое имя, хотя разговора на эту тему между нами никогда не было, ну то есть тоже все.
3. Люди, которые трогают мой живот, хотя их никто не приглашал (женщина в супермаркете, женщина в кабинете врача, ребенок на автобусной остановке).
Сегодня утром прочитала на сайте «Ментал Флосс» статью о плохих матерях животного мира. Гренландские тюленихи – прекрасные мамы в первые две недели, но, как только прекращают кормить грудью, тут же бросают детенышей на произвол судьбы и уходят в загул. Кукушки подкладывают свои яйца в гнезда к другим птицам, потому что им влом самим растить птенцов. А панды вообще заслужили всемирную славу как самые отстойные родители: жрут что попало, спят чуть ли не по двадцать три часа в сутки и трахаются так мало, что еле успевают зачать ребенка.
Судя по всему, я – человек-панда.
Вы, кстати, знали, что в животном мире детоубийство – весьма распространенное явление? Ну вот я не знала. И львы своих детенышей убивают, и сурикаты, и более сорока видов обезьян, если верить передаче о животных, которую мы с Джимом смотрели вчера вечером. Это у них один из способов позаботиться о том, чтобы выживали сильнейшие. Понимаете? Мы можем сколько угодно славить доброту и человечность, но что, если на самом деле мы запрограммированы на жестокость? Что, если это заложено в нас на уровне инстинкта?
Мне по-прежнему снятся очень реалистичные сны – отчетливее, чем когда-либо. Этой ночью приснилось, что я хранила младенца в морозилке, а потом достала его оттуда, шмякнула на разделочную доску, нарезала тоненькими ломтиками и положила между двумя кусками мультизернового хлеба. Понятия не имею, что это значит, кроме разве что того, что я наверняка буду ужасной матерью, но это я и так давно знаю.
Съездила в Дом с колодцем, чтобы немного поднять себе настроение. Села на край отверстия и стала есть мармеладки из пакета «Собери и намешай». Едва я там уселась, как тут же поднялся крик.
– Я СЕБЕ СТОПУ СЛОМАЛ НА ХРЕН! ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТСЮДА, ТЫ, СУКА!
Я посветила в колодец фонариком, в темноте вспыхнули каштановые волосы и грязное, все в полосах, лицо. Он увернулся от луча.
– Привет, Патрик, – сказала я и помахала ему, жуя мармеладные бутылочки колы.
– КАКОГО ХРЕНА ТЫ… ТЫ ЧЕ ТВОРИШЬ? У МЕНЯ ПЕРЕЛОМ!
– Понимаю.
– ВЫТАЩИ МЕНЯ!
– Как?
– НЕ ЗНАЮ, ПОЗОВИ КОГО-НИБУДЬ! МНЕ, МАТЬ ТВОЮ, БОЛЬНО!
– Ты там не голодный?
– КОНЕЧНО, ГОЛОДНЫЙ! Я ТУТ УЖЕ ТРИ ДНЯ, ЕТИТЬ!
– Отлично. Голодай дальше.
Вскоре после нашей беседы я уехала. Мне не нравится, когда со мной говорят таким тоном в моем же собственном (ну как будто) доме.
Я пока не занимаюсь гнездованием, которым вроде бы пора заниматься. Я к этому всему еще и близко не готова. Даже колыбельку пока не выбрала. Но вообще-то одна из самых полезных вещей, которые я вычитала в книгах для беременных, – это то, что на определенном этапе каждая женщина считает себя безнадежной матерью. Нет такой женщины, которая незадолго до родов испытывала бы ощущение готовности, душевного здоровья и комфорта. Большинство будущих матерей чувствуют себя мерзкими, грязными, неловкими и уродливыми с ног до головы.
Ну, большинство – это не считая Лесли Митецки, конечно.
Преисполнившись желанием стать хорошей матерью, я принялась читать мамские блоги, чтобы быть в курсе того, чем таким они занимаются, и пытаться им подражать. Один из таких блогов называется «Малышонок-Лягушонок», и ведет его супермегаспортивная персональная тренерша по имени Лесли Митецки, которая живет в Лос-Анджелесе, и, если ты не уверен в себе, лучше держись от нее подальше. Начать с того, что замужем она за каким-то миллионером – изобретателем особой копировальной бумаги, которой пользуются ученые, и это означает, что Лесли не работает – все свое время она тратит на то, чтобы штамповать младенцев и поддерживать идеальную форму (ее «единственная истинная страсть»). Она постит фотографии себя в позах йоги или на шесте и снимки ежедневных смузи с семенами чиа, льна и спирулины в стремлении пристыдить будущих мамаш вроде меня – пленниц свиного жира. Она делится воодушевляющими мантрами типа «Негативное сознание мешает позитивной жизни» и «Тело – это храм: поддерживай в нем чистоту, и твоя душа найдет здесь отдохновение».
Моему ножу хотелось бы найти отдохновение в ее черепе.
Она из тех баб, которые запросто прерывают пищевой сексуальный акт ради того, чтобы подсчитать калории. Лесли ждет шестого ребенка, и в блоге день за днем отображается распорядок ее спортивных занятий – вышеупомянутой йоги, тренировок с гирей и бега.
Я несколько раз глубоко занырнула в ее Инстаграм, где каждая вторая картинка либо ее живот, похожий на стиральную доску, либо ее неприлично хорошенькие дети с лос-анджелесскими улыбками, либо видео, в котором один из детей говорит: «Молодец, мамочка!», попробовав какой-то особенно тошнотворный смузи за огромным кобальтово-синим кухонным столом.
Подписчиков в Инстаграме у нее больше, чем у меня. Впрочем, есть аккаунт, который называется «Мохнатый Сейф Марго Тэтчер», и у него тоже больше подписчиков, чем у меня.
Чед, муж Лесли, считает, что «во время беременности она такая секси», и они, ясное дело, не могут «оторваться друг от друга в спальне. Хи-хи!»
Хо-хо. Как же хочется отрезать ее хвастливые уши.
Отрубить ее стальные булки и поджарить в масле у нее на глазах. Пробить ее вознесшуюся надо всеми лос-анджелесскую башку.
Я – не Лесли. В беременности нет ничего такого, что приносит мне радость. Все ужасно тяжело. Голова болит, и очень хочется покакать, но мышцы в жопе не могут с этим справиться. Там уже скопилось дня за три. Такими темпами ребенок выйдет из меня быстрее, чем вот это все. Господи, если я даже какашку не в состоянии из себя выдавить, о каком ребенке вообще может идти речь?
А еще у меня все пухнет. Чувствую себя неваляшкой. В детстве я расколотила все свои неваляшки. Заставила их наконец упасть. Упасть и больше не вставать.
Другой блог ведет британская модель по имени Клодетт Биллингтон-Прайс, которая протоколирует каждый шаг своей беременности так, будто ничего более увлекательного еще свет не видывал. Недавно родила своего первого ребенка и уже «р-раз! – и снова в форме благодаря пилатесу». Ага, и еще благодаря тому, что она изначально весила не больше пятидесяти фунтов, и то только если ее намочить, и в жизни вообще ни черта не делает, кроме зарядки. И говорит, что «тому, кто жрет, как свинья, нет оправдания».
Ой, а выйти побазарить не хочешь, сучка?
Я буду есть, что хочу и когда хочу, а ты катись куда подальше, самодовольная солнцем-бля-согретая, пластикой-подправленная, задорногрудая, персикожопая струя идеальной мочи.
Жизненно важные питательные вещества, НУ ОХРЕНЕТЬ. После того как я мучительно долго следила за своим питанием и пыталась сбросить вес (окей, следила я недолго и ничего не сбросила), теперь мое тело выбирает путь пожирания всего, что оно, мать твою, пожелает. И все жизненно важные питательные вещества, которых оно в данный момент требует, – это плюшки.
Так что пошла ты на хрен, Лесли Митецки. Пошла ты на хрен, Клодетт Риллингтон-Плейс. Пошла ты на хрен, Элейн.
Пошли вы.
Мать вашу.
На хрен.
Молодец, мамочка.
Четверг, 4 октября
1. Администраторы на ресепшен у врача, которые обсуждают с коллегами аргановое масло, пока ты записываешься на сеанс тыкания в письку датчиком.
2. Администраторы на ресепшен у врача, которые в помещении, полном людей, сто раз переспрашивают названия выписанных тебе лекарств, чтобы уж все без исключения знали, что тебе велено принимать ВАГИНИЛ и АНУСОЛ. ТАМ, В КОНЦЕ ОЧЕРЕДИ, ВСЕМ НОРМАЛЬНО СЛЫШНО?
3. Люди, которые говорят: «А сегодня на улице свежо, правда?» или «Душновато сегодня, вам не показалось?», то есть Элейн.
Поехала сегодня проведать Лану. Отвезла ей самодельных кексов и провела с ней все утро. Дзынь тоже взяла с собой, так как знаю, что Лана любит собак. В гостиной у нее стояла сушилка с сохнущим бельем, и Дзынь написала на ее пижамные штаны с миньонами. Я не стала говорить об этом вслух.
В холодильнике у нее было пусто, так что я заскочила в угловой продуктовый и купила самое необходимое – молоко, яйца, пиццу. Она опять себя резала, на правом предплечье десять линий, в прошлый раз было только три.
– Ох ты господи, – сказала я. – Тяжело тебе приходится, как я посмотрю. Где у тебя аптечка?
Я такая хорошая подруга. Даже когда всего лишь притворяюсь, у меня получается лучше, чем у большинства.
Вот только мне по-прежнему постоянно хочется секса. Меня может возбудить какое угодно зрелище – от запекания кабана на вертеле до процесса замены Джимом пакета в мусорном баке. Кто-нибудь просто запихивает что-нибудь длинное во что-нибудь узкое – и все, я уже готова. Даже если кто-то всего лишь морковку собирается откусить. Это уже просто какой-то цирк. Мы тут вчера вечером вынужденно смотрели очередной выпуск «Я стесняюсь своего тела», и при виде яиц размером с пару сочных дынь я просто чуть не взорвалась. Но тут Элейн задергалась и переключила на телемагазин «КьюВиСи», торгующий искусственными бриллиантами «Диамоник». Я ей чуть глаза не выткнула ее же собственными спицами.
Дошло до того, что я флиртую с Джимом. Смеюсь над его хреновыми шутками, нарочно расхаживаю по первому этажу в просвечивающей футболке без лифчика. Это прямо лучший момент дня – наблюдать, как он морщится и не смотрит. Интересно, у него размер такой же, как у Крейга?
Вчера вечером мы включили какую-то документалку про животных Серенгети – мы вдвоем с Джимом. Мы много чего смотрим вдвоем после того, как Элейн закинется трамадольчиком и уходит спать: у нас у обоих проблемы со сном. В основном это бывают передачи для садоводов или выпуски новостей с выключенным звуком. Джиму до всего есть дело. Особенно до международной обстановки. Я слежу за его лицом, когда он возмущенно комментирует сообщения об ИГИЛ, росте налогов или «бедных-бедных людях в разбившемся автобусе». Я не представляю, как выжать из себя слезы, когда вижу в телевизоре что-нибудь такое.
Иногда я могу разозлиться, особенно если там рассказывают об эксплуатации детей или жестоком обращении с животными, но, кроме злости, ничего не чувствую. Никогда.
В общем, шла передача о том, как львица катается по песку и приглашает льва-самца к спариванию. Я села рядом с Джимом на диван, намереваясь уютно устроиться у него под боком. Я была уже в пижаме – ясное дело, прямо на голые сиськи. В рекламную паузу Джим встал налить себе чаю, и я заметила, как у него к северу от резинки штанов отчетливо поднялась палаткой натянутая ткань. Вернувшись, он сел в кресло напротив.
Голос за кадром говорил о том, как опасны бывают львы, когда они голодны или возбуждены. Не только львы, друг мой. Не только львы.
Похоже, Сексуальная Озабоченность – это для беременных нормальное явление, так пишут в одной из моих книжек, «Ты и твоя предродовая вагина»:
«У вас может возрасти либидо. Это связано с тем, что увеличивается приток крови в тазовую область, а кроме того, гормоны вырабатываются активнее. Грудь становится более чувствительной, а влагалище – более увлажненным, так что хватайте своего мужчину и приготовьтесь к лучшему сексу в вашей жизни!»
Мне ужасно не хватает сейчас кого-то, кто мог бы решить эту мою проблему. Хоть я и психопатка, я очень люблю нежности. Нежности после секса – по ним я особенно скучаю. Крейг очень любил меня приласкать. Эй Джей – поменьше. Он пытался было обхватить меня сзади, чтобы уютно полежать со мной в позе двух столовых ложек, но в большинстве случаев его член, уткнувшись в щель моей задницы, тут же снова вставал. Интересно, как бы тип из «Плимут Стар» отнесся к идее небольшого тет-а-тета? Я бы заласкала его до посинения.
Муж Лесли Митецки – Чед, – конечно же, абсолютно безупречен в самом консервативном смысле этого слова. Сегодня утром между рецептами смузи она опять пела ему дифирамбы. «Конечно, Чед обожает мое тело в любом его состоянии, но ведь это так классно, что я и после родов по-прежнему влезаю в любимые обтягивающие джинсы!»
Ага, а ты попробуй-ка поправься фунтов на сорок, и посмотрим, как тогда Чед станет тебя обожать, тупая самодовольная свинья! Ведь он же явно предпочитает, чтобы у его женщин сиськи были, а жопы не было, – иначе зачем ей так впахиваться? Кому охота подвергать собственное тело таким мучениям ради собственного удовольствия?
В сегодняшнем посте в Инстаграме Чед рисует пальцем сердечко у нее на животе. Хочется сварить Чеда в кастрюле с ее «суперполезным супом из чудо-ингредиентов».
На часах 3:12 ночи. Приснился жутчайший, страшный до мокрой спины и до пробуждения от собственного крика кошмар про Эй Джея. Мы были в лесу, занимались сексом, и тут он ни с того ни с сего исчез, и я осталась одна. С неба лило как из ведра. Я услышала шум и побежала, но, когда оглянулась, увидела, что Эй Джей бежит за мной – бежит и орет. И с каждым шагом от его тела отваливается кусочек за кусочком.
«Рианнон, помоги мне. Помоги. Не забирай мою малютку».
Стопы у него тоже отвалились, и он бежал на обрубках. И кисти отпали, так что из обрезанных рук хлестала кровь. А потом и сами руки отсоединились от плеч, упали, и одна нога – тоже, и тогда он рухнул на землю и стал ползти, а мне только и оставалось, что стоять и смотреть, как его тело змеится за мной следом. Голова отвалилась последней и упала мне в ладони. Я смотрела ему в лицо, а он повторял снова и снова:
«Не забирай мою малютку. Не забирай мою малютку».
Сердце у меня так разогналось, что до сих пор не унимается, и к тому же в животе творится нечто странное – там как будто лопаются пузырьки. То ли это я готовлюсь к мощному выхлопу газов, то ли младенец в панике. Достала из коробки доплер. Он такой классный: беленькая электронная коробочка, к которой прикреплена небольшая палочка типа толстенького такого белого карандаша на веревочке. Выдавила на живот гель и стала водить по нему карандашом. Минут десять не слышала вообще ничего. Попробовала с наушниками, чтобы стало погромче, и наконец поймала звук, означающий, что все идет как надо.
Бум-бум-бум. 146 уд./мин. 152 уд./мин. 140 уд./мин.
И все равно мне было не по себе. Чертов сон ощущался как реальнейшая реальность. Что это вообще означает: «Не забирай мою малютку»? Не забирать куда? Меня все время преследовали слова Элейн о том, что на этих выходных надо заняться обустройством детской, – она полагала, что под это дело следует выделить комнату, смежную с моей, нынешнюю «гардеробную». Там хранятся все мои Сильванианы. И куда же им деваться, если младенец захватит комнату? Не могу же я их оттуда просто вытурить.
Дожидаясь, пока доплер подаст признаки жизни, тупила в телефон: память там забилась настолько, что пришлось часть файлов удалить, в основном Дзынь на пляже или в саду у Джима. В процессе чистки наткнулась на видео с Эй Джеем, про которое совсем забыла, – я сделала его как-то в лесу во время одного из наших обеденных перерывов. Мы ездили туда позаниматься сексом. На том самом месте, где папа и папин друг похоронили Пита Макмэхона. И я тогда тоже стояла там, под взглядом Человека на Луне, и держала фонарик.
На видео Эй Джей с голым торсом, и сквозь деревья на грудь ему падают солнечные лучи. Я снимаю его, лежа на земле, а он танцует, а потом надвигается на меня, наклоняется, смотрит прямо в камеру и поет Can't Get You Out Of My Head[654]. Видео длится тридцать две секунды.
Звук в доплере я смогла наконец расслышать именно в тот момент, когда смотрела это видео.
А когда выключила, сердцебиение вернулось в едва слышный режим. Включила опять – стук стал громче. Явно. Намного громче. Я проиграла видео двадцать раз. Посмотрела на странице Эй Джея в Фейсбуке, нет ли там еще каких-нибудь видео с ним, и нашла одно, где он играет на гитаре и поет Never Tear Us Apart[655]. Это он записал для прослушивания на «Австралия ищет таланты».
Стук в доплере опять стал громче. Ошибки быть не могло. Эй Джей продолжал петь, и из меня полились слезы – сразу ливнем, не успела их удержать.
– Ты любишь папочку, да? – забросила я вопрос в темноту комнаты.
Ответа не последовало. В нем не было необходимости. Я включала видео опять и опять и слушала, как всякий раз сердцебиение усиливается при звуках голоса Эй Джея.
– Я рада, что ты его любишь. Это значит, что ты не такая, как я.
Пятница, 5 октября
1. Инспектор Ннеди Жерико.
Я покакала! Было больно, и какашка вышла гигантская и немного похожая на Харви Вайнштейна, но зато она наконец-то на свободе, вольная птица! У меня такое чувство, будто я сегодня достигла чего-то важного. Я чуть было не объявила об этом, когда спустилась на первый этаж, настолько меня распирала гордость, но осеклась, услышав серьезный голос Джима, говорящего с кем-то.
Я толкнула дверь, и в ту же секунду к горлу подкатила изжога.
– Рианнон, это инспектор…
– Жерико, – закончила я. – Мы знакомы. Снова здравствуйте.
На коленях у нее сидела Дзынь, и, когда открылась дверь, она тут же бросилась ко мне. Дзынь, а не инспектор Жерико.
Похоже, она успела переманить Дзынь на свою сторону…
Инспекторша встала и протянула мне руку. Я ответила на рукопожатие. Она была уже на середине чашки чая и имбирно-орехового печенья.
– А где Элейн? – спросила я Джима, зная, как тяжело той даются визиты полицейских.
– Прилегла, – сказал он. Перевод: Элейн в спальне, глотает одну за другой, как шоколадное драже, таблетки трамадола и прислушивается к тому, что происходит за дверью. – Инспектор Жерико зашла задать пару вопросов.
Он не уточнил, кому именно она хотела задать пару вопросов, но, судя по тому, как Жерико на меня уставилась, я и сама догадалась.
– Если это удобно, – добавила она.
– Да, конечно, – сказала я.
Я взглянула на Джима в надежде, что он поймет намек – заберет Дзынь и оставит нас с инспекторшей одних, но Джим, будучи Джимом, не понял бы намека, даже если бы я этот самый намек пристегнула степлером к его мошонке, поэтому пришлось мне его просто попросить. Я села на его нагретое место на диване, прямо напротив Жерико.
– Извините, что я в пижаме. Не осознавала, что уже так поздно. Что-то все время сплю теперь.
– Ничего страшного, – сказала она, перелистывая страницы блокнота. – Беременность нормально протекает?
Я надула щеки и выдохнула через губы, сложенные трубочкой, для пущего впечатления раздутости обхватив себя руками за живот.
– Да вроде все как надо. Уже как минимум полсрока позади, но постоянно ощущаю усталость.
Я чуть было не рассказала ей про какашку, но решила, что момент не самый подходящий. И человек. И тема. Кому вообще можно рассказать про такое? Кому это может быть интересно? Врачу? Вообще-то какашка была выдающегося размера.
Я приготовилась к тому, что сейчас Жерико начнет рассказывать о том, как чувствовала себя, когда сама была беременной, но ничего такого не произошло. Она улыбнулась такой улыбкой, которая не затрагивает глаз, и громко разом пролистнула все страницы в блокноте.
– Итак, я тут рассказывала мистеру Уилкинсу, что в деле Крейга произошли изменения. По ситуации на вчерашнее утро он обвиняется еще в двух убийствах.
У меня непроизвольно открылся рот, и рука моментально метнулась к губам, будто для того, чтобы поймать все, что могло оттуда выпасть.
– О боже. Неужели?
Она потянулась за айпадом, лежащим рядом с ней на подлокотнике, движением пальца включила и смахнула экран в сторону. А потом развернула устройство ко мне лицом. Фотографии двух мужчин – в профиль и анфас, как у преступников: один – изнуренный и небритый, второй – черный, с золотыми серьгами-гвоздиками и оспинами на лбу. Я их узнала – Красные Перчатки и Парень в Балаклаве, они же – Насильники-в-синем-фургоне, которые пытались похитить Хитер Уэрримен и надругаться над ней.
– Кто это? – спросила я, натягивая на себя Растерянное Лицо, несгибаемое, как грязевая косметическая маска.
– Кевин Фрейзер и Мартин Хортон-Уикс. Домушники и мелкие преступники, которые, как мы полагаем, виновны в многочисленных изнасилованиях. Десятого апреля они…
– О боже, я помню, – перебила ее я. – Я в то время работала в «Газетт». Их фургон еще в карьер упал.
– Да, это они.
– И вы думаете, это Крейг его туда столкнул?
– Мы почти уверены, что он имел отношение к этому происшествию, да. Нам важно услышать от вас, где Крейг был той ночью.
– Десятого апреля, – проговорила я, копаясь в памяти. – Вероятнее всего, дома.
– Вероятнее всего?
– Десятое апреля, десятое апреля, – повторяла я. – Можно я посмотрю в телефоне? Там наверняка есть все, что мы в тот вечер планировали.
– Конечно.
Я достала из кармана халата телефон и ткнула в «Календарь». На десятое апреля у меня было записано: «День рождения Пидж, ночевка».
– Я была в гостях у подруги. Пидж – Элис Пил. У нее была пижамная вечеринка с ночевкой.
– У вас была вечеринка с ночевкой? – улыбнулась она.
– Да. Ну, «Нетфликс», «Бен & Джеррис». Переодевание, всякие девчачьи штуки, ну, знаете.
– И Крейг тоже был там?
– Он, скорее всего, остался дома.
– То есть с вами его точно не было.
– Нет. А у Ланы Раунтри вы не спрашивали? Если он знал, что меня всю ночь не будет дома…
Жерико отхлебнула чаю.
– Мы уже беседовали с мисс Раунтри. Она говорит, что не была в тот вечер с Крейгом.
Ох ты ж господи.
– Тогда, похоже, у него нет алиби, – сказала я и тут же спохватилась, что это прозвучало чересчур безмятежно. Пришлось доставать тяжелую артиллерию – взгляд прямо перед собой и слезы, безмолвные и искренние. – Черт. Пять человек. Он убил пятерых?!
– Вообще-то мисс Раунтри отказалась от своих показаний и по поводу второго алиби.
Я старательно наморщила лоб и спросила:
– Она все-таки не была с ним в новогоднюю ночь?
– Похоже, нет. – Жерико смотрела на меня все так же твердо. – Рианнон, а вы совсем не поддерживаете связь с Ланой Раунтри?
– Нет, с чего бы это? Я ее терпеть не могу.
– И в последнее время с ней ни разу не виделись?
– Не виделись – если не считать того случая, когда я побывала в офисе вскоре после ареста Крейга. Скажу только, что больше мне туда заходить не хочется.
Она явно ждала подробностей.
– Там произошла неприятность. Я Лану ударила. Довольно сильно. Несколько раз.
Жерико сощурилась, и глаза у нее сделались совсем как у кошки.
– И она не донесла на вас в полицию?
– Нет, не донесла. А, слушайте, ну вообще-то да, пару недель назад я отвезла ей домой цветы, в качестве извинения. Простите, мозги в беременность не варят.
Тут дверь в прихожую со скрипом приоткрылась, и вбежала Дзынь. Она вскочила на колени к Жерико и принялась с маниакальным упорством лизать ей лицо. Офигеть, да ведь это она ее так предупреждала – чтоб инспекторша мне не доверяла, серьезно. Не. Хлюп. Верь. Хлюп. Ей. Хлюп. Она. Хлюп. Убивает. Хлюп. Людей. Жерико ни на секунду не потеряла самообладания, а просто стряхнула Дзынь обратно на ковер.
– Вы ей нравитесь, – хихикнула я.
Жерико записала что-то в блокнот.
– Вы, наверное, считаете меня туповатой, да? – проговорила я, потирая щеку. – Ну, что ничего не замечала. Не понимала, с кем живу.
Она резко вскинула голову.
– Давайте не будем делать поспешных выводов. Расскажите мне про Джулию Киднер.
Тут возникает гифка «Моргающий парень».
– Простите?
– Про женщину, найденную в карьере. Вы учились с ней в одной школе.
Попалась.
– Она училась в той же школе, что и я, но я бы не сказала, что хорошо ее знала, нет. Мы не дружили.
– Почему вы не предоставили нам эту информацию ранее? Как только ее тело было опознано? Как только вы узнали, что ее смерть связывают с Крейгом?
– Я не думала, что это важно. Она училась в моей школе всего год. Школа была большая. Мы практически не пересекались. К чему вы вообще ведете?
– Довольно любопытное совпадение, что вашего жениха обвиняют в убийстве одной из ваших знакомых, разве нет?
– Нет. Мы же не были подругами.
– Все место преступления и все тело убитой сплошь покрыты ДНК Крейга. И при этом Крейг, мы знаем это совершенно точно, в ночь, когда она погибла, был очень далеко от каменоломни.
– И?
– Он был на футбольном матче в Лондоне.
– И что это означает?
– Это указывает на то, что у него был сообщник. Или на то, что, возможно, он вообще не убивал Джулию Киднер, но кто-то хочет заставить всех поверить в то, что это сделал он.
Я почувствовала, как шевелятся мышцы моих губ:
– Вы это к тому, что кто-то пытается его подставить?
– Мы рассматриваем все возможные варианты.
Хмм. Интересно, почуяла она мою лапшу у себя на ушах? И ждет ли от меня признания?
– Я не знаю, что вам сказать, – проговорила я, глядя на ее руку с недостающими пальцами. Она поймала мой взгляд. – Как вы их потеряли?
Не теряя ни секунды, она заговорила снова:
– Рианнон, а где были вы в ту ночь, когда была убита Джулия?
Я откинулась на спинку стула, изобразив на лице лучшее выражение шока и возмущения, на какое только была способна.
– Что же, теперь и я под подозрением? Мне нужен адвокат?
– Нет, просто нам нужно прояснить все подробности. Разобраться, кто где был. Точнее, кто что говорит о своем местопребывании. Вы не ездили с Крейгом в Уэмбли?
– Я терпеть не могу футбол. Я почти весь вечер просидела дома.
– Вы точно помните?
– Да.
– Почти весь вечер?
Я вздохнула.
– Я вынесла мусор, погуляла с Дзынь и спустилась проведать нашу соседку миссис Уиттэкер. Она живет этажом ниже. По крайней мере, раньше жила, сейчас она переехала. Я часто заходила к ней, чтобы составить компанию и посмотреть с ней вместе «Чисто английские убийства». Она вам это подтвердит.
– Мы уже поговорили со всеми вашими соседями, – сказала она таким безмятежным голосом, как будто заказывала коктейль. Она немного отмотала назад свои записи. – Миссис Уиттэкер не упоминала, что вы к ней в ту ночь заглядывали.
– У нее Альцгеймер. Она все на свете забывает.
Жерико смерила меня невозможно долгим взглядом. Я никак не могла понять, что там у нее на уме. От нее не исходило ни запахов, ни эмоциональных сигналов. Она была как книга с чистой обложкой и без текста внутри. Человеческий эквивалент закрытой двери. Я в жизни не встречала настолько закрытого человека. Ну, наверное, если не считать меня.
– А что же говорит о своем местопребывании в ту ночь Лана? Вы ее спрашивали?
– Она была у себя дома. Одна, – сказала Жерико, фыркнув.
– А, ну понятно.
– Да, – кивнула она. – Ну понятно.
Я ломала голову, известно ли ей еще что-нибудь обо мне или она просто блефует. Единственное, что связывает меня с той ночью и Джулией, – это машина Генри Криппса, которой я воспользовалась, чтобы перевезти ее тело. Но откуда Жерико о ней знать? Да просто неоткуда. Она ничего не может знать наверняка, но ведь их, как я понимаю, этому и учат в полицейских академиях: ничего не предполагай, никому не верь, все подвергай сомнению.
Больше не говори ни слова.
Ну я и не говорила. Несколько минут. А она что-то калякала в блокноте. Я поднялась со стула и уставилась в окно.
Наконец детективша сложила айпад и блокнот и тоже встала.
– Думаю, на сегодня все, – произнесла она, у меня бешено заколотилось сердце и по всему телу разлилось облегчение. – Спасибо, что уделили мне время. – Мы еще раз пожали друг другу руки. – Поблагодарите, пожалуйста, от меня вашего свекра за чай.
– Он мне не свекр. Мы с Крейгом не женаты.
– Ах да, прошу прощения, конечно, – сказала она, почесывая висок одним из немногих уцелевших на левой руке пальцев. – Как это мило с их стороны, что они все равно вас приютили, правда? Вот так впустили в свою жизнь.
– У меня больше никого нет, – сказала я, провожая ее до двери и поворачивая щеколду. – Они хорошие люди. И я все-таки вынашиваю их внука.
– Да, – сказала она, шагая за порог, и тут, уже из-за двери, оглянулась. – А, кстати, мы пытались дозвониться до вас по мобильному. Тому, который начинается на ноль-семь-один-восемь.
– Черт, простите, да, у меня теперь другой номер.
– Можно я его запишу, чтобы внести в дело?
– Конечно.
Она продиктовала мне свой номер, и я отправила ей пустое сообщение.
– Отлично, спасибо за помощь. Я буду на связи. До свидания.
Я закрыла за ней дверь и прижалась лбом к стене в прихожей, чтобы немного остыть. Меня всю трясло.
– Что это вообще такое было?!
Она тебя подозревает.
– Ничего подобного.
Тогда зачем ей понадобился твой новый номер?
– Чтобы внести в бумаги.
Она ведь очень скоро задастся вопросом, почему ты ходишь с предоплаченным одноразовым номером, когда старый у тебя был на контракте.
– У тебя паранойя.
А если она отследит, где находились ваши с Крейгом телефоны в ночь убийства в Виктори-парк? Я видела по телевизору в «По долгу службы», они так делают.
– Я всегда отключаю телефон, когда собираюсь… Да и вообще, с чего ей проверять мой телефон? Ведь не я подозреваемый, а Крейг!
Полицейские проверяют все. Может, она надеется на какую-нибудь криминалистическую удачу.
– Какую еще удачу?
Ну там, длинный волос на месте преступления? Обрывок ткани с одежды? Ты на записи камер видеонаблюдения в Бирмингеме, когда убивала того таксиста?
– То убийство они до сих пор расследуют. И вообще, разве ИГИЛ не взял за него ответственность?
Нет.
– Так или иначе, меня они по этому поводу не беспокоили.
Это не значит, что ты вне подозрения. К тому же теперь она знает, что вы с Джулией учились в одной школе. Что, если она найдет свидетелей, которые видели, как она над тобой издевалась? Мамочка, ты вляпалась.
– Сохраняем спокойствие. Она ничего не знает. У них уже слишком много улик против Крейга, чтобы начать подозревать меня.
Но Крейга там не было, когда умерла Джулия. Они знают, что ее прикончил кто-то другой.
– Взгляни фактам в глаза. Лана у нас в кармане, Крейг за решеткой, и у них нет ни мотива, ни благоприятного момента, ни свидетелей, ни оружия, чтобы работать над другой версией. Все прекрасненько.
Ага. До поры до времени.
Суббота, 6 октября
1. Люди, которые задвигают стулья под стол, толкая их по деревянному полу.
2. Люди (когда в Твиттере кто-то умер): «Ох, какая грустная новость. Скорблю вместе с друзьями и близкими», – а полминуты спустя уже расставляют смайлики под фотками веселой вечеринки в честь нового сингла Гарри Стайлза (а именно – Скарлетт из клуба «Рожаем вместе»).
3. Люди, которые отвечают на звонки во время разговора со мной, а именно – Марни.
Кому нужна Жерико, если на твоей стороне Бог? Я тут читала «К римлянам» и наткнулась на главу 13:4: «…Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое».
Как вам такое? Я, оказывается, занимаюсь богоугодным делом. Ну типа того. В некотором смысле. Ничего себе у меня поддержка, а?
С утра получила еще одну записку от Призрака С Плохим Почерком: «Другому не стоит хеллоу». Это уже четвертая. Фотографов опять набежало целое крыльцо, и они сегодня как-то по-новому жужжали – ну прямо рой рабочих пчел. Вот только из всех пчел лишь одна знала, что я люблю пончики. И мне была вручена в открытом виде коробка «Криспи Крим».
– Привет, Рианнон, – сказал «Плимут Стар», протягивая коробку так, будто в руках у него подушечка, отороченная горностаем, а на ней корона. – Как насчет «Сверкающей Клубники»? Или «Лимонного Чизкейка»? А может, «Шоколадная мечта»? «Черничную Глазурь» я тоже взял, потому что знаю, что беременным полагается есть чернику.
– Классический, пожалуйста. Не стоит приукрашивать то, что и без того прекрасно.
Он посмотрел в коробку.
– Ой. Боюсь, как раз его кто-то уже съел.
Он быстро оглянулся на фотографа, который из-за его спины вовсю щелкал затвором, ничуть не заботясь о том, что я стою в грязной пижаме и с кремом от прыщей на подбородке. Но мне в кои-то веки было наплевать. Думаю, я достигла того предела в беременности, за которым чувство собственного достоинства покидает помещение и тебя больше не трогает, насколько оскорбительным для окружающих может оказаться твой внешний вид.
Я проигнорировала шум, который подняли другие журналисты, и поманила парня из «Плимут Стар» к себе.
– Так что на этот раз вас интересует? – спросила я, доставая из коробки «Шоколадный крем» и откусывая сразу половину.
Тюлевые занавески в гостиной шелохнулись. Элейн присматривала за мной из-за эркерного окна.
– Хотел узнать ваше мнение относительно двух последних обвинений. Есть у меня шанс?
– Я в смятении и шоке, это же ясно.
– Да? – спросил он, весь такой довольный и с блеском в глазах. – А Крейг ведь типа герой дня. Вы видели «Миррор»?
– Я в последнее время стараюсь по возможности обходить зеркала[656] стороной, – ответила я.
– Нет-нет, – воскликнул он, доставая телефон и разворачивая экраном ко мне. На первой полосе газеты «Миррор» значилось:
«МРАЧНЫЙ УБИЙЦА ОТЛАВЛИВАЛ НАСИЛЬНИКОВ: Новая теория о Психе Уилкинсе – благородном мстителе».
– А, класс, – сказала я, продолжая жевать пончик.
– Сегодня утром нация несколько изменила свое отношение к нему. Он теперь типа герой. По меньшей мере троим из предполагаемых жертв вменяют преступления на сексуальной почве. Сегодня все соцсети только о нем и говорят.
«Плимут Стар» открыл свою ленту в Твиттере. Верхние пять трендов посвящены Крейгу:
#Мститель
#МрачныйУбийца
#СинийФургон
#УилкинсНашСпаситель
#Декстер[657]
– Про женщину в карьере они, я смотрю, забыли, – сказала я.
– Ну, в «Мейл» уже написали, что ее, скорее всего, убил не он, раз она не вписывается в его схему, понимаете?
– Видимо, это в их схему она не вписывается.
– Люди им, похоже, поверили.
– Интересно.
– Ну так что, можно узнать ваше мнение на этот счет? – спросил он и сверкнул самой сияющей улыбкой из всех, что мне доводилось видеть. Даже лучше, чем в прошлый раз.
Я тоже послала ему улыбку. Не было еще такого, чтобы я сказала «нет» мужчине, который принес мне пончики. Он был классный и сексуальный, и, хотя, возможно, я ошибочно считывала сигнал «Я хочу тебя» там, где на самом деле было «Я хочу тебя использовать», мне было плевать.
– Хотите? – спросила я и протянула ему последний огрызок пончика.
Он сомневался не дольше секунды, после чего нагнулся и медленно, скользнув губами по кончикам моих пальцев, сомкнул челюсти вокруг огрызка. У меня уже несколько месяцев не было ничего, что могло бы сравниться с этим по степени сексуального накала. Что-то запульсировало в области пижамных штанов. Я и забыла, что у меня там что-то есть.
Он рассмеялся.
– Отлично. Ну тогда, может, зайдем?
– Нет, только не здесь. Мать Крейга этого не вынесет. Встретимся в кафе на пляже – «Бэй Байтс». Скажем, в час? Я только вымою быстренько тушу.
Он кивнул-улыбнулся и, удерживая мой взгляд, закрыл коробку с пончиками.
– Это я принесу с собой. Меня, кстати, Фредди зовут.
– До встречи, Кстати-Фредди, – проговорила я и, не сводя с него глаз, походочкой от бедра направилась обратно в дом – прямо не Рианнон, а Рианна.[658]
Я закрыла за собой дверь. Нет, с его сигналами никакой ошибки не было, вот только я никак не могла их себе объяснить. Может, у него сдвиг на беременных? А может, он из этих, «окормителей» – парней, которые держат дома огромную бабищу весом в четыреста фунтов и через воронку вливают ей в горло растаявшее мороженое? Я могла бы стать такой. Это одним махом решило бы две мои проблемы – отсутствие мужчин и страсть к убийствам. Я была бы слишком жирной, чтобы убивать, и заодно получала бы регулярный куннилингус. М-м-м, меня бы это вполне устроило, вполне.
– Кто это был? – спросила, заламывая руки, Элейн, едва мои тапочки коснулись линолеума в кухне.
– Местная пресса. Ничего существенного.
– Ты им что-нибудь сказала?
– Конечно нет.
– Рианнон, ты меня обманываешь. Ты каждый день разговариваешь с этим типом, я вас видела.
– Мне его жалко. Он младший репортер и очень надеется куда-то пробиться.
– Ты назначила ему встречу. Что ты ему расскажешь?
– Ничего. Он опять принес пончики. Я запаниковала.
– Пожалуйста, не ходи. Умоляю тебя. Разговоры с этими стервятниками ни к чему хорошему не приведут. Они переврут все, что ты скажешь, уж можешь мне поверить. Прошу тебя, Рианнон.
Я не знала, как быть. Разрывалась между возможностью еще одного сексуального момента с Кстати-Фредди в кафе, где мы могли бы слизывать крошки тоста с ладоней друг друга или что-нибудь еще такое, и жалостными мольбами Элейн.
– Конечно, я не буду с ними разговаривать, – вздохнула я, сжав ее в объятьях.
Она разрыдалась у меня на груди.
– Не дай им и тебя тоже упрятать!
С Патриком перестало быть весело. Он уже почти не орет. Я сижу на краю норы, поливаю его водой и периодически зашвыриваю ему печенье «Вперед!», которое мне все время покупает Элейн, но мне оно не нравится. А он только сидит там, тихонько хнычет и говорит, что у него нога позеленела.
Когда люди доходят до вот этой предсмертной стадии, с ними становится довольно скучно. Наверное, надо будет в ближайшее время что-нибудь с ним сделать. Я пока об этом еще не думала. Сегодня был стремный моментик, когда Джим заговорил о том, что надо бы сюда съездить.
– Да не стоит, – сказала я. – Там все в порядке. Я регулярно заезжаю проверить.
– Да я знаю, но, может, я бы захватил с собой инструменты и посмотрел, не надо ли там что-нибудь поправить к зимним каникулам. Может, тогда, если повезет, все-таки найдется арендатор, как думаешь?
– Может, и найдется, ага. Но честное слово, Джим, никакой нужды вам туда ехать нет. В доме порядок, лужайку я стригу, цветы поливаю.
– Ох, какая же ты умница, Рианнон. Не знаю, что бы я без тебя делал. Все эти месяцы от тебя столько поддержки.
– Ну зато я под присмотром и при деле!
Он приобнял меня одной рукой и прижал к себе.
Клуб «Рожаем вместе» сегодня был таким же шумным позорищем, как и всегда, но на этот раз ко всему прочему прибавились солнечные ожоги и зуд – спасибо аномальной осенней жаре, к которой привели климатические изменения. Мы встретились на пляже, чтобы устроить пикник. Каждой было что рассказать: Обен приходила в себя после «сильнейшей простуды, никогда такого не было», у Хелен кофейное утро на Справедливой Торговле прошло, я цитирую, «с развратным успехом». У свекрови Скарлетт диагностировали болезнь Паркинсона. Ох, она жутко долго рассказывала во всех подробностях, как об этом сообщили родным.
Я отключилась и воображала себе, будто чайки, которые клевали ломтики картошки на набережной у нее за спиной, на самом деле выклевывают из ее головы немногочисленные остатки мозга.
Марни я не видела с прошлой недели и, хотя мы поддерживали связь по Ватсапу, успела по ней соскучиться. Выглядела она ужасно: синяки под глазами, непричесанная. Свитер надела задом наперед, а на леггинсах на коленке – маленькое белое пятно. Я ничего не сказала.
Пин принесла с собой столько еды, что нам все это ни за что не осилить, – в основном, конечно, сладкое: домашние веганские брауни, безглютеновый кекс с финиками и грецким орехом, лимонный меренговый пирог, миндальные тарталетки с кремом и капкейки с апельсином и имбирем. И это как будто дало ей право два часа разглагольствовать на тему служебного повышения мужа и его зарплаты. Мы с Марни столько раз закатывали глаза к небу, что они в итоге даже разболелись. Я принесла с собой только бутерброды с «Нутеллой» и покупное печенье с джемом. А Марни вообще забыла что-нибудь принести.
– Может, если мы ляжем и притворимся спящими, она перестанет говорить, – прошептала она и расстелила на песке полотенце.
Я повторила за ней.
– Жаль, что и остальные три ничуть не лучше, – заметила я.
Марни сдавленно фыркнула.
– Да уж. Хелен такая зануда.
– А Скарлетт тупее, чем развернутый угол.
Она хихикнула.
– А у Обен такие сиськи, что мне страшно.
– И мне!
Скарлетт перевела разговор на фильм, который она смотрела накануне, с Руби Роуз[659] в главной роли.
– Ой не могу, она мне так нравится! – воскликнула Обен, наливая себе стаканчик лимонада из бузины. Вид у нее был такой, будто близнецы выстрельнут из нее в любую секунду. – Она мое тотемное животное.
– Так нельзя говорить, – заметила Хелен, и капля лимонной помадки сорвалась с ее подбородка на сарафан цвета плаценты.
– Как нельзя говорить?
– «Тотемное животное». Это культурная апроприация.
– Да так даже про курицу в «КиЭфСи» говорят. Мы ведь с вами просто болтаем, ничего серьезного.
– Обен, это дегуманизация.
– Дегуманизация кого?
– Ну, во-первых, коренных американцев.
– Ой, а ты что, коренная американка, Хелен?
– Необязательно быть коренной американкой, чтобы считать такие слова оскорбительными.
– Ох ты господи, уже ничего нельзя сказать, чтобы кто-нибудь не обосрался от возмущения.
– Я просто тебя воспитываю, чтобы тебя не заткнул кто-нибудь другой.
– Не надо меня воспитывать, солнце мое. Я думаю, куча народу так говорит.
– Это вовсе не значит, что они правы. Ты знаешь, что мы каждый день совершаем сотни расистских микрооскорблений… – И она принялась все их перечислять.
Пин уснула, Скарлетт заново намазалась кремом от солнца, а мы с Марни пустились в путешествие по песчаным дюнам с Рафом в слинге, оставив Обен наслаждаться лекцией без нас.
– Когда все это стало нашей жизнью? – со вздохом спросила я, когда мы опустились на песок.
Марни засмеялась.
– Она однажды прислала всем нам целый словарь терминов, которые не следует произносить. Все «дегуманизирующие» фразы, которые просочились в повседневную речь. Я уже буквально не знаю, что сейчас безопасно говорить.
Тут в слинге захныкало.
– О боже, Раф, не просыпайся пока, ну пожалуйста, пожалуйста.
– Итак… роды, – сказала я. – Рассказывай.
Она устремила взгляд за горизонт.
– Тебе лучше не знать.
– Кошмар?
– Хуже не бывает.
– А Адольф утирал тебе лоб и включал свою любимую пластинку Вагнера, чтобы ты под нее расслаблялась?
Она покосилась в мою сторону.
– Муж все время был рядом, да. Он плакал, когда перерезал Рафу пуповину.
– А твою он когда перережет?
Марни вздохнула и погладила Рафа по спине. Он стал брыкаться, она вынула его из слинга и прижала к себе так, чтобы он уткнулся головой ей в шею. Потом стала раскачивать его из стороны в сторону и закрыла глаза.
– Я бы сейчас и в самом деле поспала.
– Ну и поспи, – сказала я. – Я присмотрю за Рафом.
– М-м, – промычала она, передавая его мне и валясь на спину на песок. – Спасибо. Десять минуточек.
Вдоль моря в нашем направлении шла семья: чудаковатый Дедушка, демонстрирующий футбольное мастерство, беременная Мама, выполняющая роль подавальщика мяча, Бабушка, чьи удары ногой мимо мяча больше напоминали лечебную физкультуру, и Папа, который записывал это воспоминание на телефон, чтобы оно осталось, когда все они умрут. Маленький ребенок запищал и побежал за мячом. Все улыбались. Однажды они вцепятся в это воспоминание и ни за что не захотят его отпускать.
Я уткнула младенца Марни себе в шею и погладила его по голове. Он был нежнее цветочных лепестков, и его ресницы щекотали мне кожу. Я качала его из стороны в сторону, как делала она, гладила его по спине, как она, представляла себе, что это мой ребенок. Представляла себе, что это нормально. Что это – мое предназначение. И хотя я, конечно же, бросилась бы его защищать от любой опасности так, будто от этого зависит моя жизнь, мне все-таки не хотелось держать его так вечно. Мне вообще не хотелось когда-нибудь еще его держать.
Порой я забываю, что одно из этих существ находится во мне, готовится там, как в духовке. Что это не просто комок теста, который Эй Джей затолкал в меня, и я теперь должна следить, чтобы он там не сгорел. Иногда я вижу просто выпирающий живот – не больше. Я не глажу его постоянно, как делала Марни и как делают (я видела!) другие «мамочки». Может, это бы мне помогло? Раф захныкал, и Марни в ту же секунду проснулась.
– Я здесь, – сказала она, усаживаясь и с трудом продирая глаза.
– Все нормально, – сказала я. – Я за ним присматриваю.
– О, спасибо, – сказала она и рухнула обратно. – Он случайно не покакал?
Я принюхалась.
– Не-а. Думаю, ему по кайфу немного потусовать с тетушкой Ри.
Она улыбнулась.
– Ты здорово справляешься.
– М-м, а если со своей справляться не буду?
– Справишься, – сказала она. – Ты будешь обожать ее до смерти.
– Этого-то я и боюсь, – пробормотала я.
– А?
– Нет-нет, ничего.
Она повернулась на бок, подложила под голову свернутый плащ.
– Ты уже обустроила детскую? Кроватка, пеленки?
– Нет.
– Можем опять походить по магазинам, выбрать разные штучки.
– Я, наверное, основное куплю онлайн. Или заплачу кому-нибудь, чтобы все купили.
– Но это ведь самое веселое – выбирать младенцу приданое. У тебя просто еще не наступила стадия гнездования, но все будет.
– Какой смысл в гнездовании, если нет гнезда?
– У тебя целый этаж в доме у Джима и Элейн, – фыркнула она. – И дедушка, и бабушка в полном твоем распоряжении. У тебя столько поддержки, Рианнон.
– Они не бабушка и дедушка.
– В смысле?
– Крейг не отец.
– Ой. Так.
– Парень с работы. Он уехал на год путешествовать.
– А он знает?
– Да. И не хочет иметь к этому отношение.
Фу. Интересно, мамочка, тебе не стыдно самой на себя в зеркало смотреть?
– Ты собираешься признаться Джиму и Элейн?
– Если я им признаюсь, то куда мне деваться? У меня ведь больше никого нет. В идеальном мире они бы на самом деле были бабушкой и дедушкой. В идеальном мире это на самом деле был бы ребенок Крейга. И он не бегал бы по бабам, и мне не пришлось бы…
– Не пришлось бы – что?
– Не пришлось бы к ним переезжать, – сказала я. – Не знаю. Я смотрю на других мамочек, смотрю на тебя, как ты делаешь все, что положено мамам: вытираешь отрыжку, целуешь его в лоб – и у тебя все это получается как будто само собой.
– Это инстинкт. Мы их просто любим и невольно постоянно демонстрируем свою любовь.
– Ну а что, если я не смогу ее полюбить?
– Сможешь. Говорю тебе, это происходит на уровне инстинктов.
– Но мои инстинкты не такие же, как у других людей.
– Такие же. Просто ты решила, что они другие.
– Мы с Джимом вчера смотрели документальный фильм – очень такую научную штуку про то, как рождается человек. И там сказали, что младенцы крайне восприимчивы к страхам и тревогам матери. Они их наследуют.
– Звучит логично, – сказала Марни, переводя взгляд на качающиеся на волнах лодки.
– А что, если у матери нет никакого страха? Это означает, что и ребенок тоже ничего не будет бояться? Тогда как он будет понимать, что от некоторых вещей лучше держаться подальше, потому что они могут ему навредить?
– Это от каких, например?
– От горячей духовки. Высоких деревьев. Педофилов. Для маленького ребенка в мире миллионы разных опасностей. Как мне уберечь ее от всей этой херни?
– Рианнон, у тебя все получится, я уверена.
– Откуда такая уверенность? Ты же меня толком не знаешь, мы познакомились совсем недавно. В этом их фильме были подопытные крысы, так вот, крыса-мать кусала ученых, которые пытались забрать у нее малышей. А в какой-то момент она просто взяла и съела одного из крысят, потому что решила, что так ему будет безопаснее. Она предпочла убить собственного ребенка, лишь бы его не убил кто-нибудь другой.
– Ты противоречишь сама себе, – сказала Марни. – Из тебя получится фантастическая мать. Ты уже сейчас беспокоишься о том, как будешь ее защищать, – тебе это ни о чем не говорит?
– Нет.
– Может, ты и не осознаешь свою любовь к ребенку, но она в тебе уже есть. Она приходит сама собой.
– Но я читала статью про матерей, у которых не возникает привязанности…
– Ну так перестань читать статьи, – сказала она. – Говорю тебе, ты справишься. Уж если у меня это получается, значит, получится у любого идиота. А если тебе понадобится помощь, я рядом.
У меня в груди произошло нечто странное, будто там что-то засверкало. За спиной у нас загремел, останавливаясь, вагончик фуникулера.
– Правда?
– Конечно, – сказала она и одновременно взглянула на часы.
Меня это задело.
– Может, прокатимся? – предложила я, кивнув на вагончик. – Посмотрим на залив с высоты?
Она оглянулась, посмотрела на фуникулер и рассмеялась.
– Ты с ума сошла?!
– Да ладно! Он тут ездит с викторианских времен. Ни разу не ломался.
– Нет, Рианнон, я не могу. Мне на него даже смотреть страшно. Я в девять лет упала с ручной канатной дороги и с тех пор до смерти боюсь высоты.
– Ага, значит, Раф тоже будет панически бояться высоты. Он единственный из всех своих друзей будет бояться американских горок в Олтон-Тауэрс. Никогда не сядет на самолет, не отправится в путешествие…
– Этого не будет, я не допущу.
– А ты ничего не сможешь с этим поделать. Ведь у него всегда перед глазами будешь ты со своим страхом высоты, поэтому он тоже станет ее бояться. Ты передашь ему это по наследству.
– Нет, не передам.
– Передашь. Не думай об этом, а просто делай. Не позволяй страху подчинить тебя, подчини его сама. Прикончи его к черту, этот страх.
– А ты чего боишься, Рианнон?
– Ничего, – соврала я.
Она улыбнулась.
– Как бы я хотела ничего не бояться. Я такая трусиха.
– Ну так возьми и не будь ею.
– Может, и не буду, – сказала она, снова оглядываясь на фуникулер, который начал медленный спуск. Она повернулась обратно и закрыла глаза. – Но не сегодня, ладно?
– Заметано.
– Слушай, у меня есть к тебе новый вопрос, – сказала Марни, глядя мимо меня куда-то вдаль. – Почему эта женщина за нами наблюдает?
Я проследила за ее взглядом – ярдах в двухстах от нас на скамейке с видом на залив сидела инспектор Жерико, лицом к нам. Она не читала, не махала – просто смотрела в мою сторону. И туда, где совсем недавно у меня в груди что-то сверкнуло, теперь опустилось нечто тяжелое, как будто ничего сверкающего там сроду и не было.
Четверг, 11 октября
Сегодня мы с Джимом ездили в Бристоль на свидание с Крейгом. Явиться надо было за полчаса до назначенного времени, и нас проводили в отдельно стоящее здание, чтобы проверить документы и осмотреть сумки. Какой-то пузатый прилипала в форме злобно на меня поглядывал, ощупывая рюкзак, который мне все равно надо было оставить в камере хранения. А потом мне пришлось еще и сфотографироваться, оставить им отпечатки пальцев и показать паспорт. Серьезно. Нет, слушайте, какого хрена?
Короче, когда со всем этим бредом было покончено, мы перешли в главное здание тюрьмы. Там нас еще раз ощупали, по мне поводили чем-то вроде металлодетектора, а потом нас заставили пройти через рамку, как в аэропорту, и все предметы, которые были у нас с собой, – телефоны, кошельки, сумки, плащи – отправили по конвейерной ленте на рентген. Двери были сплошь биометрия и суровый металл. Ни малейшего шанса на побег.
А еще там не было абсолютно ничего живого. Ни цветов, ни хоть какой-нибудь растительности. В коридорах пахло потом и сигаретами. И еще гудроном – горячим гудроном.
Пока мы сидели за столиком в главном зале, насквозь провонявшем вареной капустой, и ждали заключенных, меня, как плащом, накрыло клаустрофобией. В одном из углов, за киоском с разной мелочовкой, была устроена детская игровая зона с крошечными пластмассовыми стульчиками, ведерками лего и большим квадратным ковром для игр с изображением оживленного города. Шестеро детишек сразу же направились туда и принялись вываливать на ковер детальки лего и машинки.
Крейг выглядел ужасно. Похудел фунтов на тридцать, кожа стала такого же серого цвета, как здешние стены, и одет он был в дешевый серый спортивный костюм без завязок, казенный, как у всех тут, и в кроссовки на липучках. И одежда, и обувь, похоже, были сильно ему велики.
Я испытала жутко странное ощущение. Мы не обнялись, и первые пять минут он на меня вообще не смотрел. Как будто это просто случайный незнакомец, а не парень, с которым я прожила последние четыре года. Время от времени он бросал взгляд на мой живот, пока Джим что-то говорил, но в остальном меня с таким же успехом могло там просто не быть. Джим пытался сначала завести разговор на тему дежурств Элейн в церкви, потом заговорил про новую обходную дорогу, которую построили в городе. Про Дом с колодцем. Про то, как я мастерски управляюсь с компьютерами.
Крейг по-прежнему на меня не смотрел.
– Я разговаривал с адвокатом, – сказал Джим. – Похоже, суд назначат на июнь.
Крейг покачал головой, сжав губы в узкую полоску.
– Я здесь столько не просижу. Я удавлюсь.
– Сынок, не смей о таком даже помышлять! – сказал Джим. – Ты теперь связан обязательствами, – он указал на мой живот. – Ты должен каждую секунду помнить об этом – и о ней.
Крейг впился в меня прищуренным взглядом.
– Во время последней беседы адвокат показал мне фотографии. Фотографии того, что я «сделал». Эту несчастную Джулию… У нее пальцы отрезаны. Волосы из головы повыдраны. Шея рассечена до кости.
Я сослалась на беременное недомогание и сказала, что мне нужно немного подвигаться. Джим помог мне отодвинуть стул, и я пошла к киоску. Стоя в очереди, оглянулась на наш стол. Крейг впервые смотрел на меня – через отцовское плечо. В глазах стояли слезы.
Он в чем-то убеждал отца, понизив голос и пригнувшись к нему поближе. Джим все качал головой, отворачивался и глубоко вздыхал.
Когда я вернулась к нашему столу, подошел полицейский и Джим встал.
– Я отойду в туалет, детка, – сказал он мне. – Побуду там какое-то время. А вы тут поговорите с глазу на глаз.
– Хорошо, – сказала я, опуская на стол «КитКат» и стаканчик чая, к которым он не прикоснулся.
Полицейский вывел Джима через ту дверь, в которую мы вошли. Крейг невозможно долго молчал. Склонив голову набок, он теребил низ спортивной кофты, накрывая ею край стола.
– Папа показал тебе снимок УЗИ ребенка? Он уже размером с грушу. Не знаю, какого сорта. Наверное, такую маленькую желтую.
– На меня вешают еще два убийства, – сказал он.
– Я знаю, – отозвалась я.
– Те мужики из карьера. Там где-то в грязи нашли след от резинового сапога, он совпал с моим. А еще на моей черной худи нашли кровь.
Его нога под столом начала бешено трястись, как будто включили двигатель. Он тяжело дышал. Не поднимал глаз.
– Я знаю, – снова сказала я.
И тут он на меня посмотрел.
– У них есть записи мобильного оператора, которые указывают, что на месте преступления был мой планшет, но я прекрасно знаю, что меня-то там не было. Я в ту ночь был дома. Ты говорила, что поехала к подружке на ночевку.
– Так и было.
– Да не пизди!
– Милый, тише…
– Я тебе не милый! Мои следы. Моя ДНК. И эта… дрянь, спрятанная в моем фургоне. На всем белом свете есть только три человека, которые могли это сделать: ты, я или Лана.
Я решила, что он, пожалуй, заслужил, чтобы в ответ на эти его слова у меня взлетели вверх обе брови одновременно.
– А в ту ночь, когда их чертов фургон полетел в карьер, Лана была со мной. И знаешь, откуда я это знаю? Потому что я тогда трахал ее на нашей постели. Так что из нас троих остаешься только ты.
Я моргнула. Втянула носом воздух. Моргнула еще раз. И пожала плечами.
– Это вся твоя реакция? – заорал он, бешено моргая глазами. В него прямо как будто дьявол вселился.
К нашему столу с разных сторон направились два полицейских. Крейг соединил перед собой ладони, изображая покорность, и они, сделав ему замечание, отступили.
– Скажи что-нибудь, Рианнон, – процедил он сквозь стиснутые зубы. Слезы у него в глазах задрожали. Казалось, он сейчас на меня набросится. Каждая жила напряглась от желания меня придушить. – Я жил с тобой четыре года. Мы собирались пожениться. У нас было будущее.
В игровой зоне назревал скандал: два мальчика не поделили коробку с конструктором. У одного был ирокез и новенькие «найки», у другого – комбинезон с Баззом Лайтером и малышовая версия «мартенсов». Они принялись орать друг на друга, и «Базз» выдрал у «последнего из могикан» ведерко, после чего с оглушительным воплем шмякнулся на задницу. Появились взрослые и растащили их, но после этого уже оба стали рыдать и пинаться ногами, а взрослые – ругаться матом, и мама «Базза» дала ему по жопе за то, что он так ее позорит.
– Скажи. Мне. Что-нибудь. Рианнон.
– Тебя тут уже насиловали?
Он посмотрел на меня так, будто из него вышел весь воздух.
– Но вообще, когда тебя подозревают в убийстве насильников, в местах вроде этого к тебе, наверное, относятся как к герою, да? Ну признайся – наверняка стало полегче, когда тебя начали называть не извращенцем, а благородным мстителем?
Он смотрел на меня не мигая.
– Лана отказалась от своих показаний, и у тебя больше нет алиби – проблемка, да? Но давай, в порядке дискуссии, предположим, что она тебя подставила. Так ведь будет проще, да? Подбросила тебе в фургон член того парня. А сама убила мужика в парке и полила его пальто твоей спермой. Что же до Джулии Киднер, то ее она изнасиловала посмертно при помощи искусственного члена, вымазанного в твоей сперме. Но почему? А потому, что ты ее бросил. Вот и все. Преступление на почве ревности. Крышу у нее уже настолько перекосило, что мама не горюй, так что ничего невозможного в этой версии нет, правда?
Он не сводил с меня своих огромных глаз. Рот раскрылся, чтобы что-то сказать, но, сколько я ни ждала, оттуда так и не вырвалось ни звука.
– Кстати, я почти уверена, что если поеду сейчас к ней домой, то найду баночки с твоей спермой где-нибудь у нее в шкафчике. Скажем, в кухонном, под раковиной. Худи твою она одолжила. И сапоги твои взяла поносить. И за все это просто раз – и подставила тебя. Потому что она тобой одержима, понимаешь?
Он покачал головой, пристально глядя мне в глаза.
– Когда ты бросил ее ради меня и нашего малыша, ты ее едва не погубил. До тебя у нее была целая череда неудавшихся отношений, и она решила, что вот ты-то наконец Тот Самый. Все на работе говорили, что она чего только не пережила. Даже покончить с собой несколько раз пыталась. У нее на руках застарелые шрамы от порезов. Я это все к тому, что если кто и мог натворить такое, то ведь это наверняка Лана, правда?
По его левой щеке скатилась одинокая слеза.
– Но зачем?
– Видимо, от злости. Это очень разрушающее чувство. Какое-то время порыв еще удается сдерживать. Но потом наступает день, когда происходит что-нибудь такое – тяжелая утрата, или сокращение на работе, или ты вдруг узнаешь, что твой возлюбленный вылизывает другую девушку, как пончик с начинкой, – и удержаться уже невозможно.
– Боже… – проговорил он, и мне показалось, у него начинается приступ панической атаки.
– В общем, так: все это сделала Лана, несчастная женщина с разбитым сердцем, шрамами на руках и странными баночками под мойкой. Слетела с катушек. Как только подозрение падет на нее, тебе останется только ждать. Сделай так, чтобы адвокаты сменили направление защиты с «Клянусь, я этого не делал!» на «Я этого не делал, но знаю, кто сделал». И – оп! – все сразу пойдет на лад. Возникнут какие-нибудь неопровержимые улики, и ты снова вне подозрений и снова свободен. Снова можешь смотреть в окно, на котором нет решетки. Снова можешь танцевать босиком на траве. Смотреть, как растет твой ребенок.
– Я не могу так с ней поступить.
– Можешь. И ты это сделаешь.
– Нет.
– Да.
– О боже. Зачем ты все это творишь? Ведь я с ней просто спал. Любая другая женщина на твоем месте изрезала бы в клочья мою одежду или пырнула меня ножом – и дело с концом.
– Ну, если ты вдруг до сих пор не заметил, я не «любая другая женщина».
– Я не позволю тебе это сделать. Ты психопатка. Ревнивая сука, как Гленн Клоуз в том фильме[660].
Я чуть не задохнулась от возмущения.
– Как ты можешь меня с ней сравнивать! Я бы ни за что в жизни не стала варить кролика живьем! Но, если ты предпочитаешь действовать по-другому, хорошо. Твой выбор. Но потом пеняй на себя.
– Что ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать, Крейг, что… я вообще-то живу с твоими родителями.
Он сглотнул.
– И вынашиваю твоего ребенка.
Теперь по второй его щеке скатилась слеза, и голова окончательно свалилась на грудь. От дерзкого взгляда не осталось и следа, лицо напоминало серую размытую акварель. Он откинулся на спинку стула и с трудом ловил ртом воздух. Последний раз я видела его таким посеревшим, когда отбросил коньки Ходор в «Игре престолов».
Для усиления эффекта я посмотрела на свой живот.
– Крейг, я способна на все. Ты мог бы уже и сам это понять.
Упала еще одна слеза. Он снова поднял на меня взгляд.
– Ты, наверное, хочешь моей смерти.
Я отрицательно мотнула головой.
– Нет, не хочу. Иногда мне больше нравится смотреть, как люди корчатся.
Возвращался Джим.
– Все это сделала… – промычал Крейг.
– Что-что? – переспросила я и приложила ладонь к уху, чтобы лучше слышать.
– …Лана.
Когда Джим дошел до нашего стола и увидел лицо Крейга, он нахмурился. Крейг смотрел на него так, будто молил, чтобы отец прочитал его мысли.
– Он тут немного расстроился из-за ребенка, – пояснила я. – Но я рассказала, что, судя по последнему УЗИ, все в порядке. Десять крошечных пальчиков на руках и десять на ногах.
На этот раз сразу две слезы, потом четыре, прямо одна за другой.
– Его скоро выпустят, – сказала я. – Правда, Джим?
Джим вздохнул.
– Сынок, у полиции, кроме тебя, других подозреваемых нет.
– Появятся, – пообещала я. – Главное – не терять надежду.
Я взглянула на Крейга – вид у него был такой, будто он вот-вот опять закатит истерику. Я погладила себя по животу.
– Крейг, ты обязательно должен настоять на том, чтобы они продолжали искать. Если не ради себя самого, то ради нашего ребенка. – Я перегнулась через стол и поцеловала его в щеку. – Лана – твой Оби-Ван Кеноби.
Он довольно долго не мог собраться с духом, но наконец каким-то чудом все-таки смог. И произнес:
– Это сделала Лана.
Замечательно. Следующий кадр – мистер Бёрнс из «Симпсонов», злорадно потирающий руки.
Вторник, 16 октября
1. Женщина в слишком обтягивающей блузке, которая протиснулась мимо меня в магазине «Маркс & Спенсер».
2. Люди, которые собирают дерьмо за своими собаками в пакетик и бросают этот пакетик на землю.
3. Мой собственный аппетит: я постоянно умираю с голоду, Элейн стала с вечера оставлять для меня нарезанные фрукты, завернутые в пленку, чтобы я прямо с утра пораньше могла наброситься на них, как прожорливый Санта-Клаус.
Опять приснился кошмар – на этот раз действие сосредоточилось в ванне в квартире миссис Уиттэкер. Проснулась вся с ног до головы мокрая от пота. На этот раз я резала не Эй Джея, а ребенка. Искромсала ножом собственного малыша.
Все утро не могла думать ни о чем другом. Джим позвал меня помочь ему «укутать сад к зиме», и, хотя это позволило хотя бы урывками отвлекаться, ночной кошмар звучал в голове непрестанным музыкальным фоном. Мы почистили водосточные желоба (Джим залезал на лестницу, а я держала ведро), выскребли воду, убрали на зиму садовую мебель, сгребли листья, а еще Джим послал меня собирать семенные коробочки маков, агапантусов и ворсянок – сказал, что семена можно будет посадить на будущий год, а коробочки можно покрасить золотой краской и украшать ими елку на Рождество.
Вы даже не представляете, как сильно мне бы хотелось предвкушать, как мы станем наряжать елку. Но я была не в состоянии. Я могла думать лишь о том, что на Рождество меня будет отделять от материнства всего два месяца. И спустя два месяца жизнь моя изменится навсегда.
В обед возникла еще одна возможность отвлечься: на пороге возник Кстати-Фредди, которого я, судя по всему, окончательно вывела из себя. Я догадалась об этом потому, что он сказал:
– Рианнон, вы меня окончательно вывели из себя.
– Чем?
– Тем, что назначали мне встречу уже три раза, – сказал он, мрачнея лицом, – и все три раза не пришли. Вчера я прождал вас в кафе «Иллюминатор» два часа – и опять зря. Рианнон, я вам не мальчишка. Если угодно, просто прогоните меня, но перестаньте кормить пустыми обещаниями.
– Простите, – сказала я.
– Я не пойму, вы что, не в себе? Или в чем прикол?
– Просто я с вами играю. Я люблю играть, это весело. А вы разве не любите?
– Назначать встречи и не приходить? Это, по-вашему, весело?
– По-моему, да.
Он покачал головой, зачесал пятерней волосы и ударил себя ладонями по ляжкам. Я почувствовала, что это означает разочарованность и/или «Смотрите, какие у меня прекрасные волосы и суперупругие бедра». Я оценила и то и другое.
– Ну что ж, заявляю вам официально, что с меня хватит, – сказал он. – Не беспокойтесь, больше я не стану дежурить у вас под дверью. Не так уж и сильно мне хочется о вас написать. Ваша взяла. Я выхожу из игры.
С этими словами он зашагал по дорожке к калитке.
– Лана Раунтри, – сказала я.
Он обернулся.
– Вот о ком вам нужно написать.
– Кто такая Лана Раунтри?
– Если хотите запустить в Твиттере тренд #КэнселКрейг
Уилкинс, без Ланы вам не обойтись. Крейг весь этот год с ней встречался. Полиция утверждает, что как минимум одно из убийств повесить на него они не могут. А у нее алиби нет.
Секунду он озирался по сторонам.
– Вы опять меня накалываете?
Я покачала головой.
– Могу дать вам адрес. Отправляйтесь к ней и спросите у нее сами. Защита Крейга теперь переключает все внимание на нее – вот вам и эксклюзив. Если он невиновен, следующая подозреваемая – она. Максимум, чем вы рискуете, это зря потраченным временем на дорогу, если ее не окажется дома.
– А если она дома?
– Тогда вы встретитесь лицом к лицу с новым подозреваемым.
Пятница, 19 октября
Вот уже две недели странные телефонные звонки – пока три штуки. Каждый раз вешают трубку. Номер не определяется. Последний был сегодня утром.
– Наверное, кто-то из журналистов, – говорит Джим. – Рианнон, тебе лучше не подходить. Давай я отвечу.
А еще сегодня ни с того ни с сего позвонила Лана. Она трубку вешать не стала – наоборот, спросила, не могу ли я к ней приехать. Насколько я поняла по голосу, состояние у нее довольно ужасное. Интересно, не Фредди ли у нее побывал. Я так его и не видела с тех пор, как он объявил у нас в саду о моем говнизме.
Ну, если честно, я это заслужила.
Отвезла Лане домашних кексов и свежесрезанных цветов – ясное дело, букет душистого горошка. Открывая дверь, она уже плакала и выглядела еще ужаснее, чем в прошлый раз. Мешковатые пижамные штаны болтаются чуть ли не у колен, волосы грязные, носки волокутся, как уши спаниеля, – ну прямо картинка на тему «Как одеваться, если у вас депрессия». День был жаркий, так что я была без пальто, и живот мой предстал перед ней во всей красе. Бордовые грозовые разводы с ее лица бесследно исчезли, и никаких улик против меня на ней не осталось.
– Извини, извини, я все время плачу не переставая.
Я потерла ее по спине.
– Осторожно, кексы раздавишь. Ну-ну, все хорошо. Расскажи, что случилось.
Плакала она из-за Фредди. Во вторник, когда я указала ему на нее, он приехал прямиком сюда. Пробыл у нее полдня и на следующее утро заявился снова. Лана рассказала ему намного больше, чем следовало, а именно – выложила все про их с Крейгом связь. Про то, что они вместе делали. Что говорили. Как Крейг ее бросил, когда узнал, что у нас будет ребенок.
– Зачем ты ему все это рассказала?
– Не удержалась. Он был такой обаятельный и дружелюбный, но теперь он мне просто проходу не дает.
Я выглянула в окно гостиной.
– Ну, сегодня его нет.
– Сегодня его статья идет в печать. Он говорит, что завтра сюда явятся журналисты из Лондона. Господи, что мне делать? – Снова полились слезы.
Я сняла с кексов пищевую пленку и протянула ей тарелку. Она взяла одну штучку и принялась жевать. В ней будто что-то съежилось и тихо запищало, в то время как во мне, наоборот, проснулось и зарокотало.
– Ты, я смотрю, вся в делах, – сказала я, обводя взглядом гостиную, затопленную бумагой, и корзины для белья, наполненные одеждой, с виду непонятно, грязной или чистой. На всех имеющихся поверхностях громоздились стопки конвертов. А еще вся комната провоняла ванилью из электрического аромадиффузора. – Что это за письма?
Она пробралась к свободному пространству в форме Ланы на ковре и села по-турецки. Принялась складывать письма и заклеивать заранее подписанные конверты.
– Извини, мне надо успеть все это отнести на почту до четырех.
– Лицо совсем зажило, – заметила я, поправляя сползающий с плеча ремешок сумки. Баночки были все-таки тяжеловаты.
– Ага.
Она порезала язык о край конверта, пока облизывала клейкий край, и я побежала на кухню за водой, чтобы ей было чем запить кровь. На кухне пристроила баночки из-под джема в шкаф под мойкой. Красота.
– Я все думаю о том, что сказала в полиции, – проговорила она, забирая у меня стакан. – Я так нервничаю, Ри.
– Почему? Ты же сказала правду: у него было полно времени, о котором ничего неизвестно, – он действительно мог успеть выскочить из дома и совершить эти убийства. Вот и все.
– Но они так это перекрутили. Он меня возненавидит. Что, если он освободится и придет за мной?
– Слушай, ну, если он не убийца, тебе не о чем волноваться.
– Я повела себя так по-детски, когда он сказал, что ты беременна, – проговорила она. – Порезала себе руку прямо у него на глазах. Сказала, что убью себя, если он со мной не останется. Все это наверняка теперь будет использовано против меня. – Она всхлипнула. – Прости меня, пожалуйста, за все, что я тебе сделала.
– Я тебе уже говорила: это прошло и забыто. Сейчас все куда серьезнее. Эта инспекторша, Жерико, она с тобой уже разговаривала, да?
– Жуткая тварь.
– Она просто выполняет свою работу, будь к ней снисходительна.
– Не буду. Все это не имеет ко мне никакого отношения, чего она привязалась? Чего они вообще все ко мне привязались?!
– Жерико мне сказала, что в ночь убийства этой Джулии Крейг был в Лондоне. Смотрел футбольный матч. Они нашли его на записях камер видеонаблюдения.
– То есть… что, он все-таки ее не убивал?
– Либо не убивал, либо убил, но тело в карьер сбросил не он. Они считают, что у него был помощник.
– О господи.
– Ну так вот, я знаю, где я была в ту ночь. А ты где была?
– Здесь.
– Одна?
– Да.
– Кто-нибудь из соседей сможет это подтвердить?
– У меня нет соседей. Тех, кто жил в квартире рядом, в апреле выгнали за незаконное проживание. Я тут одна.
– А камера слежения во дворе?
– Она развернута в сторону парковки Моррисона…
– То есть, если бы ты выходила из дома, камера этого не зафиксировала бы?
– Нет, но я не выходила. Я редко выхожу куда-нибудь по вечерам.
– Не считая встреч с Крейгом?
– Да.
Я откинулась на спинку дивана и вздохнула. Она потянулась к тарелке с кексами, взяла один, понюхала и положила обратно.
– Ты их разлюбила? – спросила я.
– Нет. Просто сейчас не голодная.
– Лана, извини, что я пришла к тебе со всем этим, но я просто готовлю тебя к тому, что будет дальше. Мы с тобой обе невиновны. Нам надо держаться вместе.
Я подошла к окну, оглядела обе стороны улицы.
– Ты должна набраться сил и придерживаться новой версии: время у него все-таки было. Он вполне мог успеть. Ты ничего об этом не знала. – С этими словами я снова прижалась носом к окну.
– Что ты там высматриваешь? – спросила она, вставая.
– Не следит ли кто за домом.
– А кто может следить?!
– Люди, которые занимаются защитой Крейга. Ты знаешь, чья эта красная «ауди»?
– Какая еще красная «ауди»? – Она отодвинула меня в сторону и выглянула в окно.
– Я, когда приехала, видела, как какой-то парень в нее садился. И он до сих пор там.
– Нет, я не знаю. Не знаю этой машины.
– Будь осторожнее. У Крейга защитник просто зверь, ни перед чем не остановится.
– Но с чего ему следить за мной? – Она выглянула в окно, всматриваясь в красную машину.
– Чтобы попытаться поставить твои показания под сомнение. Если ему удастся доказать, что ты соврала…
– О боже, почему все это со мной происходит? Сначала этот тип из «Плимут Стар» докопался, потом Жерико, а теперь еще и они!
– Если понадобится, они установят за тобой круглосуточную слежку, просто чтобы откопать хоть немного грязи, – сказала я, и стекло затуманилось от моего дыхания.
Она оттеснила меня от окна, чтобы удобнее было смотреть, и попутно столкнула со стола стопку конвертов. Я подняла их – это была доставленная ей почта. В основном всякий спам, конверты, адресованные «Занимающему жилплощадь», рекламные листовки, купоны на мойку ковролина. И среди прочего – чистый белый конверт с тюремным штампом.
– Извини, я заскочу в туалет, ладно? – спросила я.
– Там бумаги нет, – сказала она, не сводя взгляда с «ауди». – Оторви от рулона полотенец.
По дороге в туалет я затолкала письмо под свитер.
Видимо, он написал его сразу после нашего свидания.
НОМЕР: ММ2651
ФАМИЛИЯ: Уилкинс
КРЫЛО: Г554
Дорогая Лана,
во-первых, я хочу, чтобы ты знала: мне больно, что я так с тобой поступил. Я просто не знаю, как еще это выразить, ведь я думал, что исполняю свой долг перед Р и ребенком. Но я ужасно виноват перед тобой, и мне жаль, что все у нас так закончилось. Я по-прежнему люблю тебя.
Меня обдало холодом.
Я ничего не делал, ты должна мне верить. Я понимаю, что мы знакомы не так давно, но ты уже достаточно хорошо меня знаешь. Я не гей и не мог сделать ничего такого, особенно с той женщиной. Я ведь и мухи не обижу!
– Да он мухобойкой орудует как профи, так что уж это точно вранье, – сказала я. – И ос тоже ненавидит.
Мне очень жаль, что тебя достает полиция, – я знаю, что Рианнон убедила тебя изменить показания по поводу алиби. Ты тут ни при чем. Я тебя не виню. Я понимаю, как ужасно все это выглядит, но я клянусь, что ни в чем не виноват, и знаю, что ты тоже не виновата. Я клянусь жизнью собственного ребенка…
Интересненько.
…если я в чем-то и виновен, то лишь в том, что полюбил тебя…
Ах ты мерзкая лживая сучара жополизная свинособака гниющий прыщ из самой вонючей адской подмышки.
А теперь послушай: Рианнон опасна. Держись от нее подальше. Не знаю, как я не замечал этого раньше – видимо, просто не смотрел. Больше я пока ничего сказать не могу, потому что если она узнает, что я выхожу с тобой на связь, то я просто не представляю, на что она способна. Или, точнее, я прекрасно представляю, на что она способна, и поэтому мне страшно. Пожалуйста, держись от нее подальше. Она токсична.
И просто знай: я люблю тебя, Лана. Я всем сердцем с тобой.
Крейг XXXX
Четыре поцелуя. По одному на каждый год наших с ним отношений.
Я тебе говорила. Это папочка тебя любил, а не он. Он напрасная трата времени и пространства.
С жжением в горле я сложила письмо и сунула в карман джинсов. Нажала на спуск воды и вышла.
И тут в голове у меня зазвенел сигнал тревоги.
– Я больше не хочу здесь оставаться, – сказала Лана, снова сидя на своем месте под окном. – Я думаю о том, чтобы со всем этим покончить.
– Ох.
– Я знаю, что ты сейчас скажешь, но я просто не справляюсь. У меня никого нет. – В руке она держала половину «Райс Криспи», и слезы капали в пустую бумажку из-под кекса. – Что бы ты сделала на моем месте?
Я выдохнула и опустилась на подлокотник дивана рядом с ней. Погладила ее по волосам.
– Думаю, на твоем месте мне бы тоже жить не хотелось. А ведь у меня столько поддержки – родители Крейга, друзья из беременного клуба. И еще женская христианская группа. Мне есть, чем наполнять дни. Не говоря уже о том, что я вынашиваю ребенка Крейга. Голова вечно занята.
Она взяла еще один кекс.
– Я хочу это сделать. Хочу это сделать прежде, чем они придут и найдут меня.
– Похоже, мне не удастся тебя отговорить.
Она помотала головой.
– Как ты это сделаешь?
– Не знаю.
– В центре есть многоэтажная автостоянка…
– Не люблю высоких зданий.
– Ну тебе ведь только один раз нужно будет туда подняться?
– Боюсь, я не смогу. Для того чтобы расстаться с жизнью, нужно быть очень смелым.
– Лана, так ведь ты смелая. И такая сильная. А лучше уже не станет, правильно? Да еще этот суд впереди. Как ты это вынесешь?
– Никак.
– Ну вот видишь.
– Ты мне поможешь?
– Как я могу тебе помочь?
– Побудешь рядом. Вызовешь скорую и все такое.
– Разве тебе нужна скорая?
– Наверное, нет.
– Я хочу сказать: это уже не просто крик о помощи, а изъявление твердого намерения.
– Да.
– Ладно, тогда что ты планируешь делать? Продолжишь об этом говорить? Резать руки и рыдать в этой своей убогой квартирке, без нормальной работы, без цели, без какой-либо поддержки?
– Но мои родители…
– О них не волнуйся, рано или поздно они тебя поймут. Можешь написать им записку, если хочешь.
– Можно было бы таблетками. У меня в ванной в шкафчике есть парацетамол. Думаю, таблетками я смогу.
– У меня в сумке еще есть, если хочешь.
– Я просто поверить не могу в то, что это происходит со мной. Неужели вот так все и закончится?
– Лана, это ведь будет так просто. Ты просто уснешь – и все. Больше не будет ни тревог, ни бессонных ночей. Как Гордон Рамзи хлопает в конце серии: «Всё!»
– Что?
– Нет-нет, ничего.
– Но ты останешься? Убедишься, что я не просыпаюсь?
– Конечно. Буду рада хоть чем-то помочь.
Понедельник, 22 октября
1. Домовой, который по ночам запутывает мои наушники, под утро – волосы, а к тому моменту, когда я собираюсь поливать цветы, – садовый шланг Джима, – по-моему, это уже что-то личное!
Сегодня ездила к нашему бывшему дому – в квартиру как раз вселялись новенькие. Посмотрела, как грузчики таскают из машины их мебель. Сплошь дерьмо из «Икеи» плюс целый фургон техники из «Джона Льюиса». Парень перенес девицу через порог. Она из тех беременных, у которых вырастает только живот, а все остальное вообще не меняется: карандаш с ластиком посередине. Рон-Листодуй остановился с ними поболтать. Меня он не увидел.
После этого заехала домой к Клавдии Галпер. Я знаю, что она в это время на работе и в доме никого нет, а ключ Эй Джея у меня еще с тех пор остался. Технически это не было «проникновение со взломом» – просто проникновение.
Это семейный дом без семьи – со следами одной лишь озлобленной и двинутой старой ведьмы. Список покупок на холодильнике, пробковая доска, увешанная перечнями Важных Дел, расписаниями занятий по йоге и аккуратно переписанными рецептами – вместо дат каникул и приглашений на родительские собрания. Медные акценты, всепроникающий аромат хорошего кофе и свежие цветы. Корзина с фруктами. Большой ухоженный сад на заднем дворе. Огромная гостиная со сливочными коврами и диванами, похожими на зефир. Рядом с опустевшей комнатой Эй Джея раньше была кладовка, совершенно голая, если не считать бордюра с желтыми пчелками и цветочками на обоях – зачатки детской для многочисленных младенцев, которых Клавдии так и не удалось выносить.
Мы с ней в чем-то похожи. Она тоже так и не получила того, о чем мечтала. У нее это вылилось в пассивную агрессию, а у меня – в просто агрессию. Я агрессивна настолько, что хватило бы на нас обеих.
Потом поехала в центр покупать штаны для беременных – дольше эту потребность отрицать невозможно. Во все свои обычные пары я уже не влезаю. А еще лифчики мне теперь нужны на два размера больше, пришлось перейти на какие-то ну просто гамаки. Вынуждена констатировать: я представитель семейства китовых, самый младший член стаи.
Как такое вообще возможно, если речь идет о фиговине размером всего лишь с чертов грейпфрут?
Я уже не грейпфрут, я теперь кукурузный початок. На твоем месте любая мать это знала бы.
Продолжая тему «Один дома», превалирующую в последнее время в моей жизни, я продолжила путешествие и отправилась в свой секретный уголок на вершине холма – есть запретную еду и смотреть без разбора все телешоу: и никто не пришел и не попытался меня остановить.
Погуглила Лану Раунтри. Пока никаких новостей. Значит, еще не обнаружили. А ведь она к этому моменту уже наверняка завоняла.
Полежала на останках Эй Джея, закопанных в клумбе, и уснула, убаюканная новыми штанами, которые не жмут, и морем, которое накатывает на скалы далеко внизу. Погода по-прежнему довольно ласковая, так что земля у меня под спиной была теплой. Пульс младенца, вопреки моим ожиданиям, не ускорился, зато мой – да.
Сегодняшняя встреча ЖМОБЕТ была посвящена домашней выпечке, а я забыла и ничего не испекла. Но, поскольку все остальные тут добрые христианки, они принесли с собой «столько, что хватит на всех». Пирожки, бисквиты, макаруны, марципановый «Баттенберг», целые противни пахлавы, пряников в глазури, капкейков с вафельными смайликами на верхушке. Ну они, конечно, выложились по полной. Я-то, понятно, есть ничего не стала. Не доверяю домашним угощениям от других людей, пока лично не проинспектировала их кухню. Нет, ну реально, вы же видели, что храню у себя на кухне я сама. На следующую встречу запланировано занятие художественной прозой, потому что несколько жмобетих пишут романы. Эрика назвала предстоящий мастер-класс «Введения и Концы». Я просто оставлю это здесь.
Одна из самых молодых участниц ЖМОБЕТ – Эйми Никакое-Лицо – привезла сегодня показать всем своих малышей-двойняшек. Я вообще-то люблю детей, но эти были просто до жути уродские. Один – толстенький коротышка с глазами навыкате, а у второго на щеке огромный кровавый волдырь, который просто невозможно игнорировать, потому что он ну просто тупо гигантский. С четверть всей головы. Волдырь-чудовище.
Надеюсь, у моего ребенка такого не будет. Новорожденным можно сделать пластическую операцию? Мне и без того непросто любить людей, но если у них на лице еще и расквашенный помидор, то это уж слишком.
Но Эйми прямо распирало от гордости, она так и сияла и совала всем под нос своих несчастных Пучеглазого и Волдыря, и все ЖМОБЕТихи обступили двойную коляску и таращились на них так, будто это новое граффити Бэнкси. И все такие: «У-у-у-у-у, ну какие миленькие!» И: «Дай бог здоровья сладким малышам!» Я тоже пару раз ввернула свое «Ах-х!», но неискренне.
– Следующая ты, Рианнон, – расплылась во весь рот Эйми, покачивая коляску.
– Ага, – улыбнулась я самой убедительной из всех своих улыбок.
– Ты уже знаешь, естественные будут роды или кесарево?
– Эм-м, нет, не знаю.
– Еще не думала об этом?
– Нет.
– Я рожала естественным путем. Это для них лучше всего, тут двух мнений быть не может. Правда, я теперь вся в швах вдоль и поперек. Ты растяжки кремом мажешь?
– Да, каждый день.
– Эти растяжки просто везде, скажи? Ну, во всяком случае у меня так. Но дети все равно того стоят.
– Ты так думаешь? – спросила я, глядя на беднягу Глаза-Навыкате и на Лицо-с-Раздавленным-Помидором. – Ну тогда не страшно.
Я наблюдала за тем, как она делает все, что положено мамам. Отрыжка, объятия – все вот это. Я пыталась представить себе, как сама тоже так делаю, но картинка не складывалась.
– Я могу отдать тебе что-нибудь из своих беременных вещичек, если хочешь. Мне они больше не понадобятся. С меня, пожалуй, хватит.
– О, отлично. Было бы здорово. Спасибо.
Ни за что на свете не надену на себя чужие вещи. Старые Эймины джеггинсы со следами какашек в промежности и туника тошнотного ванильного цвета? Нет, спасибо.
– Они тоже уже вырастают из первых ползунков. Я тебе соберу замечательный мешочек.
– Спасибо. Еще раз.
Едва все принялись за чай и фруктовый пирог, как один из младенцев завопил, и Эйми устроилась на стуле в углу зала и вывалила наружу сиську.
– Ладно, не буду тебе мешать, – сказала я и попятилась, как Взломщик Билл из моей старой книжки.
– Можешь остаться и посмотреть, Рианнон, если хочешь, – улыбнулась она, накидывая на плечо легкое покрывальце. – Может, переймешь какие-то секреты?
– А, отлично.
– Теперь я уже приноровилась, но сначала был полный кошмар. Думала, никогда не научусь это делать как следует.
На ее голом предплечье обнаружилась засохшая лужица отрыжки. Меня замутило.
– У тебя такой вид перепуганный, ну что ты, это же совершенно естественная вещь.
– Да-да, конечно.
Она запихнула свой похожий на бургер сосок в пищащую пасть, и младенец присосался к нему, будто какая-то инопланетная тварь.
– Тьфу, бля! – вырвалось у меня.
Благодаря прекрасной акустике моя реакция эхом разнеслась по всему залу, и на меня с осуждением посмотрели все: статуэтки Иисуса Христа, стопки Библий, дамы за чаем в кухонном окошке и даже смайлики на капкейках.
– Прошу прощения. Мне показалось, что это так больно.
Эйми нисколько не обиделась.
– Ну что ты, все в порядке. Сначала действительно неудобно, но потом привыкаешь. Теперь-то у меня соски прожженные, как шлемы времен Первой мировой войны!
– А что ты делаешь, если они оба одновременно просят, чтобы их покормили?
– Кормлю обоих одновременно, – сказала она и кивнула на подушку, уложенную в корзину под коляской. – Или кормлю из бутылочки. Что в данный момент проще. Я их мама и делаю все, что нужно. Это происходит на уровне инстинкта.
Опять это слово – инстинкт. Я прекрасно знаю, какие инстинкты есть у меня, и ни один из них не является материнским. Мой инстинкт подсказывает мне ссориться, бить, пинать, ругать, перерезать глотки, колоть ножом, привязывать, сдирать кожу, сбивать пешеходов и смеяться, когда подскакивают, переезжая через них, колеса. И как бы старательно я ни глушила в себе этот инстинкт, он никуда не девается.
Интересно, а что, если я рожу и мои материнские инстинкты повыхватывают самурайские ножи и одолеют все прочие мои инстинкты? А еще интересно, хочу ли я этого.
Каждый атом тела требовал, чтобы я перестала наблюдать за тем, что происходит у меня перед глазами, но мне нужно было хотя бы изобразить интерес, поэтому я стала разговаривать с ней о том, какую коляску лучше купить, при этом изо всех сил стараясь смотреть куда угодно, только не на ее гигантскую пульсирующую волынку и болтающуюся на ней пыхтящую толстую колбасу.
– Значит, двойня, – сказала я, борясь с очередным приступом тошноты. – Наверное, между ног у тебя теперь просто пережаренный бифштекс…
Четверг, 25 октября
1. Журналисты, которые публикуют фотографии беременных знаменитостей и пишут, что те «щеголяют своим животом». Слушай, придурок, а куда его девать-то? Вот попробуй затолкай себе под свитер надувную лодку, и посмотрим, как тебе удастся ее скрыть.
Патрик окончательно перестал разговаривать. Теперь, когда я свечу вниз фонариком, мне видна только его макушка: он сидит, привалившись к стене. Стена вся исцарапана, а еще из колодца теперь жесточайше воняет. Я забросила туда несколько ароматизаторов «Елочка» и закрыла крышку. Разберусь с ним позже.
Сегодня утром опять был странный телефонный звонок. Элейн хочет поставить новый номер и не регистрировать его в базе. Джим говорит, скоро им надоест звонить. Но, вообще, это был уже десятый звонок.
– Может, если я подойду, они заговорят? – предположила я.
Но Джим об этом и слышать не желает.
– Я не позволю им тебя беспокоить. Рано или поздно они от нас отстанут. А пока предоставь это мне.
Тело у меня стало таким, что без слез не взглянешь. Сиськи разнесло, и они все в венах, похоже на сыр с плесенью. Соски впору класть между двух булочек. Одна из мамаш-блогеров все трындит о красоте беременного тела. «Ты создаешь жизнь, ты – чудо-женщина, каковой тебя задумала природа. Радуйся жизни – радуйся за себя и за своего малыша!»
Ну, наверное, говорить и искренне верить в это гораздо проще, когда ты миллионерша, живешь на острове Мартас-Винъярд с мужем – нефтяным магнатом, отрядом помощниц по хозяйству и таким количеством семян чиа, какое способен вместить твой пищевод. К несчастью для всех нас, остальных, беременность – это чертова хрень.
Я тут прочитала на «Аэон» о биологических войнах во время беременности. Вроде бы существует такая разновидность паучих, которые позволяют потомству высасывать у них из лапок кровь, пока мать не ослабеет, – и тогда малыши съедают ее заживо. У млекопитающих, говорится на сайте, «плод тоже может выпускать в кровоток матери собственные гормоны и таким образом ею манипулировать».
Интересненько.
Я тобой не манипулирую. Ты сама собой манипулируешь. Ты безумна, мамочка.
– Тебе точно хочется об этом поговорить, Подлый Плод?
Сегодня утром я написала Марни – не отвечает. Она не выходила на связь с самого пикника клуба «Рожаем вместе». Господи, подружки – это какая-то дичь.
Элейн решила, что мне нужно выбраться из дома, и повела меня на «шопинг-терапию». На трассе автобус попал в аварию, поэтому дороги вокруг торговых центров оказались забиты и какие-то две мили мы преодолевали целый час по жуткой пробке. Она хотела попасть в «Бэйби-Уорлд», это такое гигантское место вроде самолетного ангара, сверху донизу набитое всеми мыслимыми и немыслимыми товарами, которые могут пригодиться, когда готовишься к появлению новорожденного. Элейн сказала, что мне уже пора начать гнездоваться. Ну, то есть она решила: раз я сама не гнездуюсь, она меня заставит. И вот теперь я сидела в машине и изо всех сил старалась почувствовать в себе тягу к гнездованию – и ни хрена ее не чувствовала. Я все думала о том автобусе, который попал в аварию, и о том, сколько, интересно, народу погибло. Представляла себе, как они свисают из окон.
Припарковавшись, Элейн тут же нацепила фиксатор руля – она всегда так делает, когда она или Джим куда-нибудь идут. Меня даже эта ее несущественная привычка бесит. Она так охрененно боится что-нибудь где-нибудь оставить без присмотра, так боится поехать отдыхать куда-то еще, кроме одного и того же дерьмового отельчика в Озерном крае в одни и те же даты каждый октябрь с Джимом. Тот же номер, тот же вид из окна, те же вилки и ножи. Буэ. Сегодня все в ней было мне ненавистно. И совершенно не хотелось думать о том, что нужно младенцу. Хотелось думать о том, что нужно мне!
А мне нужна Сандра Хаггинс. На острие ножа.
В этом «Бэйби-Уорлде» продается столько всего, что от одного только количества товаров можно тронуться умом. Единственное, что тут не продается, это собственно младенцы. Я понятия не имела, с чего начать. К счастью, у Элейн был с собой список формата А4.
– Итак, начнем с главного – закажем кроватку…
В магазине стояла страшная духота: кондиционер, похоже, не фурычил, и каждый торговый ряд был сплошь забит молодыми мамашами, толкающими перед собой чересчур огромные коляски, и семьями, которые шли плотными рядами в пять человек, чтобы мимо них уж точно никто не протиснулся. Рядом с отделом автомобильных сидений женщина вдалбливала что-то своему ребенку – девочке лет восьми. Каждое произнесенное слово она сопровождала рывком девочкиного запястья.
– Почему. Я. Должна. Все. По сто. Раз. Повторять? Ты. Что. Ту. Пая?
Ее дочь улыбалась и ковырялась в носу. Женщина выпустила дочкину руку, и девочка сразу вернулась к занятию, от которого ее так грубо отвлекли, – стала тянуть с нижней полки компанию пищащих жирафов. Женщина тут же снова дернула ее за запястье и несколько раз хлопнула ладонью по попе.
– То. Есть. Ты. Меня. Не. Слышишь. Да? Ма. Лень. Ка. Я. Ту. Пи. Ца.
Ребенку было скучно. Офигенски охрененно до забора и обратно – вот насколько скучно. Я это понимала. А мамаша-то ее почему не понимала?
Знаете, та степень скуки, когда хочется кататься по полу на спине и тереться головой о ковер? Вот насколько ей было скучно. Мне это знакомо. Когда мне в детстве становилось скучно, я каждый раз хотела что-нибудь поджечь – обычно одежду Серен. Пищащие жирафы по всему полу – это они еще легко отделались.
Женщина шлепнула девочку еще раз, та захныкала, а потом хныкание перешло в рыдания. Я услышала совсем рядом с собой чье-то дыхание и резко обернулась, но тут осознала, что это я сама. Мое собственное дыхание. Я кипела от ярости.
Что ты хочешь сделать?
– Свернуть этой чертовой бабе шею.
Оставь ее в покое. Это тебя не касается.
– Но кто за нее заступится, а?
Ну уж не ты. Не вмешивайся.
Шлепанье по попе продолжилось.
ПРОСТО УЙДИ.
И тут у меня в животе что-то оглушительно шарахнуло. Прямо-таки взрыв. Как будто сработала небольшая бомба.
– А-а-а-а-а черт что это было?!
Магазин сделал вокруг меня полный оборот, и я села на мухомор – часть какого-то столового мебельного комплекта.
– Прошу прощения, – сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь. – Кажется, ребенок меня пихнул.
– О господи, что случилось? – закричала Элейн, на всех парах вылетая из-за угла с охапкой упаковок влажных салфеток без запаха и грудой розовых слюнявчиков.
– Она пинается. Ай! Черт, опять!
– В книге ничего не пишут о том, что ребенок может начать толкаться так рано, – сказала Элейн, роняя салфетки и слюнявчики и выуживая из сумки «101 вопрос о беременности».
– Ну я же это не придумываю, – проговорила я, обхватив живот руками, как будто всерьез опасалась, что он сейчас треснет и содержимое разольется по всему полу.
Неприятно, да?
– Может, надо вызвать скорую?
– Нет-нет, все нормально, – сказала я. – Просто нужно немного посидеть.
Элейн на несколько секунд оставила меня в покое, и я сидела на своем мухоморе, как какой-нибудь гном-убийца, пока передо мной чудесным образом не возник стакан теплой воды из-под крана. Его держал в руке темноволосый парень-кассир. Он соответствовал всем требованиям симметрии, и, думаю, с ним уже законно было вступать в сексуальную связь, так что я тут же влюбилась. Когда он со мной заговорил, я попыталась с ним пофлиртовать с помощью специального смеха, но Элейн своей встревоженностью запорола мне всю игру.
Пинки не унимались, и я продолжала ойкать, так что Сексуальному Кассиру стало со мной скучно, и он пошел флиртовать с помощью специального смеха с беременной версией Арианы Гранде у полки с прокладками для сосков. Мне начинает казаться, что я уже никогда не увижу мужского члена. А к тому моменту, когда родится ребенок, вагина моя будет уже ни на что не годна. Как говорит Обен, секс станет по ощущениям «как будто забрасываешь сливу в пещеру».
Я рада, что ты правильно расставляешь приоритеты, мамочка.
Я махом опрокинула в себя воду – даже не осознавала, как сильно мне хотелось пить! – и ухитрилась отделаться от Элейн, объяснив, что мне нужно пойти немного подышать. Я бродила по полоске травы вдоль парковки до тех пор, пока пинки не прекратились.
– Что с тобой такое? – спросила я. – Чего ты так сильно толкаешься?
Я не люблю, когда ты убиваешь людей в общественных местах, мамочка. Меня это расстраивает. Я не хочу, чтобы тебя поймали.
– Да я не собиралась ее убивать.
У тебя кислота в желудке пошла пузырями. Мне от этого не по себе. Тебе нужно быть поспокойнее.
– А ты как себя ведешь? – спросила я, переступая через порог велосипедного магазина.
Какой-то мужчина выкатывал оттуда новенький горный велик с чеком, болтающимся на руле, и посмотрел на меня Тем Взглядом, которым смотрят люди, когда видят, что я разговариваю сама с собой. – Да, я разговариваю сама с собой, забейте.
Ты ведешь себя все ужаснее и ужаснее.
– А вот мне просто интересно, этот твой внутриутробный моральный кодекс – почему он не сработал с Патриком? Почему у меня не было никаких осложнений, когда я целый день караулила его у спортивного магазина? Когда подсыпала ему снотворное? Сталкивала его в колодец? А? Где же ты тогда была?
Это происходило в доме. А на людях – слишком рискованно. Слишком много свидетелей. Слишком много камер. Тебя ОБЯЗАТЕЛЬНО поймают.
– Не поймают.
Поймают. У тебя в голове бардак. Ты опять устала и начинаешь тупить.
– Знаешь что?! Зародыши беременных не учат, поняла?! Я хочу сама решать, что мне делать, а чего не делать. Я отдаю себе отчет в своих действиях.
Я опустилась на скамейку. Новая прелесть беременности, которую я недавно для себя открыла, – я больше не могу долго оставаться на ногах.
Ты все время хочешь убивать. Я видела твои сны. Видела, как ты изучала расчетный листок Сандры Хаггинс. И я тоже была там, когда ты дожидалась ее на стоянке рядом с ее работой. Ты действуешь слишком открыто. Ты любишь убивать больше, чем любишь меня.
– Тогда почему же я оставила в покое Белого Умника? Почему до сих пор не убила Хаггинс? Как так вышло, что я уже несколько месяцев никого не пыряла ножом?
Потому что ты меня все-таки любишь. Просто недостаточно сильно.
Я смотрела, как по «Бэйби-Уорлду» идет парочка: она – с большим пузом и слегка вразвалочку, он – со стрижкой как у Крейга. Они держались за руки и посторонились, когда Элейн вышла, чтобы загнать меня обратно.
– Пойдем, – сказала она. – Пеленальный столик. Они могут его доставить через десять дней.
Элейн взяла дело в свои руки. Я следовала за ней, стараясь изображать интерес. Вскоре мы набрали:
● слипы (шесть штук для новорожденного, шесть – на возраст 3–6 месяцев, шесть – на 9 месяцев, «потому что мы ведь не знаем, какого она будет размера, когда родится, правильно?»)
● маечки, слюнявчики, кофточки (три), шапочки (четыре), носочки (две упаковки по шесть штук), тряпочки («для слюнок и срыгивания»)
● четыре упаковки подгузников (размер «новорожденный»)
● пеленальная сумка с клоунами
● экологичные влажные салфетки
● молокоотсос (буэ)
● две коробки гигантских прокладок для груди (буэ-буэ)
● подушка для беременных («Когда спишь на спине, снижается приток крови к ребенку, так что лучше всего лежать на боку»)
● два бюстгальтера для кормления (размер «гигантский»)
● две бутылочки с сосками разного размера
● два флакона жидкости для стерилизации бутылочек и ершики
● CD «Моцарт для малышей» (потому что «она уже все слышит, и мы можем развивать ее ум»)
● молочная смесь для новорожденных – 6 бутылочек
● колыбель («чтобы она могла спать с тобой рядом»)
● простыни для детской кроватки и сетчатые пледы
● слинг для новорожденных
● соплеотсос – РЕАЛЬНО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ОТСАСЫВАТЬ СОПЛИ ИЗ НОСА РЕБЕНКА
● коляска с прогулочными одеялами
● пластиковая ванночка
● детское масло (я и не представляла, что на детях его тоже используют)
● автокресло, которое надо ставить задом наперед
Столько всего! Какие-то коробочки, пакетики, упаковки, свертки, детальки и штуковины. Все непомерно дорогое, но, если не купить этого всего, ребенок просто не выживет. Мне все это НЕОБХОДИМО. А еще я должна ЗНАТЬ, как пользоваться каждым из этих предметов, когда он понадобится ребенку. Теперь это моя работа. Но я что-то уже не вывозила. Элейн могла бы легко убрать из тележки все вещи до единой и заменить их пакетами чипсов – я бы ей слова не сказала. Я ничего не чувствовала. Не могла найти в себе то, что положено.
– Я не хочу-у, – проскулила я, вводя ПИН-код на терминале.
Ты бы предпочла, чтобы я умерла?
– Нет. Просто я не хочу вот этого всего. Всей этой ответственности. Всех этих перемен. Теперь все вертится только вокруг тебя. А как же я?
Твои времена прошли, мамочка. Дальше – только трудности.
– А это обязательно?
Понедельник, 29 октября 2
1. Люди, которые звонят на «Радио–1» в передачу «Диджей на десять минут» и заказывают те же гребаные песни, которые там и без них крутят 24/7!
2. Мужик, который читает новости на местном телеканале, – господи, да откашляйся ты наконец.
3. Люди, которые спрашивают, как ты провела выходные, – как будто им не насрать.
Джим с Элейн собирались в Озерный край, и перед отъездом Джим вел себя как-то странно. Все время торчал на кухне. Протирал поверхности, которые протирать не требовалось. Передвигал магнитики на холодильнике. Вытряхивал крошки из тостера. Было очевидно, что он хочет поговорить.
Я ломала голову, не в утреннем ли происшествии дело: пока он варил кашу, у него расстегнулся халат. Я непреднамеренно увидела его член и яйца и слишком долго не отводила взгляд. Со мной так бывает: заклинит на каком-то объекте и не отпускает. Например, выпирающий бугор в области ширинки как раз один из таких объектов.
– Рианнон… Я тут подумал, что ты скажешь, если мы возьмем с собой Дзынь? Я понимаю, что это твоя собака и что ее официальный владелец – ты, но…
– Да пожалуйста, – сказала я.
Лицо его просветлело.
– Ты же знаешь, что мы о ней позаботимся, правда?
– Конечно. Она вас любит, Джим. К тому же ей нравятся новые места, новые запахи.
– Мне хотелось бы в этом году чего-нибудь другого. Мы всегда ездим в один и тот же отель, в один и тот же номер, с той же тургруппой, с одинаковыми обедами все в том же пабе каждый день. Если с нами будет Дзынь, возможно, поездка получится как будто немного новой.
– Я думала, вам нравится единообразие?
Он понизил голос, хотя Элейн даже в доме не было.
– Я предлагал ей Ямайку, Гавайи, Барбадос, круизы. Она всегда хотела побывать в Эдинбурге и увидеть крепость. Можно было бы поехать ночным поездом со спальным вагоном или же взять машину напрокат и проложить маршрут по западному побережью, побыть в пути пару недель. Ничего не бронировать заранее, а просто… ненадолго почувствовать себя свободными. – Он покачал головой. – Наверное, в этом году лучше не затевать ничего сложного, не знаю.
Мы оба смотрели в окно на Дзынь, которая тащила по лужайке сушеный двухфутовый бычий член.
– Все равно вы отлично отдохнете. Сможете переключиться.
– Ты точно не возражаешь насчет Дзынь? Мы едем на целых две недели…
– Ничего страшного, ведь у нее будет мячик. К тому же иногда нужно делать то, что лучше для других, правда? И неважно, какие чувства это вызывает у тебя.
Едва произнеся эти слова, я поняла, что говорю уже вовсе не о Дзынь. И поняла, что должна сделать.
Я сидела в опустевшей гостиной и ждала важного звонка, и наконец телефон в кармане тренькнул. Вот только это было не то сообщение, которого я ждала. Оно было от Лорда Байрона, персонажа моего интернет-улова. Богатенький. Дом, в котором он живет, настолько огромен, что у крыши есть карниз – настоящий карниз в тюдоровском стиле, а еще – портреты в золоченых рамах. Я видела их на заднем плане некоторых его фоток.
Я приехал на конференцию в подгузнике для больших мальчиков, как ты велела. Это так будоражит!
Я очень за тебя рада.
О Горошек какая же ты чудесная, просто слов нет. Ты даже не представляешь, как для меня важно, что ты не считаешь меня чересчур странным. Конференция проходит в Уэймуте. Ты, кажется, говорила, что живешь где-то здесь на побережье, да?
Да.
Так может мы могли бы встретиться? Поиграть вместе у тебя дома?
А ты уже вырезал цветок?
Я сделаю это сегодня, обещаю. И тогда ты скажешь мне, где живешь?
Я скажу тебе, где живу, буду ждать тебя и сделаю все, о чем ты попросишь. Но только если ты вырежешь у себя на коже цветок…
О моя дорогая это было бы потрясающе!
Часа два спустя, когда я была в саду и обрезала живую изгородь, на телефон пришла фотография: седовласая розовая ляжка, искарябанная и покрывающаяся струпьями по краям идеально вырезанного цветка. Правда, не душистого горошка: он вошел в раж и изобразил что-то вроде тюльпана. Неплохая попытка. Конференция на сегодняшний день явно закончилась: на фотографии я заприметила у раковины гостиничные бутылочки с косметикой.
Какой хороший мальчик. Душистому Горошку будет с тобой очень весело.
Было очень больно, но это окупится, когда я тебя наконец увижу. Мне нравится, что ты тоже немножко с чудинкой:) Ты меня потом покормишь? Я бы так хотел пососать твои сиси.
Я думала, тебе нужна подружка по играм, а не мама?
Мне нужно и то и другое. У меня есть для тебя два костюма – халат медсестры и ползунки, такие же, как у меня, только розовые. Я привезу оба.
Лишь бы, как говорится, дитя не плакало.
Свой поильничек и игрушки я тоже привезу. Какой у тебя адрес?
Одна из ужаснейших вещей на свете – это когда слышишь в женском туалете Кабиночный Пердеж, но вот что еще хуже – так это войти в кабинку после другой женщины и получить в свое распоряжение нагретый ее жопой стульчак. Буэ. Будь моя воля, я бы повсюду ходила с собственным стульчаком.
Клавдия нарочно взяла отгул, чтобы встретиться со мной. Она по телефону почувствовала, что мне «нужна подруга». Она, конечно, та еще подруга, ну что ж…
Мы встретились в «Роуст-Хаусе» – несетевой кофейне на Перивинкл-лейн, недалеко от редакции «Газетт». Я уже в состоянии выносить запах жарящихся кофейных зерен, но пить кофе по-прежнему не могу. Мы с Эй Джеем однажды ели здесь сэндвичи с сосиской – нет, это не эвфемизм. У меня сложилось впечатление, будто бы плоду хочется почувствовать связь с отцом каким-то иным способом, кроме лежания на мягкой земле над его разлагающимися останками. Ну что ж, у всех свои странности.
Едва Клавдия вошла в кофейню, как эта у меня в животе принялась пинаться.
– О боже! – воскликнула я от прорезавшей живот боли и втянула воздух так резко, что зубам стало холодно.
– Что такое? Что с тобой? – спросила Клавдия с перекошенным от тревоги лицом.
Я обхватила живот и стала, пыхтя, выдувать из себя воздух, как тряпичный конус, указывающий направление ветра, потому что меня продолжали дубасить – пятками, кулаками, пятками, кулаками.
– Да все нормально. Просто младенец обожает пинаться.
Клавдия с улыбкой протиснулась за столик. Она располнела: рукава пиджака натянулись в плечах.
– Должно быть, чудесное ощущение, – сказала она. – Как ты поживаешь, душечка? Выглядишь потрясающе – ну просто расцвела!
– Ага, я нормально, – проговорила я, продолжая корчиться от боли, потому что лягушки в нижней половине туловища так и скакали. – Только вес набираю не по дням, а по часам. А еще я никогда не думала, что придется спать в лифчике. В общем, вся жизнь с ног на голову.
– Ну еще бы, – улыбнулась она.
Скажи ей.
За исключением прибавки в весе и смены помады на сливовую, Клавдия не изменилась – все те же три родинки на шее, все те же испещренные венами ноги в босоножках на слишком высоком каблуке, все тот же запах кофе изо рта, секущиеся волосы и неизменное патологически стервозное лицо.
– А как дела в «Газа Нет»?
– Нормально, – рассмеялась она, теребя салфетку под стаканом с минеральной водой. – Мы все по тебе скучаем.
Хм-м-м…
– За последнее время довольно много народу разбежалось. Джина с ресепшен уволилась…
Как и следовало ожидать.
– …и Дейзи тоже ушла, ты знала?
– Дейзи Чан?
– Ага, устроилась на работу в «Манчестер Ивнинг Ньюс» и переехала. Рон был вне себя, он так много в нее вложил.
Я улыбнулась.
– То есть она меньше года продержалась? Какая жалость.
– Надо было тебе дать эту должность, Рианнон.
– Ага, надо было.
– Мне вообще следовало больше тебе помогать.
– Ага, следовало.
Мы сделали заказ: она выбрала салат из булгура с зеленью и минералку со льдом, а я – хлебное ассорти (мой роман с углеводами продолжается) и яблочный сок «абсолютно безо льда».
Мы поговорили о погоде. Поговорили о Брексите. Она расспрашивала про мои несуществующие предродовые курсы, и я навыдумывала адскую гору лажи про то, как замечательно протекает моя беременность.
– А ты уже ощущаешь привязанность к нему? – спросила она с таким блеском в глазах, как будто сейчас рождественское утро.
– Ну конечно, – улыбнулась я. – Я ведь всегда только об этом и мечтала.
Вруха.
Мы поговорили о глазном раке Лайнуса и о том, как этот несчастный синежопый упырь привыкает носить повязку. Я время от времени вставляла в нужных местах то «А-а-а», то «Бедняга!». Я бы никому на свете не пожелала рака – кроме Лайнуса.
– Ну, по крайней мере, он, похоже, победил эту дрянь – большое облегчение, – сказала она.
– Рак победить невозможно, – отозвалась я. – Поверьте мне. Он просто играется с тобой, пока ему не надоест, а потом уходит, но обязательно возвращается.
– Ну, Лайнус принимает хорошие лекарства.
– Рак вернется, Клавдия. И в итоге он от него умрет.
Она откашлялась и начала выражать недовольство по поводу липкой столешницы, на которую я тоже обратила внимание, но решила не упоминать. Клавдия порылась в своей сумке Мэри Поппинс марки «Москино» и извлекла оттуда упаковку антибактериальных салфеток. У нее там было все: щетки для волос, вода, аккуратно смотанный зарядник для телефона, блокнот и ручка, свернутый в компактный мешочек дождевик. Все продумано. Ко всему готова.
А потом мы стали говорить об убийствах.
– У нас как-то патрулирование устроили, – фыркнула она. – В июле, на всю ночь. «Газетт» организовала, при поддержке местных спонсоров. Ты не читала об этом?
– Нет, я не очень-то в курсе того, что здесь происходило.
– Сотни человек вышли на дежурство. Играл волынщик, а еще была минута молчания. Несколько месяцев назад у нас вышел материал на десять полос обо всех жертвах.
Я заранее слышала в ее словах вопрос, который вот-вот последует.
– Рианнон, ты думаешь, это правда все он сделал?
Тетечка Клавочка, это не он, это все она. ЭТО ОНА!
Я состроила свой фирменный взгляд, когда смотришь прямо перед собой не мигая.
– Сначала я не хотела в это верить. До сих пор в голове не укладывается. – Пора, пожалуй, наплести еще немного лажи. – Я вот все думаю, что Лана знает больше, чем можно подумать.
– Лана Раунтри? – воскликнула Клавдия, поперхнувшись водой. – Серьезно?
– Ага, тут, по-моему, есть над чем подумать. Ну, то есть мы, конечно, всегда знали, что она тяжелый случай, но в одном из убийств – Джулии Киднер – Крейг совершенно точно не виноват. Его тогда даже в городе не было, он был на «Уэмбли». И при этом его сперму нашли на ее теле и внутри. А у Ланы на ту ночь нет алиби.
Клавдия смерила меня своим неизбежно высокомерным взглядом.
– Я не виню тебя за то, что ты напала на нее тогда в редакции. Я тебя очень хорошо понимаю.
– Правда?
– На все сто процентов. Когда я обнаружила, что муж мне изменяет, я устроила ему точно такой же скандал.
Она похлопала меня по руке – интересно, почему всем так нестерпимо хочется постоянно меня трогать?
– Но ты прекрасно выглядишь, Рианнон. Изо всей этой истории ты одна вышла цветущей и окутанной ароматом роз.
– Ну не то чтобы роз, – заметила я. – Но по крайней мере душистых горошков.
– М-м-м, обожаю душистый горошек.
– Насколько я слышала, у Ланы дела не очень?
Она покачала головой.
– Я с ней уже пару месяцев не общалась. А ты?
– А я как-то заезжала – извиниться за то, что набросилась на нее. Отвезла ей цветы. Выглядела она жутковато. И руки все в порезах.
– Рианнон, господи боже, да наплюй ты на нее. Не хватало еще ее жалеть после того, как она с тобой поступила.
– Ну, наверное.
Немедленно скажи ей.
– А Эй Джей на связь выходит? – спросила я.
– Не очень, но я читаю его посты в Фейсбуке, и пару раз он написал мне в мессенджере, сказал, что интернет там с перебоями. Но, судя по всему, он классно проводит время. От Тибета в полном восторге. Гостит у какой-то симпатичной семьи. А тебе он писал?
– Нет, – сказала я.
– Вы ведь с ним все-таки встречались перед тем, как он уехал, да?
– Совсем недолго.
Только до того момента, когда ты плеснула ему в лицо кипяток и двадцать восемь раз ударила ножом в грудь.
Она фыркнула.
– Я так и знала.
– Мне было приятно, что рядом наконец есть кто-то, кому я небезразлична. Крейг тогда уже совсем про меня забыл – думаю, попытки завести ребенка его доконали. Мне было стыдно, что я ему изменяю, но потом я узнала, что и Крейг мне изменял.
– Я тебя очень хорошо понимаю, – сказала она. – У меня с мужем было то же самое. Мы так сосредоточились на попытках завести ребенка, что он перестал чувствовать между нами связь.
– И все-таки, – сказала я, – Крейг хотя бы мог утешаться своими «хобби».
Я рассмеялась – пожалуй, чересчур поспешно.
Клавдия отпила воды.
– Эй Джей постоянно о тебе говорил.
– Я знаю, – отозвалась я, и младенец опять принялся пинаться. – Вы мне рассказывали.
Да блин блин блин СКАЖИ ЕЙ!
Клавдия глубоко вздохнула.
– Я просто о нем беспокоилась. Хотела, чтобы он сфокусировался на работе, а он хотел фокусироваться только на тебе. Говорил, я повернулась на мысли о том, что он, возможно, найдет свою любовь, в отличие от меня. Мы с ним здорово сцепились на этой почве. Я так понимаю, теперь между вами все кончено?
Да уж, пожалуй! А как может быть не кончено, если он лежит в трех футах под землей, распределенный по шести пакетам?
Принесли наш заказ.
– Он уже несколько месяцев не писал, так что, полагаю, да. Вы ведь, наверное, этому рады?
Клавдия развернула салфетку и положила на колени.
– В смысле?
– Ну я ведь вам никогда нравилась, мне это известно.
– Ну что ты, это не так. Просто я за ним присматривала.
– Я как-то услышала, как вы с Линетт из бухгалтерского отдела разговаривали обо мне в женском туалете.
Ее рот перестал жевать салат и сложился в идеальное «О».
– Я слышала, как вы сказали, что вам всегда не по себе в моей компании и что у меня в любом случае нет ни малейшего шанса стать младшим репортером, хоть я и продолжаю из года в год подаваться на это место. А, и еще вы назвали меня ненормальной.
Теперь ее губы вытянулись во всю свою ширь, и стало видно, как что-то зеленое застряло между резцами. От такого зрелища мне даже хлебного ассорти расхотелось.
– Да ладно, бывает, – сказала я. – Я действительно ненормальная – суперненормальная. Повышенной ненормальности. В свое оправдание скажу только, что у меня была мозговая травма, реально.
– Рианнон. Я ничего такого не хотела…
– Да не переживайте вы, правда. Избавьте меня от всей этой пурги. Не плетите, что это я должна была получить место Дейзи, что вам следовало больше для меня делать и что я всегда вам нравилась, потому что все это – полная херня, а у меня в жизни ее и без вас хватает.
Она опустила вилку на стол рядом с салатом.
– О боже, теперь мне так стыдно.
– Ну это и понятно, ведь я вас уличила.
– И все же. Это было непрофессионально с моей стороны – говорить так неосторожно. Прости меня.
– У вас самой жизнь была не сахар. Я понимаю. Три неудавшихся ЭКО, да?
Она нахмурилась.
– Да, несколько лет назад.
Да блинский блин…
– И два несостоявшихся усыновления, правильно? Или три? Пять выкидышей, один мертворожденный. После такого любая озлобилась бы.
Она оттолкнула тарелку, намеренно не встречаясь со мной глазами. Народу в заведении поприбавилось, звон посуды и бряканье столовых приборов усилились, как и густой аромат кофейных зерен.
– Я понимаю, почему вы стали такой, какой стали, – сказала я. – А вы понимаете, что я вот такая, какая есть. Мы обе через многое прошли. Господи боже, да во мне горечи столько, что я могла бы плюнуть в ямку, вырытую в земле, и из нее бы выросла целая грядка лука. Вы просили у жизни младенца, а она дала вам что угодно, но только не его.
Ее лицо стало жестким, черты заострились.
– Зачем ты мне позвонила, Рианнон? Я думала, ты хочешь поговорить о том времени, когда мы работали вместе, или попросить обратно свою должность.
– Нет, ничего такого.
– Значит, ты просто хотела ткнуть меня во что-то носом? Во что же?
Пинки в животе усилились. Откуда-то доносился писк еще одного младенца, который тоже требовал к себе внимания. Я погладила себя по животу и выдохнула так энергично, что салфетки слетели со стола.
– Клавдия, отец ребенка – Эй Джей.
Ее глаза вспыхнули, чашка с кофе со звоном рухнула на блюдце.
– Что?
Пинки прекратились.
– Это его ребенок. Доказать это прямо сейчас я не могу, но ребенок – его.
Она распрямила спину и умудрилась еще шире распахнуть свои усталые глаза.
– О боже. А Крейг знает? А его родители?
Вместо ответа я ограничилась многозначительным движением бровей и отхлебнула лимонада.
– Мамочки. То есть там у тебя мой внучатый племянник или племянница?
– Племянница. Это девочка.
Она уставилась на мой живот так, как будто от него исходит сияние.
– Клавдия, вы хотите принимать участие в ее жизни? – спросила я и в ту же секунду почувствовала, будто у меня со спины сняли огромный тяжеленный рюкзак.
Она смотрела на меня не мигая.
– Я? – переспросила она. – Ты этого хочешь?
– Я боюсь, что одна не справлюсь. Мне нужна поддержка. Во всех этих книгах для беременных только и разговоров, что о поддержке, которой должно быть очень-очень много. А у меня никого нет. Вы же для нее родная кровь, так что…
– О господи. – Клавдия порылась в сумке, откопала салфетку и высморкалась.
Подошел официант и спросил, все ли в порядке с едой, но ни одна из нас ему не ответила, так что он ушел. Пока он находился рядом, она не поднимала глаз.
– Ты это серьезно? – спросила она наконец, и я увидела, что она вот-вот заплачет.
– Ага. Я не то чтобы очень религиозная, но мы могли бы устроить крещение или что-нибудь вроде того и объявить это официально. Вы могли бы стать ее крестной.
Клавдия стиснула блузку на груди, уже не в силах сдержать слезы. Она как будто вся распрямилась и несколько раз выдохнула.
– Извини, это так неожиданно.
– Неожиданно в хорошем смысле?
Она засмеялась, и под носом у нее надулся пузырь из сопли, который она тут же утерла.
– В чудеснейшем!
Тут она сделала то, чего я так боялась: вылезла из-за стола и бросилась ко мне – сначала обняла, а потом – куда же без этого! – погладила по животу, потому что живот-то мой теперь общественное достояние.
– Это будет самый избалованный ребенок на свете, – закудахтала она.
Ну блин, хотелось бы. У нее ведь бассейн есть, да? А из кабинета на первом этаже выйдет отпадная игровая. В эркерном окне устрою себе домик. Маленькую кухню туда поставим. И еще мне нужна детская машинка с мотором, знаешь, такие бывают.
Лицо ее расслабилось настолько, что она даже перестала быть похожей на Клавдию. Бизнес-режим отключился, и она больше не была мерзотной стервой в тесном офисном костюме, которая командует мною, поручает всякие дерьмовые задания, отказывается поднять мне зарплату и называет меня дорогушей. Теперь она была просто Клавдией – Клодетт, как звал ее Рон.
– Тема с избалованностью мне нравится, – сказала я.
– О, в этом можешь не сомневаться. Я обещаю сделать для нее все, что будет в моих силах. О, Рианнон, мне даже смеяться хочется! А тебе есть где жить – с ней вместе? Родители Крейга вряд ли захотят, чтобы ты осталась у них, когда узнают правду.
– Пока нам нормально. Спасибо.
– А что Эй Джей? Он знает?
– Да, знает. И не хочет иметь с нами ничего общего. Возможно, именно поэтому он и не возвращается.
ВРУХА!
Клавдия нахмурилась.
– Это совсем на него не похоже.
Я пожала плечами.
– Он не хотел, чтобы я вам рассказывала, потому что понимал: вы с ним свяжетесь и потребуете, чтобы он вернулся. Прошу вас, послушайтесь меня. Не вмешивайте его в это. Его матери и отчиму я тоже не хочу ничего говорить.
– Но они имеют право знать. Давай я им позвоню, они сумеют до него дозвониться…
– Нет, я не хочу этого.
– Но…
– Вы хотите быть ее крестной или нет? Если вы намерены поступать наперекор моим желаниям, то…
– Хорошо-хорошо, я не скажу ни слова и не буду вмешиваться, обещаю. Это твой ребенок, и пусть все будет, как ты хочешь.
– Я должна знать, что могу вам доверять. Если я смогу вам доверять, то вы будете видеться с ней сколько захотите. Она станет частью вашей жизни.
Она решительно закивала.
– Хорошо, Рианнон. Ты здесь главная.
– Да.
Среда, 31 октября
1. «Уоррен» в магазине ASDA, который спросил: «Вам пакет нужен, мэм?» – а сам тем временем таращился на мои сиськи. Отвернись, свиное рыло! Если понадобишься, я сама на тебя потаращусь!
2. Люди, которые используют для обращения к малознакомым людям «моя хорошая» или «мой хороший». «Привет, моя хорошая. Как дела, мой хороший?» С каких пор это стало нормой? Я, пожалуй, тоже начну называть людей рандомными прилагательными. «Привет, Криворукий. Молодец, Страшный. Осторожнее, Нелепый, к этому роялю лучше не прислоняться…»
3. Рекламные объявления о дорогущем отдыхе в Калифорнии.
Итак, в матке у меня на сегодняшний день кочан капусты, а под хвостом – вожжа.
Сегодня годовщина маминой смерти. Каждый год, когда начинается октябрь, я чувствую, как эта дата приближается ко мне пятном разлившейся по воде нефти, и каждый год тридцатого октября приходится заново переживать тот день, когда я в последний раз говорила с ней, а она в последний раз говорила со мной, и заново слышать ее предсмертные хрипы, которые раздавались, пока я наливала себе из кулера воды.
Беременные гормоны все только осложняют. Да еще мое вечно обостренное чувство одиночества. Как будто все это свалялось в мячик, покрытый жуткими колючками, и теперь он прыгает у меня в голове. От стены к стене, от пола к потолку. Прыг-скок, прыг-скок – прыгает мячик. И не унять.
Сегодня мне не очень-то весело находиться в пустом доме, напрочь лишившемся звуков: не слышно даже колокольчика Дзынь, который звенит, когда она носится по дому, выискивая крошки и сжимая в зубах игрушки с пищалкой. Джим не возится с моделью корабля за кухонным столом. Элейн не нарезает мне фрукты для перекуса, не пересказывает бесконечные факты о том, какой пищевой каприз у беременных что означает, и не спрашивает, не развился ли у меня еще геморрой. Не слышно ни звука – лишь море вздымает волны, нагнетая грозу.
В Монкс-Бэе гроз боятся, как нигде. Несколько лет назад гроза оборвала здесь электричество и унесла парочку домов-прицепов, расположившихся на вершине холма. Гроза «Элис» – так она называлась. Трое погибших. Вообще странная история: ураганы и грозы с женскими именами уносят больше жизней, чем ураганы-мужчины, просто потому что никто не воспринимает их всерьез. Какой-то ученый в Америке провел исследование и установил такой научный факт: вероятность смерти от урагана «Рианнон» выше, чем вероятность смерти от урагана «Крейг». Девочкам с ранних лет внушают, что следует держаться подальше от подозрительных мужчин. А от женщин вроде меня мальчиков никто не предостерегает.
Гендерные предрассудки в очередной раз играют мне на руку.
Проснулась с мыслью о маме. В тот последний день в хосписе я как никогда близко подошла к тому, что называют внетелесным переживанием. И хотя за восемь лет, миновавших после Прайори-Гарденз, отношения наши сильно испортились, все равно лишиться матери значит частично потерять связь с Землей. Как будто бы раньше меня удерживали на месте надежные веревки – мама и папа. Когда умерла мама, лопнула одна из веревок. Когда умер папа, я почувствовала, что больше меня уже ничто не держит. Ну, если не считать Крейга.
Я вошла в хоспис, зная, что меня там ждет, но все равно была не готова к этому. Через окна общей гостиной я видела других женщин, они сидели в просторных креслах и получали свою химиотерапию. Шелковые платки и бледные желтые лица – ряды увядающих тюльпанов. В маминой палате удушающе пахло лавандой и гелем для рук. Папа промакивал ее сухие губы мокрым ватным комочком. Лицо мамы до того высохло, что казалось, я могу сжать его в кулаке и растереть в пыль.
– Мамочка, а что чувствуешь, когда умираешь?
– Рианнон, уйди.
– Ну расскажи, каково это? Тебе больно?
– Оставь меня в покое.
– Возьми меня с собой.
– Нет. Ты оставайся. И страдай вместе с ними.
Серен сказала, что рак у мамы из-за меня. Сказала, что мой ужасный характер и поведение в школе доставляли маме сплошные огорчения: учителя говорили, что я веду себя безобразно и мне нужно время, чтобы освоиться. Потом я начала врать, воровать и поджигать вещи. Отрезать Серен волосы. Тыкать кухонными ножницами ей в ногу. Папа был единственным, кто меня понимал.
«Ты говоришь об отце как о каком-то божестве, а он никакое не божество, он – психопат. Как и ты».
На месте Серен я бы тоже меня ненавидела. Но все равно я ей позвонила.
Это было совершенно нормально – позвонить в такой день, а я, хотя в последнее время маска с меня слегка сползла, иногда все-таки стараюсь вести себя как нормальный человек.
– Алло?
– Это я.
Связь работала с задержкой, как обычно.
– Рианнон? У тебя все хорошо?
– Да. А у тебя?
Опять задержка, секунд на десять.
– Да, все в порядке. Что случилось?
– Ничего. Просто хотела тебя услышать. Ну, Тот Самый День и все такое.
– Ага, я видела в ежедневнике. Тоже собиралась тебе позвонить.
– Не ври.
– Рианнон? С тобой все в порядке?
Я кивнула, хоть она меня и не видела.
– Рианнон.
– Я в порядке, – сказала я. – Просто избыток гормонов сегодня, вот и все.
– Как там дела с ребенком?
– Ребра распирает. И в животе вечно этот мяч для пляжного волейбола. А еще сиськи болят и на животе больше спать нельзя.
– Но с ребенком все нормально?
– Да, с ребенком все нормально.
Самая длинная задержка за этот разговор. Наверное, она меня не услышала или не разобрала слов.
– Ты на какие-нибудь пренатальные курсы ходишь? Мне они очень помогли, когда я рожала Мабли.
– Да.
– Знаешь, говорят, черника очень полезна во время беременности. Я съела целую гору, когда ждала Эша.
О господи, еще одна лекция о пользе черники. Мне же так понравились первые восемь!
– Как Крейг?
Вопрос меня ошарашил, как будто она его проорала. Она знает?
– Нормально.
– Возможно, у Коди будет для него кое-какая строительная работа, когда мы переедем. Крейг в этом большой специалист, Коди был бы рад к нему обратиться. Он сейчас не рядом? Быстренько обсудить это.
– Нет, он сейчас не рядом. Когда вы переезжаете в Вермонт?
– Уже меньше недели осталось. Но на новом месте потребуется довольно много всякой переделки. Мы хотели пригласить вас обоих на Благодарение. Мы к тому моменту уже обустроимся. Коди с Крейгом смогут заниматься своими скучными мужскими делами, а мы с тобой пока немного побудем вместе. Перелет мы, конечно, оплатим.
– У меня тогда будет уже третий триместр. Не смогу прилететь.
– Конечно, – сказала она голосом на октаву выше.
Черт, подумала я. Она пыталась наладить отношения. Хотела увидеть меня, увидеть нас, она ничего не знает об аресте Крейга и предстоящем суде – ни о чем вообще не знает. Я могу гарантировать: если бы у нее появилось хоть малейшее подозрение о том, что Крейг в тюрьме, она бы без тени сомнения, с ходу догадалась бы, что он попал туда из-за меня.
Надо ей сказать. Я хочу, чтобы она знала.
Даже не думай…
– Слушай, мне пора, – заторопилась я. – Но я попрошу Крейга позвонить Коди, ладно? Думаю, это будет для него классная возможность.
– Да. Между вами все в порядке?
– Ага, все круто. Ладно, я побежала, у меня суп выкипает, извини. Созвонимся!
– Пока, Ри…
Я отключилась. Черт, вышло неубедительно. Не подготовилась. А ведь это одно из моих правил: «Всегда готовься!» – но тупая мамнезия сыграла со мной злую шутку, и я напрочь забыла про такую возможность. Серен никогда не спрашивает про Крейга, и мне даже в голову не могло прийти, что она вдруг пригласит нас к себе на Благодарение. Что это вообще такое? С чего вдруг именно сейчас?
Ну почему тебе вечно нужно подозревать что-нибудь ужасное? Почему она не может просто пригласить к себе сестру на День благодарения – попытаться склеить разбитую чашку?
– Ага, окей, Говорящий Младенец, вообще-то это был риторический вопрос.
Может, у нее на душе тоска, потому что она переезжает на другой конец страны из того места, в котором провела всю свою взрослую жизнь? Может, ей просто захотелось повидаться с сестрой?
– А может, тебе просто заняться своими внутриутробными делами и помолчать в тряпочку?
Я выключила телефон и вернула его на прикроватную тумбочку. Когда мы были помладше, Серен не жалела выражений, чтобы описать свои чувства по отношению ко мне. Я была психопаткой. Раковой опухолью. Такого индейкой и клюквенным соусом не смоешь. Да я бы и не стала эту ее индейку есть.
«Сколько горя ты всем принесла, Рианнон. Ты злобная маленькая сучка. Это тебе надо было умереть, а не маме».
Ну да, на какое-то время я немного слетела с катушек, но разве в этом моя вина? Большинство подростков в какой-то момент слетают с катушек, а ведь мало кого из них колотили по голове молотком.
Господи, даже Первую мировую войну развязал подросток. Да я вообще подарок по сравнению с тем парнем[661].
Собственная мать в последние недели перед смертью на меня практически не смотрела. «Как ты могла сделать такое родной сестре? Да ты вообще соображаешь, что творишь? Рианнон, прекрати. Прекрати читать мне рекламу похоронных агентств – у тебя что, вообще нет никаких чувств? Ты даже плакать разучилась!»
Нет, с этим миром явно что-то не так, если здесь людям вроде меня позволяется даже подумать о том, чтобы завести ребенка.
Марни не смогла сегодня со мной встретиться: они с Тимом «везут Рафа на денек за город – покормить уточек, пообедать в пабе и так далее». Ребенку два месяца от роду, но, ага, думаю, он протащится от кормления уточек. Мы с Марни уже неделю не виделись. Да все понятно: просто он велел ей держаться от меня подальше. Из Ватсапа она тоже пропала, я заметила.
А может, она вообще меня заблокировала? У-ух, сама попробовала лекарство, которое всем раздаю, – на вкус просто ГОРЕЧЬ.
Лорд Байрон оказался единственным человеком на этой планете, которому, похоже, есть дело до того, жива я или умерла. Я сидела на кухне Дома с колодцем, ела самую жирную в мире жареную картошку и старалась не обращать внимания на вонь с Нулевого Этажа, которая распространилась уже по всему дому, хоть я и привинтила плитку из оргстекла на прежнее место над дырой.
В телефоне звякнуло сообщение от Байрона.
Как же я жду сегодняшней встречи, мой ангел. Ты не могла бы дать мне координаты для навигатора?
Не надо приезжать на машине. Из Уэймута в шесть вечера есть поезд.
Но почему дорогая моя?
Потому что я так сказала. Пожалуйста делай как я говорю, а то я не буду играть.
А ты наденешь на меня подгузничек и отшлепаешь по попке?
Да, я сделаю это как только ты приедешь. Отшлепаю так, что попа покраснеет.
Мой писюн становится таким твердым когда я об этом думаю.
Ох мамочки. Разве я велела Писюну так делать? Придется мне отшлепать тебя в два раза сильнее.
О да, мой Горошек, да! Не терпится тебя увидеть.
Я все заранее спланировала. Наверняка никто не знает, куда он едет. Камер ни там, где он будет садиться в поезд, ни там, где будет выходить, нет. Небольшая добавочка в напиток, когда приедет. И – пам-пам! – он мой, и только мой.
Кочана капусты не было слышно до тех пор, пока я не принялась выкапывать «Сабатье» из клумбы рядом с той, где лежит Эй Джей.
Эй, а ну стой. Так нельзя. Не смей тащить сюда этого мужчину!
– Это всего лишь секс. Ничего больше.
Ты собираешься его убить. И поэтому выкапываешь ножи. Нет, мамочка, нет, нет, нет, нет.
– Это не такая уж невинная жертва, он извращенец. Мужику шестьдесят один год, а он наряжается младенцем, любит, чтобы его укачивали, играли с ним, кормили его грудью. Носит взрослые подгузники и пьет из сделанного на заказ поильничка с его именем. Ты не находишь все это немножечко мерзким?
Он никому не причиняет зла. У людей бывают странности. У тебя у самой, если ты забыла, странностей выше крыши.
– Я хочу сегодня повеселиться – и повеселюсь!
Я сунула грязные лезвия под кран в кухне, чтобы смыть с них землю. Потом выложила на сухое бумажное полотенце на разделочной поверхности и смахнула со стали капельки воды. «Хочешь быть моим любовником – полюби моих друзей»[662], – радостно пропела я, прижимая к щеке самый большой нож и будто ощущая кожей чье-то ласковое прикосновение.
Ты этого не сделаешь.
– Тебе меня не остановить.
Я рылась в ящиках в поисках мотка веревки, где-то я его тут видела.
Хочешь, чтобы я устроила кровотечение и вывалилась из тебя? Хочешь меня потерять?
Она принялась пинаться, на этот раз лягушки в животе были уже довольно здоровенные. Я опустилась на кухонный табурет.
– Ты уже крупнее, и риск выкидыша невелик. Сердце у тебя становится сильнее с каждым днем. К тому же я не собираюсь делать это на людях – он приедет прямо сюда. Безопасно, бесшумно. Я могу хоть всю ночь с ним развлекаться, если захочу, и никто меня не остановит.
Нет, ты этого не сделаешь. Не будешь опять рисковать моей жизнью.
Я загремела предметами в ящике.
– Ты ГОВОРИЛА, что если не на людях, то можно!
Ты боишься.
– Ты не дала мне убить того парня в Йорке, потому что испугалась, что кто-нибудь увидит. Ты не даешь мне пойти и убить Сандру Хаггинс, хотя мне уже известны все ее расклады и я придумала, как заманить ее сюда.
Очень-очень боишься.
– И, хотя я приложила массу усилий, чтобы добыть себе этого типа и сделать так, чтобы он никому не растрепал, куда собирается, ты ВСЕ РАВНО мне не разрешаешь.
Ты боишься отдавать меня Клавдии. Боишься того, как сильно меня полюбишь.
– НЕТ, НЕ БОЮСЬ, Я ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ БОЮСЬ!
А вот и боишься. Ты не хочешь меня отдавать. Ты скорее убьешь меня, чем отпустишь в этот темный-темный мир.
И тут я взорвалась.
Все вокруг, что не было прибито к стене, взлетело в воздух. Тарелки, стаканы, кастрюли, банки, пачки, фруктовая миска, фрукты, дуршлаги, ложки, лопатки, Сильванианы и жареная картошка, которую я только что купила. Я села обратно на табурет и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, глядя на то, как сияют в лучах света жирные пятна на дверцах шкафов и как продолжают побрякивать в раковине осколки фарфора.
Но я еще не закончила.
Я схватила ножи. Шагнула в гостиную и принялась вонзать их во все мягкое, что попадалось на глаза, – ковры, занавески, спинки стульев. Тык тык тык тык тык тык тык тык тык тык, еще и еще и еще и еще и еще и еще, пока наконец не рухнула, едва дыша, на пол на середине ковра в окружении перьев и белых обрывков мебельной набивки, как ребенок в снегу.
Живот стал будто каменный.
Ну что, полегчало?
– ОТВАЛИ!
Телефон опять звякнул.
Мой ангел, пришли мне адрес. Я уйду с конференции пораньше, соберу игрушки и сразу к тебе. Не могу дождаться встречи, все мысли только о тебе!
Если ты его не отошлешь, я обмотаю пуповину вокруг горла. Это мое последнее предупреждение.
Прости, чувак. Голоса в голове говорят, что мне надо оставить тебя в покое. Наслаждайся своей чокнутой жизнью и мастурбируй во взрослые подгузники. А, и если хочешь напоследок еще один совет, купи веревку потолще и повесься на одном из долбаных роскошных карнизов своего нелепо дорогого куска человеческого дерьма.
ЗАБЛОКИРОВАН.
Я швырнула телефон на диван.
Вот и хорошо. Видишь, мамочка, ты теперь героиня. Только что спасла человека от смерти.
– ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ.
Ты этого на самом-то деле не хочешь.
– Нет, я этого хочу! До тебя жизнь была лучше. Из-за тебя я перестала делать ВСЕ, что мне нравится. Из-за тебя у меня в теле происходят такие перемены, которых я не могла себе даже вообразить: ты запорола мне сиськи, из-за тебя у меня посинело влагалище, волосы теперь вечно жирные, жопа вообще треснула. Я выписала и выблевала уже половину собственного веса, но при этом каждый день мне становятся малы все новые и новые вещи, которые раньше на меня замечательно налезали, а ноги у меня теперь такие, что, кроме кроксов, на них вообще ничего не натянешь. Я ненавижу Эй Джея за то, что он тебя туда затолкал. Ненавижу его.
Ты не можешь ненавидеть моего папочку.
– Еще как могу! Я его ненавижу. И очень рада, что оторвала ему голову. Слышишь, маленькая дрянь?! Как же меня бесит, что ты у меня внутри и я даже не могу вырезать тебя оттуда!
Если бы не отражение в экране телевизора, где я увидела себя саму с ножом в руке, может, я бы так и не унялась. Нож был занесен прямо над животом. Я отшвырнула его подальше, и он исчез в сугробах пуха из диванной обивки. Я попыталась подняться, но голова закружилась, и пришлось сесть обратно.
– Что-то я больше на фиг не вывожу.
Тише, тише, смотри, чтобы слизистая пробка не выпала.
– ПЕРЕСТАНЬ. СО МНОЙ. РАЗГОВАРИВАТЬ!
И тут я заметила кровь. Я порезалась. Я не понимала, откуда она течет, но все руки были в крови. Я вышла в прихожую и посмотрелась в зеркало.
Живот. Кровь шла из моего выпирающего пуза.
Оказывается, я полоснула себя ножом, несильно, неглубоко, но нож был такой острый и такой длинный, что разрезал и футболку, и кожу. Я смотрела, как одинокая струйка огибает выступ живота идеальной красной дугой.
– Вы не очень хорошо уживаетесь с другими. Вам нужно, чтобы у вас… никого не было.
– Но ведь я не буду одна, правда? У меня же будет ребенок.
– Нет.
– Что значит «нет»? Что с моим ребенком? Он в опасности? Вы сказали, что я останусь одна. Пожалуйста, мне очень нужно знать.
– Я увидела ребенка… Он был в крови.
– Пожалуйста, скажи, что вот это она и увидела в своем хрустальном шаре перед тем, как я пробила ей башку. Прошу тебя, скажи, что это все. Будет только вот эта кровь – и все.
Не знаю, сколько времени я стояла в прихожей перед зеркалом, промакивая порез на животе салфетками, когда за спиной у меня кто-то громко постучался во входную дверь. Я замерла и с грохочущим сердцем опустилась на пол.
– Только не полиция, только не полиция, только не полиция…
ТУК ТУК ТУК.
– Есть кто-нибудь? – мужской голос.
Я подождала. В дверь стукнули еще два раза. Стучавший откашлялся. И наконец двинулся вокруг дома к черному ходу. Я услышала шаги на садовой дорожке. Скрипнула калитка.
Я заперла заднюю дверь? А яму прикрыла, когда вырыла ножи? Не помню. Я задыхаюсь.
У черного хода опять прокашлялись и постучались в заднее окно. И тут я услышала свое имя. И окончательно перестала дышать.
– Рианнон? Ты тут?
Пятница, 2 ноября
1. Производители шоколада и пирожных в это время года: почему я не могу купить ничего без долбаного призрака на обертке или зеленой слизи внутри?
2. Люди, которые говорят, что я расцвела, в то время как я чувствую себя так, будто меня с открытым ртом протащили по канализационной трубе.
3. Семейка моделей по фамилии Хадид.
Пережила Хеллоуин, обошлось всего несколькими детьми, которые приходили требовать конфет. Элейн предусмотрительно купила ведро леденцов на палочке, чтобы я их всем раздавала, хотя она и «не поддерживает этот праздник». Ребенок Дракула с псориазом задел мою руку, когда я протянула ему ведро. Брр – до сих пор чувствую себя грязной.
Одна из мамаш-блогеров («Мамина Радость») сегодня с утра до небес расхваливала пережитый ею опыт лотосовых родов и писала о том, как она теперь просветлилась. Она похоронила свою плаценту под деревом рядом с домом. *тошнит* Ее лучшая подружка (по имени Календула, ну а как) закатила вечеринку, где угощала гостей собственной плацентой, приготовленной, чтоб мне провалиться, «по-строгановски». Другая женщина (не помню, как зовут, но там была ее фотография в кофте, облепленной шерстью, и шампунем она явно не пользуется) до сих пор кормит грудью своего десятилетнего сына.
Я понимаю, что чья бы, как говорится, корова мычала, но слушайте, некоторые женщины что, реально так сильно едут мозгами после родов? Моим мозгам, честно говоря, уже и ехать-то особенно некуда.
Каждый день приходят сообщения от Клавдии: как у меня дела? Не нужно ли ей приехать и помочь мне с чем-нибудь? Достаточно ли черники я употребляю?
Еще немного черники, и я стану похожа на Виолетту Борегард[663].
Крейг сегодня явился в Бристольский Королевский суд – не признал себя виновным ни по одному из пяти обвинений. Я следила за обновлениями на сайте «Ивнинг Пост». Когда фургон вывозил его из черных ворот, фотографы облепили машину со всех сторон, карабкаясь друг на друга в надежде получить размытый эксклюзивный снимок Крейга через крошечное окошко. Это тоже попало в главные новости.
Сегодня я сняла его кольцо – белое золото с бриллиантом – с выгравированным на внутренней стороне словом «Навсегда». Пальцы распухли, и кольцо стало больно врезаться в кожу. Видела сегодня Элемента у торговых рядов – по-прежнему бубнит себе под нос про Франка Синатру и потягивает «Даймонд Уайт». Пообедала с ним. Сейчас запах его в буквальном смысле туалетной воды меня не так напрягает, как раньше. Отдала ему кольцо – сказала, что может заложить его в ломбард.
Только мы смяли пакетики из «Греггса», как мимо вдоль моря прошла, толкая перед собой коляску, Марни. На ней был длинный черный тренч, очки-авиаторы, а в держателе для напитков на коляске стоял стаканчик из «Коста-кофе». Я перешла через дорогу и встала у нее прямо на пути, чтобы она точно не смогла меня объехать.
– Привет, незнакомка, – сказала я.
– О, привет. – От улыбки через секунду не осталось и следа.
– Давно тебя не видела, – сказала я на ходу, пристраиваясь с ней рядом. Она сбавлять скорость не собиралась, так что мне приходилось бежать, чтобы от нее не отстать.
– Ага, мы что-то так заняты. Октябрь просто безумный выдался.
– Сейчас ноябрь.
Она остановилась и посмотрела на меня, а потом двинулась дальше.
– Ребенок отнимает буквально все время. Голова плохо работает, извини, что я пропала. Как у тебя дела? Пошла на пренатальные курсы?
– Нет. Ну а на самом деле почему ты исчезла? Можно без вранья. А я, кажется, догадываюсь…
– Если ты опять назовешь Тима нацистом, клянусь, я сейчас же уйду и больше ни слова тебе не скажу, НИКОГДА.
Мы обе остановились и посмотрели друг на друга.
– Я вообще ничего не собиралась говорить. Ты сама начала, Марн.
– Перестань. – Она подняла очки, устроила их на волосах. Под глазами темные круги. – Перестань меня подкалывать.
– Подкалывать? Я просто поздоровалась и сказала, что давно тебя не видела. Это ты сразу завелась, как будто у тебя сосновая шишка в жопе!
– Я устала. И это никакое не вранье. Рафи плохо спал ночью, и у меня голова чугунная. Мне не хватает воздуха. Хочется увидеть что-нибудь новенькое, что-нибудь кроме стены в спальне, гостиной или кухне.
Мы обе на секунду перевели взгляд наверх и увидели, как к остановке у подножия холма опускается фуникулер.
– Ну что ж, если хочется увидеть что-нибудь новенькое, лучшего просто не придумаешь! Прокатимся?
Она фыркнула.
– Нет. Высота – не мое.
– Раф тоже будет бояться высоты, если ты не одолеешь свой страх. Однажды, когда мне было четыре, я увидела, как мама вскочила на стул, спасаясь от паука. С тех пор и я не выношу пауков.
Она потерла лоб.
– Я не хочу, чтобы он это от меня унаследовал.
– Ну вот, значит, вперед!
Мы заплатили, и Марни едва не развернулась и не ушла, когда выяснилось, что коляска не проходит через турникет. К счастью, мужчина в билетном окошечке сказал, что присмотрит за коляской до нашего возвращения.
– Проблема решена, – сказала я.
– А если пойдет дождь, это не опасно? – спросила она, пока я помогала ей со слингом.
– О, совершенно безопасно, – заверил нас продавец билетов. – Тут даже в викторианскую эпоху все ездили взад-вперед в любую погоду!
Марни слабо улыбнулась, и мы устроились лицом друг к другу на скамейках зеленого вагончика. Деревянные стены были сплошь исписаны и изрисованы – ничего супероригинального, обычная мазня в виде сердечек, членов и надписей типа «Я люблю Миндж». У меня под сиденьем обнаружился сплющенный пакетик из-под сока и коричневый яблочный огрызок, которым провонял весь вагончик, несмотря на открытое окно.
Марни долго отказывалась выглянуть наружу. Сидела, закусив губу, трясла коленкой, гладила Рафа по голове и не издавала ни звука.
Зазвенел колокол, она заметно напряглась и сжала ребенка еще крепче. Он завопил, и она сунула ему в пасть костяшку своего мизинца. Вагончик заскрежетал и, двинувшись с места, мягко понес нас вверх по склону.
– Господи боже мой господи боже мой господи.
– Так что все-таки происходит? – спросила я, укладывая ноги к ней на скамейку.
Она покачала головой: глаза закрыты, ладони упираются в противоположные стены.
– Ты не отвечаешь на сообщения, игнорируешь мои звонки…
– Я не игнорирую.
В окно хлынул запах влажного камня и дождя, и я вдохнула его полной грудью.
– Тогда почему ты мне не отвечаешь?
Она встала и тут же села обратно, потому что вагончик тряхнуло.
– Зачем ты меня сюда затащила? Я не хочу. Пускай они остановят эту штуку.
– Так что же, в Кардифф в субботу ты не поедешь?
– Что? – Она открыла глаза.
– Автобусная поездка со ЖМОБЕТ. Помнишь? По магазинам и на спектакль? С ночевкой?
– А, нет-нет-нет, нет, я не смогу. – Вагончик тряхнуло, и она взвизгнула, по-прежнему держась за стены. – Скоро уже?
– Нет, мы только отъехали.
– Мне не нравится. Я должна выйти.
– Почему ты не предупредила меня насчет Кардиффа? Почему оставила в подвешенном состоянии?
– Пожалуйста, не говори про подвешенное состояние, – еле слышно выдохнула она. – Я же говорю, я сейчас очень занята, и ни на что не хватает времени. К тому же с телефоном какие-то глюки…
– А, то есть вранье еще не окончено, да? Я-то думала, что теперь будет только правда.
Она посмотрела мне в лицо, хватая ртом воздух. На лбу выступили блестящие капли пота. Раф по-прежнему вопил, и она снова сунула ему палец.
– Ладно, – выдохнула она. – Я скажу тебе правду. С тобой рядом я слишком счастлива. А счастье – это мне вредно.
– Но ведь в твоих словах ноль здравого смысла, – изумилась я. – Даже меньше, чем ноль, если уж начистоту.
Она снова села и снова попыталась сосредоточиться на дыхании.
– Просто я чувствую, что если буду слишком счастливой, то не смогу оставаться такой, какой мне следует быть.
Она пристально вглядывалась мне в лицо. Точно такое же выражение было у Джулии, когда я перерезала ей глотку. Видимо, так выглядит страх.
– Ты предпочитаешь быть такой, какая ты сейчас? – спросила я. – Вечно зашуганной? Под контролем? Отчитываться за каждый шаг? И чтобы тебя унижали перед твоими друзьями?
– Он меня не унижает.
– Ты говорила, что Тим объявил всему клубу «Рожаем вместе», как ты описалась в «Коста-кофе», когда узнала, что беременна. А еще рассказал, сколько ты килограммов прибавила.
– У него это случайно вырвалось. Он не нарочно.
Я вздохнула, слишком театрально.
– Ты уже выставила своих балерин на видное место?
– Нет.
– Слушай, не хочу быть как альбом хитов Wilson Phillips[664], но, Марни, почему ты так боишься быть счастливой? Почему должна постоянно держать себя в руках?
– Я не хочу опять остаться одна. Одна я не справлюсь. До встречи с Тимом я была совершенно потеряна. Блуждала в потемках. А Тим дал мне чувство безопасности, вытащил из Лидса, увез от всего, что так плохо на меня влияло: друзей, родных, – и привез сюда. После того как умерла мама, я была просто развалина. Пила, шаталась по клубам. У меня была зависимость от секса и свободы. От эйфории, которую они дают, понимаешь?
– Ага, знаю это чувство.
– Но оно тянуло меня ко дну. Когда мы с тобой вместе, я возвращаюсь к этому ощущению свободы. И оно меня пугает. Это прекрасное ощущение, но я не хочу опять в нем раствориться. Не хочу туда возвращаться.
– Я, например, одна.
– Да, но ты сильнее меня. А я слишком напугана, Ри.
– Но ведь ты хочешь от него уйти, правда?
– Нет, не хочу. Не хочу все потерять.
– Но придется. Ведь ты можешь быть кем угодно, Марни. Можешь отправиться куда угодно. Неужели на свете нет такого места, куда тебе хотелось бы попасть?
– Алассио, – ответила она, подумав. – В Италии. Моя семья оттуда родом. Я бы поехала и поселилась где-нибудь неподалеку от брата.
– Ну так поезжай.
– Не могу. Брат не выносит Тима.
– А я не предлагала тебе взять с собой Тима.
– Я не такая, как ты, Рианнон. Я не могу забыть про осторожность и просто сорваться с места. У меня есть семья.
– Спасибо за откровенность.
– Ты понимаешь, что я имею в виду.
– Тебе необязательно быть такой, как я. Просто не будь вот такой, – сказала я. – Перестань постоянно бояться. Это из-за него ты всего боишься. Отпусти стены.
– Нет.
Я схватилась за ее запястья и мягко оторвала от стен вагончика.
– Встань.
– Я не могу.
– Смотри, я стою. Вставай тоже. Ну же, ты сможешь. Глаза открывать не обязательно. Марни, вставай.
Потихоньку, дюйм за дюймом, она поднялась на ноги. Вагончик дернулся, и она вскрикнула. Раф захныкал.
– Я тебя держу, Марни.
По ее щекам катились слезы.
– Мне это не нравится. Я не чувствую себя в безопасности. А если я упаду?
– Ты не упадешь. Я тебя держу.
– Я не могу.
– Поехали в субботу в Кардифф.
– Слишком рискованная затея.
– Это туристическая поездка христианских женщин. Самое страшное, что там может произойти, это гимны, которые они будут распевать в автобусе. Ну и еще, может, кто-нибудь возьмет с собой не слишком свежий кекс.
Она открыла глаза.
– Рианнон, ты даже не представляешь, какая я, когда не держу себя под контролем.
– Иногда можно дать себе волю, Марни. Ну давай, попробуй!
– Опять ты за свое.
– А вдруг тебе понравится?
– Я боюсь.
– Боишься чего? Тима?
– Боюсь самой себя.
– Ты сильнее, чем думаешь, Марни. Ты сделала это. За один день победила страх высоты.
– Что? – Она осмотрелась по сторонам.
Вагончик уже остановился. Мы вернулись вниз. А она даже не заметила.
Суббота, 10 ноября
Марни все-таки поехала в Кардифф. Не знаю, что она сказала Тиму, чтобы он ее отпустил, но, когда я приковыляла со своей дорожной сумкой к автобусу, она меня уже там ждала. Я запищала от радости, и она запищала тоже, и ощущение было такое, будто не существовало ни последних двадцати лет, ни младенцев, ни Крейга и мы просто две лучшие подружки, которые отправляются в школьную поездку.
Первая половина путешествия прошла благополучно, если не считать небольшой ломоты в спине от автобусного кресла. Мы ели мармеладное ассорти и делились друг с другом наушниками, чтобы слушать наши песни. Марни любит Королеву Би почти так же сильно, как и я, но, ясное дело, не знает наизусть такого количества ее текстов. Мы смотрели фильм – «Страсти Христовы»[665], – пока Мардж-Слоновью-Жопу не укачало и фильм не выключили. Я было обрадовалась, что Марни на этот день оставила Тима дома, но, конечно, он всю дорогу был под рукой.
Шесть сообщений. Два звонка. Один – с видео. А мы выехали всего два часа назад. Меня это, ясное дело, страшно бесило.
А когда мы остановились в придорожном комплексе сходить в туалет, я лоханулась – грандиозно, как только я умею. Увидела паб под названием «Дилижанс» и купила Марни выпить.
– Чтобы ты немножко расслабилась, – сказала я, протягивая подруге, вернувшейся из туалета, бокал белого зинфанделя[666].
– Мне ведь нельзя. Я кормлю.
– Но сегодня у тебя выходной, помнишь?
– Ри, я не умею пить. Один бокал – и я в отключке.
– Да ладно тебе, тут всего несколько глотков. Подлые твари дерут по пять фунтов за порцию, а наливают какой-то просто наперсток. Хватит только на то, чтобы немножко притупить, и все.
– Что притупить?
– Твою тревогу.
– Я не тревожусь. – Она повертела стеклянную ножку бокала. – Обожаю зинфандель.
– Я помню. Ты говорила, когда была беременной, что очень по нему скучаешь. Ну же, давай. Побудь сегодня немного меньше Марни и больше Рианнон.
Несколько секунд она взвешивала эту мысль и, наконец, в три глотка осушила бокал. И заказала еще один.
– Я даже не знала, как сильно мне этого хотелось, – сказала она, утирая губы ладонью. – Ведь к завтрашнему дню все выветрится, правда?
– Конечно!
Я опять пошла в туалет, а когда вернулась, Марни кивком позвала меня зайти с ней за автобус и достала пачку сигарет.
– Ты же не куришь.
– Раньше курила, – сказала она. – Тим заставил бросить. Они у меня в сумке уже несколько месяцев болтаются.
Она прикурила и запрокинула голову.
– Ох ты господи, мать твою, вот это кайф.
Примерно в этот момент я наконец поняла, что она имела в виду, когда говорила, что боится себя самой. Потому что, выпив, Марни превратилась в другого человека.
– Я смотрю, ты решила сегодня спустить сразу все свои жетоны плохой девчонки, да? – спросила я, вся из себя такая нравоучительная – ну прямо няня Макфи[667].
– Это твое вино меня ну просто оживило. Стало так свободно и хорошо. – Она засмеялась почти маниакальным смехом, как будто смех – это для нее что-то новенькое. – Ты права, надо хоть иногда расслабляться. Сегодня я в кои-то веки немножко Рианнон!
– Правда?
– О да! – воскликнула она, полезла в сумку и извлекла оттуда небольшую бутылку зинфанделя. – Выпьем за раскрепощение!
– Где ты это взяла?
– Купила, пока ты ходила в туалет. – Марни захихикала, как злобный чертик, затушила сигарету об автобус и закурила еще одну. Голова у нее во время затяжки запрокинулась так далеко, что я думала, она отвалится. – О господи боже. Это просто ротовой оргазм!
В этот момент мимо автобуса тащилась со своим саквояжем Большеголовая Эдна.
– Надеюсь, это не имя Господа нашего я только что услышала?
– Ага, Эдна, он тут сейчас проходил, – крикнула ей Марни, ни секунды не раздумывая. – Шел в «Бургер Кинг». Я ему помахала, но он меня не узнал.
Эдна в меру способностей состроила на лице выражение «бульдог, который жует осу» и пошаркала обратно в автобус.
Через стоянку неспешно направлялась к зеленому тюнингованному хетчбэку группа парней, явно собирающаяся на холостяцкий уик-энд, с пакетами из «Макдональдса» в руках.
– Опа-опа! – крикнули они нам.
Нет, не нам. Марни. Я забыла, что теперь у меня есть Живот – лучший Отпугиватель Членов из всех представленных на рынке.
Марни задрала майку и продемонстрировала свои налитые молоком сиськи.
Последовал хор улюлюкания и восторженных возгласов, и один из парней – моложе нас минимум лет на десять, с оранжевым загаром и фигурой чемпиона по боксу – истерически захохотал и бросился к Марни. Ну вы знаете этот типаж: искусственный загар, стрижка из «Острых козырьков», новенькие черные джинсы, обтягивающая майка с V-образным вырезом, а под ней – обязательно накачанные грудные мышцы. Я попятилась в тень, не вполне веря собственным глазам, и тут подул ветер и поднял на воздух разбросанный вокруг мусор.
Зарокотал двигатель их машины, загремел ужасный ремикс в стиле вечеринок Ибицы на песню Принца Get Off, и кто-то загудел клаксоном, призывая главного пикапера срочно вернуться. Внезапно я почувствовала себя так, будто мне сто лет, и потащилась загружаться в автобус с остальными бабулями.
Марни поднялась в салон последней, минут на двадцать позже всех, и ее так болтало, что она едва могла усидеть на месте.
– У них холостяцкие выходные. Трой – тот, с которым я разговаривала, – говорит, что мы можем присоединиться к ним в Кардиффе, если захотим. Он классный.
– Ему же лет восемь.
– Ну вообще-то двадцать два, – сказала она, выразительно закатив глаза.
– Впрочем, да, мне-то какая разница?
– Они пригласили нас выпить, – сказала она и захохотала, как зрители на Уимблдоне: абсолютно без причины.
– Нас?
– Ага, тебя и меня.
– Меня-то зачем?
– Я сказала, что без тебя не пойду. Но они вроде все очень милые.
– Ну еще бы, ведь ты им сиськи показала!
Зеленая машина просигналила прощальным «трам па-ра-ра-рам пам-пам!» и рванула в направлении трассы М5.
Из-под кресла перед нами выкатился шарик шоколадного драже, Марни пошарила под ногами и съела его как был, в пыли и грязи.
– Можно классно повеселиться. У них бронь «все включено» в клубе в центре, называется «Встречча»: вход без очереди, отдельный лаундж-зал, личная официантка и бар с коктейлями! Один из них на следующей неделе женится. Ну, что скажешь?
Я указала глазами на свой выдающийся бугор в области талии и подождала, пока Марни считает намек. Она не считала.
– М-м, мне нельзя пить? – подсказала я. – И по плану мы вроде как на автобусной экскурсии под названием «Мы – христиане», если ты вдруг забыла.
– Ну да, я знаю, но слушай, ладно тебе, будет весело! Давай сходим, пожалуйста!
– А как же Майн Муж? Разве тебе не надо будет сегодня в назначенное время выйти с ним на связь из «Гнезда орла»? Ведь он сразу догадается, что ты пила. Он запах даже по телефону унюхает.
– Разве не ты говорила мне бросить этого типа? Не ты говорила, что он подлая сука, которая контролирует каждый мой шаг, и что мне нужно сорвать с ноги тюремный браслет? Вот я его и срываю. Я сказала, что позвоню ему попозже, – вот я попозже и позвоню. Рианнон, я не хочу думать про завтрашний день. Есть только здесь и сейчас!
Ну хорошо, хорошо, я знаю, что однажды и я тоже состарюсь – осознай свои преимущества и все такое, – но, че-е-ерт, как же медленно ходят эти старухи. В Кардиффском замке мне понравилось, но только потому, что там была Марни. А поскольку она еще и надралась до потери разума, повеселились мы буквально до полуобморока: я ставила ей подножки, и она каждый раз грохалась! У них там обнаружилась катапульта, и мы кучу времени проторчали рядом с ней, обсуждая, какой крик издаст каждая из ЖМОБЕТих, если запульнуть ею через крепостной вал. Мы ухохатывались над гульфиками, притворялись, будто воруем всякие древности, и откровенно матерились. Остальные ЖМОБЕТихи всем своим видом показывали, что им НЕ смешно, особенно Эдна, которая «столько усилий приложила, чтобы организовать эту поездку», и все были ужасно недовольны нашим поведением.
По-моему, за весь день не было такого момента, когда бы я не хохотала. Начала Марни. Она сказала, что у Риты «жопа на вид как два мусорных мешка, наполненных водой», и я подхватила и добавила: «Ну зато у нее зубы не так похожи на могильные камни, как у Дебби Помешанной-на-Осликах». К сожалению, дело происходило в каменном коридоре с хорошей акустикой, и обе женщины слышали каждое слово. Белая Нэнси возмутилась, что «мы совершенно не следим за речью, какая бестактность». Короче, мы наверняка теперь вычеркнуты из их списка хороших людей. И вообще из всех их списков.
Если бы у ЖМОБЕТих были перья, они бы ходили сейчас все взъерошенные.
Пришлось нам первым делом заселиться в отель, чтобы Марни могла проспаться, а я тем временем пошла пошататься по магазинам. Пообедала в шикарном итальянском заведении с видом на залив, оно называлось «Аква ин Бокка», и официант, похожий на Нусрета Гёкче[668], убедил меня попробовать равиоли с кедровыми орешками и рикоттой, хотя кедровые орешки вечно застревают у меня между зубами, я не люблю рикотту и вообще не фанатка равиоли. Но оказалось не так уж и плохо. Все остальные вокруг меня, похоже, ели индейку по-милански или стейк, при виде которых мне стало хуже, чем я могла ожидать. Неужели я разлюбила мясо?
Мамочка, зачем ты стянула у мужчины за соседним столиком мясной нож?
В «Рэдиссон» я вернулась ближе к вечеру, ноги подкашивались, как у марионетки, стопы гудели, по лицу стекал пот, а младенец в животе пинался как чокнутый, потому что за обедом я выпила бокал просекко. В номере рухнула на постель и с тех пор так тут и лежу. Еще минутку – и надо бы собираться. Мы встречаемся с Пикаперами в семь. В такие моменты думаешь, что иметь подружку – это не так уж и здорово, как принято считать.
Это твое просекко по пуповине дошло до меня и попало мне в мозг. Оно вызовет у меня мозговые нарушения. Надеюсь, ты довольна.
Марни надралась с самого начала. Если вдруг кто-то в этом сомневался, то зря. Весь свой зинфандель она выблевала, но едва мы переступили порог «Встреччи», как она принялась закидываться двойными водками. Потом дошла до нового пика угашенности – Фазы Тотальной Откровенности С Кем Угодно. Швейцару предложила минет, а проезжающего мимо велосипедиста обозвала Велодрочером.
Одежду на входе проверяет истинный джентльмен: пальто мое он только слегка пощупал, но серьезной проверкой заморачиваться не стал. Сделала мысленную зарубку оставить ему побольше чаевых.
«Пикаперы из Гластонбери Покоряют Мир» – так они назвали свой мальчишник, и название наверняка было бы удачным, если бы все пошло так, как они планировали. Впрочем, до встречи с нами они добрались в целости и сохранности. Все нарядные – в новеньких рубашках-поло, сверкающих узконосых туфлях и брюках настолько обтягивающих, что сквозь них можно было прочитать CVV-коды банковских карт. Пикапер Трой прислал Марни сообщение с указанием места встречи – уровень шесть, верхний этаж.
– Марн, ты уверена, что тебе этого хочется? – спросила я, когда она схватила меня за запястье и потащила к лифтам.
– Да, – ответила как отрезала она. – Уверена.
«Встречча» оказалась ничем не примечательным заведением в центре города с шестью уровнями разных клубных помещений: на первом этаже, оформленном в стиле «Джунгли» – с соломенными креслами и светящимися в темноте коктейлями, не было ни одной живой души. Наш уровень – шестой, – судя по всему, должен был представлять стиль «Электро». Свет здесь был ослепительный, музыка – отупляющая, а всех барменов одели в такие жилетки, от которых запросто может случиться приступ эпилепсии.
Немедленно уведи меня отсюда.
Мне бы следовало после первого же напитка вернуться в отель, но что-то меня остановило, а именно – Марни. Я час за часом сидела на диванчике, обтянутом кожей русалки, смотрела, как подруга танцует, надирается и флиртует с каждым участником вечеринки, и чувствовала себя монашкой, которую занесло в бордель. Конечно, Марни была тут такая не одна. Тут все отрывались по полной, и зал был набит людьми, флиртующими друг с другом, танцующими гангнам-стайл, шафл и хип-хоп, глубоко приседающими и трясущими попой в тверке, какой-то парень с пивным животом лил пиво себе на голову, а долговязую женщину в очках рвало в нарядную сумочку. Я даже видела, как какой-то обдолбанный чмошник подсыпал снотворное в «Будвайзер» своей подружке, но не стала ее предупреждать, потому что это была та самая рыжая девка, которая пролезла передо мной, когда мы стояли в очереди на улице.
Когда я допила безалкогольный коктейль № 3, сила воли меня оставила, и я заказала просекко.
Ты осознаешь, что с каждой минутой, проведенной здесь, мои мозговые нарушения усугубляются? Мое фото будут печатать на медицинских плакатах.
Четверо Пикаперов подцепили четырех Рандомных Девиц и исчезли, а Марни и Трой обжимались в углу за нашим столиком. У меня была смутная надежда, что хотя бы один из компании окажется способным поддержать разговор (в любом коллективе обычно находится один, который на это способен), но в данном случае я жестоко ошибалась: они все до единого оказались безнадежными тупарями. Я очень быстро поняла, что их интересуют только женщины, готовые к немедленному совокуплению, а беседа – это лишнее. Я позволила одному из них (Брэдли, девятнадцать) потрогать мои сиськи, но предупредила, что, если он прикоснется к животу, я ему переломаю пальцы. Он засмеялся. В плане мозгов он был довольно замшелый. Что Марни нашла в Трое, я тоже не понимаю. Что привлекательного в изъеденных герпесом парнях, которые ищут, с кем бы потрахаться, и носят волосы только на половине головы? Просто не догоняю.
– Так чем ты занимаешься, Рианнон? – невнятно прошамкал Брэдли мне на ухо.
– Хожу беременная, – сказала и хлебнула просекко. Язык слегка заплетался.
– Не, ну я знаю, а до этого?
– Ой, да не помню. В банке работала или что-то типа того.
Он почему-то засмеялся – смех без причины – и спросил:
– В котором?
– Ну… «НатВест».
Он опять засмеялся без причины.
– Нравится тебе там?
– Нет.
– Хочешь еще выпить?
– Спроси лучше сразу: «Хочешь заняться со мной сексом за мусорными баками – да или нет?»
Он засмеялся в третий раз, и у меня начал дергаться кулак.
– И как, хочешь?
– А тебе не очень-то важно с кем, да?
– Не-а.
– Вижу щель – вижу цель?
– Ага.
– А щель которая – передняя или задняя?
– Как насчет обеих? – Он отхлебнул из бокала с пивом и засмеялся уже хрен знает в который раз. Он только и делал, что ржал и хлебал пиво. Мне хотелось содрать кожу с его прыщавой рожи и обить ею заново диванчик, на котором мы сидели.
Трой и Марни тем временем выскользнули из-за стола, она держалась за него, как за инвалидные ходунки – причем за ходунки с таким мощным стояком, что казалось, он себе в штаны засунул хоккейную клюшку.
– Мы в лаундж, ладно? Увидимся!
– Лаундж – это где? – спросила я у Брэдли, когда они ушли.
Он разговаривал с брюнеткой размера XXS, которая втиснулась между ним и следующим парнем.
– Это наша отдельная комната отдыха, тут рядом. Мы ее сняли типа на всю ночь. Она такая, типа, приватная, так что у них там, типа, больше как бы приватности!
В коридор выходили двери пяти лаунджей, и все они были закрыты, но в каждой имелось стеклянное окошко. Комнаты освещали лампочки разных цветов: в Зеленой и Желтой комнатках кто-то трахался, в Синей спали три мужика, а в Белой никого не было. Марни и Троя я обнаружила в лаундже, который выглядел так, будто там только что взорвалась Розовая Пантера, – они занимались жестоким петтингом.
Я вошла без стука.
– Марни? Я возвращаюсь в отель. Ты тут одна справишься?
Трой медленно отстранился от ее шеи. Глаза Марни были закрыты, голова безвольно обвалилась на грудь.
– Я прослежу, чтоб она вернулась, не волнуйся.
Я посмотрела на нее. Потом на него.
– Хотелось бы, чтобы она вернулась неизнасилованная, – уточнила я.
– Че?
Я удостоила его одной лениво приподнятой брови.
– Может, немного попридержишь своего коня, учитывая, что она сейчас даже головы поднять не может?
– Да отвали ты, душнила.
Марни спала у него на плече. Он продолжил лизать ей шею.
– Марни, пойдешь со мной в отель? Марни? – Я подергала ее за ухо.
– Отвали, – промямлила она. – Нам весело.
– Видала? – спросил Трой. – Ей весело. Так что давай катись на хрен отсюда.
Его голубые глаза пронзили меня, будто лучи лазера. Вот бы в каждый зрачок – острие моего ножа, какое было бы зрелище!
Я оставила их в покое, вышла из комнаты и с грохотом захлопнула дверь – точнее, захлопнула бы с грохотом, если бы она не запнулась о густые волокна розового мохнатого ковра.
Я опять пробиралась сквозь толпу в коридоре, вдыхая водочную рвоту и чувствуя, как мозг постепенно набухает от электронной музыки. Я искала лифты, которые отвезли бы меня хоть куда-нибудь, и в этот момент раздался голос.
Не оставляй ее с ним.
– Я здесь больше ни секунды не пробуду. Ненавижу клубы.
Она не понимает, что делает. Она весь день пила.
– У меня ноги болят просто смертельно и голова. К тому же здесь воняет, и я не могу думать ни о чем, кроме двух шотландских печенек, которые лежат в номере в мини-баре.
Ты должна ей помочь. Она – Крот, который заблудился в метель, а ты – Крыс. Ты должна ее найти.
– Почему?
Потому что она твоя подруга. Помнишь, когда умер Джо Лич, ты себя корила за то, что не была с ним рядом?
– Но что я сейчас-то могу сделать?
Ведь мясной нож из ресторана все еще при тебе.
– Ого, это что-то новенькое.
Смотри, они уходят.
Я спряталась за группой женщин, на которых не было почти ничего, кроме лифчиков, трусов и боа из красных перьев, и смотрела, как Трой выводит Марни из комнаты Розовой Пантеры и, обхватив за талию, волочет по коридору и дальше через весь клуб. Она хихикала и спотыкалась, платье частично заправилось в трусы. Я остановилась у гардероба забрать ее пальто и потеряла их из виду.
Снаружи ступеньки каждого клуба и паба были усыпаны курильщиками и злобными неказистыми рожами, которые ржали и по-шакальи хихикали безо всякого повода. Я надела пальто и смотрела, как Марни и Трой устремляются куда-то в ночь. Женщина в платье из серебристого ламе блевала, привалившись к фонарному столбу. Ее подруга стояла у блюющей за спиной и выкрикивала оскорбления в адрес водителя такси, который задерживался.
Группа парней в платьях и с шелковыми перевязями через плечо, на которых было написано «Мальчишник Чеза», курили у входа в банк «Ллойдс». Несколько студентов пристроились у витрин польского супермаркета и трахались так, будто соревновались на скорость.
Меня никто не замечал. Я незримой ночной тенью пробиралась меж груд нанесенного ветром мусора и сверкающих черных луж, не выпуская из виду подруги и ее ухажера. На голову я накинула капюшон.
Какой-то парень лежал на тротуаре в спущенных до икр штанах и плакал в пустую коробку из-под бургера. Бездомный и его стафф сидели на пороге магазина «Монсун» и ели бургер. Я раскрыла кошелек Марни и дала бездомному парню три оставшиеся десятифунтовые купюры. Начинался дождь.
– Ты уверена? Не захочешь вдруг нажать на свою любимую кнопку «Выброс»?
Она в беде. Ты ее единственная надежда.
Я проходила мимо людей, раскинувшихся звездами на тротуаре, катающихся клубками посреди дороги, орущих и дерущихся, какой-то парень в свитере для регби занимался серфингом на куче набитых мусорных мешков, а подружка невесты плакала, потому что у нее улетел шарик. Мимо проехали две патрульные машины, повизжали сирены. В толпу проникло несколько человек в сигнальных куртках – «перекинуться парой слов» с двумя женщинами в желтом, которые «слегка распоясались».
Я шла дальше так, будто вокруг меня не человеческий мир, а дремучий лес, и старалась ограничить себе видимость краями капюшона. Казалось, я плыву в облаке духов Марни.
При этом я не выпускала из виду Марни и Троя, которые тащились по улице, хохоча и лапая друг друга, но держалась на безопасном расстоянии, чтобы они меня не заметили. Он увел ее подальше от шумной толпы, по тихой улочке под названием Уортон-плейс, в противоположном направлении от того места, куда поехала патрульная машина. В какой-то момент Трой огляделся, посмотрел наверх – камер не было. Я нырнула в нишу перед входом в парикмахерскую и услышала его:
– Смотри, мы уже почти у вашего отеля.
Нашим отелем тут и не пахло. Наш отель был совсем в другой стороне.
С этой улочки вбок уходила еще одна – Бейкерс-роу, сплошь состоящая из черных ходов и мусорных баков. Трой завел Марни в мощеный переулок между домами.
Я вынула из сумки нож для мяса и сунула в рукав. Повесила сумку на торчащий из стены канализационный кран.
– Ну что, не передумала? – прошептала я, с трудом переводя дыхание.
У тебя нет выбора.
Я услышала, как Марни пробормотала: «Тошнит». Последовал рвотный рык и всплеск.
– Фу, блин, прям мне на кроссы, эй!
– У-у-у-ух… так-то лучше, – лениво рассмеялась она, вся облепленная волосами: лицо, глаза, рот.
Давай! Сейчас!
– Ну-ка, иди ко мне. Вставай. Нет, моя дорогая, ты никуда не идешь.
Он сейчас ее изнасилует, мамочка, давай, ты должна это сделать!
Я подошла поближе и, пригнувшись, укрылась за мусорным баком на колесах.
Снова бормотание:
– Нет. Не могу.
– Давай-ка снимем трусы.
Чего ты ждешь? УБЕЙ ЕГО!
Я сделала еще два шага в их сторону. Трой прижал Марни к бетонной стене, лицом уткнулся ей в грудь и яростно ее сосал. Кусал. Большие загорелые руки тискали ее бедра и стаскивали с нее трусы. Глаза у Марни были закрыты.
– Нет, – повторяла она, отталкивая его руки. – Я не могу. Не могу.
У меня перехватило дыхание. Дождь лил стеной.
– А если я промахнусь?
Ты никогда не промахиваешься. Ударь его по шее – он даже и не поймет, что произошло. Иначе он сам тебя ударит. А если он ударит тебя, то ударит и меня. Защити ее, защити меня. УБЕЙ ЕГО СЕЙЧАС ЖЕ.
Трусы Марни были уже у щиколоток, одна из туфель валялась на земле. Трой расстегнул молнию на ширинке. Вжал мою подругу в стену, подтянул ей ноги вверх и раздвинул в стороны.
Бей. Изо всех сил!
Я подошла к нему сзади – неслышно, точно львица, – занесла нож и ударила по шее справа, в сонную артерию – то место, где всегда пульсирует. Колени у него подогнулись. Он сделал хватательное движение руками. Марни со стоном рухнула вниз.
– Что? – выдохнула она.
Лезвие вошло глубоко в дыхательное горло Троя – я подумала, что, раз голосовые связки повреждены, теперь он не издаст ни звука. По крайней мере, обойдется без крика.
СИЛЬНЕЕ.
У меня в ушах шумело дыхание – мое. Глубокое. Такое глубокое, словно воздух прочищал меня сверху донизу. Очистительные выдохи и вдохи.
Тут он ухватился за рукоятку ножа – окровавленными скользкими пальцами, – вырвал нож у меня из руки и, как мешок с картошкой, рухнул на колени.
– Ой бля, ой бля…
Прикончи его.
Кровь выплескивалась из него рывками, стекала на землю и петляла по мостовой, заполняя прорехи между булыжниками. Я обхватила ногами его живот – ощущение вихляющего тела между бедер было таким знакомым и родным. Я вывернула нож из стиснутой руки и ударила его в желудок, еще и еще – все никак не могла остановиться. Тык. Тык. Тык. Тык. Тык. Тык. Тык.
Он громко выдохнул. И я тоже.
Ладно, хватит.
Тык. Тык. Тык. Тык. Тык – до тех пор, пока лезвие не стало утыкаться в кость, вдохи не пошли на убыль, а мышцы не начали слабеть в тех частях тела, которых уже не достигала кровь.
Он так замечательно дергался подо мной. Тело на теле. Жизнь на смерти. Я кончила себе в леггинсы – слава богу, что я теперь ношу трусы с дополнительным вкладышем. Дрожь по всему телу, дождь на лице, в руке – рукоять ножа.
ДА ХВАТИТ УЖЕ!
Я вынула нож и начисто вытерла лезвие о его рубашку. Он лежал и клокотал; глаза широко распахнуты и смотрят прямо на меня. Порыв обнять его, пока он лежит вот так и умирает, был просто нестерпимый, но я проявила поразительную сдержанность. Сполоснула руки под торчащим из стены краном. А потом вернулась к нему, чтобы не пропустить предсмертные вздохи.
Нагнулась, он кашлянул и обрызгал мне кровью лицо.
– Прости, дружок, что испортила тебе веселье.
Выпрямившись, я почувствовала наконец, как к горлу подкатывает тошнота. Но смогла ее остановить.
Трой забулькал, как слив в раковине. Вокальные связки просто обязаны были пострадать – тупой «Гугл»! – видно, я недостаточно глубоко ударила. Парень явно ходил в спортзал и был достаточно крепкий, чтобы противостоять ранению.
Надо скорее убираться отсюда.
Он сел, но я толкнула его обратно, занесла чистое лезвие ножа точно над трахеей и опять ударила.
Глаза его рыскали, рот разевался, кровь хлестала теперь уже струей. Лицо Эй Джея на его лице. Голова Эй Джея отрывается от его шеи.
Тошнота подкатила снова, я вскочила и бросилась к мусорному баку, где желудок наконец-то вывернул наружу все, что успел переварить за день.
УХОДИ. СЕЙЧАС ЖЕ.
– Это ты? Из-за тебя меня тошнит?
Рядом с баком зашевелилась Марни. Я выжала ее промокшие под дождем трусы, сунула в карман и помогла ей подняться.
– Какого…
– Все в порядке, это я. Сейчас пойдем домой. Все хорошо. Не волнуйся.
Воскресенье, 11 ноября
1. Таблички в ванной комнате в отеле, которые орут о том, что надо пользоваться одним и тем же полотенцем по несколько раз, чтобы не наносить вред окружающей среде, – да пошла она куда подальше, ваша среда. Я и свет буду оставлять включенным, и воду. Если я плачу сто фунтов за одну, мать вашу, ночевку, я на эти деньги вам еще и в кровать насру.
Эйфория прошла так же быстро, как возникла. Я знаю, что дело не во мне, а в ней – в Брюкве. Пора признать это как данность: в беременном состоянии убийства мне радости не приносят. Они теперь стали мне так же отвратительны, как и поедание мяса. Я должна бы сейчас рваться в пляс. Тело под воздействием адреналина должно ходить ходуном от наслаждения. Но я не чувствую вообще ничего.
Ты точно так же и папочку моего убила. Помнишь, какое у него было лицо, когда ты отрезала ему руки в ванне?
Меня еще раз вырвало – в кусты, уже у самого отеля. Девушка на ресепшене посмотрела неодобрительно, когда мы с Марни протащились через фойе уже за полночь, обе до нитки промокшие. При этом мы так плохо держались на ногах, что можно было подумать, будто мы обе весь вечер жестоко напивались, – именно такого эффекта я и добивалась.
Папочкина кровь брызжет на стенки ванны. Стоит в раковине и не уходит. Под ударами молотка хрустят кости.
Я стащила с Марни мокрую одежду и развесила на полотенцесушителе в ванной. Завернула подругу в гостиничный халат и уложила в постель, заботливо подперев спину подушкой, чтобы она спала на боку, – а то вдруг ее ночью вырвет?
Марни и в самом деле вырвало – часа в три, в мусорную корзину, – после чего она рухнула обратно в постель. Я спала не больше часа, и мне один за другим снились кошмарные сны. Эй Джей в своей кровавой ванне. Младенец, которого зажаривают на вертеле в каком-то замке. Дикие собаки, раздирающие младенца на куски. В четыре, не в силах дольше выносить храп Марни, я приняла душ.
В Матколенде все как будто было в порядке, даже странно: ни болей, ни кровотечений, и даже доплер, которым я решила воспользоваться, выдал хорошее сердцебиение. Волноваться было не о чем, но все равно меня ни на минуту не отпускала тошнота. А вместе с ней – отчетливое осознание того, что прошлой ночью я поступила очень плохо.
И это я еще молчу про паранойю. Ведь на этот раз я совершенно не позаботилась о скрытности. Еще хуже, чем в Бирмингеме. Что, если там были камеры видеонаблюдения? А как насчет волокон одежды? Рвоты в мусорном баке? Возможно, мои следы с его тела смоет дождь. Дождь – мой товарищ. Я уже высушила волосы и смотрела из окна гостиничного номера на пустые улицы внизу, а там по-прежнему лило.
Сначала Марни все больше помалкивала. Если не считать двух вопросов («Дать тебе мой кондиционер?» и «Кофе?»), на которые она оба раза отрицательно махнула головой, больше она толком не реагировала. На завтрак я спустилась одна, и, похоже, все ЖМОБЕТихи отныне со мной не разговаривают. Большеголовая Эдна бросила на меня взгляд, который я не смогла расшифровать: то ли он означал «Я возмущена тем, что ты не пошла на „Чикаго“», то ли – «За нашим столиком мест нет».
Как бы то ни было, я села за другой стол.
В конце концов Дорин-Тугой-Пучок все-таки подошла и заговорила со мной – уже на этапе фруктового салата. Как только она разинула рот, мне немедленно захотелось врезать ей по зубам.
– Рианнон, некоторые члены ЖМОБЕТ жалуются на то, как вы с подругой вчера себя вели. – Она быстро моргала, и, когда говорила, ее обвисший подбородок смешно потряхивался. – И раз вы так и не явились на «Чикаго», полагаю, будет правильно, если вы пропустите и остальные наши мероприятия.
– Ну кто бы сомневался, – сказала я, подхватывая ложкой кусочек дыни и перелистывая «Сандей Телеграф», оставленный тем, кто сидел за столиком до меня.
– Прости, что? – не поняла она.
– Ну ведь мы с Элейн с самого начала никому в вашей группе не нравились, правда?
На помощь Дорин примчалась Эдна.
– Рианнон, это неправда!
– Нет, правда. Элейн состоит в вашей группе только потому, что расхаживает в рубище и с пеплом на голове, пока вы все дружно изображаете раскаяние. А я ничего такого делать не желаю, и это вас выводит из себя.
– Но послушай, что ты такое говоришь! – едва не задохнулась Эдна.
– Да я же видела, как вы на нас коситесь, и слышала, как вы шепчетесь по углам про «дьявольского сына Элейн» и его «дьявольскую беременную подружку». Видимо, всепрощение работает, только когда тебе за шестьдесят.
– Ты несправедлива, – сказала Дорин. – Мы принимали вас с Элейн со всем радушием.
К нам стремительно приближалась Колясочница Мэри – тоже хотела присоединиться к разговору.
– Правильнее было бы сказать – терпели. Особенно вот вы и вы.
У некоторых людей ну просто такое лицо, правда? Лицо, по которому хочется вмазать. Возможно, в некотором смысле это даже не их вина, но в некотором другом смысле очень даже их.
– Убийство – грех, – подключилась Мэри. – Думаю, вам не место в этой группе. Ни тебе, ни Элейн. Этот человек – чудовище. Хватит с нас того, что его родители живут в нашем городе, – а тут еще и ты пробралась в наши ряды.
Дорин попыталась уладить конфликт, как и Черная Нэнси, которая пришла от шведского стола с тарелкой фруктов и йогуртом.
Эдна ее проигнорировала.
– Если ваша семья потворствует убийству, то, кто бы его ни совершил, позор лежит на вас всех!
– Бог сам убивал людей, – сказала я, и все три жмобетихи звучно ахнули. – Кучу народа перебил. Ветхий Завет весь вдоль и поперек – сплошные убийства. Бог убивал людей направо и налево, сверху донизу и наискосок. И это вас всех, я смотрю, не смущает.
– Какое святотатство! – взвыла Колясочница Мэри. – Непростительное святотатство!
– Ничего подобного, это факт. Смотрите, я тут в Библии подчеркнула кое-какие главы, – сказала я, копаясь у себя в сумке. – Содом и Гоморра – тысячи убитых… Израильтяне – пачками, первенцы египетские – и все это по велению БОГА.
Дорин перекрестилась. Подбородки Эдны затрепетали на ветру.
– Книга Царств, – продолжала я. – По велению Бога сорок два маленьких мальчика разодраны дикими медведицами, потому что они, видите ли, посмеялись над каким-то лысым парнем… Или вот у пророка Самуила в шестой главе, стихи девятнадцатый и двадцатый: Бог поразил каких-то мужей из Вефсамиса, потому что они посмотрели на ковчег. А жена Лота? И я уж молчу про Исход.
– Ты подчеркиваешь места, в которых говорится об убийствах? – проговорила Дорин.
– Ага. Мне это интересно. Иезекииль: «И наполню высоты ее убитыми ее. На холмах твоих и в долинах твоих, и во всех рытвинах твоих будут падать сраженные мечом. Сделаю тебя пустынею вечною, и в городах твоих не будут жить, и узнаете, что Я Господь». И у вас какие-то претензии к Крейгу, который прикончил пятерых извращенцев? – Я покачала головой. – Неисповедимы пути твои, Господи.
Марни окончательно проснулась только на полпути домой, в поезде, и, в то время как тошнота ее прошла, чувство вины вернулось.
– Просто поверить не могу, – повторяла она снова и снова. – Почему мы едем на поезде?
Вплоть до этого момента она просто выполняла необходимые действия, не задавая вопросов.
– Ах да, нас ведь выгнали из ЖМОБЕТ. Забыла тебе сказать.
– Но ведь мы заплатили за автобус.
Я взяла ее руку, раскрыла ладонь и вложила туда хрустящую двадцатифунтовую банкноту.
– Милостью Большеголовой Эдны. Я взяла тебе черный кофе и злаковый батончик у парня с тележкой.
Я подвинула к ней стоящий на столике стакан и батончик.
– И все из-за того, что мы не пошли на «Чикаго»?
Я порылась в сумке в поиске мятных леденцов или жвачки – хоть чего-нибудь: во рту было мерзко от гостиничного завтрака.
– Не только из-за «Чикаго», нет. Еще из-за нашего вчерашнего поведения в замке. Потому что мы матерились. Из-за того, что я сказала за завтраком. Что я сделала за завтраком. Хочешь леденец?
Она помотала головой.
– А что ты сделала за завтраком?
– Плеснула йогуртом в Белую Нэнси. Толкнула Колясочницу Мэри в пирамиду из джемов. Обозвала Эдну.
– Каким словом?
– Ну, плохим.
Она медленно выдохнула.
– Твою мать. Представляю, как рассердится Тим. Я же не смогу ему наврать. Он наверняка узнает, что мы не пошли на спектакль.
– Да как он узнает? Он ведь ни с кем из жмобетих не знаком, правильно?
– Если я начну врать, он сразу догадается. Ну вот что я ему скажу?
– Скажешь: «Хайль Милый, я дома. Вот твой радужный карандашик из Кардиффского замка. Вчера мы классно пообедали, посмотрели потрясающую постановку „Чикаго“ – тот парень, которого выгнали с „Х-Фактора“, все-таки поет сам – и замечательно выспались в отеле». Вот что ты скажешь.
– Я не могу все это сказать. Я забуду.
Я сунула леденцы обратно в сумку.
– То есть ты предпочитаешь рассказать ему про Пикапера Троя и чувака со стрижкой на полголовы, да?
– Я почти весь день не просыхала и не ведала, что творю. Понимаешь теперь, почему я так боялась отпустить тормоза? Я не умею вовремя остановиться.
– Птицы, рожденные в клетке, думают, что умение летать – это болезнь.
– Что?
– Это какая-то цитата, прочитала в интернете. Искала информацию про жертв мужей-абьюзеров, и «Гугл» мне ее подкинул.
– Мой муж не абьюзер!
– Марни, ведь ты вчера именно это и сделала. Полетела.
Она нахмурилась, но не по поводу того, что я сказала: она смотрела на мою сумку. Я ее в этот момент как раз застегивала, и «собачка» молнии зацепилась за нож для стейка.
– Это что?
– Фруктовый нож.
– Великоват для фруктового.
– А я люблю большие фрукты. – Я протолкнула нож внутрь, застегнула до конца молнию и убрала сумку под столик. – Итак, возвращаясь к обсуждаемой проблеме и твоему очевидному позору.
– О господи, что еще я вчера натворила, Ри, скажи, пожалуйста?!
– А что ты помнишь?
– Клубы. Все вокруг розовое. Потом меня рвало. Нога замерзла: туфлю где-то потеряла. Музыка. Головой обо что-то билась. Пальцем на ноге ударилась о дверь. Потом помню нас с тобой в лифте. Ты смеялась. Потом я проснулась. А денег моих нет. Я же не могла все их промотать, правда?
– Вообще-то ты выпила там все, что горит.
– О боже.
Она склонилась над столом, обхватив голову руками.
Я поплотнее закрыла молнию на сумке и снова убрала ее вниз.
– Больше вообще ничего не помнишь?
– Я промокла. И ты сняла с меня платье. Проснулась я в банном полотенце.
– Шел дождь. Я тебя укутала, чтобы ты согрелась.
– Ты обо мне позаботилась. Спасибо.
– Всегда пожалуйста.
– Я падала? Помню мокрый пол. И как будто булыжную мостовую.
– Это был пол ванной в отеле, Марни.
– Нет, это было на улице. Я видела там тебя и какого-то парня.
– Я его от тебя оттащила.
– Ри, пожалуйста, расскажи мне все. Я должна быть в курсе.
– Ты собиралась заняться с ним сексом.
– О нет…
– Но так и не занялась. Я отвела тебя обратно в гостиницу и уложила спать.
– Ты уверена, что он меня не тронул?
– Уверена. Я бы ему не позволила. А теперь просто сотри это из своей памяти, ладно? Ничего не произошло. Мы уныло провели время, посмотрели унылое шоу и пообщались с унылыми старыми тетками. Вот и все.
– Ты такая хорошая подруга.
– Ты даже не представляешь насколько.
Среда, 14 ноября
1. Два тощих вертлявых наркомана, дожидающиеся в аптеке метадона: насекомообразные существа без носков, которые постоянно шмыгают носом, будто надеются всосать из воздуха хоть малюсенькую частичку героина.
2. Нервная женщина с огромными ноздрями – ассистент в обувном магазине. Она потратила на меня рекордно малое количество времени, после чего ретировалась в безопасную атмосферу босоножек, небрежно расставленных в витрине, и стала передвигать те из них, которые стояли недостаточно небрежно.
3. Сандра Хаггинс.
Джим и Элейн посвятили все утро тому, чтобы показать мне свои фотографии из Озерного края (всего триста восемь штук). Дзынь была в каждом кадре: вот она на камне, вот гуляет в лесу, вот сидит рядом с Джимом в деревенском пабе. Вот устроилась на ручках у Элейн во время лодочной прогулки по озеру Уиндермир. Судя по всему, она вела себя «просто блестяще».
У меня новая акушерка – ей примерно девятнадцать, у нее зеленые волосы и татуировки по всему телу. Зовут ее не то Уитни, не то Тиффани, не то как-то еще, и она только что окончила медицинскую школу, так что я, видимо, досталась ей по распределению.
На мой вкус, она уж слишком беззаботная. Сегодня взяла у меня кровь на анализ – «небольшая анемия, но волноваться не о чем». Сказала, что мне надо есть побольше продуктов, содержащих железо, больше витамина С, яиц, бобовых и зелени-салатов.
– Анемия, – повторила я за ней. – Довольно симпатичное имя, правда?
– Для ребенка? – спросила Сука Акушерка. – По мне, так это равносильно жестокому обращению.
– А как ваших детей зовут?
Она сопроводила ответ наглядным пособием – кулоном, в котором обнаружилась фотография двух беззубых лапочек.
– Это Шантелль, а это – Брейдон.
– М-м… – отреагировала я. – Чудесно.
– А у вас уже есть какие-нибудь варианты имен?
– М-м, у меня будет четыре дочери, и я назову их Террор, Анархия, Вакханалия и Пандемониум.
Она рассмеялась.
– А эта – которая из них?
– Ну увижу ее и решу, правда?
О, кстати, мое кардиффское убийство уже в новостях. Зацените:
Ранним утром 11 ноября в узком переулке между домами на Бейкерс-роу случайный прохожий обнаружил тело двадцатидвухлетнего Троя Ширера. Согласно заключению медицинской экспертизы, смерть наступила от множественных колотых ран в шею и грудь.
Мать убитого, Мелани Самвейс: «Мы очень любили Троя. Это ужасный удар для всей нашей семьи. Трой был настоящим человеком – всякий, кто видел его хоть раз, навсегда запомнит, сколько в нем было прекрасных качеств».
Главный следователь Лорен Мертон: «Вот так трагически оборвалась жизнь Троя в тот момент, когда он всего лишь собирался весело отдохнуть в компании друзей.
Смерть молодого человека, безусловно, стала тяжелой потерей для родных, и в эту неописуемо тяжелую минуту мы, конечно же, шлем им слова соболезнования и поддержки.
Расследование уже идет, и мы будем благодарны за любую информацию, которую вы сочтете полезной».
Ну прямо святой, да? Можно подумать, в свободное время Трой работал с бездомными или волонтерил в фонде «Загадай желание». Похоже, умирают только лучшие.
По дороге домой заскочила в «Теско». Купила коробку замороженных эклеров. Даже не стала дожидаться, пока растают.
Пятница, 16 ноября
1. Люди, которые трогают меня без предупреждения.
2. Шикарные представители среднего класса, которые устраивают барбекю-вечеринки и приглашают на них меня.
Ужасно не хотелось идти на праздник Пин. Внутриутробный Мудрый Сверчок подогнал новый запас неповоротливости, и, даже если душой я была хотя бы частично «за», тело пребывало буквально в жопе. Проспала почти весь день, потом помылась, оделась и часа в четыре отправилась на водном такси в Темперли – богатейший район города.
Чуть не умерла, пока карабкалась в гору к их дому: Пин и ее семья живут в особняке, укрытом среди деревьев, как будто на нелегальном положении. Стекол в доме больше, чем непрозрачных стен, – через огромные широченные окна просматривается все, что есть внутри, чтобы ни у кого не осталось оправданий: как это они не знали, насколько эти люди богаты? На площадке внутренней лестницы – гигантские скульптуры, в лаундж-зонах – плюшевая мебель цвета сливок, а прихожая – размером с весь дом Джима и Элейн. Деньги у семейки имеются, сомнений нет.
Девочка с зубами и ушами, свидетельствующими о принятом в роду кровосмешении, с порога приветствовала меня заявлением: «Если вы без подарков, входить нельзя!» Говорила она, задрав нос и брызжа слюной, как и большинство детей из аристократических семейств.
– Рианнон, здравствуй, входи! – сказала Пин, волоча свое пузо по коридору, на ней были золотые сандалии и уродливый пляжный комбинезон в «огурцах». – Малберри, попроси, пожалуйста, папу принести еще пару бутылок пино-нуар, вот умница!
Малберри весело поскакала прочь, как делают все богатые дети, которые знают, что им не придется работать ни одного дня своей суперпривилегированной жизни.
Я переступила порог и протянула Пин бутылку лимонада «Выгодная цена», которую принесла с собой.
– С днем рождения!
– Спасибо, дорогая, – сказала она, продемонстрировав на мне мощный шейный захват и ткнувшись усатым поцелуем с ароматом «Клиник» мне в обе щеки. Она оценила размеры моего живота и обхватила его обеими руками. – Ты просто сногсшибательна, детка!
– А сама-то! – ответила я, оценивая ее живот, напоминающий брюхо волка в той детской книжке, где он нажрался камней.
И тут она вдруг сделала нечто ужасное: выпятила свой живот так, чтобы он КОСНУЛСЯ МОЕГО.
Меня прямо всю с ног до головы накрыло тошнотой.
Мамочка, что за херню она творит?! Убери это! Убери!
– Эм-м, что это ты делаешь? – хохотнула я неловко, стараясь как-то продышаться.
– Клайв? – позвала она. – Милый, сфотографируй нас! Рианнон пришла!
Клайв, маленький лысый человечек, с ног до головы в домашней одежде из «Маркс & Спенсер» и соломенных тапочках, выскочил из-за угла с телефоном в вытянутой руке, как будто пытался с его помощью выследить что-нибудь интересненькое – в данном случае просто мою очередную возможность опозориться.
– Рианнон, давай, как я! – хихикнула Пин, выставив перед камерой большие пальцы обеих рук.
О боже, только не это: мало того что пузом к пузу, так еще и пальцы вверх. Щелк.
– О, супер! – хихикнул довольный Клайв. – Рианнон, здравствуйте, простите, мы пытаемся собрать как можно больше фотографий двойных животиков – планируем сделать коллаж!
– Как чудесно! – расплылась я в болезненной улыбке, тошнота потихоньку отступала.
– Весь народ во дворе, Ри, – сказала Пин. – Мы жарили мясо на гриле, ведь сегодня такая теплынь, а попозже у нас еще будут фейерверки, надеюсь, тебе нормально? Некоторых петарды очень триггерят. – Она многозначительно закатила глаза, и я догадалась, что она говорит о Хелен.
– Меня трудно триггернуть, не волнуйся.
– Ты иди тоже во двор, пообщайся там со всеми. Мне нужно тут пока присмотреть за бриошью.
Очутившись во внутреннем дворике, я с первого же взгляда поняла, что мне здесь не место.
Сад, в вечерних сумерках освещенный чайными свечами и гирляндами огоньков, был наполнен какофонией болтовни и детского визга. Добропорядочные граждане по большей части традиционных сексуальных наклонностей стояли группками или сидели в рядочек на стульях, как ленивый расстрельный отряд, собранный из представителей среднего класса. Они раскатисто хохотали и глушили один за другим бокалы пузырьков. В каждом лице отчетливо угадывалось что-то лошадиное. Гостья с рыжими кудряшками и зубами кролика Багза Банни завела светскую беседу о густоте дыма от барбекю, потому что мы обе раскашлялись.
– Вы видели этого отморозка в Китае, который приготовил вок из собаки? – спросила я.
– Эм… нет, нет, не видела.
– Отвратительно, – сказала я. – А вы знали, что у них в Китае это вообще обычное дело? И в Корее. Они жарят животных заживо, потому что считают, что так мясо получается нежнее.
В какой-то момент моей продолжительной речи на тему жареных собак в воках моя собеседница куда-то переместилась. Я уже собиралась было направиться к надувному батуту в центре лужайки, где играли дети, но тут меня поймали участницы клуба «Рожаем вместе», которые затеяли спор на тему прививок.
– Я так волнуюсь из-за этого, – сказала Скарлетт, поглаживая живот. – Лоди хочет, чтобы мы, типа, сделали малышу все прививки, потому что его дядя, типа, их не делал и у него, типа, аутизм теперь из-за этого. Как мне вообще быть?!
Обен отхлебнула шампанского.
– Мы осознанно не прививали ни Джадис, ни Аланну, и все у них в порядке. Врачам платят за прививки, вот они и рассказывают всем эти страшилки. Дети должны болеть, это нормально!
Тут Хелен подскочила как ошпаренная.
– Вы забываете о том, что вакцины доказали свою эффективность! От них так много пользы!
– Например, какой? – спросила Обен.
– Они помогают противостоять болезням, особенно кори! Я помню, когда я была маленькой, один парень заболел корью, и ему пришлось ампутировать обе руки и ноги!
– Без прививки как без рук, – прокомментировала я, переводя взгляд с одного лица на другое: они были похожи на трех ведьм, мешающих варево в котле.
– Вот именно, – сказала Хелен и с горячей убежденностью на лице повернулась к Скарлетт. – Сделай все прививки первым же делом! Это твой материнский долг!
– Рианнон, а ты собираешься типа прививки делать? – спросила Скарлетт.
Я схватила с подноса стакан лимонада из бузины.
– Эм-м, нет.
– Обязательно надо делать! – воскликнула Хелен. – Почему не собираешься?
– Потому что мне все равно.
Вообще-то я вру. Мне не все равно. Но уж очень хотелось посмотреть на то, как начнет звереть Хелен. Я в последнее время пользуюсь каждым удобным случаем, чтобы хоть немного развлечься, – с тех пор как у меня в Матколенде поселилась маленькая душнила, лишающая меня всех радостей.
– Обязательно делай прививки, Рианнон! Ведь мы говорим о здоровье твоего ребенка!
– Ну тогда я, пожалуй, предоставлю ребенку самому решить, прививаться ему или нет.
Хелен вспыхнула.
– Нет, тут ведь речь о предотвращении! К тому моменту, когда ребенок сможет что-нибудь сообразить, будет слишком поздно. За двадцать лет я работала с сотнями детей и ни разу не видела ни одного, которому вакцинация причинила бы вред! А вот зато нескольких, которые не прививались и потом очень сильно болели, видела!
– Понятно, – сказала я и опрокинула в себя лимонад. – М-м, как это бодрит! Во сколько там обещали фейерверки?
– Так что, ты все-таки будешь делать прививки? – сказала Хелен, и это не было похоже на вопрос.
– Будет исполнено, – сказала я, отдав честь и стукнув каблуками, чем привлекла к себе взгляды некоторых из добропорядочных граждан с традиционными наклонностями и лукавую ухмылку Обен.
Муж Хелен, Джаспер, – комок непропеченного теста в человеческом обличье, если такое вообще можно вообразить, – шаркающей походкой подошел к нам сообщить о том, что он оставил «кофтец» в «лендровере» и не может ли Хелен дать ему ключи, а то «как-то потянуло прохладцей».
Шведский стол представлял собой не какие-нибудь размороженные бургеры или картонные ведерки с куриными окорочками – тут еда была сплошь домашние блинчики и димсамы, булочки бриошь с жаренной на гриле говядиной вагю, блюда костяного фарфора, наполненные самыми добропорядочными чипсами, какие только можно купить за деньги: «Чоризо и Оперный театр», «Камамбер и Яхт-клуб», «Фуагра и Брюки для гольфа» – и на каждом – флажок с названием. Я накинулась на еду не хуже, чем какая-нибудь толстуха на выпускном балу, – ясное дело, избегая мясных деликатесов. Мудрый Сверчок по-прежнему не фанат.
Ни один из разговоров, которые велись вокруг шведского стола, не показался мне увлекательным.
«Мы пытались перейти на козье молоко, но Джайлсу из-за него стало нехорошо, так что вернулись обратно к молоку яка».
«Плам на своем „роллсе“ первой пришла в джимхане… Это просто улет!»
«Мы купили пляжный домик в Бьюде, каких-то сто пятьдесят кэмэ, ну плюс-минус. Как заберешь „Астон Мартин“ из ремонта, привози своих!»
«Мы теперь в землю под цветы добавляем скорлупу какао-бобов, и летом весь сад пахнет как теплый брауни, просто БОЖЕСТВЕННО!»
«Ох, какой ужас творится в Сирии, да? Кому подлить „Вдовы Клико“?»
Будь здесь Крейг, мы бы с ним нашли тихий уголок, уединились там и развлекали себя сами – соревновались бы, кто кого перепьет, или просто обсуждали всех и ржали, – но когда ты на подобных мероприятиях один, то стоишь открытый всем ветрам. Пробиться в один из этих разговоров мне бы не помогла ни кирка, ни лампа Дэви, поэтому я зашагала по тропинке из камней в сторону лужаек, где тусовались дети.
Я просунула голову в окно игрушечного домика и обнаружила там четырех девочек, которые играли с искусственной едой и пластмассовой посудкой.
– Девчонки, можно с вами? – спросила я. – Мне скучно.
– Будешь в дочки-матери? – высоким голосом поинтересовалась девочка с фиолетовыми ленточками, вплетенными в афрокосички. Она была занята готовкой еды на пластмассовой плите – варила деликатесное блюдо под названием «суп из камней».
– Ну еще бы, – сказала я, протискиваясь в дверь, чем невероятно их насмешила. Я села на розовый пуфик-мешок, такой маленький, что на него уместилась только одна ягодица.
– У тебя в животе детки, как у нашей мамы? – пропищала маленькая девочка в очках, которая жарила котлетки из грязи.
– Ага, – подтвердила я. – А вы, видимо, дочки Обен.
Очкастая кивнула.
– А как ребенок попал к тебе в живот?
Афрокосички шлепнула сестру по руке.
– Аллана, про это нельзя спрашивать, потому что это невежливо. Это получается оттого, что мама и папа так по-особенному обнимаются, что из этого выбрызгивается семечко. И вот из него вырастает ребенок.
Аланна смотрела на меня, разинув рот.
– Я Джедис, – сказала Афрокосички. – А это Аланна.
Она указала на двух оставшихся девочек, которые в уголочке наряжали трансформеров в вещи Барби:
– Это Кэлпурния и Мод, а там снаружи – Тед.
Тед, одетый в костюм Тора, довершенный засунутым за пояс молотом, судя по всему, высасывал улитку из ее раковины.
Джедис вручила мне чашку с воздухом и тарелочку с пластиковой курицей и сорняками. Я сказала, что я вегетарианка, и она заменила курицу на шарик для пинг-понга.
– Это какашка единорога, – гордо пояснила она.
В общем, мы поиграли в дочки-матери, потом я нарасхват плела всем косички и учила ругательствам, которые пригодятся в первом классе, дальше мы устроили небольшой сеанс макияжа, после которого они все превратились в копии Джонбенет[669] и устроили импровизированное дефиле на тропинке из камней. Потом мы отправились в сад охотиться на жуков. Я уже сто лет не получала такого удовольствия от вечеринок.
Правда, не обошлось и без происшествий.
В процессе охоты на жуков я обнаружила, что куда-то пропала Аланна. Тед Высасыватель Улиток видел, как чертова Пинова дочь Малберри сунула Аланне в волосы червяка, и рассказал мне, что теперь она сидит и ревет в игрушечном домике.
Я заглянула в окно и спросила:
– Что делаешь?
Аланна шмыгнула носом, расчесывая волосы кукле Братц.
– Хочешь об этом поговорить? – предложила я.
Она отрицательно качнула головой и продолжила расчесывать.
– Ну ладно… Тогда, может, хочешь что-нибудь сделать?
Она поскребла пальчиком свое зеленое лицо.
– По-моему, Малберри следует проучить, тебе так не кажется? – предложила я, а она в ответ выставила вперед предплечье, все искаляканное фломастером. – Это она тебя так?
Вместо ответа девочка подняла ногу и продемонстрировала мне лодыжку. Там тоже были каракули и слова:
«ТЫ УРОДЕНА».
– Значит так, эта маленькая сучка больше не посмеет портить тебе жизнь. Она сует тебе в волосы червяка, а ты сунешь ей в трусы змею!
Аланна хихикнула, прикрыв рот ладошкой.
– Она рисует у тебя на ноге, а ты разрисуешь ей лицо.
Она снова хихикнула.
– Она делает тебе больно, а ты дашь ей ногой в глаз и крикнешь: «Хрен тебе!» Договорились? «Не смей. Гадюка. Меня. Трогать». Повторяй за мной.
– Не смей дюдюка меня трогать.
Тут я услышала, как из-за домика кто-то зовет меня по имени, подняла глаза и увидела Марни, которая шла в нашу сторону через лужайку рука об руку со старым добрым Женопобивателем. Он был точь-в-точь как я себе и представляла: высокий, плотный, со светлыми волосами, остриженными в стиле Гитлерюгенд под машинку, и абсолютно без шеи. Он толкал перед собой коляску и одет был в то же, во что все остальные здешние мужчины, – идеально выглаженную рубашку-поло пастельного оттенка, шорты карго и легкие туфли на босу ногу. Ничуть не похоже на человека, который избивает жену. Скорее, на агента по недвижимости. Который служит на Третий рейх.
– Я должна бежать, потому что пришла моя подружка. Иди к остальным, собирай жуков. Когда всех соберете, положите их обратно, хорошо? Не давай Теду их съесть.
Мы с Аланной стукнулись кулаками, и она поскакала прочь – как раз в тот момент, когда Марни и Тим дошли до домика. Марни выглядела прекрасно – от путешествия в Кардифф и следа не осталось. Маска свежего мейка, чистые волосы, новое платье. Она определенно воспользовалась моим советом и стерла прошлую субботу из памяти.
– Привет, Ри! – сказала она, наклоняясь, чтобы обнять меня и поцеловать воздух рядом с моей щекой. – Это Тим. Тим, это моя подруга Рианнон.
В животе у меня несильно, но отчетливо что-то шевельнулось от восторга, когда Марни назвала меня подругой – она делала это уже в третий раз.
– Приятно познакомиться, – сказали мы оба, пожимая друг другу руки.
«Так вот он какой – тот, кто заставил тебя бросить балет, звонит тебе каждые пять минут и запрещает буквально все на свете», – подумала я.
Рукопожатие его было твердым, как акулий плавник. В другой руке он для довершения мужественного образа сжимал бутылку пива.
– Интересно, что она вам обо мне рассказывала? – спросил он.
Манчестерский акцент. Вот черт, обычно манкунианцы мне нравятся.
– О, да она только о вас и говорит, – сказала я, наклоняясь над коляской, чтобы посмотреть на крепко спящего Рафа.
Тим ткнулся носом Марни в ухо.
– Как приятно, детка. А как ваша беременность?
– Сплошное веселье, – улыбнулась я, опрокидывая в себя лимонад.
Мы бесконечно говорили о всяких младенческих вещах. Тим, похоже, был от этого в полном восторге, а я скучала. Еще ему как будто доставляло удовольствие выдавать все тайны Марни в том, что касалось неловких эпизодов беременности.
– Она вам рассказывала, как однажды описалась в очереди в «Маркс &Спенсер»? Господи, вот смеху было, правда, милая?
Марни, покраснев, ответила:
– В тот момент мне точно смешно не было.
– А какие у нее на последнем сроке были запоры – правда, милая? У вас тоже бывают?
– Никогда, – соврала я, чувствуя, что он и меня хочет заставить покраснеть. – Обычно у меня такой понос, как будто кто-то кран открутил и забыл закрутить!
Самодовольная улыбка сошла с его лица.
– Я пойду посмотрю, не надо ли Пин с чем-нибудь помочь, – сказала Марни, щеки у нее были такие пунцовые, что казалось, вот-вот прогорят насквозь.
Нет, ну кто так делает? Ненавижу, когда люди представят тебя совершенно незнакомому человеку и тут же исчезают, а ты извивайся в корчах, пытаясь поддержать разговор. Это происходило в моей жизни уже так много раз, что я даже и пытаться не буду придумать какую-нибудь тему для светской беседы.
Оказывается, придумывать ничего и не пришлось.
– Читал в газете про вашего парня, – сказал Тим. – Господи, ну и гондон.
– Ага, название подходящее, – сказала я, пока мы с ним оба неумолимо двигались к шведскому столу.
– И Прайори-Гарденз. Я вас видел тогда в новостях. Запомнил ваше лицо.
– Да-да, единственная уцелевшая в кровавой бойне, а потом выжившая еще и в одном доме с убийцей. Хотите автограф?
Он рассмеялся, одной рукой запрокинул бутылку и сделал глоток, а другой покачал коляску. Ну что за мужчина.
– Значит, вы жили с ним четыре года? И даже не догадывались ни о чем таком? Ну, про гомосексуализм и про то, что он делал?
– Эм, нет, не догадывалась, – сказала я и потянулась за кусочком халуми.
– И что же, вы будете давать показания, когда дело дойдет до суда?
– Похоже, придется, да.
– А тут еще и ребенок – как будете справляться в одиночку?
– Справлюсь, – вздохнула я. – Буду как львица. Вы видели эту документалку? Просто потрясающе.
– А правда то, что говорили ваши подруги, – что он вас бил и все вот это?
Изо рта у него слегка пованивало чесноком, отчего у меня то ли желудок, то ли ребенок (я не могла точно понять, что или кто) стал подергиваться. К счастью, тут как раз Марни вернулась с двумя пустыми тарелками для шведского стола и вручила одну из них Тиму.
– Ну что, познакомились немножко? – спросила она, как спрашивают родители, когда хотят, чтобы их будущие сводные дети нормально поладили.
– Ага, – сказала я. – Он меня расспрашивал про грязные секретики Крейга.
– Ну, Тим, ты что, правда?! Я же просила тебя об этом не говорить!
– Я просто спросил, как она будет справляться, если ему дадут пожизненное.
Пока Марни тянулась через шведский стол за самосой, Тим смотрел на меня. Его взгляд переместился с щиколоток вверх по ногам, дальше остановился на животе и, наконец, дошел до лица. Он, ничуть не смущаясь, буквально отымел меня глазами.
Не каждый мужчина, который на тебя смотрит, обязательно тебя хочет. Господи боже мой.
– Ты Тиму все про Кардифф рассказала, Марни?
Она засунула самосу в рот и стала медленно жевать.
– Да, там здорово, правда? Надо будет отвезти Рафа, когда он немного подрастет.
– А как вам спектакль? – спросил Тим под хныкающие звуки из коляски.
– Ой, просто отпад, правда, Марн?
Она кивнула, продолжая жевать.
– Но Марни, пожалуй, не хочется вступать в ЖМОБЕТ на постоянной основе, – сказал Тим, наваливая себе полную тарелку чипсов.
– Ой, правда? Почему, Марн? Разве тебе не понравилось?
Марни взглядом взмолилась, чтобы я замолчала.
– Ну да, конечно, понравилось. Просто я очень скучала по Тиму и Рафу.
– Ну это понятно! – сказала я, с хрустом раскусывая чипсину.
Тут Раф завопил. Из коляски повеяло говнецом.
– Обосрался, – сказал Тим, вытаскивая из корзины под коляской сумку.
– А, давай я, – сказала Марни и потянулась к нему забрать Рафа.
– Да не надо, я справлюсь – пойду переодену в машине, избавлю публику от вони.
Когда Тим ушел, Марни оказалась один на один с тем, чего боялась больше всего, – со мной.
– У тебя все в порядке? – прошептала я.
– Не прикасайся ко мне, – сказала она, отодвинулась и пошла вглубь сада.
Я поспешила за ней.
– Да что случилось?
Она была так напряжена, будто у нее в шее торчит камень с зазубренными краями.
– Я всю неделю из шкуры вон лезла, притворялась, будто ничего не произошло. Пыталась соскрести это с себя. Я здорово умею притворяться. Но рядом с тобой у меня не получается.
– Притворяться, как будто бы что?
– Как будто бы все нормально! Потому что на самом деле это не так. Мне даже смотреть на тебя противно.
– Ох, Марни, я явно что-то важное пропустила – может, объяснишь, о чем речь?
Она вытянула из кармана куртки телефон и вручила его мне. На экране была новостная статья, датированная прошлым вторником.
Жертва, мужчина в возрасте 25–27 лет, был обнаружен в 3:30 ночи, заявил представитель полиции Южного Уэльса. Тело находилось в темном переулке рядом с Бейкерс-роу, неподалеку от Уортон-стрит, в центре города. Прибывшие на место происшествия медики констатировали смерть.
В настоящий момент на пересечении с Уортон-стрит установлено оцепление. Ведется следствие, в ходе которого изучаются записи с камер видеонаблюдения и проводится судебно-медицинская экспертиза.
Граждане, располагающие какими-либо сведениями, имеющими отношение к происшествию, могут связаться с полицией Южного Уэльса по телефону 101 или анонимно через организацию «СтопПреступность» по номеру 0800 555111, с указанием номера дела 66721/44.
– О боже, – сказала я. – Какая печальная история. Бедный человек.
Марни выхватила у меня телефон.
– Это ведь он, да?
– «Он»? Кто «он»?
– Не ври мне, Рианнон. Это Трой. И это сделала ты, да?
– Moi?
Она покачала головой, на глаза навернулись слезы.
– О господи. Ты заколола его ножом?
– А ты бы предпочла, чтобы тебя изнасиловали? У меня не было выбора!
– Что?
– Ты ведь ничего не помнишь, да? Клуб? Как шла по главной улице? Как он завел тебя в переулок? Как ты упала на булыжники?
– Я так и знала, что была на земле. Я же говорила тебе, что помню это.
– Ага, ну так вот, я тебя спасла от него. Он собирался тебя изнасиловать. И я сделала то, что должна была. Я тебя защитила. Можешь не благодарить.
Она некоторое время не могла выдавить из себя ни звука.
– У тебя был нож. Нет-нет, я сама его видела у тебя в сумке, в поезде. Ты сказала, что это фруктовый. Но я видела, что это другой нож.
– Давай ты успокоишься, ладно? Пойди глотни немного пунша, который Пин наварила, или чего-нибудь еще, пока Майн Фюрер не вернулся.
– А тебе плевать. Тебе ведь просто плевать, да? – проговорила она и сбросила с себя мою руку.
– Ладно-ладно, вот, смотри, я тебя не трогаю, раз ты вся из себя такая чувствительная!
Она покачала головой.
– И остальных тоже ты убила? Тех, которые… Ты подставила собственного парня? О боже.
– Все не так однозначно, как кажется, я могу объяснить.
– Спасибо, не надо. Держись от меня подальше, хорошо? Пожалуйста.
– Ладно. Но ведь мы все равно подруги, правда?
Она тряхнула головой и надула щеки, как будто ее сейчас стошнит.
– Я вообще не понимаю, что ты за человек.
Эти ее слова рубанули меня по живому. Где-то глубоко в груди разверзлась щель, и обратно ее было не закрыть. Я пыталась убедить себя в том, что это ерунда, ведь я же и раньше теряла друзей, и уж до нее-то мне точно нет никакого дела.
Вот только беда в том, что мне есть до нее дело.
Тим оставил Марни одну всего на пять минут, и вот он уже вернулся и желал срочно узнать, о чем мы тут разговаривали. Я почувствовала, как рука, сжимающая рукоять меча, начинает нестерпимо чесаться, поэтому незаметно исчезла со сцены и отправилась на поиски туалета. Сидя на унитазе, я пыталась сообразить, как так вышло, что, предупредив неминуемое изнасилование, я лишилась единственной подруги, и тут со двора донесся леденящий душу вопль.
Никто не мог понять, что происходит, пока через сад не примчалась на спринтерской скорости Пин, держа на руках Малберри, у которой лицо было все красное. Я подумала было, что она слегка перестаралась с аквагримом, но потом сообразила, что на лице у нее не краска, а кровь.
– Что случилось? – спросила Обен, которая во главе стада гостей бежала следом за Пин.
– Ее ударили по лицу ногой, – тяжело выдохнула Пин, усаживая Малберри за высокий стол-остров в кухне.
Я стояла в коридоре и наблюдала за тем, как разворачивается драма.
– Надеюсь, не очень сильно? – спросила Обен.
– Очень сильно! – возразила Пин. – И ударила ее ногой твоя дочь!
У Малберри под носом надувались кровавые пузыри.
– Она назвала меня жопой на ножках!
– Тсс, золотце мое, тсс, не повторяй таких слов! – засюсюкала Пин, одной рукой нежно прижимая к себе лицо девочки, а другой прикладывая к ее носу мокрые салфетки.
Обен изумленно отшатнулась:
– Джедис ее ударила? Да не может быть!
– Нет! Не Джедис! Аланна!
– Аланна? – Обен расхохоталась. – Не говори ерунды. Аланна даже муху…
– Это она меня ударила! Она! – завопила Малберри. – И это вот она сказала ей так сделать!
Малберри указала на меня. Я вошла в кухню. Все, кто стояли снаружи, смотрели на меня. И все, кто находились внутри, тоже смотрели на меня. Родители заслоняли от меня детей. Было похоже на тот момент в «Один дома»: «Посмотри, что ты наделал, маленький ублюдок!»
Вот только мне совсем не было стыдно. Я была скорее воодушевлена. Столько внимания к моей персоне – полный восторг! У меня в животе празднично стреляли бутылки шампанского.
– Из головы кровь всегда сильно хлещет, – сказала я. – Выглядит хуже, чем есть на самом деле.
Пин оглянулась на меня.
– Ты сказала Аланне ударить мою дочь ногой в лицо?! И плохим словам тоже ты ее научила? ЗАЧЕМ ТЕБЕ ЭТО ПОНАДОБИЛОСЬ?
Джедис вдруг возникла рядом с Обен и прижалась к ее бедру.
– Мамочка, Малберри все время обижает Аланну.
– Я посоветовала Аланне постоять за себя. И, видимо, она это сделала.
Аланна была во дворе, она плакала, уткнувшись в плечо Деб. Малберри по-прежнему получала первую медицинскую помощь за кухонным столом.
Слышно было, как во внутреннем дворике тихо переговариваются: «Какая безответственность. Разве можно такое говорить ребенку? Почему было просто не поставить девочку в угол?»
Пин подхватила:
– Мне жаль твоего бедного ребенка, Рианнон, если ты собираешься стать вот такой матерью. Теперь, благодаря тебе, сразу два ребенка навзрыд рыдают, а вообще-то у нас тут планировалось веселье и праздник. Спасибо тебе большое!
Тишина. Еще немного осуждающих взглядов. Откашливания. Карябание вилкой по тарелке. «Рианнон, ты просто какое-то проклятье!» Некоторые дети снова вышли во двор, им не терпелось продолжить играть.
– Насколько я понимаю, вечеринка окончена, – сказала я, ставя на стол бокал и оглядывая собравшихся. – А я так ждала фейерверков.
Я видела, как шевелятся их губы: Тим разговаривал с одним из пап, укачивая на руках младенца Рафа. Я отыскала взглядом Марни, надеясь на ее поддержку. Но она отвернулась.
Среда, 21 ноября
Я все еще ужасно зла из-за барбекю.
«Мне жаль твоего бедного ребенка, Рианнон, если ты собираешься стать вот такой матерью».
Я зла не из-за того, что она сказала или как она это сказала, а из-за того, что у меня не нашлось наготове какого-нибудь мерзкого словца, чтобы ей ответить. Обычно мне ничего не стоит рубануть с плеча кого угодно, но на этот раз Пин задела меня за живое.
Потому что была права. Я уже сейчас ужасная мать, а ведь ребенок еще даже не родился. Я учу детей ругательствам. Советую им бить друг друга ногами по лицу. Прячусь, когда рядом плачут младенцы. Я действительно буду ужасной матерью. По-другому и быть не может. Я рождена для того, чтобы отнимать жизни, а не давать их.
Заказала сегодня всяких вещей на замену в Доме с колодцем: точно такие же столовые приборы, подушки, диван и одно кресло. Стоило мне это половины печени, потому что по большей части все это удалось найти только на eBay, но, как говорится, что сделано, то сделано, фарш невозможно провернуть назад. Теперь все это должны туда доставить. А мне надо собраться с духом и поехать навести в доме порядок, пока не приехали новые вещи. То есть поскорее.
Марни на сообщения не отвечает. И на звонки тоже. И даже на твиты. Интересно, она донесет на меня в полицию? Кто знает? Может, и следовало бы.
Элейн ушла из ЖМОБЕТ. Во время встречи вечером в понедельник Дорин и Эдна отвели ее «в сторонку на пару слов» (на самом деле – выскочили на нее из засады). Почти весь вчерашний день и все сегодняшнее утро она убивалась у себя в комнате. И за это время не сказала ни слова ни мне, ни Джиму.
Хотя одну вещь она мне сегодня за завтраком все-таки сообщила.
– Рианнон, я тут читала статью о том, что беременные женщины иногда подхватывают какую-то особую заразу прямо из почвы. Возможно, тебе сейчас лучше не работать в саду.
Еще одна преграда на моем пути. Высоко в горы забираться нельзя, глубоко в море нырять тоже нельзя, нельзя даже бегать за овцами и пугать их. Ненавижу беременность. Я еще не говорила?
Только вот Библию мне по-прежнему читать дозволяется, хоть этой радости земной меня пока не лишили. Возвращать ее ЖМОБЕТ я не собираюсь, хоть они и просили. Я постоянно ее читаю, обычно перед сном. Возможно, именно поэтому я сейчас совсем не сплю. Мы с Библией во многом друг с другом соглашаемся. Например, в вопросах убийства. Вот только в отношении мести у нее какое-то туманное мнение.
Например, в Первом послании Петра (стихи 9 и 12) говорится: «Не воздавайте злом за зло… Лице Господне против делающих зло (чтобы истребить их с земли)». А в главе 15 Послания к фессалоникийцам написано: «Всегда ищите добра и друг другу и всем».
Так разве же устранение того, что причиняло столько боли людям, – например, насильника или педофила – это не добро для всего человечества? Чтоб добрым быть, ты должен быть жесток, разве нет?
А в Послании к римлянам: «Мне отмщение, и аз воздам», – говорит Господь Бог. Но ведь и у Господа Бога иногда должен быть отгул, вы так не думаете? Я просто слегка разгружаю его завалы с работой. Примерно так же, как было у меня в «Газетт», только тогда я готовила всем кофе, разбирала почту и писала тексты про цветочное шоу, про которое больше никто писать не хочет, а теперь убиваю тех, на кого у Бога не хватает времени. Не понимаю, что в этом плохого.
Я опять хочу убивать – но это только на уровне головы. А тело меня в этом вопросе опять подставляет. Убийство Троя не принесло мне никакого удовлетворения. Я уже поняла, что, пока у меня внутри выпекается этот ребеночек, прежней радости мне процесс убивания не доставит. Может, это вообще уже навсегда, не знаю. Я даже представить себе не могла, что буду так себя чувствовать. Сбитой с толку. Перекошенной. Не в себе.
Не понимаю, почему Марни со мной не разговаривает. Не понимаю, почему сегодня утром в городе она сделала вид, что меня не видит, когда я к ней подошла. Ведь она вроде как моя подруга, моя лучшая подруга. Может, это действительно так, и именно поэтому ко мне до сих пор не явились из полиции. Она хранит мою тайну, как и положено настоящей подруге.
На душе тоскливо. Возбуждение субботнего вечера давно улетучилось, и на его месте в груди осталась только желеобразная мутная клякса – здоровенный комок яда размером с Джаббу Хатта. Я хочу, чтобы у меня снова была подружка. Хочу опять слышать своего ребенка – и не только с помощью доплера. Я все постукиваю себя по животу…
Тук-тук! Кто там? Я – плод. Что за плод?
Но мне никто не отвечает. Все от меня уходят. Я снова и снова слышу, что Иисус всегда мне друг, но где он, когда к нему стучишься? Где мой знак, что Он со мной, присматривает за мной, как Человек на Луне? Что же, я должна просто в это поверить? Не знаю, сумею ли.
Это ведь все херня полная, да? И все-таки я в нее проваливаюсь с головой.
Дошла до Дома с колодцем, чтобы начать разбираться с беспорядком, который там устроила, – невозможно было дольше откладывать. На какое-то время зависла в саду, полежала на могиле Эй Джея. Стало прохладнее, и сад снова умер, чтобы приготовиться к зимним морозам. Настроения это мне не улучшило. Я вошла с заднего хода, приготовившись ринуться в бой…
…но там ничего не было. Ни следа того, что произошло. Каждый осколок посуды и комочек пуха из дивана испарился, как будто их тут никогда и не было. И пахло чем-то новым – так пахнут вещи, принесенные из химчистки. Запах гниющей человечины по-прежнему угадывался, но кто-то тут определенно все отмыл. Мэри Поппинс колданула куда-то на фиг все, что я тут устроила. Разодранный диван, порванные занавески, битая посуда – все исчезло.
В гостиной из мебели осталось одно-единственное кресло.
И теперь в этом единственном кресле кто-то сидел. Кто-то живой и с улыбкой во весь рот.
А если я не ошибаюсь, самодовольная улыбка плюс плащ равно инспектор полиции.
– Привет, Рианнон, – сказал он. – Я все думал, когда же ты вернешься.
Что произошло в следующие тридцать секунд, я описать не могу, потому что вырубилась. Видимо, кровь прилила к голове, когда я увидела его там – большого мускулистого мужика, который сидел, откинувшись на спинку кресла, расслабленный и торжествующий, как Пи Дидди на «Мет Гала», – и я кирпичом рухнула на ковер в гостиной.
А когда пришла в себя, то лежала на полу, с диванными подушками, подложенными под обе ноги. Он сидел в кресле.
– Ага, очнулась, – сказал он. Северный лондонский акцент.
– Вы кто, на хрен, такой? – спросила я, впечатываясь спиной в стену. Живот напрягся и стал как баскетбольный мяч, в голове стучало. До кухни я добраться не могла, а значит, не могла добраться до ножей. Один шаг – и он меня схватит.
Он продолжал таращиться на меня, осматривая с ног до головы и постепенно расплываясь в странной улыбочке.
– Кто. Вы. Такой? – снова спросила я. – Вы от Жерико?
– Меня зовут Кес, Рианнон, – сказал он и улыбнулся так радостно, как будто в его словах содержался ответ на все вопросы, кружащиеся у меня в голове. – Вроде бы за два года я не так уж сильно изменился? Разве что борода немного поседела. Ты ведь получала мои записки, а?
Сердце заколотилось как сумасшедшее. Бить или бежать, бежать или бить, бежать или бить? Ну, по правде говоря, я не годилась сейчас ни для того, ни для другого. Я попалась – лежу, как рыба в ведерке, и бешено хлопаю плавниками.
– Какие еще записки?
– Я тебе в почтовый ящик бросил их штук пять, не меньше. Ты ведь сейчас живешь у своих свекров у моря, да? А я – Кес, Рианнон. КЕС.
Мозг отказывался работать. Лицо человека то проявлялось, то исчезало в тумане. Если я куда и убегу, то не дальше, чем метров на тридцать от входной двери вверх по холму. Конец игры.
– Ну тогда, может, инспектор Хойл? Кестон Хойл? Извини, бывший инспектор, ушел в отставку около года назад.
Он потер седые участки волос над висками – было странно их там видеть, потому что он вроде не выглядел старым.
Я, придерживаясь за стену, поднялась на ноги. Он с кресла не встал. Вот тут-то муть смятения и паники рассеялась. Я его узнала.
– Записки? «Другому не стоит хеллоу»?
Он поморщился и засмеялся одновременно.
– Лично я писал: «Друг Томми, Кестон Хойл» – и указывал свой номер телефона. Я пытался дозвониться сам, но какой-то мужчина постоянно посылал меня куда подальше.
– Мы думали, это журналисты. Вы бы могли назваться школьным товарищем или кем-нибудь вроде этого.
– Не подумал.
– Почерк у вас просто ужасный. Мы решили, что вы какой-то ненормальный.
Он развел руками.
– Виноват. Надо было писать печатными.
Я хотела сесть, но, поскольку сидеть больше было не на чем, Кестон встал из кресла и предложил его мне.
– Вы часто с папой спарринговали в спортзале.
– Ага, до операции на колене я любил потренироваться на ринге.
Я засмеялась – видимо, от облегчения. Чем дольше я на него смотрела, тем больше вспоминала. Его искрящаяся улыбка, сияющие глаза, большие грубые руки, похожие на кленовые листья. Там, где сначала я увидела только «полицию», теперь всплыла картинка, как он стоит по ту сторону боксерской груши и колотит изо всех сил, пока папа ее удерживает. Как смеется вместе с папой в кафе после тренировки. Как сидит в кресле у нас на кухне, мама готовит чай, а папа стоит, опершись о стол. Как помогает нам с папой закопать Пита Макмэхона ночью в лесу. Как согревает мои замерзшие руки в своих ладонях. Он был хорошим другом. Одним из лучших – я так и слышала папин голос.
Тут в моем тетрисе «Кестон» еще одна фигурка нашла свое место.
– Вы приходили на похороны. Вы с женой принесли венок в цветовой гамме «Арсенала». Золотистые лилии, красные розы и хризантемы.
– Типа того, – улыбнулся он. – С ней-то мы больше не живем.
– Она через несколько дней после папиной смерти привезла нам с Серен огромную корзину всякой еды. А вы приезжали к папе в морг. Я как раз выходила и встретила вас на пороге.
– Я всегда так прощаюсь со своими дружками, как бы провожаю их в последний путь. Не знаю почему, всегда так делал. Но с Томми жалею, что зашел. Теперь я все время вспоминаю его таким, а это был совсем не он.
Иногда я вижу, что чувствуют люди. На лице Кестона в тот момент читалось то, что он видел в том гробу: клочья волос, сморщенный рот, желтую кожу. Кес прав: это был не мой папа. Мы оба помнили его другим: мускулы, татуировки, улыбка во весь рот, энергия через край, как у молодого пса.
– Есть фотография: папа держит меня новорожденную на одной ладони, а на другой его руке повисла Серен, оторвав ноги от земли. На обратной стороне он написал: «Атлант, который держит мой мир». Он был такой сильный. Но, когда заболел, начал исчезать. Сначала волосы в сливном отверстии. Потом обручальное кольцо переместилось с безымянного на большой. И еще я видела, как у него с руки соскальзывали часы.
– Да он был просто титаном, – сказал Кестон. – Здорово меня выручил – да что там, спас.
– Спас?
– Конечно. Он ведь за нас отсидел.
– За вас?
– За нас за всех. За всех парней. Когда его взяли, было ясно, что он действовал не один, но он ни слова не сказал. Ни одного имени не выдал. И просидел бы еще дольше, если бы не рак. А заговори он, мне бы пришлось тяжелее, чем им всем. Не только посадили бы, но и пенсию отняли бы. А ты представляешь, каково за решеткой бывшим копам? А если ты еще и черный? У тебя, кстати, его глаза.
– Он сказал, я могу их взять.
Кес улыбнулся широко и от всего сердца.
– Я смотрю, яблочко от яблони?..
У меня в груди слегка заискрило от гордости. Было так здорово встретить кого-то, кто помнил папу таким же, каким его помнила я, и слышать, как кто-то говорит о нем как о человеке, который существовал на самом деле, а не о какой-то бесплотной тени из Хиросимы, которую видела только я одна, или воображаемом друге, которого создало мое гнилое сознание.
– Том говорил, тебе нравилось смотреть. Как мы это делали с ними со всеми.
Я не ответила.
– Ага. Говорил, что ты на этом прямо помешалась. Я знаю, что это все ты, Рианнон. Знаю, что парень твой невиновен. Сколько у тебя уже?
Я понимала, что отнекиваться бесполезно. Поэтому просто прикусила губу. Едва заметно пожала плечом.
– Сбилась со счета? – Голос Кеса прозвучал громче. Резче. С хрипотцой курильщика. Он наклонился вперед, покачал головой. – И все подонки, да?
– Да, все подонки. – Я впервые ему соврала.
– Что посеешь, то и пожнешь, Рианнон. Всегда.
– Ну, с вами этого не произошло.
– Не произошло. Потому что обо мне заботились такие люди, как Томми. А я обещал ему, что, если запахнет жареным, я позабочусь о тебе. Он весь так и сиял, когда у тебя появился Крейг.
Я смотрела на него не мигая.
– Ты уверена, что он заслуживает всего этого?
– Он мне изменял.
Кес нахмурился.
– Не очень-то справедливый обмен, тебе не кажется? Пять убийств за поход налево?
– Это был не поход налево. Он ее любит.
– Все равно перевес.
– Я хочу, чтобы он страдал.
– Рианнон, ему грозит пожизненное. По-моему, этот раунд ты уже точно выиграла, с лихвой. Он в нокауте, мозг расплескался по ковру.
– Почему бы вам тогда не сдать меня властям? Вам же наверняка этого хочется.
– Думаю, я в самом деле мог бы пригласить их сюда и предложить взять пробы в той дыре на кухне, вскопать цветочные клумбы во дворе и все такое. Посоветовать присмотреться повнимательнее к твоим передвижениям в те ночи, когда твой парень якобы совершал убийства. Но ведь и ты могла бы сделать то же самое со мной, правда?
– Да неужели?
– Конечно. Могла бы рассказать им, что видела меня у каменоломни в ту ночь, когда в карьер улетел Лайл Девани. В тот день на складе. В лесу.
– Мне нужно попить.
Я поймала себя на том, что как бы спрашиваю у него разрешения встать. Он пошел следом за мной на кухню, держась на некотором расстоянии. В шкафчике обнаружилось два неразбитых бокала. Я достала один и наполнила его. Выпила все до дна и налила снова. Никак не могла утолить жажду.
– Почему я должна вам верить?
– А ты помнишь тот вечер, когда убила парня своей сестры? И как мы с тобой и с твоим отцом рыли яму в лесу у вас за домом? Об этом знаем только ты да я.
– И еще Человек на Луне.
– Что?
– Человек на Луне там тоже был. Подсматривал сквозь листву. Наблюдал.
– Послушай, Ри… Кости того парня все сплошь в моем ДНК.
– Это был мой первый, Пит Макмэхон.
– Но ведь у тебя была веская причина, правильно? Ты сделала это ради Серен. Чтобы не позволить ему причинить ей зло.
– Она меня за это так и не простила.
Кес остановился на краю колодца. Взял с микроволновки фонарик и посветил вниз. Я проследила глазами за лучом. Колодец был пуст.
– Неплохо выглядит, а?
– Где он? – спросила я.
– Все там же – в той или иной форме. Раствор гидроксида калия махом раздел его до костей. Абсолютно естественный процесс, который происходит с любым телом, когда оно начинает разлагаться. Я всего лишь немного ускорил дело.
– Но я там вообще ничего не вижу.
– Ну, это потому что сверху он теперь покрыт новым слоем бетона. Лучше бы пока подержать колодец открытым, чтобы как следует просохло. Для этого нужен доступ воздуха.
– Когда вы все это сделали?
Кес вытащил для меня высокий кухонный табурет.
– Как только ты в тот день ушла. Ты ведь с тех пор так и не возвращалась. И я подумал, что тебе, пожалуй, нужна подмога.
– Я не нуждаюсь в том, чтобы за мной убирали.
Он удивленно вытаращил глаза.
– Насколько я вижу, нуждаешься. Когда ты собиралась к этому всему приступить? – спросил он и пожал плечами. – Кстати, кто это вообще был такой – этот Обитатель Колодца?
– Патрик Эдвард Фентон.
Кес вынул из заднего кармана телефон и быстро погуглил.
– Ага, ну конечно, конечно.
– Спасибо, – сказала я и невнятно обвела рукой дом. – За это все.
– Может, тебе еще с чем-нибудь помочь, пока я здесь?
– В смысле?
– Ты упоминала Жерико. Она под тебя копает, да?
– А вы что, ее знаете?
– Я знаю про нее. Черт, Рианнон, вот уж кто точно все вынюхает. Не слишком примечательная личность, но с тех пор, как ее повысили, коэффициент раскрытых преступлений вырос на двадцать процентов. Помешана на работе. Пока не разберется, из-за стола не выйдет. А тебе, я смотрю, пофиг?
– Я люблю убивать, – сказала я. – Когда я убиваю, то знаю, кто я такая. Пока я жила с Крейгом, какое-то время мне удавалось это в себе сдерживать, но потом опять потянуло. Я не могу остановиться. Не могу найти веской причины для того, чтобы остановиться.
Он посмотрел на мой живот.
– Вообще-то веская причина – вон она, прямо у тебя перед носом.
– Боюсь, этого недостаточно.
Кестон поджал губы.
– Жерико в конце концов сообразит, и, когда это произойдет (не если это произойдет, а когда), она тебя сотрет в лепешку. Есть серийные убийцы, которым приходится сидеть друг с другом в одной камере десятки лет. Ты такое вынесешь?
– Нет.
– Каждый день, круглые сутки, и только один раз в день выход на час в холодный цементный двор для разминки? С такими опасными убийцами, что их не подпускают к другим людям? Постоянные издевательства? Дерьмо в тарелке с едой? Соседи-наркоманы, которые безумно орут всю ночь? Или еще хуже – упекут тебя в Бродмур.
– Ага, спасибо, что так доходчиво и красочно объяснили идиотке женского пола, как устроена исправительная система.
– Рианнон, я на твоей стороне.
– Кес, я без этого не могу. Мне нужно убивать. Мне нужна Сандра Хаггинс.
– А это еще кто?
Я достала телефон и открыла закладку с новостью о ней. Показала страницу с ее фотографиями в профиль и анфас.
– Она с браслетом. К ней близко нельзя подходить – по крайней мере, в твоем состоянии.
– В моем состоянии, в моем состоянии, – передразнила я его.
– Ри, да ты посмотри, какая она огромная.
– Она представляет опасность для моего ребенка, – сказала я. – Для всех детей вообще.
– Да, и таких, как она, полно. Е-мое, да ты хоть представляешь, сколько насильников и извращенцев проходит мимо тебя по улице каждый божий день?
– Не представляю.
– Столько тюрем нет! Нет столько пространства на земле, чтобы построить достаточно тюрем для всех этих ублюдков! Это тебе не покемоны – всех не переловишь.
– Но вы с папой ловили.
– Нет, мы ловили только некоторых отдельных уродов, которые снова и снова нарушали закон. Тех, про кого мы точно знали: за ними нет полицейского надзора и они уязвимы. Ну и еще парочку их адвокатов, и все. Давай-ка кончай с этим. С сегодняшнего же дня.
Кухня вдруг показалась жутко тесной и стала давить на меня стенами, как будто я Алиса, которая увеличивается в размерах, и руки и ноги вот-вот пробьют окна и высунутся наружу. В нос бил запах электрических освежителей, которые повтыкал в розетки Кес: отвратительная синтетическая лаванда.
– Мне нужно на воздух.
Я побежала через заднюю калитку и дальше, вдоль обрыва над морем, к полям. Море внизу было неспокойно, волны с грохотом разбивались о скалы. Мне всего воздуха мира было мало.
– Ты не можешь продолжать как ни в чем не бывало и считать, что тебе ничего не грозит, – раздался голос у меня за спиной. – Ты идешь по разбросанным крошкам, которые ведут прямиком в тюремную камеру, и, как только дверь камеры за тобой закроется, она не откроется уже никогда. А о ребенке ты подумала?
– В каком смысле?
– Ну ты подумала, что с ним дальше будет?
– Конечно.
– Тут у тебя в животе – твое будущее. Единственная стоящая вещь, которая у тебя есть, можешь мне поверить. Ничего важнее нет. Ты поймешь это, когда родишь. Возможно, когда ты станешь мамой, этого будет достаточно и ты сможешь наконец остановиться.
Мы оба устремили взгляды на горизонт, туда, где уже не было волн и море лежало спокойной гладью.
– Я могу попытаться стереть кое-какие твои следы, Рианнон, но это только на некоторое время запутает Жерико. Думаю, нам надо тебя отсюда увозить.
– Откуда «отсюда»?
– Из страны. Я знаю одного бывшего зэка. Жирного Дункана. Он занимается фальшивыми паспортами.
– Бывшего зэка? То есть он уже на этом попадался?
– Нет, сидел он за кражу со взломом. Но он один из нас, так что не волнуйся. И он большой специалист в области паспортов. Ты обзаведешься новой личностью.
– А что станет с Рианнон Льюис?
Мы наблюдали за тем, как волны внизу разбиваются вдребезги, ударяясь о скалы. Он не ответил, и я больше не спрашивала.
– У меня есть деньги.
– Хорошо. Они тебе понадобятся.
– Куда я поеду?
– В идеале куда-то, с кем у нас нет договора об экстрадиции. Аргентина, Китай, Бахрейн, Россия. – Он достал телефон.
– Вы уже это делали?
Он набрал номер.
– Давно не делал.
– Получается, этот тип как в «Лучше звоните Солу»?
– Не совсем. Он может сделать тебе надежные документы – и больше ничего. Правда, и на это потребуется время, а еще нужно будет сделать тебе новые фотографии. Это можем сделать прямо там. – Он махнул головой в сторону Дома с колодцем. – А остальным придется тебе заниматься самой.
Пятница, 23 ноября
1. Люди, которые не кладут после себя разделитель в очереди на кассе.
2. Старик в очках-полумесяцах, который обчихал все мармеладки «Выбирай и смешивай», – слушай, дед, на что ты будешь вешать очочки, когда я отрежу твои чертовы уши, а?!
3. Люди, которые проповедуют, изливают праведный гнев или сетуют на судьбу посредством ленты в Твиттере. Ощущение такое, будто я проснулась однажды утром, а все люди – Мартин Лютер Кинг.
Пришло сообщение от Хелен из клуба «Рожаем вместе»: сегодня в 5:38 утра Обен наконец родила своих близнецов. Дальше она перечислила кучу бессмысленных фактов об их весе и росте и о том, что оба уже сосут сиську. Тоска смертная. Заканчивалось сообщение запросом: скидываемся по тридцатнику на какие-то цветы «от нас всех». Ага, то есть несмотря на то, что их вечеринки мне больше посещать нельзя, в рассылку по сбору денег на всякие бесплатные ништяки я по-прежнему включена?
Фу, ЗАБЛОКИРОВАТЬ.
Живот тугой и напряженный, как перевернутый батут. Раньше такого не было, и я не знаю, что происходит.
– Поговори со мной. Зачем ты так делаешь? Что случилось?
Тишина. Она не разговаривала со мной с ночи Пикапера Троя. И сердце ее в доплер тоже не прослушивается. Еду в больницу.
У младенца икота. По мнению Суки Акушерки, это нормально и причин для беспокойства нет.
– Просто вы из тех мамочек, у которых чрезмерно развита тревога за ребенка, – сказала она.
Мне все мешает. Не существует такого сидячего положения, при котором у меня что-нибудь не болело бы: на каждую часть организма приходится слишком большое давление. Сука Акушерка проверила меня на диабет: пришлось выпить какую-то штуку, и после этого она взяла у меня кровь. Она думает, что все нормально. Все остальные мои симптомы ее вообще не заинтересовали: ни вялость, ни запоры, ни бессонница, ни то, что у меня постоянно чешется живот. Она сказала только:
– Ну что ж поделаешь – беременность! – и расхохоталась по-мультяшному, как свинья из Looney Tunes.
– Но сердце у нее стучит?
– Да, она в полном порядке, не волнуйтесь. Как продвигается новая книга?
– Отлично, ага.
Я не всегда помню, кому и о чем наврала. Она полагает, что я писательница с опубликованными книгами. Новость дня: эта сфера наслаждений для меня некоторое время назад закрылась, – но, когда я сказала Суке Акушерке, что пишу книги, она решила, что это ужасно гламурно и классно, так что, пожалуй, не буду разрушать свой прекрасный образ у нее в голове.
– А йогой и плаванием продолжаете заниматься?
– О да, проплываю уже по двадцать бассейнов в день.
– Какая вы молодец! В будущем тело скажет вам спасибо! Мамулечек-подружек много завели?
– О да, – ответила я, поежившись.
Мамулечек-подружек. Буэ. Жаль, что нельзя ей весь кабинет, включая ее саму, описать, а то я бы с радостью.
Попыталась дозвониться до Кестона, но телефон у него выключен. Марни тоже по-прежнему со мной не разговаривает. Написала ей в Ватсап, но у нее там больше нет аватарки, и мне пришлось довольствоваться только серой галочкой рядом с отправленными сообщениями. Наверное, это означает, что я заблокирована, да? Наверняка это сделал он – Хайнрих Тиммлер.
Постучала по животу. В ответ по-прежнему презрительное молчание. Сегодня меня даже Сильванианы не радуют. Скука смертная.
Проснулась от стука в дверь комнаты. Джим.
– Рианнон, к тебе пришли. Инспектор Жерико хочет переговорить.
Она сидела, скрестив ноги, на краешке кресла Джима; на полу сумочка из коричневой кожи; черный плащ, шелковая блузка и юбка в мелкий розовый цветочек. «Мунсун», а может, «Некст». Все выглажено. Даже волосы – зачесаны назад и собраны на затылке заколкой. Золотые гвоздики в ушах. Все в полном порядке. Все подтянуто. Вся такая из себя Жерико.
Джим извинился и вышел, оставив нас одних. Она кивком головы указала на диван напротив. Я попыталась сесть с известным изяществом, но этого не случилось.
– Я посчитала необходимым оповестить вас о том, что в расследовании произошли изменения: Лана Раунтри умерла. Несомненно, самоубийство.
Я попыталась отыскать среди своих масок ту, которая выражает потрясение.
– Похоже, новость вас не потрясла.
Не получилось.
– Я знала, что у нее депрессия. Она уже и раньше предпринимала попытки.
– Похоже, она умерла не меньше двух недель назад. В последнее время вы с Ланой довольно часто виделись, да? Стали подругами?
– Ну, я бы не назвала это дружбой. Мне было ее жаль. И к тому же меня мучила совесть из-за того, что я ударила ее на глазах у всей редакции. Но подругами мы не были.
– Когда вы видели ее в последний раз?
– Недели три назад, наверное. А что?
Она пристально посмотрела на меня. Взяла со столика наполовину пустую чашку чая: Джим достал для Жерико лучший фарфор, остальным приходилось довольствоваться кружками. Сделала глоток и осторожно, стараясь не звякнуть, поставила чашку обратно.
– Вы есть на записи с камер видеонаблюдения – вы шли в направлении дома Ланы семнадцатого октября.
– И что? Вы думаете, это я ее убила? Крейга вы уже упрятали за решетку и теперь начинаете охоту на меня? Да что с вами всеми такое?!
– Нам нужно выяснить, виделись ли вы с Ланой в день ее смерти. Возможно, тогда ее родным будет проще понять, почему она покончила с собой.
Я дважды зевнула – а она нет. Дважды. Если бы я не была с ней знакома, то подумала бы, что она тоже психопатка. Может, для того чтобы поймать такую, как я, нужно быть такой, как я?
– Иногда люди не выдерживают, – сказала я. – Жизнь оказывается невыносима.
– Что же подтолкнуло ее к краю, Рианнон? Может, она сделала это после того, как увидела ваш живот?
– Ага, точно, вы все круто разгадали. Теперь я, Рианнон Льюис, одна в ответе за все, что происходит в головах у других людей. Надевайте на меня наручники, инспектор. Я виновна по всем пунктам.
Она тихо вздохнула.
– Я не обвиняю вас, я прошу вас о помощи.
– Когда я в последний раз видела Лану, она жаловалась на журналистов. Какой-то тип из газеты не давал ей проходу. Адвокаты Крейга тоже. На нее давили с обеих сторон.
Подогрев на гриле мужского внимания – думаю, Лане такое понравилось бы.
Ты не могла бы, пожалуйста, сосредоточиться на состоянии шока и отчаяния, пока мы обе не оказались там, где шьют почтовые мешки?
– Из какой газеты? – спросила инспектор.
– Кажется, «Плимут Стар».
– Откуда им стало известно, что она имеет отношение к делу Мрачного Убийцы? Ведь до сегодняшнего дня эта информация не была обнародована.
– Наверное, вам следует спросить у них.
– В крови Ланы обнаружен трамадол.
– Эм…
– Сильное обезболивающее, которого ей никто не выписывал. Удивительным образом следов этого препарата в квартире нет.
– Как странно.
– Бывшие коллеги из «Газетт» показали, что Лана была весела и полна жизни, особенно в те месяцы, когда встречалась с Крейгом. Они утверждают, что такой счастливой ее не видели ни до, ни после.
Я посмотрела на нее, вложив в свой взгляд как можно больше значения.
– Когда все в порядке с сексом, человек вообще становится счастливее, правда?
Жерико порылась в сумке и вынула оттуда айпад. Смахнула экран и протянула устройство мне. Я уставилась на изображение. Сначала не могла разобрать, что это, но потом до меня дошло: тело. Блондинка. Красновато-фиолетовая кожа. Раздутое лицо. Свернулась клубочком в кресле. На подлокотнике – засохшая рвота. На журнальном столике – мертвый душистый горошек.
– Как вы можете видеть, уже началось разложение…
Конечно, в первые секунды я ничего не почувствовала. Мне бы следовало отшатнуться. Следовало бы, ну не знаю, начать задыхаться или что там еще делает нормальный человек, когда видит перед собой такую картину. Но я не смогла. Мне захотелось на секунду показать Жерико, кто я такая. Пока мы в комнате одни.
– Душистый горошек, – сказала я, отрывая взгляд от фотографии. – Мои любимые цветы.
Она не ответила. И я впервые разглядела что-то в ее взгляде. Ей было известно все, что известно мне. На мгновенье между нами возникло взаимопонимание.
В коридоре за дверью послышались шаги. Мой вскрик заслуживал не меньше, чем премию BAFTA[670], я оттолкнула от себя айпад.
– Ы-ы! Господи боже, зачем вы мне такое показываете?
В комнату ворвался Джим.
– Что такое? Что? Что случилось?
Он поднял упавший на ковролин айпад.
– Боже, что это?! – воскликнул он.
– Это Лана, – объяснила я Джиму, стиснувшему пальцами кашемир у себя на груди. – Она покончила с собой.
– Та женщина, с которой наш Крейг… О господи.
Я прижалась к кашемировому свитеру и всхлипнула, благодаря судьбу за то, что можно наконец дать передышку натруженным лицевым мышцам.
– Рианнон, вы были рядом с Ланой, когда она совершила самоубийство? – спросила Жерико.
– Джим… Она обвиняет в этом меня. Она повсюду меня преследует и показывает такие вещи, которых мне совсем не хочется видеть. Она сумасшедшая. Сует мне в лицо фотографии мертвых девушек. Это полицейский произвол, пожалуйста, избавьтесь от нее, ПРОШУ ВАС.
Я отстранилась от Джима, обхватила руками живот, села на диван и стала дышать так, как учат на курсах для беременных.
– Инспектор Жерико, я думаю, вам лучше уйти. – Джим протянул ей айпад, и я смотрела, как следователь идет через комнату, а Джим указывает ей на дверь – меня будто загораживал живой щит. Я изо всех сил разыгрывала испуг.
– Спасибо, что уделили мне время.
Джим проводил Жерико за порог дома, всю дорогу вежливо грозясь обратиться в суд. От Жерико я больше ни слова не услышала.
Нужно звонить Кестону. Немедленно.
Понедельник, 26 ноября
1. Люди, которые в понедельник спрашивают: «Ну что, скоро там выходные?»
2. Люди, которые оставляют двигатель в припаркованной машине включенным, типа, НА МНОГО ЧАСОВ.
3. Люди, которые присылают письмо с прикрепленным документом, но забывают прикрепить документ.
У полиции Южного Уэльса имеется одна размытая запись с камер видеонаблюдения с изображением «женщины в капюшоне, идущей по улицам Кардиффа», но моего лица в кадре нет. Спасибо Богу за тот кардиффский ливень. Спасибо Богу за Кестона Хойла. Возможно, это означает, что я могу доверять Кестону. Я хочу ему довериться, но в голову постоянно лезут мысли, что он какой-то уж слишком хороший, так не бывает. Это что, папа прислал мне друга в тот момент, когда он мне отчаянно необходим? Кестон что, ангел во плоти? Папочка, пошли мне еще какой-нибудь знак. Знак, что я могу ему доверять.
Папарацци снова толпятся у нас на крыльце, и сегодня утром один из них ткнул своей камерой мне в живот. Я вырвала фотоаппарат у него из рук и грохнула о землю.
– Упс, – проговорила я, провальсировав мимо по дорожке. – Простите ради бога.
– …засужу, сука! – донеслось до меня. Я услышала еще что-то о том, какая камера дорогая.
Другой тип начал остервенело щелкать затвором, но у него камера висела на ремешке на шее, так что с ним я не могла поступить так же, как с предыдущим.
– Нам просто нужна твоя версия событий, корова несчастная.
Я подошла к парню, который это выкрикнул, – так близко, чтобы можно было шепнуть ему на ухо:
– Ну разве я могу отказать, когда меня так вежливо просят?
– Ты должна мне новый фотоаппарат.
– А ты докажи, – сказал Кстати-Фредди, мой черноволосый герой.
– Ведь ты был тут, ты видел, как она это сделала.
Фредди посмотрел на меня, потом снова на этого типа.
– Брат, я ничего не видел. Фейк-ньюс. Они сейчас повсюду.
Тот тип подошел ко мне так близко, что его пивное пузо столкнулось с моим животом. У меня даже в глазах помутнело от исходящего от него яростного дыма.
– Ты разбила мне камеру и заплатишь за это.
– Ты сам сломал свою камеру, когда сунул мне руку между ног. Чьей версии ты бы сам поверил?
Он отступил на шаг назад и, опустившись на колено, принялся подбирать обломки бывшего фотоаппарата, продолжая бубнить под нос слова «сука» и «засужу».
Фредди проводил меня по дорожке к калитке.
– Его уже не раз об этом предупреждали. У вас все в порядке?
– Да, вполне. Откуда вы взялись?
Голос у него звучал как-то нетвердо.
– Я пришел с вами поговорить. У вас не найдется времени на чашку кофе?
Поскольку эмбарго на кофе по-прежнему было в силе, мы с Фредди вместо этого просто пошли на прогулку вдоль моря. Он купил мне клубничное мороженое с двумя шоколадными палочками. Какое-то время мы просто беседовали ни о чем – оказывается, мы оба едим «КитКат» неправильно, у нас обоих есть чихуахуа по имени Дзынь и нам обоим больше нравится «Бриолин 2», чем просто «Бриолин».
– А как у тебя с «Действуй, сестра»? – спросил он.
– О, «Действуй, сестра 2» гора-а-аздо лучше.
– И снова в точку, – рассмеялся он. – Ну это же надо!
Тут мы оба затянули на два голоса «Если хочешь стать кем-то, если хочешь куда-то попасть…» – и прервались, только когда на нас начали мрачно смотреть собачники в куртках «Маунтин Уэрхаус».
– Понятия не имею, почему мы заговорили про «Действуй, сестра».
– Я тоже, – засмеялся он. – Короче, я уволился из «Плимут Стар». Точнее, подал заявление об уходе. Сказал, что отработаю первую неделю января – и все.
– Почему?
Он посмотрел вдаль на морскую гладь.
– Ты, наверное, слышала про Лану Раунтри?
– Ага.
– Это была последняя капля. «Отправляйся, – сказал мне редактор. – Все разнюхай, чего бы это ни стоило. Добудь историю». Проходит две недели – и она мертва. Ее смерть на моей совести, Рианнон. Это моя вина.
– Конечно нет.
– Именно что моя! Она покончила с собой, потому что я ее изводил. Ни днем, ни ночью не давал ей покою. Она выходила забрать бутылку с молоком или вынести мусор, и я тут же пытался с ней поговорить. Она все просила меня уйти. А я не уходил.
– Адвокат Крейга тоже ее преследовал, так что дело не только в тебе.
– Я все равно чувствую себя виноватым и ничего не могу с этим поделать. Ну, так или иначе, теперь с этим покончено. Я просто хотел попросить у тебя прощения. Больше я тебя не потревожу.
Молчаливые порывы ветра похлестывали нас со всех сторон, трепали волосы, швыряли их в лицо. Когда очередной порыв утих, я спросила:
– Может, переспим на дорожку?
У него от удивления раскрылся рот.
– Эм-м. Я вообще-то гей?
– Ты как будто не уверен в этом.
– Нет, я действительно гей.
Он достал телефон, включил экран и показал мне обои: он нежно обнимается с каким-то парнем, оба в смокингах.
– Действительнее не бывает.
Он открыл альбом с фотографиями и начал мотать.
– Везет же некоторым.
– Прошу прощения, если ввел тебя в заблуж…
– Да ладно, все в порядке, – со вздохом произнесла я. – Могла бы догадаться. Для гетеро ты уж слишком хороший человек.
Он засмеялся.
– Ты тоже очень хорошая.
– Я – нет.
– А вот и да.
– Я вообще с тобой заговорила только потому, что подумала, что, может, мы переспим.
– Это еще не значит, что ты плохой человек.
– Еще как значит. Я ужасная. В «Зеленой миле» я из всех пожалела одну только мышь.
– Я тоже.
Мы посмотрели друг на друга, и его лицо расплылось в сияющей улыбке – более сияющих я за всю свою жизнь не видела.
– О нет, не делай так. Терпеть не могу запретные плоды.
– Извини. Послушай, а почему ты не хочешь как-то нажиться на своей славе? Я тут слышал краем уха, что тебе постоянно предлагают работу на телевидении и в журналах.
– Да это вечно одна и та же херня – в основном агенты, которые обещают дерьмовые деньги за дерьмовое появление на публике и ишачий труд. Однажды звали подрабатывать на телеканале в передаче, где женщины отвечают на телефон, а у самих при этом сиськи голые. Еще один тип говорил, что есть перспектива сделать DVD с постнатальным фитнесом. Бывают же наглые упыри.
Фредди засмеялся и взобрался на стену волнореза.
– Конечно, история Крейга интересная, но у тебя ведь есть целое Прайори-Гарденз, да еще и ребенок вот-вот появится. К тому же ты сама интересная. И выглядишь классно. У тебя есть все качества, чтобы стать звездой, Рианнон. Ты – Долорес ван Картье[671]!
– Ха-ха, ну да.
– Да нет же, я серьезно. «Только давай сразу договоримся, моя дорогая. Я не какая-нибудь третьесортная певичка из Лас-Вегаса и никогда ею не была. Я – главный номер». Это ты и есть. Тебе нельзя стоять в последнем ряду. Ты должна быть в центре сцены.
– Как-то это нехорошо, Фредди, – сказала я. – Ведь люди умерли, ты забыл?
– Конечно, конечно, – проговорил он, и все его огоньки один за другим потускнели.
Я-то шутила, натуральменте. Меня страшно бесит слава Крейга с тех пор, как он загремел за решетку. Я пыталась этого не замечать, но это просто невозможно, когда большую часть жизни проводишь онлайн, как я. Играть рядом с ним Лучшую Женскую Роль Второго Плана не совсем то, о чем я всю жизнь мечтала. Но что еще мне остается?
– Я тут начал кое-что писать о тебе, – сказал он, вытаскивая из заднего кармана джинсов сложенный вдвое лист бумаги. – Можешь потом посмотреть…
Я выхватила листок у него из рук и жадно набросилась. Это была статья обо мне. Только обо мне и ни о ком больше!
В наши дни какую газету ни раскрой – обязательно прочтешь что-нибудь страшное и безнадежное о том, в какие времена мы живем; в мире происходят вещи настолько безжалостные и страшные, что невольно задумываешься: а достойна ли вообще человеческая раса спасения? «Кто-нибудь обязательно поможет», – постоянно напоминают нам, ведь кто-нибудь действительно должен оказаться рядом в трудную минуту.
Но то же можно сказать и о людях, которые выходят из беды невредимыми, о тех, кого снова и снова сбивают с ног, а они возрождаются, точно птица феникс, и лишь стряхивают пепел с перьев. Порой бывает полезно вспомнить о том, что люди вроде Рианнон существуют в действительности. Люди, которым раздали такие жестокие карты, но они продолжают упорствовать.
Когда судьба приготовила ей свой первый сокрушительный удар – трагедию, от которой содрогнулась вся страна, Рианнон было всего шесть лет. Она и еще пятеро детей стали жертвами безжалостного нападения в доме у их воспитательницы в Прайори-Гарденз, в городе Бристоль. Воспитательница – Эллисон Кингвелл – запустила бракоразводный процесс с мужем Энтони Блэкстоуном, с которым уже не жила, и для него это стало последней каплей. Однажды утром он ворвался в дом и хладнокровно убил ее маленьких подопечных – и Рианнон стала единственной, кому удалось выжить. А потом – снова встать на ноги. С помощью физиотерапии и занятий с логопедом девочка заново научилась ходить и говорить, пошла в школу, сдала все экзамены и поступила в университет. В этом году Рианнон и ее молодой человек узнали, что у них будет ребенок, и обручились.
Но у Судьбы нашлись для Рианнон еще сюрпризы.
Новая карта, выпавшая будущей матери, оказалась просто чудовищной. Вскоре после радостного известия о беременности жених Рианнон был арестован и обвинен в убийстве – в целой серии убийств. Крейг Уилкинс – уроженец Уэст-Кантри, обвиненный в пяти жестоких преступлениях, которые получили кодовое название «убийства гея-потрошителя», – в ожидании суда содержится в Бристольской тюрьме. В освобождении под залог ему было отказано.
Когда я одним теплым июльским утром встретил Рианнон на пороге дома родителей ее жениха, она была убеждена в том, что дни ее медийной известности давно в прошлом.
«Я просто хочу жить дальше», – говорит она…
Я перевернула страницу, но следующая оказалась пустой.
– Это все?
Он пожал плечами.
– Ну да, ты же не стала со мной разговаривать.
– Начало такое хорошее.
– Здорово. Я рад, что тебе понравилось.
– А что ты теперь станешь делать? – спросила я, возвращая ему статью и доедая рожок.
– Не знаю. Джейсон надеется устроиться на работу в рекламном агентстве в Лондоне.
– Фредди и Джейсон? – Я сдавленно хрюкнула. Он в ответ состроил такое лицо, как будто больше не может этого выносить. – О, как классно, что вы наконец помирились[672]!
Он ухмыльнулся.
– Об этом уже только ленивый не пошутил.
– А ты тоже ищешь работу?
– Ага, откликнулся на вакансию младшего редактора в нескольких местах. Хотелось бы попасть в какую-нибудь крупную газету. Главное – остаться в журналистике, может, в журнале, не знаю. Писать большие статьи, все такое. Если понадобится, я могу и чай готовить, и подметать. Мне важно прорваться внутрь.
– Наверное, большое эксклюзивное интервью тебе в этом поможет?
– Черт, слушай, я не собирался тобой воспользоваться, честное слово! – воскликнул он с искренним ужасом на лице. – Нет-нет, я ведь уже сказал тебе, что на этом все. Я зашел просто извиниться. Больше ничего. И если я могу как-то загладить вину, пожалуйста, дай знать.
– Секс, я так понимаю, по-прежнему не обсуждается? – попытала я счастья. Он расхохотался. – Ладно-ладно, я поняла. То есть твоя благодать – это журналистика?
– Моя что? – не понял он.
– Твоя благодать. То, что доставляет тебе наивысшее наслаждение.
– А, наверное, да. Ну, я люблю писать. Люблю копаться в разных темах. И люблю знакомиться с людьми и узнавать про их жизнь. Мне интересны другие.
– Ого, – восхитилась я. – Каково это – интересоваться другими?
Он опять засмеялся, хотя я действительно хотела бы узнать ответ на этот вопрос, поэтому пришлось мне тоже засмеяться с ним за компанию. Нам встретился ларек со сладостями, и я купила длинный леденец с изображением местного фуникулера на обертке.
– Вот. На память обо мне.
– Спасибо. – Он улыбнулся и в ответ сунул мне визитку. «Фредди Литтон-Чени – журналист». Адрес газеты «Плимут Стар» был вычеркнут синей шариковой ручкой.
Я, как сумела, улыбнулась – оставалось надеяться, что он правильно понял мое выражение лица.
– Удачи тебе, Фредди. Надеюсь, о тебе еще услышат.
Я сижу здесь уже час. Отловила несколько новеньких извратов – последним вырезал цветок тип по имени Маньяк3000 во Флориде. Прислал мне десятиминутное видео своего плача и заверений в том, как сильно он меня любит.
ЗАБЛОКИРОВАТЬ.
Какой-то чувак с лицом, как у капуцина, и седыми волосами, называющий себя Оплодотворитель, прислал мне несколько дикпиков.
ЗАБЛОКИРОВАТЬ.
Потом я обнаружила пару пропущенных сообщений от парня, которого еще несколько месяцев назад перевела в режим «без сигнала»: он писал, что, если я не отвечу на его вырезанный цветок, он сбросится с местного виадука. Ну и я ответила.
Сбрасывайся. Все равно ты больше ни на что не годен.
ЗАБЛО-ЗАБЛО-БЛО! ЗА-БЛО-КИ-РО-ВАТЬ! У меня сегодня блокировальная вечеринка.
Потом я опять сделала пост на странице Эй Джея в Фейсбуке: теперь он «в Таиланде, встречается с друзьями». Для мертвого парня у него просто на удивление бурная жизнь.
– Ай! – за это мне досталось ногой.
Ну да ничего, все равно прифотошопила его лицо к какому-то другому австралийцу – приятелю одной из ЛОКНО – и поместила Эй Джея на пляж в Пхукете, где он играет с бродячей собакой. Не самая безупречная работа в фотошопе, но, если не приглядываться в поисках странностей, думаю, никто ничего не заметит. Была проблема – нет проблемы.
Вот чем я теперь занимаюсь. Обновляю фейсбучный профиль мертвеца. Отлавливаю в сети извращенцев, не планируя с ними встречаться. Сижу на парковке перед фермерским магазином «Мел & Колли» и дожидаюсь, пока Сандра Хаггинс явится к началу рабочего дня.
А потом возвращаюсь к его окончанию и смотрю, как она уходит. Последнюю неделю живу по такому графику. Находиться с ней рядом – хоть какое-то подобие счастья, на которое я могу рассчитывать.
Жизнь – это не только одно сплошное счастье.
Ах да, Баклажан опять со мной разговаривает.
Это не принесет тебе радости. Тебя опять будет тошнить. На этот раз я сделаю еще хуже. Если ты прольешь ее кровь, я пролью твою.
Сам по себе фермерский магазин – очаровательное местечко: большой сарай с рифленой крышей, в котором продается все, что может понадобиться представителю среднего класса. Неоправданно дорогие экологически чистые фрукты и овощи, верблюжье молоко, джемы, маринады, свинина и яйца редких пород кур от местных производителей плюс богатый выбор фермерских сыров и идей для подарков людям, которых ненавидишь: блокноты в цветочек, свечечки и все в таком духе. Перед входом висят таблички «Экобревна: сруби себе сам» и стоят мешки с углем и щепой для розжига. Тут уже принарядились к Рождеству: полки украсили мишурой, холодильники обвешали огоньками, а при входе поставили неонового Санту в натуральную величину, предлагающего поднос со стаканчиками глинтвейна и мясными пирожками на пробу. «Ешь Пей Веселись» – гласит светящаяся надпись у него на шее.
Я увидела, как педофилка, раньше известная под именем Сандра Хаггинс, а теперь «Джейн Ричи», расставляет на специальной стойке рождественские открытки. Бо-о-оже. Она оказалась еще уродливее, чем я помнила по садовому гипермаркету. Конечно, она похудела – думаю, на тюремной диете это нетрудно, – но все равно по-прежнему жирная и с нехреновым количеством подбородков. Я перебрала в памяти, каким образом уложены у меня в рюкзаке «Сабатье».
– Здравствуйте, – сказала я самым непринужденным из всех своих непринужденных голосов.
– Да-да? – отозвалась она и осмотрела меня с ног до головы.
За мою ограниченную карьеру Охотника за Педофилами это самый стандартный ответ на приветствие. И Фентон, и Дерек Скадд смотрели на меня точно так же. Они сразу подсчитывают в уме, будешь ли ты с ними мила или плеснешь в рожу кислотой. К несчастью, кислоты у меня под рукой не было. К тому же для непритязательного фермерского магазинчика у них на удивление круто обстояли дела с видеонаблюдением.
У меня не было заранее составленного плана, что говорить и делать, – я просто смотрела на нее и думала о том, как она поступала с малышами, которых ей доверили родители. О фотографиях, которые она рассылала мужчинам. О детях, которых предоставляла заказчикам. Я довольно долго собиралась с силами, чтобы заговорить.
– Скажите, пожалуйста, где тут у вас безглютеновая выпечка?
Она, пыхтя, отложила в сторону стопку рождественских открыток и пошла в дальний конец магазина, где стояло два больших морозильных шкафа, набитых замороженной выпечкой и пирогами. Она указала мне на это изобилие своей толстой грубой рукой, как пресыщенный фокусник, ожидающий аплодисментов.
– Отлично, спасибо, – сказала я с милой улыбкой, тогда как мысленно уже запекала ее в огромном пироге, а из костей варила клей.
Я жаждала ее так сильно, что меня возбуждало даже то, как она вперевалочку пошлепала обратно к рождественским открыткам: я смотрела на нее глазами влюбленного. Правда, в моем случае мне отнюдь не хотелось ее трахнуть. Впрочем, воткнуть в нее кое-что действительно хотелось – по самую рукоять.
А потом еще разок, и еще, и еще.
Мамочка…
– Да знаю я, знаю, – сказала я, делая вид, будто заглядываю в морозильные шкафы, но на самом деле не сводя глаз с Сандры. Я мельком посмотрела на часы: магазин скоро закрывается. Выбора нет. Придется проводить ее до дома.
Мамочка, пожалуйста, не надо…
В общем, я вернулась на стоянку и дожидалась ее в машине. Около пяти минут шестого Сандра Хаггинс вышла из магазина: на плече красная сумка, через руку перекинута зеленая кофта. Она заперла магазин, подошла к одному из столиков для пикника, установленных перед входом, и оперлась о него. Через несколько секунд на парковку ворвался зеленый «Воксхолл Кавалье» с чудовищно грязными брызговиками и затормозил с ней рядом. Она села на пассажирское сиденье, и они укатили. Я завела двигатель…
Так, начинаю делать больно…
– О, твою ж мать! – выкрикнула я, почувствовав, как живот сжался посередине и дышать стало невозможно.
Я тебе говорила, что это слишком рискованно. Говорила, чтобы ты от нее отстала.
– Ты же дала мне убить Троя. Она этого заслуживает! – Я выключила двигатель.
Поезжай домой.
– Ладно, еду. Пожалуйста, сделай так, чтобы перестало болеть!
Я торопливо загуглила «Что делать если появились боли беременность помогите ааа». Первым результатом были схватки Брэкстона-Хикса. Одна из причин – обезвоживание.
Я достала из рюкзака бутылку и в несколько больших глотков ее выглушила.
Это не обезвоживание. Это я. Я не люблю, когда ты убиваешь людей. Сколько раз я должна это повторять?
– Пожалуйста, перестань. Перестань, я тебя очень прошу.
Тогда поезжай домой, мамочка.
– Да еду я, еду.
Вторник, 27 ноября
Буэ.
Четверг, 29 ноября
1. Программы дневного телевидения – сколько раз за один год можно показывать «Вид на убийство»?
2. Люди с широкими задницами, которые перекрывают проход в супермаркете, так что невозможно протиснуться, чтобы посмотреть, какой майонез тебе нужен.
3. Люди, которые не вытирают после себя капли мочи на сиденье унитаза.
Сегодня проснулась с подтекающей грудью и запором. То есть сиськи мои пошли вразнос, а в заднем проходе, наоборот, непроходимое затишье. И тут Элейн, такая, усаживает меня за стол и набрасывается на меня, а я вообще-то в халате.
Ну ладно, не то чтобы набрасывается. Но предъявляет мне целую кипу ужасных бланков, которые я должна заполнить.
– Что это?! – спросила я, еще не проморгавшись как следует после дерьмовой ночи и очередного потока цветных снов о том, как я жарю своего ребенка на вертеле.
– Это план родов. Тебе его выдали во время последнего визита к врачу. Я подумала, что пора его заполнить. Ну-ка, давай.
– Он ведь лежал у меня в рюкзаке.
– Да, но ты на него даже не взглянула. А зря!
– Вы рылись у меня в рюкзаке?
– Ну не то чтобы прямо рылась, не волнуйся. Так, что тут у нас…
Если бы она там все-таки порылась, она бы нашла дневник. И нож. И, может быть, заодно маленькую светящуюся табличку, на которой написано: «Этот рюкзак принадлежит серийной убийце. Лучше не говорите ей, что заглядывали сюда без приглашения».
– Страница первая: где будут проходить роды? Где бы ты хотела…
– В больнице.
– Хорошо, но еще есть вариант родов дома, или в воде, или…
– Больница, кровать, врачи, медсестры, анестезия.
– Ладно. Как насчет сопровождающих?
– Без сопровождающих.
– Ты уверена, моя хорошая? Мы с Джимом могли бы…
– Никаких сопровождающих. Следующий вопрос.
– Как насчет поз во время родов?
– Поз? – переспросила я. – В обычной позе – лежа на спине, раскинув ноги и вопя во все горло от боли, – пожалуй, выберу эту.
– Тут написано, что еще можно выбрать роды на корточках или стоя.
– Может, я решу эту проблему по мере ее возникновения, как думаете?
– Хорошо. – Она поставила какую-то галочку и перевернула страницу. – Обезболивание.
– Да.
– Тут написано, что можно попробовать дыхательные техники, массаж, иглоукалывание…
– Медикаменты.
– Энтонокс, петидин, эпидуральная анестезия.
– Да.
– Который вариант?
– Все.
– Телесный контакт – ты хочешь подержать ребенка на руках, как только он родится?
Я не знала, как ответить на этот вопрос. К счастью, мне это и не понадобилось: Элейн уже все решила сама.
– Ну конечно, хочешь. А ты уже думала о том, как поступишь с плацентой? Некоторые матери предпочитают не перерезать пуповину – это называется «лотосовые роды».
– Фу, только не это. Сжечь чертову жуть к едреной матери.
– Рианнон, милая, ну что за лексика!
– Я не буду эту самую плаценту ни есть, ни жарить, ни носить как брелок на модном берете. Использовать пуповину вторично в качестве велосипедного насоса тоже не буду, и готовить вкуснейший смузи из своей амниотической жидкости вперемешку с семенами чиа – тем более! И я не собираюсь катать за собой тележку с гигантским шматком пульсирующего сырого мяса. Просто избавьтесь от нее. Как будто ее и не было!
– Хорошо. – Элейн поставила еще одну галочку. – Теперь к эпизиотомии. Это когда рассекают промежность, чтобы…
На этом пункте я вышла из комнаты. А она больше ни разу не заговаривала об этих анкетах.
Спустя некоторое время доставили колыбель, которую Элейн вынудила меня заказать на сайте «Бэйби-Уорлда», и Джим приступил к сборке. Они уже начали оборудовать детскую – комнату, которую я использовала как свою гардеробную. И даже поговаривают о том, чтобы сломать стену, и «тогда малыш будет всего в нескольких шагах от тебя». Ну-ну, уже предвкушаю.
Элейн не разрешает мне находиться в доме, пока они там красят: хоть краска и без запаха, она говорит, что «нельзя рисковать», – поэтому нас с Дзынь отправили гулять на побережье.
Я стараюсь изо всех сил, но мне никак не удается увидеть в этой комнате своего ребенка. Я не могу представить, что она когда-нибудь выйдет из меня наружу. Не могу представить, как буду держать ее на руках, прижимая к груди по методу «кожа к коже». Как ни напрягаю воображение, не могу увидеть, как она лежит в колыбельке, брыкается, сжимает руки в крошечные кулачки и засовывает их в рот, как озирается по сторонам. Я не хочу, чтобы она появилась в колыбельке. Не хочу, чтобы она оказалась в этой комнате. Не хочу, чтобы она выбралась из меня туда, где до нее кто угодно сможет добраться. Где до нее сможет добраться Сандра Хаггинс. Где до нее смогут добраться мужчины вроде Патрика Эдварда Фентона. Внутри меня она в безопасности.
Ты уверена? Честно говоря, я тут себя чувствую стремновато, дорогая мамочка.
Звонит телефон. Это Серен. Хм-м-м, интересно, зачем я вдруг ей понадобилась.
– Ри, привет.
– О! Привет, как ты?
– Все нормально, спасибо. Звоню поздравить тебя с Днем благодарения.
А, ну точно. День благодарения. Муж заставляет ее звонить мне хотя бы в этот день года, потому что «в глубине души ты счастлива, что у тебя есть сестра».
– Я тебя тоже поздравляю. Что там у вас? Как новый дом?
В кои-то веки голос у нее звучал радостно:
– Ты представляешь, мы теперь отстаем от тебя всего на пять часов! Я просто не могу описать, насколько мы все счастливы на новом месте – совершенно другое дело!
– Серен, у вас же, наверное, жуткая рань. Тут у нас одиннадцать утра.
– Да, я на ногах с трех часов ночи, чтобы все подготовить. Спать вообще не могу! Детей вчера тоже еле уложила.
– Здорово, – сказала я и отстегнула Дзынь поводок – мы как раз спустились по ступенькам к пляжу. – А чего ты там такое должна готовить?
– Ну, всю эту еду! К нам сегодня приходят три пары друзей, все остаются на ночь, и у всех дети, так что мы с Коди устраиваем настоящий банкет и готовим для детей уютную нору для ночевки.
Звучит так жутко мило и в духе Мег Райан, правда? Я посмотрела на море: интересно, вода сегодня очень холодная?
– …ну, знаешь, как обычно, индейка и все, что к ней положено, а еще я сделала обезьяний хлеб и салат из батата, пирог из тыквы на песочном тесте, а потом у детей будут поиски сокровищ в саду. Они в школе сразу же завели целую толпу друзей. Мы все здесь так счастливы!
– Да, ты уже говорила. Вы счастливы. Понятно.
– Во многом благодаря тебе, Рианнон.
– Мне?
– Ну да. Я, конечно, тебе весь мозг проела по поводу продажи родительского дома, но зато благодаря этому мы смогли переехать сюда гораздо быстрее, чем предполагали. И теперь у нас есть дом, о котором мы мечтали!
– Я рада, что все так удачно сложилось, – сказала я и бросила Дзынь палку, за которой она не побежала. – Так где, говоришь, этот ваш дом?
– В Уэстоне, Виндзор-Каунти. Заняться тут особенно нечем, но зато климат лучше и так красиво! К тому же местные жители очень тепло нас приняли.
– Я рада за тебя.
– Спасибо. А ты как, в порядке?
Как будто тебе есть дело.
– Ага, нормально.
– Уже вышла в декрет?
– Ага. Крейг сегодня красит детскую и выгнал меня из дома, чтобы не дышала химией. Просто параноик, господи.
– О-о-о, это так мило. Значит, у него тоже все в порядке? И с ребенком все хорошо?
– Ага, мы все в порядке. Счастливы вместе и все такое. Крейг в таком восторге от того, что станет отцом. И группа на курсах для беременных у меня отличная – регулярно собираемся с ними, чтобы выпить чаю и поболтать, ну, знаешь. Несколько девчонок, кстати, сегодня планируют прийти к нам. Устроим посиделки с масками для лица и мороженым и, наверное, посмотрим пару фильмов с Мег Райан.
– Рианнон, у тебя точно все в порядке?
– Да, все хорошо.
– Тебе вроде обычно такое не нравится. Ну, я имею в виду всякое веселье. Подружки.
– Возможно, это материнство так на меня влияет.
– Очень хорошо, – сказала она. – Я ужасно рада.
В трубке на заднем плане послышался еще чей-то голос.
– Что там такое?
– Это Коди говорит, что с нетерпением ждет встречи с тобой и Крейгом в наступающем году. Дети тоже очень хотят с вами познакомиться. У Коди в феврале будет немного отгулов – мы могли бы, например, приехать после твоих родов и помочь вам?
– Дети хотят познакомиться со мной? С твоей «психически нездоровой» сестрой? – Я смотрела, как Дзынь принюхивается к комку водорослей. – Они что, не видели документалок на «Нетфликсе», которые предупреждают, как опасно общаться с незнакомцами? И не знают, какая я?
– Рианнон, не начинай, ладно? Я стараюсь восстановить сгоревшие между нами мосты.
– Я их не сжигала, Серен.
На том конце все стихло. Я постаралась избавиться от сарказма в голосе и сказала:
– Я просто удивилась, вот и все. Раньше у тебя никогда не возникало желания меня с ними познакомить.
– Они постоянно о тебе спрашивают. Ты единственная тетя, которая не забывает поздравить их с днем рождения.
– То есть вы все-таки получаете мои открытки? – Я посмотрела на море. Интересно, насколько там глубоко.
– А может, вы бы прилетели к нам сюда, когда ребенок родится, – посмотрели бы на наше новое жилище. Тебе бы здесь очень понравилось, дом совсем как Медовый коттедж, только больше. У нас шесть спален. У вас с Крейгом даже собственная ванная была бы. Здесь недвижимость намного доступнее, чем в Англии.
– А чем ваш дом похож на Медовый коттедж? – спросила я.
– Ну, здесь тоже дровяные печи, деревянные карнизы, огород, грядка с тыквами, курятник. Дом большой, но уютный. Нам здесь так нравится.
– Это ты уже говорила.
– А почему вы с Крейгом до сих пор живете в квартире? Ведь ты, наверное, тоже могла бы купить дом на свою долю от продажи?
– Ага. Но нам тут нравится. К тому же с квартирой меньше хлопот. Мы можем просто… быть вместе. Наслаждаться жизнью.
– Вот и молодцы.
– Ага. Ты вспоминаешь Медовый коттедж?
– Иногда, – сказала она. – Мне многое здесь напоминает о нем. В одной из спален даже обои точь-в-точь такие же, как были в бабушкиной комнате. А еще – дубовые балки под крышей и дорожка для катания на лошадях в поле за домом. О плохом я тоже иногда вспоминаю.
– О том, как те дядьки вытаскивали дедушку из реки? – спросила я.
– Да.
– Наверное, и я тоже напоминаю тебе о плохом, да? – Я посмотрела на море: интересно, куда волны выбросят мое тело, если я сегодня утону?
– Не надо, Ри. Мы ведь так мило беседуем. Не вороши прошлое.
– У прошлого есть дурацкая привычка: оно ворошит само себя.
Я погладила живот, но мою руку тут же оттолкнул пинок изнутри. Даже Дзынь – и та убежала в дюны за незнакомым джек-расселом, потаскуха. Серен пребывает в таком восторге от своей охренительно роскошной американской жизни, что ей и в голову не приходит почитать британские новости. Срок Крейга в Бристольской тюрьме остается ею напрочь проигнорированным. Это дает мне некоторую власть над ней, и я упиваюсь этой властью.
Мне так хотелось ей рассказать, но я удержалась. Просто получала удовольствие от этой возможности, как от особенно жгучего порошка для приготовления лимонной шипучки.
Суббота, 1 декабря
1. Ведущий программы «Кабаки, кафе, кофейни». Везет же некоторым.
Не знаю, почему меня так сильно пришибло этим звонком Серен. Наверное, все дело в том, что она сказала о Коди и детях, и об ужине в честь Дня благодарения, и об этих их друзьях, которых они ждут в гости. Я вдруг осознала, что и у меня тоже могла бы быть такая жизнь – а не вот это все. Но у меня ее никогда не будет. И вообще, если бы я сейчас истязала Сандру Хаггинс, мне бы такая жизнь и в голову не пришла. Возможно, в параллельной реальности я как Серен. Возможно, там я умею наслаждаться простыми радостями вроде приема гостей и выпекания суфле из горилл, или что за хрень она там выпекала.
В Дом с колодцем постепенно прибывают новые вещи, осталось дождаться только дивана. Как будто ничего не было. Ни моего нервного срыва. Ни перевернутого вверх дном дома. Ни невольно пораненного беременного живота. Ни Патрика. Запах, напоминающий химчистку, держится до сих пор, но, думаю, трудно догадаться, что он скрывает вонь похуже. Кес явно делал это не в первый раз.
Сегодня утром затеяла перестановку на барже у Сильванианов и как раз устанавливала ларек со сладостями, когда в комнату вошла Элейн – спросить, «нет ли белья, чтобы наполнить машинку».
– Что с ней случилось? – спросила она, указывая на безголовую кошку-сестру на полу.
– Умерла, – сказала я. – Похороню ее рядом с родителями.
– Разве у Сильванианов бывают кладбища?
– Нет, но на eBay продается часовня для проведения свадеб, я подумываю ее купить. В набор входит машинка для новобрачных, с ленточками, и жених с невестой. Могильные плиты я могу сама сделать, из картона. А жениха и невесту выброшу.
Элейн подобрала с пола кошачью голову. Я подняла на нее взгляд и увидела, с каким изумлением она смотрит на разгромленную гостиную в домике: опрокинутая рождественская елка, выбитое окно.
– Это Дзынь натворила?
– Нет, – сказала я и, забрав у нее голову кошки, положила обратно на пол. – К ним в самый канун Рождества пробрались воры и убили маму-кошку.
– А, ясно, – сказала Элейн.
Тут я услышала у себя за спиной хруст: это она нашла фантики от «Пингвинов» у меня под подушкой.
– Это несправедливо по отношению к ребенку – есть так много сладостей, – сказала она, комкая фантики и унося их с собой вместе с ворохом моей одежды.
Справедливость? Она хочет прочитать мне лекцию о том, что справедливо, а что нет? Если бы мир был справедлив, у нас было бы еще несколько Боуи и хотя бы чуть-чуть поменьше Кардашьянов. Наши любимые комики и музыканты были бы до сих пор живы, а все террористы получили бы по яйцам – желательно сразу раковой опухолью. Все герои реалити-сериалов про выживших на необитаемом острове ушли бы обратно в океан и уже никогда оттуда не вышли. Вот это было бы справедливо.
Если бы мир был справедлив, людям вроде меня не позволялось бы иметь детей. Я была бы бесплодна, как пустыня Гоби. А я не бесплодна, вы заметили? Все, что я делаю, идет этому младенцу во вред. Я не занимаюсь спортом, не питаюсь нормально, не планирую его будущее. Ем слишком много «Пингвинов». По мнению Элейн, у моего ребенка уже сейчас должна быть оборудованная детская, полный гардероб марки «Жожо Маман Бебе» и личный сберегательный счет.
Конечно, вслух ничего этого я не сказала. Я вообще теперь стараюсь в присутствии Элейн по мере сил помалкивать. Во-первых, она все равно не слушает, а во-вторых, она такая зануда, что у меня из-за нее падают электролиты в крови.
Теперь Брэкстоны-Хиксы нападают на меня каждый раз, когда я даже просто думаю о Сандре Хаггинс, так что я постепенно приучаю себя к осознанию, что придется мне держаться от нее подальше, как бы отчаянно ни хотелось до нее добраться.
Ай!
Осилила поход в «Теско». Ничего примечательного, если не считать, что я постоянно пержу. Видимо, что-то съеденное относится ко мне с презрением. Один раз газы вырвались из меня у полки с маслом «Лурпак», я сделала полный круг, вернулась за молоком, а пук по-прежнему никуда не делся – висит в воздухе, как дементор.
Ну, в общем, сегодня Жерико явилась к нам домой с моим старым товарищем – сержантом Пузаном из «Бриолина». И с этого момента все прямо понеслось на бешеной скорости.
– Я бы хотела, чтобы вы проследовали со мной и моим коллегой в участок. Надо прояснить несколько моментов.
– Каких еще моментов?
– Кое-что, необходимое для расследования преступлений, которые предположительно совершил Крейг.
Она зависла над словом «предположительно», как будто это был крутой обрыв.
– Нам нужно получить от вас официальные свидетельские показания, вот и все.
– А здесь это сделать нельзя?
– Мы бы хотели записать ваши показания на пленку, если вы не возражаете. – Это был не вопрос. – К тому же мы знаем, какому стрессу подвергают наши визиты миссис Уилкинс. Возможно, сегодня вы предпочтете избавить ее от излишних тревог и проследуете за нами?
Черт. Черт. Черт. Черт. Черт. Подожди, сначала надо понять, что там они откопали.
Из кухни раздался голос Элейн:
– Рианнон, кто это пришел?
– Свидетели Иеговы, – крикнула я в ответ, после чего опять обратилась к Жерико и ее другу: – Если я арестована, ей лучше об этом узнать. А мне понадобится адвокат.
– Нет, Рианнон, вы не арестованы. И в отделение вас приглашают не для этого.
Я наплела Элейн что-то о встрече клуба «Рожаем вместе», о которой я напрочь забыла, и поехала с копами.
По субботним пробкам дорога до Бристоля заняла целых три часа. Ни один из полицейских за все время пути ни разу со мной не заговорил. Пузан предложил мне мятный леденец, и все. У них даже радио в машине было выключено.
Когда мы наконец приехали, меня поместили в серую комнату для допросов, где я битых два часа пересказывала все ту же хрень, которую уже им сообщала: имена ближайших друзей Крейга, как долго он знал моего отца, в каких они состояли отношениях. Сколько раз я ездила домой к Лане. Проиграли мне видеозапись с камер наблюдения – отчетливую, как стеклышко: иду по городу в сторону ее дома, в одной руке – пластиковый лоток с рисовыми кексами, в другой – цветы.
– Что в коробке? – спросил Пузан, посасывая леденец.
– Кексы. Я испекла ей кексы.
– Какие?
– С хрустящим рисом. Ее любимые.
– С чего вам вздумалось их печь? – спросила Жерико, раскрывая пачку «Сверхсильных мятных леденцов» и заталкивая один себе между губ. Мне она леденец не предложила.
– Я старалась быть к ней добрее, – сказала я.
– Что в этих кексах? – спросил Пузан.
– Хрустящий рис и растопленный шоколад. Их очень легко готовить. Могу написать вам рецепт, если хотите.
Пузан нагнулся вперед, а Жерико откинулась назад.
– Что еще?
– Ничего. Иногда я добавляю в них мини-маршмэллоу или изюм, но большинство людей предпочитают, чтобы там был только хрустящий рис и шоколад. Типа, лучшее – враг хорошего.
Леденец во рту у Жерико стукнулся о зубы.
– Рианнон, на прошлой неделе, когда я была у вас дома, я воспользовалась уборной. И в шкафчике обнаружила вот это.
Она подвинула ко мне по столу цветной снимок.
– Для аудиозаписи, приложенной к делу: я демонстрирую мисс Льюис фотографию флакона с трамадолом, прописанного миссис Элейн Уилкинс, проживающей в Желтом доме, Набережная, Монкс-Бэй. Джим Уилкинс проинформировал меня о том, что врач прописывал его жене этот медикамент в связи с приступами тревожности, но в очень малых дозах. Мы разговаривали с двумя людьми, которые видели Лану в промежутке между вашими визитами, – Жерико сверилась с записями, – в первую неделю августа, первую неделю октября, опять с кексами и цветами, и потом еще раз – восемнадцатого октября, когда камерами видеонаблюдения была сделана эта запись.
– С какими еще людьми?
– С парикмахером и с владельцем соседней продуктовой лавки. Оба сказали, что Лана за этот период времени сильно изменилась. Стала дерганой, потерянной, а однажды им вообще показалось, что у нее приступ паранойи: «Зрачки стали крошечные, ну просто две точки». Все это – побочные эффекты чрезмерного употребления данного препарата, который не был ей прописан врачом.
– И?
– Зачем вы пошли к ней в третий раз?
– Она меня попросила.
– Зачем?
– Ее преследовали адвокаты и журналисты, и ей хотелось с кем-нибудь поговорить. Мне показалось, что она очень расстроена.
– И вы должны были прийти, чтобы ее приободрить?
– А мы не будем обсуждать тот факт, что вы рыскали по моему дому, не имея ордера на обыск?
Они переглянулись.
– Сначала вы говорите мне, что я не под следствием, а потом идете и копаетесь в шкафчиках у нас в ванной? Что на это скажет уполномоченный по правам человека?
Жерико положила рядом с фотографией таблеток цветной снимок тела Ланы. Потом – фото душистого горошка, который я ей принесла.
– Медэкспертиза обнаружила в желудке Ланы Раунтри следы трамадола. В большом количестве.
– И?
– Кроме этого в желудке содержался парацетамол, виски, кукурузные хлопья и шоколад – весьма вероятно, ваши рисовые кексы.
– То есть душистый горошек она не ела? – уточнила я.
– Это вы принесли ей цветы. И вы же принесли ей кексы. Рианнон, вы подсыпали в тесто трамадол?
– Нет.
Пузан снова нагнулся вперед.
– Вам нужно было вывести Лану из игры. Вы заставили ее изменить показания, чтобы Крейг оказался по уши в дерьме, а когда она была максимально раздавлена, пришли и убедили ее в неотвратимости самоубийства.
– С чего мне сначала заставлять ее отказаться от алиби, а потом убеждать самоубиться?!
Жерико потерла подбородок одним из обрубков пальцев.
– Возможно, вам просто нравятся острые ощущения? – предположила Жерико. – Нравится играть с чувствами других людей? Вероятно, потому что своих чувств у вас нет?
Я улыбнулась, облизнула пересохшие губы.
– Я испекла Лане кексы, чтобы поднять ей настроение. То, что она сделала после моего ухода, не имеет ко мне никакого отношения.
– Где она взяла трамадол?
– Откуда же мне знать?
Пузан и Жерико снова переглянулись, потом Пузан собрал фотографии, объявил, что уходит, и быстро удалился, оставив меня один на один с Жерико.
У них на тебя ничего нет. Не забывай об этом.
Она клацала своей подтаявшей мятной конфетой и изучала меня так, будто выбирает оттенок краски. И не может решить, на которой остановиться.
– Ваш отец был для вас героем, не так ли?
– Как большинство отцов для своих маленьких дочерей, не так ли? Наверное, и ваш тоже был для вас героем.
– Он обучал вас боксу?
– Научил ударить кулаком, если вдруг понадобится, да.
– И как – понадобилось?
– Раз или два в школе.
– С Джулией Киднер?
Ой, мамочка, все, она тебя поймала.
– Нет, я вам уже говорила, что едва ее знала.
– Что вы сделали с ее пальцами?
Я рассмеялась. Ухнула по-совиному.
– Вы это серьезно? Серьезно решили вот так со мной обойтись? Вы сказали, что мне не нужен адвокат, потому что это неформальная беседа, чтобы прояснить кое-какие подробности. Вы сказали, что я всего лишь предоставляю свидетельские показания.
Жерико выключила диктофон.
– Где вы держали Джулию Киднер?
– Я не понимаю, о чем вы говорите. С вашими пальцами что случилось?
Вытаращенные глаза.
– Что вы сделали с ее пальцами?
– Вы что, глухая?
– Сколько раз вы посетили Лану Раунтри за недели, предшествующие ее смерти, подстрекая, подталкивая, подсыпая ей в пищу медикаменты?
– Я не имею никакого отношения к безвременной кончине Ланы.
Жерико откинулась на спинку стула. Мятный леденец закончился. Ее коллега ушел. Мы остались одни и играли в гляделки. Она моргнула первой.
Йес, мамуля, молодец!
Инспекторша собрала бумаги, отодвинула стул, встала и вышла из комнаты. Я услышала голоса в коридоре, но разобрать слова было невозможно. Полчаса спустя один из них вернулся, и это была не Жерико.
– Вы свободны, спасибо, что уделили нам время, – сказал Пузан. – Я распоряжусь, чтобы одна из патрульных машин доставила вас домой.
– То-то же, – сказала я, поднимаясь.
Воскресенье, 2 декабря
Сегодня папин день рождения. Ему бы исполнилось пятьдесят семь. Я до сих пор в этот день зажигаю свечку в его честь. Сегодня что-то не могу найти ни одной завалявшейся. Наверное, все мои ароматические свечи при переезде отправились на склад. Придется выйти и купить новую.
Беременность не перестает радовать все новыми и новыми сюрпризами. Сегодня настал звездный час апатии и боли в пояснице. Опять спала черт знает как и два с половиной часа наслаждалась большим фестивалем пинков.
Видела сон про гадалку. Она стояла на вершине холма у Дома с колодцем. Держала моего ребенка на руках и говорила мне: «Иди». Повторяла это снова и снова: «Иди. Иди. Иди». А потом я оказалась в воде. В сознании, но лицом вниз. И тело мое билось о камни – опять и опять.
Прямо хоть вообще больше спать не ложись. В голове у меня слишком небезопасно.
На этой неделе вроде начинаю ходить на предродовые курсы. Два раза в неделю – и так до конца беременности. Предполагается, что там я узнаю все-все про диету и упражнения, про дыхательные техники во время схваток, про кормление грудью и уход за младенцем, про то, из какого отверстия он появится, ну и так далее. Я почти не сомневаюсь, что все это будет напрасной тратой времени. Наверняка все это можно просто загуглить.
Ничего не могу поделать с ночными кошмарами и болью в пояснице, но решила, что надо как-то бороться с апатией. Сегодня утром отправилась было в центр, чтобы купить свечку, а вместо этого забрела в церковь. Решила, что зажгу свечку там. Народ после воскресной службы уже разошелся, но две ЖМОБЕТихи – Пола Уиллоу Оделась-во-что-былоу и Беа Ски Умереть-от-Тоски – шастали туда-сюда, складывая в стопку сборники гимнов. На какое-то время я притаилась у входа – рядом с игровой для детей. В последний раз, когда я была вынуждена бесконечно слушать трындеж Беа Ски в автобусе по дороге в Кардифф, она напрочь вынесла мне мозг книжкой с картинками, которую сама пишет, – называется как-то типа «Светлячок Пип, Которого Ни Один Идиот Никогда Не Издаст». Элейн сказала ей, что я тоже написала книгу и к тому же работаю в журналистике, так что рублю фишку.
В детском уголке все было здорово оформлено. Бумажные тарелки с лицом Иисуса. Вариации на тему «Как выглядит Бог» на картоне А4. Кусочки пазла под названием «Мы все – части Божьего Замысла» с крестами из раскрашенных палочек-леденцов по краям.
Я направилась к укрытому зеленой материей алтарю, рядом с которым стоял столик с зажженными чайными свечками, каждая в память об умершем дорогом кому-то человеке. Я тоже зажгла одну – в честь папы.
– Здравствуйте, – сказал викарий, молодой человек с приятным лицом, возникший из ризницы так внезапно, что я приняла его за призрака.
– Простите, это ничего, что я просто вошла и зажгла свечку?
– Конечно.
– Это в память о моем отце. Сегодня у него был бы день рождения.
Он кивнул.
– Ваш отец почувствует тепло этого огня. Можете не сомневаться. Вам понравилась сегодняшняя служба?
– Я на ней не была. Простите.
– Ничего страшного.
– Но Библия мне нравится, я ее почитываю.
Он улыбнулся.
– Есть любимые места?
– Да, много.
Я уже собиралась было рассказать ему про те главы, которые подчеркнула, но решила, что это не лучшая идея, и выбрала более безопасный вариант – Ноев ковчег.
– Да, я тоже очень люблю эту историю.
– Ничего, если я сяду и поговорю с Ним? У Него ведь еще не закончились приемные часы?
Он рассмеялся.
– Нет-нет, Он всегда здесь и готов вас выслушать.
Беа и Пола закончили: сборники гимнов лежали аккуратными стопочками в концах рядов, подставки для коленей были убраны, орган закрыт, цветы заменены. Пыль улеглась, в воздухе повеяло прохладой, и я осталась одна. Я пошла по центральному проходу в направлении аналоя в виде золотого орла. Села на первом ряду и обратила взгляд вверх на святых, изображенных на трех витражных окнах в передней стене церкви. В центральном окне были мать и дитя. Мария и Иисус.
– Пап? – позвала я. – Ты, может, даже совсем и не там, хотя я и не знаю, где это – «там». Что мне делать? Мне нужны знаки. Я догадываюсь, что, когда придет мое время, я наверняка отправлюсь в противоположном направлении, но если сейчас кто-нибудь и способен указать мне путь, так это ты. Кестон говорит, что может увезти меня отсюда, но я не знаю, можно ли ему доверять. Куда мне бежать? И вообще… есть ли в этом смысл? Миру есть от меня хоть какой-то прок? Я не хочу умирать. Но в то же время не знаю, как жить.
Было тихо. Окно в утреннем свете будто сверкало. Орел-аналой сверлил меня глазами, когтистый и с крючковатым клювом.
– Серен говорит, я считала тебя кем-то вроде бога. Думаю, так оно и было. Я боготворила тебя. Это и сейчас так. Ты всегда в моих снах. И всегда именно твоя рука вытягивает меня из пустоты. Твои объятья меня укрывают. Твой голос говорит, что все будет хорошо. И мой Человек на Луне – теперь это тоже ты. Подай мне знак. Подскажи, как поступить. Куда бежать? И что будет с моим ребенком?
Я опустила взгляд на подушечку для коленопреклонения, лежащую передо мной, – она была грубая и просто синяя. Соседняя подушечка, в отличие от моей, оказалась обита шерстяной тканью, и на ней был крестиком вышит кораблик.
Было по-прежнему тихо, но пламя свечи вдруг затрепетало.
– Вот это и есть знак? – спросила я. – Корабль? Я что, найду ответ на корабле? На каком?
Опять тишина. Свеча снова подмигнула. Я похлопала по подушечке, отчего в воздух взметнулись пылинки, и заглянула под нее – вдруг там обнаружится записка или что-нибудь вроде этого.
– Технически это, конечно, не моя подушечка. На моей вообще ничего нет. Как я должна все это интерпретировать? Ты хочешь сказать, что мне нужно сесть на корабль? Ну, ты не мог бы говорить конкретнее? Пожалуйста! Дай мне какой-нибудь четкий и понятный знак: я найду на корабле ответ или я просто куда-то поплыву на корабле? Что вообще означает корабль?
Огонь свечи снова затрепетал. И, пока я смотрела на него, он просто взял и погас.
– Это Ноев ковчег, да? Ты согласен с викарием, да?
Свечка снова зажглась. Я моргнула. Такого не бывает. Не могла я увидеть такое собственными глазами.
– Пап? Ты что, издеваешься надо мной?
Элейн приготовила большой воскресный обед с кучей всякой еды – для меня, правда, пирог из батата, но со всякими штучками и закусочками. А на десерт мы ели черничный крамбл (гадость) и смотрели все вместе «Действуй, сестра 2». Мне даже не мешало то, что они весь фильм разговаривали. Я свернулась с Дзынь на диване и дремала, размышляя о том, что куплю им на Рождество. Дзынь, как обычно, достанется носок, набитый вкусняшками, и несколько бычьих членов. А Джиму и Элейн я подумываю подарить что-нибудь существенное – вроде турпоездки.
Или, может быть, круиза. Я слышу, как Человек на Луне смеется надо мной из-за туч.
Среда, 5 декабря
1. Люди, которые вместо нормальных подарков покупают наборы для душа «Бейлис & Хардинг».
2. Люди, которые говорят беременным женщинам: «Если ребенок весит десять-одиннадцать фунтов, тебе нелегко придется, бедра-то вон какие узкие».
3. Люди, которые косо смотрят на меня, когда я ем шоколад.
4. Люди, которые говорят: «Живот у тебя огромный, а вот грудь совсем не выросла».
5. Элейн, к которой относится все вышеперечисленное.
Решила сходить проведать Марни и Тима. Подумала, что надо бы посеять сомнение в душе муженька-нациста. А кроме того, просто хотелось увидеться с подругой, хотя она-то видеться со мной не хотела. Я соскучилась по ее запаху, по ее смеху. Соскучилась по ее присутствию, по той атмосфере, какая возникает в помещении вокруг нее. Вам, может быть, знакомо это чувство, когда хочется побыть рядом с кем-то? Я купила самую большую пиццу из всех, какие были в «Теско», салатные листья в пакете (сама я все равно это есть не собиралась) и бутылку белого зинфанделя – любимого вина Марни.
Дверь открыл Тим.
– О, Тим, привет, как дела?
– А, Рианнон, привет, – сказал он, застегивая пуговицы на белоснежной рубашке. Под сиськами у него были мокрые пятна. – Мы в порядке, спасибо. А ты как?
– Хорошо, спасибо. Извини, я, наверное, не вовремя?
– Нет-нет, просто я только что из душа. У тебя точно все в порядке?
– Да, просто соскучилась. Вот и подумала – загляну, узнаю, как там Марни. Отправляла ей сообщения, но она не отвечает. У нее все нормально?
– Да, все отлично.
Он открыл дверь пошире, и я увидела в дальнем конце коридора Марни: она стояла в леггинсах и безрукавке и прижимала к плечу спящего Рафаэля.
– Рианнон? Ты что здесь делаешь?
– Привет! Просто захотелось увидеться. Я вот Тиму говорила, что никак не могла с тобой связаться по телефону.
– Ох. Наверное, он у меня выключен.
– Две недели?
Она посмотрела на Тима. Тим – на меня. Я – сначала на Тима, потом на нее, а потом к себе в пакет.
– Я принесла пиццу и булочки…
– Мы сегодня собирались заказать домой ужин из кафе, да, Тим? – сказала она и сделала несколько шагов к двери, так что теперь, чтобы войти, мне бы пришлось преодолеть тройную человеческую стену.
– Ну, теперь, получается, можно не заказывать? – сказала я и буквально протиснулась между ними.
– Я включу духовку, – сказал Тим.
Марни засмеялась.
– Да, конечно. Ты не могла бы разуться? Мы только что пропылесосили ковры.
Она стояла поблизости, пока я снимала ботинки, а потом я пошаркала за ней и Тимом на кухню.
Первое, что бросалось в глаза, – это беспорядок, а точнее – его отсутствие. Абсолютное. Ни оставленных на видном месте тарелок или кружек, ни крошек – ничего. Напоминало кухню из рекламной инсталляции – с плетеной колыбелькой в уголке у высокого французского окна. Бытовая техника и утварь стояли идеально ровно на безупречно чистой кухонной поверхности из черного гранита. Гигантский американский холодильник выглядел так, будто его только что достали из коробки. Жутковатое зрелище.
– Вы что, продаете квартиру?
– Нет, – сказал Тим, включая духовку. – Почему ты так решила?
– Тут такой порядок.
– Это я виноват, – сказал он. – Осталось с армейских времен. Люблю, чтобы все стояло на своих местах.
Я вручила Тиму пиццу, а Марни взяла у меня вино и убрала в холодильник. Если в доме где-то и можно позволить себе беспорядок, так это внутри холодильника, правильно? Но не в этом случае. Верхняя полка – баночки, следующая – молочка, дальше – овощи, на нижней – мясо. Все аккуратно разложено. Этикетки с названием и датой – наружу. Ничего нигде не пролилось. Никакой пакетик с полки не свисает. Никогда такого не видела.
– Офигеть.
– Что? – спросила она, оборачиваясь.
– У вас холодильник просто образцово-показательный. У нашего внутри как будто бомбу разорвало.
Они ничего не ответили. Я подумала – может, у них кто-нибудь знакомый погиб от взрыва бомбы? А может, просто момент для шутки был неподходящий. А может, все дело в том, что я незваный гость. Я видела такое в «Спасенных звонком»: Зак и Скрич заявились домой к третьему, тому, который мускулистый, принесли пиццу, и он был им так рад. Я думала, что и Марни мне тоже обрадуется. Но, похоже, это был не тот случай.
– Лимонад будешь? – спросила она.
– Да, пожалуйста.
Она знает, что я убийца. Может, Тим уже тоже знает – и поэтому всем так неловко? Интересно, они видели, как я иду по дорожке к дому? И дала ли она уже Жерико свидетельские показания о Пикапере Трое? Может, сюда уже едут меня арестовывать?
– Марни, извини, что я так заявилась без приглашения, но я же говорю, никак не могла до тебя дозвониться.
– Да? – проговорила она, потянувшись за телефоном, который заряжался на буфете. Активировала экран. – Ни пропущенных звонков, ничего такого. Наверное, связь плохая.
– Эсэмэски я тебе тоже отправляла, – сказала я. – И сообщения в Ватсапе. Они все были доставлены.
– Марни, что-то не так? – спросил Тим, вынимая булочки из пластиковой коробки.
Она нахмурилась и открыла мессенджер.
– Нет, здесь тоже ничего. У тебя точно правильный номер?
Духовка разогрелась до нужной температуры, и Тим повернулся, чтобы положить на решетку пиццу. Я произнесла одними губами: «Не гони», – и она отвернулась. Она была вся на нервах; рука немножко дрожала, когда она наливала мне стакан лимонада. Сначала налила сиропа, потом разбавила водой и протянула мне – и смотрела, как я пью.
– Здорово, – сказала я, нарушая неловкое молчание. Я стояла со стаканом в руке, в нем оставалась еще половина. Я чувствовала, как она на меня смотрит. Переводит взгляд на часы духовки. Обратно на меня. – Я что, должна за какое-то определенное время это выпить?
Она засмеялась.
– Господи, нет, конечно.
– Рианнон, а как там беременный клуб – после вечеринки с барбекю кто-нибудь объявлялся? – спросил Тим, прислонившись к раковине.
– Не-а, тишина. Наверное, все это дерьмо вообще не для меня.
– Какое дерьмо? Барбекю?
– Нет. Друзья. Во всяком случае, не такие друзья. Слишком у них там своя тусовка. К тому же я не согласна со многими их взглядами. Типа, мы все должны быть феминистками и поддерживать своих сестер всегда и во всем, но блин, а что делать, если сестра твоя – подлая сука? Что тогда? Просто притворяться и врать?
Тим откашлялся и бросил взгляд на Марни, которая укачивала Рафа на руках, глядя на капли дождя, колотящие по стеклам садовых дверей.
– К тому же я всегда говорила: лучше меньше, да лучше. Старый друг лучше новых двух, и все такое.
Едва мой пустой стакан опустился на столешницу, как Марни тут же положила Рафа в колыбельку и подошла к раковине помыть стакан. Наверное, лимонад у меня внутри не успел добраться до пищевода, как стакан уже был вымыт, вытерт и стоял на своем месте в буфете.
Они с Тимом разговора больше не заводили.
– Что-то не так? – спросила я.
Тим скрестил руки на груди. В этом доме он казался крупнее, чем в огромном саду у Пин: как медведь у входа в свою безупречно чистую берлогу.
– Я не очень хорошо считываю намеки. Сейчас, наверное, не самый удачный момент, да?
Тим повернулся ко мне.
– Рианнон, Марни мне все рассказала про Кардифф. Боюсь, ты оказываешь на нее не очень хорошее влияние. Ну вот, я сказал ей об этом в лицо. Ты довольна?
Марни вдруг заплакала, как будто бы слезы прятались где-то за сценой, а он вдруг отдернул занавес.
– Рассказала что конкретно?
– О том, как вы с ней там погуляли. Пили всю ночь, несмотря на то что ты на шестом месяце беременности, а она кормит грудью. Это просто омерзительно. Ты подбиваешь ее на такие вещи.
– Я подбиваю ее?!
– У Марни проблемы с алкоголем.
– Ага, она хочет выпивать, а ты ей не позволяешь.
– Да нет же, тут все дело в тебе, – рявкнул он и указал коротеньким пальцем в мою сторону. – В таком состоянии с ней могло произойти все что угодно!
Я медленно повернулась к Марни. Она стояла у окна и, придерживая одной рукой колыбель, смотрела в сад.
– Я не хочу, чтобы вы впредь виделись.
– Ого. Слушай, Тим, не стану отрицать: я в шоке.
– Как тебе не стыдно! Со своим телом ты можешь делать все что угодно, но с моим ребенком – нет! И с моей женой – тоже!
– А твоя жена не может делать все что угодно со своим телом?
– Конечно же нет! По крайней мере, пока кормит грудью нашего сына.
Я посмотрела на него так, как иногда смотрит на меня Дзынь: склоняя голову то влево, то вправо.
– Тим, что с тобой не так?
– Извини? – не понял он.
– Почему тебе так страшно допустить мысль о том, что у твоей жены может быть собственная голова на плечах?
– Я не позволю так разговаривать со мной в моем доме!
– Тогда давай выйдем, Адольф. Я скажу тебе это на улице.
Марни попятилась к колыбельке и ухватилась за край плетеной корзинки, как будто бы Раф был ее щитом. Мистер Арийская Нация шагнул в мою сторону.
– Рианнон, следи за базаром. Я не очень-то добр к тем, кто придумывает мне прозвища.
– Это ты про которое? Адольф? Да я тебя и похуже называла. Правда, Марни?
Он резко обернулся, чтобы посмотреть на нее.
Марни отрицательно замотала головой.
– Рианнон, пожалуйста, уходи.
Он навис надо мной, между нами было теперь не больше фута.
– Как еще ты меня называла?
Господи боже, да перестань ты, ведь он же меня убьет!
– Геббельс. Хайль Тимми. Тиммлер. И просто старым добрым прозвищем Мудак.
Его ноздри раздулись. Я приготовилась к тому, что сейчас из них вырвется пламя, но назад не отступила. Не дождется. Я вспомнила про Джулию – про то, какой она была в школе. Вспомнила про дедушку. Про Энтони Блэкстоуна в Прайори-Гарденз. Те же глаза – голубые. Та же улыбка – натянутая. Тот же запах изо рта – кислый. Те же мясистые кулаки, готовые ударить.
– Не стесняйся, делай что хочешь, – сказала я. – Не обращай внимания на всю эту фигню с беременностью. Я разрешаю. Ударь меня. Задуши. Я хочу, чтобы ты это сделал.
– Тим, остановись! – закричала Марни где-то далеко в тумане.
Но он не остановился. Он стал душить меня прямо тут, у них на кухне, под семейным настенным календарем.
– Покажи мне… кто ты такой на самом деле, – задыхаясь, проговорила я. Он сжал мое горло сильнее. – Ну же, детка, давай…
Он придвинул свое лицо вплотную к моему, так что я чувствовала жар, исходящий от его кожи, и ее соленый вкус.
– Вали. На. Хрен. Из. Моего. Дома. Тупая. Грязная. Сука.
После этого он разжал тиски, я согнулась пополам и закашлялась, прочищая дыхательные пути. Потом выпрямилась, с красным разгоряченным лицом, и улыбнулась ему.
– Сначала. Верни. Мне. Мою. Хренову. Пиццу. Сука.
Видимо, это моя улыбка его добила. Он распахнул дверцу духовки, рванул оттуда пиццу голыми руками и швырнул ее мне в лицо. Потом схватил пакет салатных листьев, разодрал его и высыпал мне на голову. Одну за другой пошвырял в меня все сладкие булочки, твердые, как пули. Ну, конечно, не совсем как пули, но они были замороженные, поэтому все-таки достаточно твердые.
– Вот. Получи. Свою. Пиццу. И. Больше. Никогда. Не. Приближайся. Ко. Мне. Моей. Жене. И. Моему. Сыну. Ясно.
Кстати, каждая точка в этой его фразе соответствовала одной замороженной булочке. В следующий раз буду знать, что надо покупать упаковку поменьше.
Он вытолкал меня на наружный коврик с надписью «Добро пожаловать» и захлопнул за мной дверь.
Я еще какое-то время стояла на ступеньках, выковыривая из волос обрывки салата, и слышала, как они оба орут – и Марни ему не уступает. Что за херня, мать твою. Да ты сам охерел, что ли. Да это твоя Рианнон охерела. Сука. Шалава. Удары. Захлебывающиеся вопли от него. Визгливый писк от нее. Плач ребенка.
Дойдя до конца улицы, я обернулась на дом. Марни была наверху. Стояла у окна в спальне и задергивала занавески. Увидела меня. Я подождала. Занавески задернулись, она исчезла.
Когда я вернулась, по телевизору показывали выпуск «Кошмаров на кухне», который прямо идеально описывал мою ситуацию. Сын делал все для того, чтобы загубить бизнес, а у его родителей тем временем возникли серьезные проблемы со здоровьем, и компании грозило банкротство. Гордон чего только не испробовал. Отправил парня лечиться от алкоголизма, провел у них в ресторане ремонт, разработал целое новое меню, даже купил им новые кассовые аппараты. Но все напрасно: ничего не менялось. У сына дела шли все хуже. У отца случился сердечный приступ. Посетители жаловались на медленное обслуживание. В конце концов Гордон просто ушел.
Видимо, иногда только это и остается.
Суббота, 8 декабря
Бог забавляется. Прислал мне корабли – целую кучу, не меньше ста штук – в виде Рождественской флотилии Монкс-Бея, ежегодного мероприятия, которое проводят в одну из декабрьских суббот после захода солнца. Каждую лодку в гавани украшают гирляндой, и судно плывет, производя сигнальные гудки и оглушая окрестности песнями Нодди Холдера.
Для жителей Монкс-Бея флотилия, безусловно, была главным событием года. Посмотреть на нее приходили буквально все. Настоящий семейный праздник.
Вот, наверное, почему я чувствовала себя настолько не в своей тарелке.
Вдоль гавани раскинулся рождественский рынок. Киоски, обычно торгующие жареной рыбой с картошкой, трансформировались в ларьки с каштанами и эгг-ноггом, и тут же повара переворачивали на шкворчащих жаровнях сосиски, ловко подбрасывали блины и мотали в медных бочках клубки сахарной ваты. Был тут и возведенный к праздникам каток, и светящийся в темноте мини-гольф, и гигантский надувной стеклянный шар с бумажными снежными хлопьями, в котором желающие могли сфотографироваться. Мама, папа, сестры, собака. Хор ЖМОБЕТ исполнял рождественские песнопения и гремел благотворительными ведерками. Я щедро пожертвовала в пользу животных и бездомных, но вот закрытие городского бассейна меня, как бы сильно я ни старалась, вообще не колышет.
Плод дорос уже до размера кокоса, и, представьте себе, преодолев рубеж тридцать первой недели, я дошла до того, что не могу стоять на ногах дольше двадцати минут. Я начинаю как-то проседать. Вешу уже примерно как слоновий детеныш, а спина болит так, будто я неделю напролет грузила ящики.
Когда я поняла, что ноги у меня вот-вот вспыхнут синим пламенем, я опустилась на швартовую тумбу на пристани и потерла разболевшийся живот.
– Милая, что случилось? – спросила Элейн. – Плоховато?
– Ага, – буркнула я. – Херовато.
Мы сидели на разных швартовых тумбах и смотрели, как корабли неумолимо проскальзывают мимо – похоже на игру «Морской бой». Дзынь запрыгнула мне на колени, но тут же спрыгнула обратно, потому что вместе с животом ей там было не уместиться. Запрыгнула вместо меня на Джима.
– За доброе Рождество и за то, чтобы наступающий год был к нам добрее, – провозгласил тот и чокнулся с нами обеими стаканом эгг-ногга.
– Не хочу думать про следующий год, – вздохнула Элейн, отхлебнула из своего стаканчика и тут же выплеснула свой напиток в гавань. – Фу, свернулся! Рианнон, не пей!
Она забрала у меня стакан и мой коктейль тоже вылила.
– Ну ладно, давайте не будем думать про следующий год, – сказала я. – Важно не то, что случится в будущем, а то, что происходит Сейчас.
– Хорошо сказано, – улыбнулся Джим, поднимая бокал. – За сегодняшний день!
Элейн похлопала меня по животу и уже приготовилась было что-то сказать, но со вздохом передумала и промолчала.
– Так, ладно, – сказала я. – Я, пожалуй, пройдусь по магазинам.
– О, я пойду с тобой.
– Элейн, мне нужно пойти одной, – остановила я ее. – Ну, знаете, сюрпризы…
Она просияла.
– А! Понимаю. Ну хорошо, милая, тогда увидимся дома.
«Важно не то, что случится в будущем, а то, что происходит Сейчас» – собственная фраза преследовала меня все время, пока я ходила по городу. «Сейчас» я пыталась смириться с предстоящим Рождеством. «Сейчас» я пробовала съесть сладкую вату. «Сейчас» я шла вдоль гавани и смотрела, как скользят по воде кораблики и люди на палубе чокаются бокалами и любуются фейерверками, взлетающими над пристанью. «Сейчас» я стояла и слушала, как ЖМОБЕТ безжалостно перевирают «Я узрел три корабля» и «Дитя Марии».
Я очень старалась почувствовать радость, ощутить, что вот это все – нормально и больше мне ничего не надо. Что оглушительная нарочитая веселость джингл-беллсов и других рождественских хитов, несущихся из каждого, мать его, магазина, – это и есть именно то, что мне хочется сейчас слышать. Что при виде моей подруги Марни, гуляющей с Тимом, который держал ее за руку так, будто она прикована к нему наручниками, мне не захотелось завопить.
Но вместо всего этого я ощущала лишь изжогу и боль в ногах. А еще женщина в горчичном свитере не придержала передо мной дверь на входе в «Бутс». И мужчина в коричневой куртке промчался мимо и задел меня. А мужчина в магазине ирисок не предложил мне пакет. А педофилка Сандра Хаггинс ела яблоко в карамели и любовалась флотилией – и в глазах ее отражались праздничные огни. Она подергивала плечами под Элтона Джона. Сумочка новая. Улыбалась подружке – и подружкиному ребенку.
Подружкин ребенок. Подружкин ребенок. Ее подпускают к детям. После того, что она сделала. Интересно, подружка вообще в курсе, кто она такая? Она знает, что эта женщина творила в прошлой жизни?
Нет, не в прошлой жизни. В этой, сука, жизни!
«Ак-цен-ти-руйся на положительном, лик-ви-дируй отрицательное, отвечай лишь утвердительно, а прочее считай вредительным»[673].
Почему хор это поет? Это ведь не рождественская песня.
Я заскочила в туристическое бюро – успела за десять минут до закрытия и получила целую охапку рекламных проспектов для выбора рождественского подарка Джиму и Элейн. Бюджетный тур по Австралии. Круизы. Потом полистаю и что-нибудь выберу. Возможно, Калифорнию. Хочу, чтобы Джим увидел суперцветение. Представляю, какое у него будет лицо.
Кестон наконец ответил на мой звонок – кажется, я набирала его уже семнадцать раз с тех пор, как мы виделись в Доме с колодцем. Мне показалось, он не очень расположен к болтовне.
– Рианнон, ты должна мне довериться. Я все сделаю.
– Я должна понимать, что происходит. Что с Жерико? Где мои новые документы? Фотографии нормально получились? Ну да, парик слегка потрепанный, но лучшего я не нашла.
– Да-да, дело двигается, я же говорил тебе, что на это потребуется время.
– Я видела Сандру Хаггинс на флотилии. Она была с ребенком.
– Одна?
– Нет, с подругой. Думаю, это был ребенок подруги. Но все равно.
– Не приближайся к ней. Я серьезно.
– Она выглядела такой довольной. Какое она имеет право, а?!
– Рианнон, прошу тебя, оставь ее в покое. Звони мне только в случае экстренной необходимости, договорились? Я свяжусь с тобой, когда у меня будет новая информация. Сиди и не высовывайся.
Меня продолжали терзать сомнения по поводу Кестона. Ну да, он знал папу, они дружили и вместе делали нехорошие вещи, но ведь при этом он был детективом. А я – серийной убийцей. На его месте я бы наверняка захотела меня схватить. Захотела бы этой славы. Что, если он только притворяется таким добреньким, чтобы подойти ко мне поближе и поймать?
У него оставались друзья в полиции. Интересно, он приносил присягу и клялся защищать, служить и все такое – или так делают только в кино типа «Полицейской академии»?
Не знаю. Да еще эта мамнезия – черт бы ее побрал, думать толком не получается. Эй, ты, может, поможешь, а? Подбрось идейку!
Как я тебе помогу? Чего ты от меня хочешь? Ведь я всего лишь кокос!
– Мне стоит доверять Кестону Хойлу?
Может быть. А может, нет.
– Помогла. Спасибо.
Я не могу думать ни о чем, кроме ирисок, которые лежат у тебя в сумочке. Ты про них не забыла?
Четверг, 13 декабря
1. Водители грузовиков, которые едут по средней полосе с той же скоростью, что и тип на внутренней полосе, так что тебе их ни за что не обогнать.
2. Люди, которые в ответ на лайк вступают с тобой в переписку.
3. Люди, которые бегают ультрамарафоны: с каких это пор человеку стало недостаточно просто пробежать марафон и уже успокоиться?
Мне кажется, Кестон и инспектор Жерико сегодня где-то здесь, в городе, и оба надо мной смеются. Куда бы я ни пошла, всюду слышу смех. Он меня прямо-таки преследует. Я слышала его из сливного отверстия в душе, когда нагнулась вытащить оттуда ком волос. И в шуме волн, разбивающихся о берег. И в голых ветвях, раскачивающихся в саду. Кестон велел ему не звонить, говорит, что все под контролем, но это ужасно – не иметь никаких новостей. Когда нет новостей, это значит «возникла проблема». Когда нет новостей, это значит, вернулся рак и пробрался к нему в мозг.
– Папа, пошли мне знак! Где ты?
Я спросила у Кестона, что там с Жерико, но он ушел от ответа. Сказал, чтобы я держалась подальше от Хаггинс («Не приближайся к ней. Я серьезно»). Почему? Какое ему дело до Хаггинс? Ведь он ненавидит педофилов так же сильно, как и я. Он половину своей карьеры посвятил охоте за ними, вместе с друзьями избавлялся от них, а потом, пользуясь служебным положением, успешно заминал дела.
Может быть, он пытается защитить тебя от тебя самой?
Может быть, его и в самом деле прислал ко мне папа, и он всего лишь обо мне заботится, как и говорит. Но я не могу держаться на одних только «может быть». Не могу полностью ему доверять. Не могу рисковать. Единственный человек, которому я безоговорочно могу доверять, – это я сама.
О, ну, это обнадеживает.
Сегодня опять делала УЗИ: во время двух последних приемов размеры живота были слишком маленькие, и акушерка решила убедиться, что все в порядке. Все хорошо, и плацента вроде бы уже там, где надо (раньше была не там). Еще она опять измерила мне давление и сделала анализ мочи – все в норме, – и сердцебиение у ребенка такое мощное, ну чисто лошадь стучит копытами по дороге. Почему-то пинается она все сильнее, похоже на внезапные удары тока. Можно подумать, я повсюду ношу с собой «карате-пацана». На УЗИ ребенок показался мне просто гигантским – уже совершенно настоящий человек.
– Вот ужас-то, – сказала я.
– Не ужас, а ваша дочка, – сказала Сука Акушерка. – Она уже на одну пятую готова.
– Это что значит?
– Это значит, что она уже почти в правильном положении.
– В правильном положении для чего?
– Для того, чтобы выйти.
– ВЫЙТИ? – закричала я. – Но ей еще рано выходить. Ведь мне рожать в феврале. Еще не пора. Она умрет!
– Нет, голова часто принимает правильное положение уже на этом сроке, это абсолютно нормально, не беспокойтесь. Кстати, как проходят ваши занятия на курсах?
– О, просто чудесно, – сказала я. – Столько нового там узнаю.
– Сейчас вам надо стараться почаще отдыхать. Не перетруждайтесь. Ей нужно продержаться внутри как можно дольше.
– А если я буду напрягаться, она может выпасть?
– Не знаю, как насчет «выпасть», но излишняя активность может спровоцировать начало родов, – засмеялась акушерка. – Но не волнуйтесь, сначала вы получите предупреждение!
– За сколько времени?
– Постарайтесь не слишком из-за этого переживать. Вы уже решили, кто будет сопровождать вас в родах?
– А, да. Видимо, моя подруга Марни. Она недавно сама родила. Так что я хотела бы попросить ее – она ведь уже в теме.
– Отличная мысль.
Конечно, я не смогу попросить Марни. Она ушла из моей жизни так же быстро, как в ней появилась. У меня совсем никого нет. Я вышла из клиники через боковую дверь и, когда проходила мимо высоких окон, увидела себя во всей красе – заваленная назад спина, утиная походка вперевалочку, как будто обделалась, – уродство из уродств. Просто отвратительно. Полная жесть.
Сегодня болят ребра. Спина тоже по-прежнему болит, но не так сильно, как ребра. И лифчик жмет. Сука Акушерка сказала, что мне нужны лифчики получше, без косточек, так что я накупила себе в «Марксе» целый ворох. А еще она рекомендовала «постараться есть побольше черники».
Также купила в «Бутсе» мыло для купания младенцев. С запахом лаванды, потому что на него была скидка. А еще крем от зудящего живота – оказывается, и такое тоже бывает: Синдром Зудящего Живота. Увидела хорошенького розового кролика: во все стороны гнется, в одной ноге погремушка, а на другой – блестящая розовая вышивка «Счастливый Кролик». Прижала к носу: он был мягкий и пах лавандой. Бросила его тоже в корзинку. Будет хоть одна игрушка, которая не была выбрана и одобрена Элейн. Какая-то старушка меня узнала – видела месяц назад в новостях.
– Я смотрю, начинаете гнездоваться? – улыбнулась она, сунув свой огромный клюв ко мне в корзинку.
– Да нет, просто на это скидки были.
Она присмотрелась к пакету из «Маркса» с лифчиками.
– А я думаю, все-таки начинаете. Это так волнительно – заниматься подготовкой, ведь правда? Я очень хорошо помню. К рождению ребеночка ваш муж уже выйдет из тюрьмы?
Я позволила себе на три секунды переместиться в ее сознание – туда, где я была беременна ребенком Крейга, где мы с ним были женаты, как и планировали. Как будто бы его в любой момент освободят и отпустят домой, и мы вдвоем переедем в Медовый коттедж, как и собирались.
– Он мне не муж, – произнесла я наконец.
Она снова посмотрела на мой живот. Я почувствовала, как руки сжимаются в кулаки: мне показалось, что старушка сейчас ткнет мне в живот пальцем. Если бы она так сделала, я бы содрала с ее плоти древнюю пергаментную кожу и намотала себе на шею вместо шарфика, но, на ее счастье, старушка удержала свои артритные пальцы при себе.
– Ну что ж, всего вам доброго, – улыбнулась она во все зубы. – Материнство – самая важная работа в жизни женщины.
Я не ответила, но она все равно уже ушаркала в направлении прокладок «Тена».
Когда я расплачивалась, из кошелька выпала визитка. Чтобы поднять ее с пола, пришлось расклячить ноги, как это делают жирафы. Это была визитка, которую вручила мне Хитер: «Адвокаты Уэрримен и Армфилд» – и сбоку – отпечаток золотой гондолы.
Вернувшись домой, я сразу ей позвонила. Она ответила на первом же гудке.
– Хитер, это Рианнон Льюис. Вы сейчас свободны? Мне нужна ваша помощь.
– Слушаю, – сказала она.
Вторник, 18 декабря
1. Люди, которые хреново паркуются.
2. Люди, которые охотятся ради интереса.
3. Люди, которые называют беременных «мамочками» (то есть Джим).
4. Реклама йогуртов с Николь Шерзингер.
5. Люди, которые производят йогурты.
Сегодня звонила Серен. Разговор получился недолгий.
– В общем, Коди сегодня гуглил строительную компанию Крейга. Хотел узнать о нем побольше, – сказала она – голос не так уж и дрожал.
– А, да?
– И он прочитал, что… что Крейг в тюрьме. За несколько убийств. – Тут она запнулась, дыхания не хватило.
– А, да?
Молчание.
Тут дыхание к ней вернулось.
– Рианнон, что ты, мать твою, наделала?!
Четверг, 20 декабря
Сегодня Джим и Элейн принесли с чердака рождественские украшения, и мы стали наряжать дом. У Уилкинсов существуют кое-какие традиции в отношении украшения дома и вообще празднования Рождества. Одна из этих традиций – мягкие игрушки: Элейн усаживает по одной в углу каждой ступеньки лестницы и обматывает перила переплетенными листьями падуба и плюща, только что из сада. Другая традиция – первый праздничный кусок пирога непременно съедать, запивая бокалом шерри, которым они «чокаются» с ангелом, сидящим на макушке елки, – этого ангела Крейг сделал сам, когда ему было семь.
Еще, наряжая елку, они любят смотреть конкретный рождественский фильм – ужасную телеверсию «Рождественской песни» из семидесятых. Я оценила его иронию. Возможно, для того чтобы я просветлилась, мне должны явиться духи всех людей, которых я убила. Возможно, Эй Джей, который мне постоянно снится, именно это мне и хочет сказать. Может, я исправлюсь, только когда увижу собственную могилу.
А может, в жизни не все так просто.
Прибежала Дзынь с лестничным украшением в виде Санты в зубах и ни за что не желала отдавать его Элейн, которая принялась гоняться за собакой по всему дому.
– Придется ей его подарить, Эл, – засмеялся Джим, глядя, как Дзынь на полных парах вылетает из комнаты. Я уже несколько месяцев не видела, чтобы Элейн так хохотала.
Где-то в самом центре тела что-то вдруг потянуло – я было подумала, опять возвращается ужасная изжога, которая мучила меня в первом триместре, но нет, это была не она. Это было осознание того, что в параллельной вселенной, о которой я постоянно думаю, моя жизнь была бы вот такой. Это были бы мои настоящие свекр и свекровь, и мы по-настоящему, как обычно, наряжали бы с ними елку и дом, и в комнату в любую секунду мог бы войти Крейг, он подхватил бы Дзынь на руки и стал бы чесать ей ребра – она обожает, когда он так делает. А потом он подошел бы ко мне, погладил бы живот, мы бы обнялись и уселись смотреть «Подарок на Рождество» или какое-нибудь другое идиотское рождественское кино, которое все смотрят, притворяясь, что это совсем даже и не дерьмо, окончательное и бесповоротное.
Подделка. Вот что происходит сейчас в этом доме. Подделка. Пластмассовое фуфло. Полное ведро отборного вранья.
Я вся извелась, бесконечно думая об этой самой параллельной вселенной, потому что ведь я же понимаю, что от реальности до нее как до луны.
Сверхдружелюбный Тролль Эрика заскочила на минуту посреди процесса украшения – поблагодарить меня за совет с ее «Светлячком Пипом» и сообщить – восторженно и чересчур активно поглаживая мое правое предплечье – о том, что с ней «вот-вот подпишет контракт одно издательство».
Я держалась на удивление собранно и говорила правильные вещи – всякие там «молодец» и «как я рада», – но мозг мой при этом шипел, будто его швырнули на раскаленный кирпич. В руках я держала нитку мишуры, и к тому моменту, когда мне наконец удалось выпроводить Эрику, мишура почти окончательно облысела.
Я выглянула в окно проводить взглядом Эрику, удаляющуюся по садовой дорожке, и тут заметила инспектора Жерико: она сидела на стене волнореза и смотрела на меня. На ней была та же юбка, что и в прошлый раз, когда она к нам приходила, но сумочку на этот раз она взяла другую – темно-зеленую и украшенную маленькими замочками. Не знаю, важно ли это, но одежда – это единственное, из чего я могу черпать информацию о ней. Больше она ничего о себе не рассказывает. Я прикрыла за собой дверь.
– Вы снова здесь, инспектор? – спросила я, переходя через дорогу. – Это уже напоминает помешательство.
– Я не отниму у вас много времени.
– Очень хорошо, только давайте прогуляемся? – попросила я. – Свекровь наверняка наблюдает за нами в окно, и не хотелось бы, чтобы у нее под самое Рождество случился очередной нервный срыв.
– Конечно, – сказала она и пошла со мной рядом. – Я подумала, что вам будет интересно узнать: меня на какое-то время отстранили от работы над вашим делом. Поступила жалоба, и в данный момент ее рассматривают.
– Жалоба от кого?
– Я не знаю.
Чтобы дышать, приходилось сражаться с сильными порывами ветра, которые хлестали нас со всех сторон.
– Вы приехали в такую даль только для того, чтобы сообщить мне об этом?
Она остановилась, облокотилась о стену и устремила взгляд на море. Поза была расслабленная, я привыкла видеть ее другой: упрямой и прямой. Расслабленность ей не шла.
– Рианнон, к убийцам я отношусь с наименьшей степенью уважения. Чем бы они ни оправдывали свои действия. Это не им предстоит сообщать матерям, мужьям и детям их жертв, что их дорогой человек домой уже не вернется. Эту чудовищную обязанность они перекладывают на меня.
– И?
– После Рождества я обязательно вернусь к вашему делу и во что бы то ни стало докажу, что Крейг Уилкинс невиновен. – С этими словами она выпрямилась и мрачно на меня посмотрела. – Я знаю, что у вас имеются влиятельные друзья, но все, что погребено, рано или поздно выходит на поверхность. И начинает вонять.
– Насколько я понимаю, в данной ситуации вы не должны со мной разговаривать? – спросила я, разворачиваясь к ней. – Раз уж вас отстранили от следствия?
– Я хотела сказать вам в лицо, что между вами и мной еще ничего не кончено.
– Вы могли бы позвонить.
Она покачала головой, лицо озарила очень странная улыбка.
– Я знаю, кто вы. И, даже если на это уйдет остаток моей земной жизни, я это докажу.
– Насколько я понимаю, у вас были бы большие неприятности, если бы кто-нибудь узнал, что вы приехали ко мне и вот так угрожаете? Угрожаете беременной женщине, у которой в жизни не было ни единой судимости.
– Я не угрожаю вам, Рианнон. Я вам обещаю.
– Обещаете что?
– Что обязательно буду рядом, когда за вами захлопнется дверь камеры. Я услышу щелчок этого замка, даже если это будет последнее, что я услышу в своей жизни.
На этот раз выпрямилась я и мрачно посмотрела ей в глаза.
– Нет, не это будет последнее. Последним в своей жизни вы услышите мой голос. Мой смех.
– Я поймаю вас точно так же, как когда-то поймали вашего отца.
– Меня ждут родные, мы готовимся к Рождеству, – сказала я, развернулась и зашагала обратно в направлении дома Джима и Элейн, обернувшись на прощанье: – Наверное, и ваши тоже вас ждут?
Она снова улыбнулась своей странной улыбкой.
– Наслаждайтесь каждой минутой, Рианнон.
– И вы, инспектор, – крикнула я в ответ. – С Рождеством.
Воскресенье, 23 декабря
1. Женщина на красной «хонде», которая на пешеходном переходе ни с того ни с сего обругала меня в окно. У нее явно серьезные проблемы с торможением. И с чихуахуа. И с людьми, которые переходят дорогу.
2. Мужчины, которые присвистывают вслед женщинам, сидя в машинах, – нельзя ли, пожалуйста, уточнять? Что конкретно вам понравилось – «классная собачка», «классные сиськи» или «классная жопа»? Мне надо знать, чтобы как-то строить планы на жизнь.
3. Люди, которые приносят с собой на службу младенцев, встают в проходе передо мной, и в итоге младенцы всю службу торчат у них из-за плеча и таращатся на меня.
Помните тот момент в фильме «Девять месяцев», когда до Хью Гранта наконец доходит, каким безнадежным засранцем он был, и он бросается заботиться о Джулианне Мур и их еще не рожденном ребенке? И вот она видит детскую, которую он оборудовал, и все такое идеальное, везде плюшевые игрушки, и играет такая волшебная музыка, и Джулианна вся из себя преисполненная любви и благодарности, со слезами на глазах. В моем случае ничего такого не произошло.
Основными цветами родители Крейга выбрали лимонный и белый. Все одобренные Элейн мягкие игрушки сидят в рядочек в одобренной Элейн кроватке под одобренным Элейн мобилем. Окно все в рюшечках из лимонных занавесок и оборудовано одобренным Элейн блокиратором для безопасности ребенка. В углу стоит лимонно-белое клетчатое кресло-качалка для кормления. Все очень мило, не поймите меня неправильно, – Джим даже сделал своими руками комод и пеленальный столик, который установили под окном, и теперь все вещи, которые мы с Элейн купили в «Бэйби-Уорлде», аккуратно рассортированы и разложены по коробочкам, и каждая коробочка подписана с помощью портативного принтера для наклеек, который Элейн купила в интернете.
Но это не моя комната.
И я сразу поняла, что в ней никогда не будет ребенка.
Я как смогла изобразила на лице полнейший восторг и, даже выдавила одну-две слезинки, пока обнимала их, – и, похоже, большего они от меня и не требовали. Я положила в кроватку розового кролика с погремушкой в ноге, но Элейн сочла, что он не вписывается в цветовую гамму.
– Может, его лучше в коляску? – предложила она и вернула кролика мне.
У меня внутри все съежилось.
Чувство вины, вот что это такое. Они так к тебе добры, а ты собираешься так ужасно с ними поступить.
Я твердо решила сегодня же вернуть Дом с колодцем на «Эйрбиэнби».
За первые двадцать минут появилось два запроса на бронирование: на конец января и на Пасху. У некоторых людей прямо ну ничего святого.
Ближе к вечеру мы с Джимом и Дзынь пошли на рождественскую службу в ЖМОБЕТ. Вход был платный, так что не впустить меня они не могли, но Элейн по-прежнему не желала их видеть, поэтому осталась дома и пекла фигурные пряники для елки. Каждому вручили самодельный апельсин «кристингл» с зажженной свечой внутри, и я прямиком направилась в конец ряда, ближайшего к органу, чтобы стоять рядом с Большеголовой Эдной и посылать ей лучи зла каждый раз, когда она перелистывает страничку либретто. К тому же я позаботилась о том, чтобы мой голос она слышала громче всех прочих.
Марни, Тим и Раф тоже были тут. Я помахала подруге, пока Тим нагнулся поправить подушечку под коленями, но она, как и следовало ожидать, демонстративно меня проигнорировала. Стала смотреть по сторонам и делать вид, будто ищет кого-то другого. Я, странным образом, по-прежнему ее за это не ненавижу. Если бы со мной так поступал кто-нибудь другой, я бы уже мысленно отпиливала этому гаду конечность или запекала его в пироге, но по отношению к Марни у меня таких чувств нет. Сегодня она выглядела какой-то совсем маленькой.
Служба была посвящена тому, что апельсин олицетворяет мир, красная ленточка, которой он перевязан, – это кровь Иисуса, сладости на шпажках для канапе представляют собой плоды земные, а зажженная свеча внутри – это Иисус, который и есть свет.
– Иисус символизирует надежду, которую дарит свет в темноте, – произнес викарий.
Я послала луч зла Эдне, которая вдруг резко заинтересовалась пятном у себя на юбке.
Дети из местного детского сада запели «В яслях далече», и викарий рассказал об «истинном значении Рождества». Потом, после самого долгого исполнения «Тихой ночи» в истории рождественских служб, все потянулись цепочкой по центральному проходу к выходу, чтобы огонь в апельсинах-кристинглах «обошел весь белый свет».
Мы прочитали «Отче наш». Поблагодарили викария за чудесную службу. Вышли из церкви, очищенные от всякого греха.
У церкви Джим встретил какого-то типа по имени Лен – знакомого по боулинг-клубу, с которым они не виделись с тех пор, как ему прооперировали колено, так что я стояла одна, как неприкаянная, и тут кто-то схватил меня за локоть и потащил в темноту за здание церкви.
Это была Марни.
– А, так ты опять со мной разговариваешь? – спросила я, неуклюже пробираясь за ней по траве в темный угол.
Мы остановились за высокой могильной плитой, возведенной в честь старого приходского священника, которого звали Эразмус Персиваль Бленкинсоп.
– У меня всего минутка. Пока он говорит с кем-то про футбол. – Она протянула мне подарочный сверток, перевязанный ленточкой. – Сейчас не открывай, дождись рождественского утра.
– А я тебе ничего не приготовила. Думала, мы больше не подружки.
Она помотала головой.
– Все нормально, я ничего от тебя и не ждала. Просто захотела тебе это подарить. И еще мне нужно сказать…
Она запнулась. Ее лицо едва освещали свечи, расставленные тут и там по погосту. Она мягко вздохнула, как-то прерывисто, будто плакала. И вдруг обняла меня так крепко, как никто никогда еще не обнимал.
– Что это?
– Я знаю, что ты сделала. В Кардиффе. И про Крейга тоже знаю. Я знаю, что это был не он.
– А.
– Тебе нравится это делать, да?
Я кивнула.
– Тебе нравится это делать с плохими людьми.
Я опять кивнула.
– Но откуда у тебя право решать, кому жить, а кому умирать?
– Ниоткуда, – сказала я. – Просто я вот такой человек. Но тебе я бы никогда не причинила зла.
Она отстранилась. Всмотрелась мне в лицо. Ее подбородок дрожал.
– Там, у нас в кухне, когда Тим тебя душил, я увидела его твоими глазами. Я никогда не могла дать ему отпор, а ты смогла.
– Ты тоже можешь это сделать, Марни.
Она покачала головой, на секунду задумалась и снова притянула меня к себе и обняла так, будто обнимает раз и навсегда. И я почему-то поняла, что это наше последнее объятие. Мы обнимали друг друга, пока из темноты не раздался оклик. Она напряглась и отступила.
– Ты пойдешь в полицию? – спросила я.
Она отрицательно мотнула головой, глаза цвета каштана наполнились слезами.
– Может быть, ты нужна миру, а может, нет. Я не знаю. Но ты – больше, чем то, что ты сделала. – На секунду она опустила взгляд на мой живот и сделала шаг назад, в темноту. – Мне надо идти.
– Куда?
Она попятилась и через секунду растворилась в тишине погоста, будто ее никогда и не было.
Когда мы с Джимом вернулись домой, Элейн бегала по потолку от волнения. Звонил Крейг.
– Я вам обоим на мобильные набирала-набирала, но ни тот, ни другой не подходил! Столько сообщений оставила! Почему вы не отвечали? Где вы были?
– Дорогая, мы были на службе, как и планировали. Ты забыла? Ты сказала, что хочешь доделать глазурь для мадеры, – сказал Джим, схватив ее за локти, чтобы она перестала вращать руками, как ветряная мельница.
Я подхватила Дзынь и прижала к себе. Она тоже была на взводе: Элейн тут без нас явно слетела с катушек и напугала собаку. Бедняжка у меня на руках тряслась мелкой дрожью.
– Элейн, ну мы же вам сказали, куда едем, – напомнила я.
– Он звонил. Я его наконец услышала.
– Что он сказал?
Сквозь всхлипывания было почти невозможно разобрать, что там она говорит, но, судя по всему, никаких тайн Крейг не раскрыл и только сказал, что скучает по родителям и желает им веселого Рождества.
– Он хотел поговорить с тобой, Рианнон, – шмыгнула носом Элейн, когда Джим устроил ее перед телевизором, где начиналось «Свидание вслепую», и выдал ей чай и таблетки.
– Неужели? – отозвалась я.
– Он перезвонит.
Джим сел рядом с Элейн на подлокотник кресла и потер ей спину. С момента ареста она впервые разговаривала с сыном.
– Как тебе вообще ваш разговор, Эл?
Она потрясла головой.
– Его голос! Я так по нему скучала!
В общем, пока она продолжала трястись в истерике, Джим держал ее за локти, а Дзынь жевала бычий хрен на линолеуме в кухне, я поднялась наверх и стала ждать второго пришествия Крейга на стационарный телефон. Ждать пришлось примерно полчаса. Я уже подумала, что у него кишка тонка, чтобы со мной поговорить. Но как раз тут-то он и позвонил.
– Крейг?
– Мама и папа с тобой в комнате?
– Нет, я наверху. Чего тебе нужно?
– Это ты убила Лану?
– Крейг, она покончила с собой. Не вынесла газетной шумихи.
Прошло примерно сто лет, когда он наконец взял себя в руки. Пока он шмыгал носом, я успела переодеться в пижаму.
– Что-нибудь еще?
– Это ты… – Он понизил голос до шепота. – Это ты подсунула банки?
– Нет, не я.
– Но ведь ты сказала, что…
– Я же «психопатка» и «ревнивая сука» – с чего бы мне делать тебе одолжение?
Я услышала глухой удар – возможно, кулаком о стену. Частое дыхание.
– Я сказал полиции, что это она. Как ты велела. Что теперь?
– Теперь можешь просто гнить за решеткой, – пожала я плечами.
– Если я что-нибудь значу для тебя, как отец твоего ребенка, ты сделаешь то, что должна сделать. Пойдешь в полицию. Я прошу тебя. Умоляю. Расскажи им все как есть. Иначе я за себя не ручаюсь.
– И что же ты сделаешь?
– Покончу с собой.
– Ой, да перестань. К Новому году тебя выпустят.
– Рианнон, я не шучу.
– Я тоже. Обещаю говорить тебе правду, только правду и ничего, кроме правды. И да поможет мне Господь.
Молчание.
– Я тебе не верю.
– Крейг, тебе там херово?
– А ты как думаешь?
– Да или нет, Крейг? Херово?
– Конечно, херово. Тут просто ад, сука ты тупая.
– Скажи: «Да, Рианнон, мне тут херово».
Раздался вздох.
– Да, Рианнон, мне тут херово, мать твою.
– Скажи: «Да, Рианнон, я тебе доверяю».
– Да, Рианнон, я тебе доверяю.
– Скажи: «Я предоставлю тебе самой вызволить меня отсюда, Рианнон, потому что в противном случае мои родители в опасности, и я это понимаю».
– Я предоставлю тебе самой вызволить меня отсюда, Рианнон, потому что в противном случае мои родители в опасности, и я это понимаю.
– Скажи: «Это не мой ребенок».
Молчание.
– Что?
– «Это не мой ребенок». Скажи.
– Но ведь он мой.
– Нет, не твой. Скажи это.
– Это… не мой ребенок?
– «Но мои родители все равно в опасности, поэтому я буду вести себя хорошо».
– Мои родители… в опасности… вести себя хорошо.
– А теперь повесь трубку.
Понедельник, 24 декабря
1. Люди, которые отправляют рождественские открытки тем, кто живет с ними в одном доме (например, Элейн).
2. Люди, которые отправляют рождественские открытки «Животу», «От Собаки» или «Почтальону» (например, Элейн).
3. Люди, которые говорят своим детям, что Санта-Клауса не существует (Хелен сегодня накатала целую телегу об этом у себя в Фейсбуке), – дайте вы им хоть немного поверить во все эти сверкающие штучки.
Чем больше я стараюсь не думать о Марни, тем больше о ней думаю. Если бы у нее не было Тима, думаю, мы бы могли поселиться вместе в Доме с колодцем, как Дорис Дэй и та девица в «Бедовой Джейн». Стали бы вместе растить детей. Вместе устраивать в доме уборку. Возможно, в параллельной вселенной так оно и есть.
Санта-Клаус заходил с утра пораньше – на придверный коврик упал белый конверт размера А4. Почерк на конверте разобрать невозможно. Я долго щурилась, всматривалась и примеряла вслух разные слова, на которые это могло быть похоже: Рисовое Мучно, Рядовое Лестно, Ресторан Лучше – наконец догадалась, что надпись расшифровывается как «Рианнон Лично», и распечатала конверт.
Кестон все сделал. У меня теперь полный комплект новых документов – новый паспорт, банковские реквизиты, запасные фотографии в дурацком парике Лайзы Миннелли из «Кабаре», а кроме того, данные счета, на который следует перевести деньги человеку, который изготовил весь этот фальшак. Помимо прочего я получила еще и новое имя, которое мне не нравится, но, думаю, главное сейчас – избавиться от Рианнон Льюис. По крайней мере, я старательно убеждаю в этом себя саму.
– Что это тебе прислали? – спросила Элейн, спускаясь по лестнице.
– Да так, рождественская открытка от сестры, – сказала я, заталкивая бумаги обратно в конверт. – Мне надо в город ненадолго, кое-что по мелочи докупить к празднику. Вам ничего не нужно?
Элейн дала мне список своего «кое-чего по мелочи», длиной примерно с рукав ее халата: все овощи на завтра, а еще специи, картофельный салат, коул слоу, яйца и «четыре пинты молока, чтобы нам тут продержаться» – как будто мы спускаемся в бункер или не знаю куда. Я заверила ее, что запросто донесу все сама.
И вот я вперевалочку, поминутно останавливаясь, чтобы отдышаться и почесать живот, потащилась в город – закончить приготовления к Рождеству, пока все не закрылось. Зашла на почту отправить две последние посылки: одну – детям Серен, другую – Фредди.
– Боюсь, милочка, к Рождеству уже не доставят, – сказала старушка за стойкой. – Теперь уже только к Новому году получат.
– Прекрасно, – сказала я.
По дороге домой я, как и планировала, зашла в турагентство, и там мне все оформили гораздо быстрее, чем я думала. Обратно я шагала новой пружинящей походкой и со стаканом латте с корицей из «Косты». Кофе снова был вкусным. И придумывать планы на будущее снова было приятно. Правда, внутри по-прежнему ощущалась дыра в форме Марни, но, возможно, я как-нибудь смогу ее обходить. Я в этом мастер.
Кстати о Марни: вернувшись домой, я не успела войти в калитку, как кофе был выдран у меня из рук одним напрочь обезумевшим нацистом.
– ГДЕ ОНА? – заорал Тим, затащив меня в калитку и с размаху швырнув на газон.
– Это что, блин, такое?! – выкрикнула я ошалело: он рывком поднял меня на ноги, схватил за лацканы пальто и принялся трясти, как будто надеялся, что ответ на его вопрос сейчас волшебным образом из меня вывалится.
– ГДЕ. МОЯ. ЖЕНА?
– А я откуда знаю?
– ГДЕ МАРНИ?!
– Да не знаю я!
– Не может быть! Она тебе все рассказывает!
– Она что, ушла от тебя? – спросила я и расхохоталась. – Ого! Не знала, что она на это способна!
– Она забрала с собой сына! – заорал он. – Моего сына!
– Ну ясное дело, чего ж тут удивительного.
Изо рта у него по-прежнему воняло чесноком. Интересно, он что, вообще не чистит зубы? Для бывшего военного как-то некруто. Если я что-то в чем-то понимаю, за такое должно быть наказание типа пятьдесят раз упал-отжался.
– Говори, где она, или, клянусь, ты об этом пожалеешь!
Его пальцы больно впились холодными костяшками мне в подбородок.
– Эй, это что тут такое происходит?
Мой рыцарь в сияющем кашемировом свитере – Джим – спускался с крыльца и двигался в нашу сторону, закатывая рукава. Следом за ним уже неслась Дзынь, тявкая и щелкая когтями по паркету в прихожей.
Тим выпустил из рук мой воротник, и я опять бросилась в объятья Джима, как в тот раз, когда он спас меня от злой прилипчивой детективши. Майн Фюрер, ясное дело, в ту же секунду включил фирменное обаяние.
– Сэр, моя жена пропала. Прошу прощения за то, что устроил здесь такую сцену в канун Рождества, но надеюсь, вы сможете войти в мое положение: я должен ее найти. Она психически нестабильна, и у нее мой сын.
Дзынь вцепилась Тиму в штанину, и он отшвырнул ее ударом армейского сапога. Ее это ничуть не смутило, она вернулась и продолжила на него набрасываться.
– Ну что ж, по-моему, очевидно, что Рианнон ничего не знает, поэтому я рекомендую вам покинуть территорию моего дома, пока я не вызвал полицию.
Джим крепко прижимал меня к себе и потирал мне плечи, чтобы я не замерзла.
Тим примирительно поднял ладони.
– Ухожу. – Он пристально посмотрел мне в глаза и, развернувшись, направился обратно к калитке. На ходу он бросил: – Если все-таки знаешь, лучше скажи, а то…
– Она не обязана ничего говорить, – крикнул ему вдогонку Джим. – Убирайтесь!
Тим закрыл за собой калитку и исчез.
После того как Джим благополучно завел меня в дом, я какое-то время тяжело подышала, чтобы прибавить драматизма перенесенной травме, а потом он поднялся к себе переодеться, а я пошла в гостиную. Из эркерного окна с видом на море я увидела Тима, сидящего на скамейке. Я могла бы просто позволить ему сидеть там и страдать. Упиваться своим несчастьем. Продолжать ломать голову над тем, куда девалась его жена. Это само по себе было уже нормальное наказание.
Но он ударил мою собаку. А тот, кто позволил себе такое, долго не живет.
Я тихо открыла входную дверь и выскользнула наружу, обхватив себя руками от холода. Я перешла через дорогу и встала перед ним, в подслеповатом луче фонаря и гирлянды из огоньков, раскачивающихся на соленом рождественском ветру.
– Я не уйду, пока не узнаю, – сказал он. – Если понадобится, буду сидеть здесь всю ночь. Ты должна меня понять, я в отчаянии. Мой сын, Рианнон. Он мне нужен.
– Понимаю, – сказала я. – Как ты думаешь, зачем я к тебе вышла?
– Она уехала за границу? Паспорт забрала. Она ведь тебе говорила, куда собирается, да? Наверняка говорила…
– Ты знаешь Дом с колодцем? На Клифф-роуд? – спросила я.
Он наморщил лоб.
– Тот, который на холме? Знаю. А что?
– Приезжай туда завтра в полночь, и я отведу тебя к ней.
– Почему там? Почему в полночь?
– Там все узнаешь, обещаю. Только не опаздывай.
Вторник, 25 декабря
1. Старики, вечно жалующиеся на молодежь, которая «не вылезает из телефонов».
2. Большеголовая Эдна из ЖМОБЕТ: я бы посоветовала ей засунуть свои советы себе в задницу, но боюсь, жировые складки этого не позволят.
3. Врач на сайте «Доктора Онлайн», который пишет, что младенцы в утробе пинаются «безболезненно».
4. Люди, которые зимой ходят в резиновых шлепанцах.
5. Вся королевская семья.
Проснувшись, первым делом обновила страницу Эй Джея в Фейсбуке: «Ребята, всех с Рождеством, с приветом из Китая! Это я на Великой стене!» Под постом уже тридцать три лайка.
День получился хороший. Не очень-то рождественский, несмотря на всю эту мишуру, огоньки и клюквенный соус, который в меня вливали, но все равно хороший. Только я, Джим, Элейн и Дзынь. Подарки мы разворачивали все вместе: Джиму я купила набор для строительства модели корабля, новую подушку под колени для работы в саду и книгу про войну в твердом переплете, которую он как-то упоминал.
– Ух ты, просто фантастика, как приятно, что ты запомнила. Спасибо, моя хорошая!
Элейн получила свитер, духи и крем для рук с тем же ароматом, а еще набор ароматических свечей.
– Ох, Рианнон, сколько же ты денег на нас угрохала! Вот спасибо!
Они подарили мне набор «Яблоневый Коттедж» – с огородом, садовой мебелью и вдобавок целой семьей панд (хорошо), блузку (ужасно), книги (две для молодых матерей, одну про первый год младенца и ежедневник с Сильванианами), духи, от которых я покрылась сыпью, браслет фирмы «Пандора» (не налез) и несколько DVD с фильмами, к которым я никогда не проявляла интереса.
– Спасибо, дорогие. Это все… очень мило.
За этим последовал неизбежный гигантский ужин, боли в желудке, фестиваль пердежа, пляжно-галечная прогулка с собакой и марафон телепередач, а дальше – леденящее душу предчувствие недели хронического несварения и заточения в компании друг друга.
Общий подарок на двоих я вручила им не сразу – дождалась, когда оба переоденутся в пижамы.
– Слушайте, я забыла про еще один ваш подарок, простите. Он тут в диван провалился, вот, нашла.
Я жестом фокусника извлекла белый конверт и вручила его Джиму.
– Еще подарок? – зевнув, удивился он. – Рианнон, да ты уже и так нас задарила.
– Да ладно, это так, ерунда. Откройте, посмотрите.
Я взяла Дзынь на руки, и мы вместе наблюдали, как они с любопытством распечатывают заклеенный конверт.
Элейн нахмурилась. Посмотрела на Джима, потом опять на билеты и, наконец, на меня.
– Это нам?
– Ага. Вы оба отправляетесь в спальном вагоне завтра утром!
Джим засмеялся.
– Дорогая, это неделя в Шотландии. Мы попадем на Хогманай[674]! О, Рианнон, ну это уже чересчур!
– Ничего не чересчур. Это вам в благодарность за то, что вы так заботитесь обо мне – и о Дзынь тоже. Мне бы хотелось хоть чем-то ответить на вашу доброту.
Элейн расплакалась.
– Но это ведь прямо завтра? Я же не успею собраться. Нужно упаковать чемоданы. И на кухне все вверх дном…
– Можно собрать чемоданы прямо сейчас, – предложил Джим.
– Конечно, а в кухне я потом сама приберусь, об этом не беспокойтесь, – сказала я.
Но она все продолжала придумывать непреодолимые препятствия.
– А как мы попадем на вокзал? Где оставим машину? Как жаль, что ты не предупредила нас заранее.
– Но ведь в этом и смысл подарка, Элейн! Это сюрприз! – сказала я. – Я отвезу вас утром на вокзал, так что о парковке можно не беспокоиться. А в Эдинбурге я забронировала для вас пятизвездочный отель и все, что нужно.
Элейн погладила Дзынь по голове.
– А когда мы возвращаемся?
– Первого января.
– А как же ты? А Дзынь? Кто будет за вами ухаживать?
– Я вполне в состоянии сама о себе позаботиться. А если мне вдруг понадобится помощь, у меня есть друзья, которым я могу позвонить. А Дзынь, если хотите, можете взять с собой – как тогда с Озерным краем.
– Дорогая, как ты на это смотришь? – спросил Джим, чуть не подскочив от восторга.
– Я не могу выгуливать ее так часто, как вы, – добавила я. – Возьмите ее с собой в Шотландию, покажите ей достопримечательности. В спальный вагон с ней можно.
– Да, – сказала Элейн, прижимая Дзынь к щеке. Дзынь лизнула ее в нос. – Конечно, мы можем ее взять.
Элейн вдруг уставилась на билеты, которые держала в руках, и Джим посмотрел на меня.
– Что такое, милая? – спросил он у нее.
– Ведь первое января – это уже следующий год. Я не хотела думать о следующем годе. Год будет непростой, да? Суд.
– Но это уже в следующем году, – сказал Джим. – А пока давай думать про этот.
Она всхлипнула, поперхнувшись слезами.
– Я всегда мечтала поехать куда-нибудь на Новый год. Спасибо, Рианнон.
Она нагнулась, чтобы меня обнять, но Дзынь обогнала ее и первая прыгнула ко мне в объятия.
– Ты уверена, что мы можем ее взять? – спросила Элейн.
– Конечно.
Подарок от Марни я развернула последним, пока Джим подбирал с пола оберточную бумагу и разглаживал, чтобы использовать заново на будущий год, а Элейн рылась в корзине для грязного белья, чтобы организовать вечернюю стирку. Это была книга – старый потрепанный экземпляр «Ветра в ивах» с подписью внутри на обложке, сделанной детской рукой:
«Собственность Марни Галло, 3-й класс»
Больше никаких приписок в книге не было, если не считать одного-единственного предложения на двадцать третьей странице, подчеркнутого красной ручкой:
«Таков был первый из многих дней, проведенных на реке Кротом, столь неожиданно изменившим свою жизнь»[675].
Я потом полдня из-за этого улыбалась.
Убедившись в том, что и Джим, и Элейн уснули, я выскользнула за дверь и поехала в Дом с колодцем. Отперла дверь черного хода, открутила болты на крышке из оргстекла и сделала себе чай. А потом пошла в гостиную и стала ждать. К 00:03 крыса моя была уже в ловушке и пищала оттуда как сумасшедшая.
– Выпусти меня отсюда! – гулко и с болью в голосе звучало из открытого колодца. – Я ногу, бля, сломал! Пожалуйста!
– Все будет в порядке, – крикнула я вниз. – В конце января сюда приедут арендаторы, и им наверняка захочется тебя оттуда вытащить, прежде чем заселяться.
Я бросила ему коробку шоколадного ассорти «Кэдберри».
– На твоем месте я бы постаралась их растянуть на подольше.
Тим принялся рыдать в голос, всхлипывания отражались от стен колодца, прерываемые частыми вдохами.
– Слушай, ну перестань, никакой трагедии не произошло.
– Да я… я тебя убью, мать твою! Сука, бля!
– Чур, сначала я тебя.
На ночь я в последний раз взяла Дзынь с собой в постель. Думала, она сделает как раньше и будет спать, свернувшись клубочком у меня на локте, но она решила иначе. Мы лежали примерно полчаса, когда она услышала, как Джим закашлялся, выбежала из моей комнаты и бросилась в его спальню. Я услышала, как она заскочила на кровать к нему. Там она и проспала до утра.
Среда, 26 декабря
1. Те, кто по сто лет возится на заправках. Получил бензин, заплатил за бензин – и вали! И не надо вот это все: латте, мешки угля для растопки. Просто катись, без разговоров.
Отвезла Джима и Элейн на станцию – вообще без проблем.
– Ты уверена, что справишься тут без нас? – спросил Джим, укладывая лежанку Дзынь и сумку с ее игрушками в багажник «Фокуса». – Скучать не будешь?
– У меня все будет просто супер, обещаю, – сказала я, помахивая связкой их ключей. – Сегодня в клубе «Рожаем вместе» рождественская вечеринка с играми. Я прекрасно проведу время, не волнуйтесь.
Конечно, все это была чушь собачья и паутина лжи. Ничего такого я делать не собиралась и ни с кем встречаться не планировала. Все мои мосты были сожжены – ни ЖМОБЕТ, ни клуба «Рожаем вместе», ни пренатальных подружек, ни Дзынь, ни семьи. Я осталась одна-одинешенька со своим огромным животом, и вот теперь мы гуляли под дождем.
Было нелегко прощаться с Дзынь на станции, но она, похоже, вообще не напряглась. У меня подступил комок к горлу, когда я потерлась щекой о ее бархатное ухо, но ей куда важнее было поскорее забраться на руки к Джиму, поближе к карману для очков, в котором хранятся куриные вкусняшки.
Вернувшись, получила сообщение от Кестона: «На 31.12 все готово. Заеду в 17:00. Вылет в 19:45. Не отвечай. От телефона избавься как можно скорее».
Сообщение было, конечно, максимально ободряющее – примерно как ароматерапия в палате раковых больных, – так что я полдня прострессовала.
Клуб «Рожаем вместе» выложил в Инстаграм общую фотографию: все в рождественских свитерах и бумажных колпаках сидят перед профессионально декорированной огромной елкой в гостиной у Пин. Дети бегают вокруг в балетных пачках и пижамах-комбинезонах, а у Хелен такое лицо, как будто она только что обнаружила, что ее пирожок с мясом приготовлен без соблюдения правил справедливой торговли. На Клайве (муж Пин) фартук, и он размахивает огромной кухонной спринцовкой – можно подумать, он собрался оплодотворить весь мир. В компании несколько новеньких беременных – сплошь улыбчивые туповатые блондиночки, которых не воротит от всего этого дерьма. Вот такие будущие мамы им наверняка по душе.
После обеда пошла прогуляться – по переулкам и дальше вдоль моря. Было очень странно гулять без собаки. Почему-то чувствуешь себя свободным. Не нужно то и дело притормаживать, потому что Дзынь остановилась понюхать столб или пожевать покрытую росой траву. Можно просто идти, идти. За исключением нескольких семейных скоплений, решивших повыпускать на пляже кишечные газы рождественского ужина, на берегу практически никого не было, и магазины тоже не работали, кроме газетного ларька и кафе, которое рано закрывалось. Я купила газету – на первой полосе очередная голливудская звезда, которую поймали за член. Фуникулер был закрыт до Нового года, как и паром. Интересно, где мы с ребенком будем, когда они снова заработают.
Я не хочу уезжать.
Я зашла на погост. Никого. Ну то есть тел вокруг сколько угодно, но вот живых – никого. ЖМОБЕТ вечно жаловались на церковное кладбище, потому что городской совет не позволял им наводить там порядок и по углам вечно скапливался мусор и собачьи какашки, а некоторые каменные кресты у особенно внушительных могил не стояли вертикально, а были нарочно уложены на землю, потому что «в семидесятые одно надгробие рухнуло и кого-то придавило». Выглядело это не очень, но, видимо, ничего не поделаешь, а то ведь в наши дни люди только и ждут, как бы кого засудить.
С тех пор как я перебралась в Монкс-Бэй, я по этому погосту гуляла не меньше десятка раз, но раньше никогда не читала надписи на могилах и не задумывалась над тем, что все они означают. Ну могилы и могилы, чего тут такого. На многих было написано: «Помним, любим, скорбим», несколько раз мне попалось «Здесь похоронена моя любимая жена» и еще несколько – «С любовью и на долгую память о любимой сестре». На могильном камне Тэлботов – мужа и жены, которые умерли в начале века с разницей в один день, когда обоим было уже за восемьдесят, – значилось: «Придите ко Мне, все вы, и Я дам вам отдых».
Ты меня вообще слушаешь? Я говорю: я не хочу уезжать. Мы не можем просто взять и исчезнуть. А как же Джим и Элейн? А Дзынь? Ты им даже записку не написала.
И младенцы. Очень много могил с младенцами. Миллисента Огден – призвана в высший мир в возрасте одного месяца; Сесиль Уиллиам Хеймс – рождена усопшей в 1853 году; Сара Мэри Мактэвиш – умерла двадцати шести часов от роду. Дражайшая Джейн Каунселл была призвана вместе с матерью Беллой при родах, 1903. И близнецы – Кэтрин и Джон, – которые умерли «после нескольких вдохов».
Живот заболел и напрягся. Я продолжала ходить туда-сюда. Одно из надгробий увековечило память о морском капитане, павшем в Первой мировой войне, тело его так и не нашли, и вместо него земле была с почестями предана его капитанская форма. Верхушка надгробия заросла плющом, сквозь листья просматривались два маленьких кораблика, выгравированных в камне, и надпись: «Те, кто уходит в открытое море на больших кораблях, знают, что Господь управляет штормами на море… Но вот Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают. И рады они, потому что обрели покой, и Он приводит их в желанную гавань».
Опять чертовы корабли.
– Ну ладно, ладно, – сказала я. – Я поняла намек. С кораблями можно завязывать.
Я не поеду. Не хочу. И ты меня не заставишь.
Все, кто похоронен на этом кладбище, были любимы, по ним тосковали, а некоторые даже унесли с собой часть чьего-то разбитого сердца. Тут не было ни убийц, ни педофилов. Никому не пришло в голову выгравировать на могильной плите: «Здесь лежит уродское чмо, которое в полной мере заслужило боль, которую испытало в свои последние дни» – ничего такого. Хотя, думаю, муниципалитет все равно не допустил бы подобной эпитафии.
На некоторых могилах с захоронениями пятидесятых-шестидесятых годов были свежие цветы. Умерших до сих пор помнят.
Кто станет скучать по мне? Где меня похоронят? Кто придет ко мне на могилу и заплачет? Впрочем, я, вероятнее всего, к тому времени уже умру, так что какое мне дело?
Все скамейки намокли под дождем, так что я опустилась на скромную плиту Освальда Фаустинуса Гарленда, который «обрел вечный покой» в 1895 году. Ему было девятнадцать. Как Эй Джею. Если не учитывать урчащий желудок, чувствовала я себя здесь отдохнувшей и полной сил. У меня всегда так в присутствии смерти. Будто все остальное теряет значение. Затычка выдернута, и все дерьмо утекает прочь – а я остаюсь наедине с моим создателем, и мы вместе размышляем, что к чему.
– У нас все будет хорошо, – сказала я вслух. – Где бы мы ни оказались в итоге, мы справимся. Начнем с нуля. С новым именем. Больше никаких убийств – если тебе они так не нравятся. Я перестану этим заниматься. Найду счастье в чем-нибудь другом.
Молчание.
– Ты больше со мной не разговариваешь? Зачем ты опять делаешь мне больно?
Молчание.
– Нам пора. Дольше ждать опасно. Господи, ты меня сегодня просто замучила.
Тут боковым зрением я уловила какое-то движение и, обернувшись, увидела старушку с рождественским венком: плющ, красные розы, сосновые шишки, ветки остролиста, сушеные кружочки апельсина и вязанки палочек корицы. Это была Мардж-Слоновья-Жопа из ЖМОБЕТ. Она не очень-то любила вступать в разговоры, но на этот раз я слово в слово предугадала ее вопрос.
– С кем это ты разговариваешь, Рианнон?
– С Богом, – не задумываясь, ответила я. Кажется, ответ ей понравился.
– Понимаю. Я сама иногда с ним беседую, когда ищу ответа или подсказки. Хорошо отпраздновала Рождество?
– Нормально.
– Знаешь, на могилах сидеть нельзя, – сказала Мардж.
– Скамейки все намокли, – сказала я и почувствовала меткий удар боли, рубанувшей меня от задницы до пупка. – Но вообще тут все равно неудобно.
Я начала подниматься, и тут мне нестерпимо свело бедра. Мардж протянула одетую в перчатку руку и помогла мне встать. Я кивнула на венок.
– Вы сегодня в церкви дежурная по цветам?
– Нет, я пришла проведать Стэна. Каждый год прихожу на второй день Рождества. Сегодня одиннадцать лет, как его не стало. А я все прихожу и прихожу – тянет.
Мы пошли в направлении могилы Стэна – небольшого надгробия из черного мрамора, на вид совершенно нового и с вырезанными в камне золотыми буквами, из которых складывалось имя Стэнли Лоренса Пью, «Любимого Мужа Маргарет, Отца Эндрю и Джозефины. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним».
Мардж опустила венок на прямоугольник перекопанной земли, в которой лежало тело Стэна.
– Ты тоже к кому-то пришла?
– Нет, я просто гуляю.
– Одна?
– Ага. Мне иногда хочется побыть одной. Я не очень хорошо лажу с людьми.
– Ты все ж возвращайся в ЖМОБЕТ. Не обращай внимания на Эдну, Дорин и Нэнси. Они все равно никому не нравятся, мы просто их терпим.
Она с хитрой улыбочкой подтолкнула меня локтем.
– Почему вы так ко мне добры? Мы с вами в ЖМОБЕТ толком никогда и не разговаривали.
– «Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас».
– Пословицы и поговорки?
– Послание к ефесянам, четвертая глава, если память меня не подводит.
– Вы, наверное, живете по заветам Библии?
– Ну на что-то ведь надо опираться в этом мире. Держаться за что-то. Всем нам нужен какой-нибудь якорь.
Опять чертовы корабли.
Похоже, основная мысль всегда одна и та же: Бог все простит, если достаточно сильно его любить. Но я на такое не куплюсь. Очень хотелось бы в это поверить, но я не верю. Хотелось бы мне жить в мире, где все настолько просто: сделал что-нибудь плохое, а потом помолился – и все стерто, отмена. В мире, где люди, которых мы любим, дожидаются нас, сидя на облачке. Но это ведь не так. Лично я считаю, что можно только догадываться, что нас там ждет.
Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.
Ну вообще-то нет, я не прощаю.
И не введи нас во искушение.
А если все вокруг входят во искушение, мне что – смотреть и держать себя в руках?
Но избавь нас от зла.
А мне, пожалуйста, зла побольше.
Ибо мое есть царство.
И сила, и слава.
Во веки веков.
Аминь.
Я медленно стала уходить от Мардж. Боль в спине нарастала и уже напоминала резкие удары ножом.
– С Рождеством вас и всю вашу семью.
– И тебя тоже, моя милая, и твоего малыша. Благослови Господь вас обоих.
Я уходила от нее не потому, что меня изнурял резкий запах ее немытых складок. И не потому, что до меня опять и опять дотрагивалась ее расплывчатая толстая рука. Я уходила от нее инстинктивно, потому что не хотела, чтобы она догадалась, что со мной происходит, – не хватало еще, чтоб ей вздумалось мне помочь.
Все, я выбираюсь.
Едва я дошла до кладбищенских ворот, как что-то теплое потекло по обеим ногам.
Четверг, 27 декабря
Я, короче, рожаю. В гребаной, мать ее, больнице. И дежурит сегодня долбаная, мать ее, Сука Акушерка. Я надеялась на Мишти с ее мягкими руками, добрыми глазами и искренней заботой. А попалась в лапы этой пассивно-агрессивной татуированной гадине, у которой такой вид, как будто ее только что вытащили из чертова слэма где-нибудь на рок-концерте. Про-о-осто класс.
Растерянность? Сильная боль? Раздражение? Да, все на месте.
Сначала, значит, были эти самые воды, а потом началась разрывающая боль, как будто кто-то с равными интервалами кромсал меня ножом или топориком.
– Схватки с каким промежутком? – снова и снова повторял все тот же голос.
– Я НЕ ЗНАЮ. ПОЧТИ, БЛЯ, БЕЗ ПРОМЕЖУТКА, – озлобленно шипела я в ответ.
Голос принадлежал случайной женщине, которая прогуливалась вдоль моря с собакой. Собака нюхала то, что накапало из моих штанин.
Скорая не приезжала примерно тысячу лет, но, когда наконец приехала, события стали развиваться с благословенной быстротой. Я даже толком не поняла, как мы доехали, и вот двери кареты скорой помощи распахнулись, меня выкатили из нее на каталке и повезли в главный корпус больницы. В коридоре дрались двое алкашей, охранник их разнимал. Хлопали двери. Мигали огни. Воняло кофе и санитайзером для рук. Носильщики катили кровати. Коридоры были длинные, как черт знает что. Где мои штаны? А ботинки, блин, где?
Я не осознавала, что меня доставили в родильное отделение Центральной клинической больницы Саутгемптона, пока не увидела Суку Акушерку, которая стояла у раковины и мыла руки.
– Здравствуйте, Рианнон, ну вы рано собрались, подружки!
– Да уж, бля… – Я не могла вспомнить, как там фамилия у этой чувихи. Вурдалак? «Да уж, бля, Вурдалак»? Как-то странно звучит. – А-а, пожалуйста, обезбольте меня!
Меня вырвало – медсестра поймала рвоту в картонную коробочку, похожую на держатель для кофе навынос.
– Кому позвонить, чтобы приехали составить вам компанию?
– Никому. Никого нет. – Боль расходилась кругами откуда-то из поясницы – казалось, там раздирают и раздвигают кожу. – Твою мать, если так будет несколько часов, я не выдержу.
– Возможно, несколько часов и не понадобится, Рианнон, – сказала Сука Акушерка. – У вас уже полное раскрытие.
У меня все спрашивали и спрашивали, не хочу ли я, чтобы они кому-нибудь позвонили. А я все отвечала и отвечала, что нет, не хочу, но они мне не верили.
– Вы же все знаете, где находится ее отец, он в тюрьме! Я одна!
Я никогда еще не испытывала такой боли. Она набрасывалась на каждую мою мысль, каждую эмоцию и полностью ими овладевала. Пережевывала. Выжимала. Кроме этой нестерпимой боли, я больше вообще ни о чем не могла думать. Если попытаться ее описать, то, пожалуй, это похоже на самую ужасную в мире боль при месячных, которая сопровождается повторяющимися ударами в спину от Энтони Джошуа[676].
А еще задница у меня ну просто горела. И когда перед лицом возникла трубочка, я присосалась к ней раньше, чем меня успели об этом попросить, – буквально выдрала ее из рук Суки Акушерки. Какой прекрасный воздух. Вообще лучший из всех, каким я дышала в жизни. Я втянула его поглубже, потом выдохнула и вдохнула, еще раз вдохнула и выдохнула, и опять вдохнула, и опять, и никак не могла надышаться.
– Потихоньку, – сказала Кудрявая. – Вдыхаем спокойно, легко.
– Я что, сижу на костре? – время от времени снова спрашивала я. – У меня задница горит!
– Все идет как надо, вы просто молодец!
– Правда?
Прекрасный воздух продолжал поступать через трубочку. Горящую задницу будто окатило прохладной водой из горного ручья. Блаженство. Но недолгое. А за недолгим блаженством – опять оглушительная волна боли.
– Похоже, она ждать не собирается, – сказала Сука Акушерка, выныривая из-под белой простыни, которой мне прикрыли промежность. – Так, теперь дышим глубоко. На каждом выдохе представляйте себе, как будто отпускаете боль. У вас все получится, Рианнон. Повторяйте за мной: «Я смогу». Выдох. «Я смогу».
– Вдох я не смогу. Выдох я не смогу.
– Ну же, Рианнон, сейчас нам нужно поработать вместе.
– Нет. Работайте сами. Пожалуйста, не заставляйте меня. Я не хочу этого ребенка.
Я представляла себе, будто Крейг сидит в кресле рядом с кроватью, держит меня за руку, убирает мне волосы со лба. От него бы не было никакого проку – он бы каждые пять минут выходил покурить и звонил отцу. Но он бы был здесь. Единственное, на чем я могла сейчас сосредоточиться, – это его пустое кресло.
– Ну-ка, давайте, Рианнон, девочке нужна ваша помощь. Она же не может оставаться там вечно. Сделайте это для нее.
Я пыталась вспомнить все фильмы, в которых видела роды: женщины там глубоко дышали, тужились, пытались почувствовать себя в роли матери: «Девять месяцев», «Родители», «Чего ждать, когда вокруг одни только скучные суперсексуальные американские актеры и ты даже не помнишь, кого из них как зовут».
– Почему она так рано? Она ведь должна была родиться в феврале!
– Ну это же беременность! – воскликнула Сука Акушерка и хихикнула, как свинья из Looney Tunes.
– Спасибо, объяснили.
Оказалось, что наконец-то начать тужиться – это даже приятно. Телу хотелось тужиться, потому что оно понимало, что так я выталкиваю из себя боль.
– Так, дышим спокойно, глубоко, диафрагмой. И толкаем прямо вниз!
Тело работает само по себе, выполняет действия, о которых я не просила. А я просто следую за ним – тужусь изо всех мыслимых сил, продираюсь сквозь боль, истекаю потом.
– Это же-е-есть, – закричала я. – Я сейчас умру.
Я слишком сильно вдохнула газ из трубочки, и меня вырвало кому-то на волосы. К сожалению, не Суке Акушерке, а какой-то другой, которая пришла, чтобы тоже покопаться у меня в промежности. Ну что ж, впредь будет умнее.
Сука Акушерка на меня постоянно орала:
– Тужьтесь, вот так, уже почти, Рианнон. Еще один разочек – и готово!
Я вытолкнула из себя что-то – но не ребенка.
– Все хорошо, это мы уберем. А теперь еще разок, как следует!
Ощущение было такое, будто из меня сейчас выйдет сразу все: матка, легкие, ребра и ребенок – в общем, комплектом вся эта чертова хрень, перевязанная бантиком пуповины.
– Ну давайте, еще разок – как следует!
– Вы все время говорите: «Еще разок, еще разок», а я уже раз пятьдесят это сделала!
– Нужно прямо по-настоящему поднатужиться, Рианнон. Надо, чтобы вышли плечики, и тогда все остальное выйдет само собой. Просто один раз очень хорошо поднатужиться, как следует! Ну же, вот умница!
В общем, я поднатужилась как следует. Вложила в это всю свою нечеловеческую мощь. Поняла, что, если не сделаю этого, она застрянет – и, возможно, умрет прямо у меня между ног, а это совершенно неподходящее место для смерти, уж поверьте мне. Так что я вытолкнула ее из себя, чтобы спасти ей жизнь. Я сделала это ради нее. Сделала ради нее.
И все будто разом расступилось – она вышла наружу и очутилась у них на руках. Хор восторженных голосов повторял: «Вот молодец» и «Умница», – но все это были голоса взрослых. А того голоса, которого я ждала, слышно не было – тоненького крика, провозглашающего свободу. Было тихо. Одна из акушерок и двое докторов унесли ее в угол на маленькую плоскую кушетку.
– Что они делают?
– Помогают ей задышать, – сказала Кудрявая, звонко стаскивая перчатки.
– Почему она не дышит?
– Не волнуйтесь, сейчас начнет. Дайте ей пару секунд.
Я лежала, по-прежнему задыхаясь и широко раскинув ноги: выталкивала плаценту в подставленные руки акушерок. Они суетились вокруг моей промежности, отрывали полоски пластыря, выбрасывали пустые пакетики и собирали хирургические инструменты. А я все лежала там и в оцепенении смотрела в угол – ждала крика.
И тут он раздался – тоненький, будто писк крошечной птички.
И мое тело накрыло гигантской волной облегчения.
– А вот и она, – воскликнула Сука Акушерка. – Видите? Я же говорила, что все с ней хорошо. Просто небольшой шок. Это совершенно нормально.
Я была абсолютно не готова к этому чувству. Я не знала, что способна на это чувство. Сука Акушерка принесла мне ее обратно, и я не могла оторвать глаз от этого маленького писклявого комочка, абсолютно синего, извивающегося и уродливого, с перемазанным каким-то белым дерьмом лицом – маленьким, сморщенным и сердитым.
Вся в мать.
– Какая красавица, – сказала Сука Акушерка, укладывая эту трепыхающуюся рыбу мне на грудь.
Рыба тут же перестала плакать.
– Ну вот видите. Просто ей хотелось к маме, да, солнышко?
Я опустила взгляд на нее – мою дочь. Она прижимала крошечные ручки к подбородку, растопырив пальчики, отчего лицо ее казалось серединкой цветка. Эта маленькая девочка выросла у меня внутри помимо моей воли и заставила меня испытать чувства, которые я не хотела, которые даже в себе не подозревала. Она была частью меня. Состояла из моей кожи, моих костей, моих волос и моих ногтей. Мы были так крепко связаны друг с другом, что теперь отвязать ее от себя я бы не смогла, даже если бы захотела.
– Как назовете, уже знаете?
До этого момента все имена казались мне нелепыми.
– Айви, – сказала я. – Ее зовут Айви.
– О, здорово. Это в честь кого-то из родственников?
– Нет, это в честь растения[677].
Сука Акушерка кивнула.
– Прекрасно. Теперь ей на некоторое время придется отправиться в неонатальное отделение, чтобы мы ее немного подкормили. Надо немножко поднабрать жирку, да, солнышко? Мы ведь тебя так рано не ждали.
Айви уткнулась в меня носом, потому что она была теперь самостоятельная женщина и не собиралась слушать всяких самых умных с их дерьмовыми советами. Во мне была пустота, и вот, пожалуйста, – она. Теплая. Настоящая. С пульсом в крошечной груди. Меня всю так и трясло.
– Это адреналин, – объяснила Сука Акушерка. – Естественная вещь.
Айви открыла глаза, и я чуть не умерла от изумления.
– Ого-о! Не знала, что они так рано умеют открывать глаза!
– О да, и вы только взгляните на эти глазищи! – сказала она, отвлекаясь от моей промежности, которую приводила в порядок, – впрочем, я ничего не чувствовала. – Какие красивые!
– Папины, – сказала я. И снова почувствовала, как подкатывают слезы.
Сука Акушерка, конечно, продолжала думать, что это ребенок Крейга, – как и все люди на свете, за исключением Клавдии.
– А он хочет ее растить вместе с вами?
Я не ответила, и Айви у меня на груди заплакала. Я-то знала, что она хочет сказать. «Мой настоящий папочка умер. Это она его убила».
Марни говорила, что все сразу встанет на свои места. Просто раз – и готово! Как только я впервые увижу своего ребенка, я в ту же секунду пойму, чего мне всю жизнь не хватало. Но этого не произошло. В тот момент, когда она заплакала, я испытала лишь одно чувство – боль. Ужасную, нестерпимую боль в голове и груди. Я не слышала ничего, кроме ее крика. Плача. Звона разбитого стекла.
Я снова находилась в Прайори-Гарденз.
Ваза падала и разбивалась о паркетный пол.
С детского матрасика оглушительно капала кровь.
Деревянные балки скрипели под веревкой, которая болталась взад и вперед.
Мои мертвые друзья. Еще совсем малыши.
Горло сдавил спазм.
– Кажется, меня сейчас опять вырвет.
Я передала Айви акушерке.
– Заберите ее, пожалуйста, сейчас же!
Я схватила с прикроватного шкафчика пустую коробку из-под яиц.
– Если хотите, можете подержать ее еще какое-то время.
– Нет-нет, спасибо, – сказала я, трясущимися пальцами сжимая яичный лоток. – Вы сказали, ей нужно в неонатальное отделение.
– Да, какое-то время надо за ней понаблюдать. Не волнуйтесь, присмотр будет круглосуточный. Она в самых надежных руках. Вы уверены, что не хотите никому позвонить?
Айви не прекращала плакать. И не говорила мне почему. Дело во мне? Или в акушерке? Или она думает о своем папочке? Мне было жизненно необходимо, чтобы ее унесли. Я не могла дольше выносить ее присутствия.
– Клавдия. Можете позвонить Клавдии. – Я потянулась за сумочкой, лежащей в кресле, акушерка порылась внутри, достала телефон и дала мне. Я нашла номер и вернула ей телефон. – Это крестная ребенка. Вы не могли бы унести прямо сейчас, пожалуйста?
– Рианнон, вес хороший – пять фунтов и две унции. Очень добрый знак.
– Спасибо.
– На здоровье.
Изжога не отпускала меня до тех пор, пока акушерка не вынесла девочку за дверь и шаги не удалились в коридоре. Но крик младенца я перестала слышать, лишь когда они скрылись за вторым комплектом двойных дверей. И вот тут наконец настал покой. Настала тишина. И в голове все пришло в норму. Никаких звуков я больше не слышала. Я приподнялась и села в постели – одна, в полном покое.
И разрыдалась так, что чуть глаза на хрен не выпали.
Когда я проснулась в объятьях жестких накрахмаленных простыней и запаха дезинфицирующего средства, меня больше не трясло. И одна я больше не была.
В кресле рядом со мной сидело размытое светловолосое пятно – Клавдия.
– Привет, душа моя, ну как ты?
– Немного грустно, – ответила я.
– Значит, она решила поторопиться?
– Ага. Неудержимо рвалась наружу. Немножко мелкая поэтому.
Я энергично потерла лицо, чтобы окончательно проснуться. На правом запястье у меня был больничный браслет с именем и датой рождения – не знаю, кто мне его надел.
Клавдия принесла с собой розовый воздушный шарик и большой букет цветов – герберы и розы.
– Где она, в неонатальном отделении?
– Ага. А вам на работу сегодня разве не нужно?
– Отгул за переработку. Акушерка сказала, ты рожала одна.
– Ага.
– А что родители Крейга?
– В отъезде до Нового года.
– Ты бы мне раньше позвонила, я могла бы с тобой побыть.
– Зато вы со мной теперь.
– Да, и приехала с вещами. Пробуду столько, сколько тебе понадобится.
Я кивнула.
– Спасибо. Возможно, понадобится довольно долго.
Пятница, 28 декабря
1. Сандра Хаггинс.
УТРО – 10:00 – девять часов до ОТПРАВЛЕНИЯ
Мда-а-а, покакать после родов – это, оказывается, полный пипец. Спасибо всем, кто предупредил меня об этом небольшом приятном сюрпризе. Ощущение такое, будто выталкиваешь из себя здание парламента. В какой-то момент мне показалось, что я опять рожаю. Далось мне это в буквальном смысле потом и кровью, но Сука Акушерка сказала, что это тоже «входит в пакет удивительного состояния „беременность“».
– Да я поняла, поняла, только дайте мне поскорее пакет льда и надувной круг, чтобы на нем сидеть, – сказала я, нечеловеческим усилием воли стараясь не вмазать акушерке так, чтобы она улетела куда-нибудь на Марс.
Я по-прежнему жду, когда у меня прорежется материнский инстинкт, чтобы все остальное стало казаться ерундой и перестало бесить, но пока меня выводит из себя буквально все. Количество крови на каждой новой прокладке через считаные секунды после того, как я ее сменила. Сиськи – водопроводные краны. Плачущие младенцы в соседних палатах. Гоготание акушерок, которые стоят на сестринском посту, ржут, пьют чай из разнокалиберных кружек и обсуждают то, что видели вчера по телевизору. Врачи, расхаживающие туда-сюда, все из себя секси и с ужасно важным видом. Где обещанные эндорфины, которым уже пора бы меня охмурить? Может, выплеснулись вместе с ребенком?
Сегодня утром я при полном параде (в халате) и сексуальная настолько, что пора писать обо мне книгу «Пятьдесят оттенков рвотного», отправилась в неонатальное отделение проведать Айви. Там в пластиковых ящиках лежит несколько младенцев, все они подключены к трубкам и проводкам, и рядом с каждым сидят встревоженные мамы, папы и бабушки, некоторые укачивают своих, сидя в кресле. Айви я увидела сразу. Уткнувшись ей в макушку, лежал мой кролик. Я просунула руку через дырку в ящике и, положив ладонь ей на грудь, сквозь крошечный белый комбинезончик ощущала ее дыхание. Когда Дзынь была щенком, я тоже так делала.
Айви была вся в трубочках, а на голове – вязаная шапка размером не больше тех, которые надевают на вареное яйцо, чтобы не остыло. Дежурная врач сказала, что «вес хороший, но надо еще немного за ней присмотреть».
– А нельзя мне забрать ее домой и откармливать там? – спросила я.
– Нет, – ответила врач. – На какое-то время ей обязательно нужно остаться здесь.
– А сколько это?
– Трудно сказать, но она родилась несколько раньше срока, обычно в таких случаях требуется примерно неделя.
– Неделя? Я не могу ждать так долго.
– Но сейчас лучшего места для нее в самом деле не придумать. Может быть, хотите попробовать покормить ее грудью?
– Прямо у всех на виду?
– Вас это смущает?
– Я не хочу это делать здесь.
– Мы можем устроить так, чтобы…
– Я не хочу это делать. Я вообще не хочу это делать.
– Хорошо-хорошо, как скажете.
Айви была просто поразительно похожа на Эй Джея. Маленькое дрыгающее ручками и ножками доказательство моей вины. Ее лицо вдруг все сморщилось, как будто она собралась заплакать, и я было встала, чтобы уйти, но она тут же успокоилась и снова уснула. Я прижалась губами к самому ящику, чтобы только она одна меня слышала.
– Прости, что тебе не довелось встретиться с папой. Мне очень жаль, что так вышло.
Я погладила ее крошечную ручку – пальчики нежные, как лепестки, кожа гладкая, как цветки лаванды.
– Я не знаю, что ждет меня в будущем, Айви, – сказала я. – Но точно знаю: я не хочу, чтобы мое будущее стало и твоим. Не хочу, чтобы ты убегала и пряталась. Хочу, чтобы у тебя была крыша над головой и большой сад. И игрушки. И друзья. Если меня поймают, то посадят в крошечную комнатку. Мне нужен свежий воздух. Нужен сад. И еще мне нужно убивать. Я знаю, что тебе это не нравится, но уж такой я человек. А все эти люди, которые могут причинить тебе вред… Я должна заставить их страдать. Сильно страдать. Не такая мать тебе нужна. Ты достойна лучшего.
Наверное, вот в этот момент я наконец поняла: я все-таки мать. Мать, которая хочет для своего ребенка только самого лучшего.
Я заплакала.
– Я не могу взять тебя с собой. Я хочу, чтобы рядом с тобой был тот, для кого ты – центр вселенной. А я, как бы сильно ни старалась, никогда не смогу думать лишь о тебе одной. Гадалка была права. Она же видела младенца, залитого кровью. Вот какое будущее ждало бы тебя со мной. А я этого не вынесу.
Я потянулась к розовому кролику, которого сама купила, и вытащила его через отверстие. Поднесла к носу, вдохнула запах. Кролик пах моей дочкой. Она заплакала – тем неистовым монотонным ревом, от которого кажется, будто тебе раздирают нутро.
– И твоего плача я тоже не вынесу.
– Наверное, голодная, – сказала медсестра, суетливо приближаясь в своем пластиковом фартуке и громоздких тапках на толстой подошве. – Что, если вам прямо сейчас попробовать ее покормить? Если передумаете, я легко переведу ее обратно на смесь.
– Я не хочу, – сказала я, поднимаясь и пытаясь отстраниться от этих звуков. Я вытерла глаза и сунула кролика в карман треников. Айви заорала сильнее. – Я не хочу к ней даже приближаться.
ВРЕМЯ ОБЕДА – 13:00 – шесть часов до ОТПРАВЛЕНИЯ
Мы с Хитер управились с бумагами, и я переодевалась в собственную свежевыстиранную усилиями национальной службы здравоохранения одежду, когда в палату вернулась Клавдия: она ходила пообедать и проведать Айви.
– О, Рианнон, какая же она чудесная. Я просто наглядеться не могла. И имя ты выбрала идеальное, я в восторге. А как она на папу похожа, даже жутко! Тебя ведь еще не выписывают?
– Познакомься, это Хитер Уэрримен. Адвокат по семейным делам.
Они пожали друг другу руки, и Клавдия уставилась на меня.
– Зачем тебе тут адвокат?
– Она будет вам помогать.
– Помогать с чем? – Тут она заметила, что я обута и к тому же собираюсь надеть пальто. – Ты что, выписываешься? Что происходит?
– Клавдия, я должна уехать. И Айви взять с собой не могу. Хитер подготовила все бумаги, чтобы я могла это оформить официально.
– Что? – Клавдия стала быстро переводить взгляд с меня на Хитер и обратно на меня. – Я не понимаю.
– Айви теперь ваш ребенок, – сказала я, просовывая руки в рукава и застегивая пуговицы пальто. – Я открыла для нее счет в банке. Остальное объяснит Хитер.
– Рианнон, что за ерунда? Что оформить официально?!
– Клавдия, вы хотите ребенка или нет?!
– Что? Чт… но… – Она шагнула ко мне, глаза – полные слез. Положила ладонь мне на щеку, прижалась лицом. – Рианнон, не бросай ее.
– Я должна уехать.
– Ее через неделю отсюда выпустят, и мы сможем забрать ее домой, ты и я, вместе! Ну что ты, не оставляй ее.
– Я не могу.
– Если хочешь, вы будете обе жить у меня, это вообще не проблема! Не делай этого. У тебя просто еще не прошел шок после родов. Мы будем воспитывать ее вдвоем, ты и я. У вас у каждой будет своя комната.
– Нет, – повторила я, протискиваясь мимо Клавдии к двери.
– Ты не можешь просто так взять и уйти! – выкрикнула она, хватая меня за плечо. – Ведь ты ей нужна! Ей нужна мать, Рианнон!
Я освободилась от ее руки.
– Простите меня. Ей нужна другая мать, лучше, чем я. Ей нужны вы.
ВЕЧЕР – 17:05 – два часа до ОТПРАВЛЕНИЯ
Со мной больше нет тоненького голоска.
Больше никто меня не остановит.
Глаза на мокром месте.
Задница болит.
Сиськи подтекают.
Парацетамол – только успеваю заглатывать.
Больше терять нечего. Ни преград, ни помех.
В машине рядом с фермерской лавкой прошла несколько тестов в «БаззФид». Выяснила, какой я персонаж из «Губки Боба» (мистер Крабс), кто из группы Little Mix[678] мог бы стать моей лучшей подружкой (Джеси), а также узнала, что меня бы точно первой выбросили из «Королевских гонок Ру Пола»[679]. Ну, я так и думала.
Дальше события стали развиваться с такой скоростью, что я едва успевала их осознавать.
Без пяти минут пять увидела, как Сандра ходит туда-сюда по магазину. Гасит свет. Переворачивает табличку на двери. Устремляется в дальнюю часть – к шкафу с верхней одеждой.
Я вылезла из машины и направилась ко входу в магазин. Обычные мои правила полетели ко всем чертям: мне было неважно, увидит ли меня кто-нибудь, я и не думала заметать следы и плевала на то, что заведение оборудовано камерами видеонаблюдения, а на кроссовках у меня – липучки. Полиция, конечно же, свяжет произошедшее со мной, и впервые в жизни мне было на это насрать.
Я остановилась у поленницы с дровами. Вытянула оттуда топор. Дернула дверную ручку. Вошла.
Из колонок гремела Мэрайя Кэри. Сандра, пока все тут закрывала, под нее слегка подтанцовывала.
– Извините, мы закрываемся, – раздался голос, и музыку сделали потише.
Сначала я ее не увидела. И вдруг она возникла в полутьме, за кассой. Щелк-щелк – выключала одно за другим рождественские украшения, пока не остался лишь фон из музыки и режущий глаз неоновый Санта, освещающий ее усталое жалкое лицо.
На.
Рождество.
Я.
Хочу.
Лишь.
Тебя.
Сандра накинула на плечо свою красную сумочку, похожую на дряхлый беззубый рот.
– Привет, Сандра, – сказала я, запирая дверь на засов.
Она уставилась на меня.
– Простите, вы меня с кем-то перепутали.
Она отвела взгляд. Выровняла рядок шоколадных оленей, которые в выравнивании не нуждались.
– Мы уже закрываемся.
– Мы? – спросила я. – Ведь ты тут одна.
– Нет, не одна. Там в подсобке Колин, могу его позвать, если хотите.
– Колин уходит в половине пятого. Ни минутой позже. Каждый божий день. Я давно за тобой наблюдаю.
Вид у меня, наверное, был устрашающий: медленно выступая из мрака, я надвигалась на нее, и обстановку слегка разряжала лишь Мэрайя Кэри, добравшаяся до самых пронзительных верхних нот.
– Тут только мы с тобой и Мэрайя. Дверь я заперла.
Я шла к ней, подбрасывая и вертя топор, как тамбур-мажоретка с садистскими наклонностями. Стоя за кассой, Сандра оказалась загнана в угол.
– Кстати, социальные службы уже вернули тебе твоих деток?
– Нет, не подходите, не подходите, – закричала она, выхватывая откуда-то баллончик с фальшивым снегом и целясь им в меня.
– Господи, это-то тебе как поможет? – засмеялась я.
Она шумно вдохнула ртом и села на корточки.
– Пожалуйста, нет, пожалуйста, нет, помогите! Господи, помоги!
– Господь не будет тебе помогать. Он сейчас работает на моей стороне. М-м-м, так что там было написано в твоем судебном заключении? Ты, значит, говорила семилетнему мальчику встать на колени и… Ой, слушай, напомни, пожалуйста, что-то я подзабыла.
– Нет! Пожалуйста! Отойдите! ОТОЙДИТЕ от меня!
– Встань на колени и… открой рот – так там было, да?
– Нет! Нет! Я на все согласна, пожалуйста, возьмите деньги…
– Мне не нужны деньги.
– А что вам нужно? Зачем вы здесь?
– Затем, что такая у меня работа. Убивать педофилов. Убивать таких, как ты.
Она съежилась еще сильнее, пытаясь стать совсем маленькой, чтобы я ее не смогла найти. Без шансов. Она привалилась к стене. Уронила «График работы в праздничные дни». Он спланировал на устланный сеном пол.
– Это не я! Это все они!
– Они говорили тебе, что делать. Ты фотографировала.
– Да, но…
– У тебя был выбор. Это было твое решение – фотографировать. Дети плакали, кричали, а ты. Просто. Фотографировала.
– Я сделаю, что хотите. Возьмите что угодно, пожалуйста.
– Что угодно?
– Да, да.
– Вообще что пожелаю?
– Да, пожалуйста. Вот! – Она подергала ящик кассы, открыла его и стала совать мне одну за другой десяти– и двадцатифунтовые купюры. Они падали и разлетались в разные стороны. – Возьмите!
– Сандра, я же сказала: деньги мне не нужны. А ну, быстро на колени, сука.
Вспомните самый счастливый момент своей жизни. Может, вы ребенок и играете в догонялки. А может, это ваша свадьба. Или первый раз, когда вы встретились взглядом со своим новорожденным ребенком или сделали себе укол героина. Возьмите вот этот момент, умножьте его на тысячу, оберните слоем лучшего шоколада, какой когда-либо ели, и пустите кататься на самых быстрых в мире американских горках – даже тогда вам все еще будет не понять того счастья, которое я испытала, когда выходила из магазина, порубив Сандру Хаггинс на куски.
На куски – в буквальном смысле.
Не знаю, сколько времени понадобилось топору, чтобы искромсать ее в клочья, но точно не очень много. Перемежая чавкающие удары приглушенным треском и влажным шмяканьем, я самозабвенно рубила до тех пор, пока крики не прекратились и от женщины, которая когда-то была Сандрой Хаггинс, совсем ничего не осталось. Закончив, я окинула взглядом кровавый пейзаж, и странное незнакомое тепло возникло в груди и наполнило все мое тело, с головы до пят. Вот оно, нашла. Моя благодать.
И в голове наконец-то щелкнуло.
При взгляде на дьявольскую багряную поэзию, представшую предо мной, я разрыдалась. То были слезы особые, слезы экстаза. Я в лихорадочном трансе взирала на пакетики с мармеладом и стойки с пряниками, с которых свисали ее кишки, и просто помирала со смеху.
«Теперь она убитая на праздник к нам пришла-а-а…»
Один из обрывков Сандры по-прежнему пульсировал.
Все-все, что недавно болело, прошло. Меня не интересовало вообще ничего. Только я и топор – и прекрасное мгновенье, творцом которого я стала.
Единственное, что я не стала разносить в клочья – это ее голова. Я стала носить голову по магазину и все ей показывать, как будто она совсем недавно в нашем городе. Поднимала ее повыше, чтобы продемонстрировать камере. Вращала, ухватившись за последние уцелевшие волосы. А потом сняла со стены неоновую голову Санты и повесила на ее место Сандрину.
Сандра-Клаус, Сандра-Клаус подарки вам везет…
Я хохотала всю дорогу до дома – теперь сиденье в машине мокрое, хоть выжимай. Ну ничего, я его прямо так и бросила.
Открыв дверь, услышала, что звонит домашний телефон. Пошла прямиком наверх – принять душ. Вставила линзы, волосы сушить не стала, затолкала как есть, мокрыми, под парик. Я уже выходила, когда телефон зазвонил снова.
– Рианнон? Слава богу. – Мужской голос. Звонят издалека. Связь прерывистая.
– Кестон? – Видимо, он звонил с телефона, установленного в машине.
– Ри, ты видела новости?
– Нет, а что там? – Не может быть, чтобы они так быстро обнаружили Сандру.
– Я сейчас за тобой заеду, хорошо? Мне до тебя еще часа два, но я поднажму, так что ты сиди на месте и жди, хорошо? Я скоро!
– Кестон, так что там в новостях?
– В расследовании новый поворот. Дом твоих родителей. В лесу нашли кости.
– Какие кости?
– А ты как думаешь какие? Пита Макмэхона. Над тем местом, где мы его зарыли, натянут полицейский тент.
– Кестон, откуда они могли узнать, что он там зарыт?
– Не знаю. Они его еще не опознали, поэтому надо вывозить тебя отсюда немедленно.
– Во всем мире есть только три человека, которые знали о том, что там находится его тело. Ты, я и папа. Папа умер.
– Рианнон, клянусь, я никому не говорил. Этим я подставил бы себя не меньше, чем тебя. К тому же ты знаешь, что я бы никогда так не поступил с Томми.
– Откуда мне это знать?
– Да как откуда! А зачем я тогда так рву жопу, чтобы спасти тебя от Жерико? А? Рианнон, приди в себя! – Голос прерывался. Я слышала, как по стеклам машины барабанит дождь. – Ведь это все рикошетом ударит и по мне тоже. Если они начнут копать дальше в лесу, то найдут куда больше, чем просто Макмэхона. Так что давай, будь на низком старте, я мчу изо всех сил.
Я взяла сумку и ключи от машины Джима. Убедилась, что билеты и паспорт лежат в кармане пальто. И вышла из дома.
Дороги были пустые. И только когда дребезжащий сине-белый автобус уже вез меня от перехватывающей парковки к главному причалу, я осознала свою ошибку. Это не Кестон рассказал Жерико о захоронении в лесу: я все это время избегала воспоминания о том, что есть еще один человек, который знал, что произошло той ночью. Знал, что я сделала. Видел, как мы с папой возвращались домой через двор, неся с собой лопаты. Нет, не один лишь Человек на Луне был свидетелем наших грязных делишек.
Еще была Серен.
Сестра, ради которой я убила дважды: в первый раз это был наш родной дедушка, а во второй – тот самый Пит Макмэхон, желтозубый пройдоха, который не понимал слова «нет» и чья голая спина была исполосована красными разрезами, когда я с ним разделалась.
Сестра, с которой мы наблюдали метеорный поток Персеиды, лежа в поле на стогах сена.
Сестра, которая помогла мне заново научиться ходить, говорить и управлять пальцами, которая играла со мной в Сильванианов, учила кататься на роликах и делать пируэты, завязывать шнурки, сворачивать в трубочку язык, стоять на руках и правильно писать слово «представление», которая заплетала мне французские косички и часы напролет вместе со мной придумывала дизайн одежды для игры «Модное колесо», которую сама купила мне на Рождество.
Сестра, которая помогала мне зарыть игрушки во дворе, чтобы спасти их от отправки в благотворительный секонд-хенд.
Сестра, которая успела протрезветь как раз вовремя, чтобы увидеть, как мы с папой входим в дом через кухонную дверь, он – в штанах цвета хаки, залитых кровью, я – с руками, перепачканными землей. Эти тайные похороны стали для нее точкой невозврата.
Она не просто воспользовалась мною в своих целях – она воспользовалась, а потом размахнулась и как следует херакнула меня дубиной по башке. Дважды.
Моя родная сестра. Мой личный Иуда.
Я поднималась на борт в заключительной партии из двадцати человек. Нарочно дождалась последнего часа регистрации. Тип, который проверял билеты и паспорт, сказал, что я очень правильно сделала, дождавшись конца дня, потому что с утра здесь выстраивались длиннющие очереди. Я прошла через рентген, и мой багаж просканировали, а потом сумки побольше в каюту понес носильщик. Досмотр здесь был не такой суровый, как в аэропорту, хотя не обошлось без нескольких пар удивленно взлетевших бровей по поводу розового кролика, который торчал у меня из кармана пальто, и полного рюкзака Сильванианов – но я решила не обращать внимания. Новая Я, все вот это.
По Айви я не скучала до тех пор, пока не увидела пару с младенцем. Они ворковали над коляской. Мама кормила его изюмом. Папа строил смешные рожи. Я почувствовала, как меня куда-то тянет, но прогнала это чувство. Видимо, придется теперь к такому привыкать.
Без умолку разговаривала с Глорией и Кеном из Йоркшира, стоящими в очереди за мной. Это их десятый круиз; он коллекционирует старинные пылесосы, а она делает всякие штуки из сахара, и ей уже четыре раза меняли бедренную кость. Кен проконсультировал меня на тему экскурсий и рассказал, какой еды в местном общепите лучше избегать. У Глории писклявый кукольный голосок, и она уже переключилась на каникулярный режим: искусственный загар, белые бриджи, золотые сандалии с узкими ремешками, и ногти на ногах покрашены лаком цвета пожарного ящика, – а теплоход ведь еще даже не отчалил.
– На борту вообще есть чем заняться? – спросила я у них.
Оба засмеялись.
– Заняться? – крякнул Кен и начал считать на пальцах: – Каждый вечер кабаре, живая музыка, выступления комиков, казино, кинопоказы…
– А еще салоны красоты, фитнес и куча магазинов, – пропищала Глория. – В общем, не заскучаете, можете не волноваться!
– А что-нибудь связанное с садоводством? – спросила я.
Оба посмотрели на меня в недоумении.
– Возможно, есть какой-нибудь кружок по составлению букетов, можно записаться, если вам такое нравится, – засмеялся Кен. – Но имейте в виду, вам совсем не обязательно все время проводить в одиночестве. Если хотите, присоединяйтесь к нам. Мы вам тут все покажем.
– Ну конечно! – подхватила Глория. – Можем вас опекать до следующего порта, пока к вам не присоединится муж.
– Это так мило с вашей стороны, большое спасибо, – сказала я, мило улыбаясь, как и положено душечке – нежному горошку.
Конечно, мне пришлось навешать им немного лапши на уши, ведь люди, которые путешествуют в одиночестве, вечно у всех вызывают вопросы. Новая я – новый спектакль.
Тут меня направили в огромный устланный коврами вестибюль с несколькими очередями, отделенными друг от друга лентой. Моя очередь оказалась самой короткой – в ней стояли пассажиры категории VIP. Кен и Глория просто охренели. Мне вручили посадочный талон, он же ключ от каюты, а также карту теплохода…
Flor de la Mer[680]..
Теплоход был просто зашибенных размеров – как будто огромный многоэтажный мегамолл, только верхние палубы обмотаны рождественскими гирляндами из огоньков и флажков, а по бокам на стены накатывают волны. Пришлось остановиться и попозировать рядом со спасательным кругом на прыгучем металлическом трапе – выступила по полной программе: показала пальцами знак победы и игриво взмахнула ножкой – по-моему, Глории очень понравилось. С волками жить, как говорится…
Оказавшись внутри шикарного сверкающего центрального фойе, пассажиры стали выстраиваться в очереди перед лифтами и наводнять лестницы. Некоторые уже успели переодеться к ужину. В пафосной столовой цвета сливок с золотом были накрыты фуршетные столы с бесплатными закусками и напитками, но, поскольку я взошла на борт поздно, лучшую еду уже почти всю разобрали. Я взяла из фруктовой корзины отполированное до блеска зеленое яблоко и несколько зерновых батончиков. Я уже и не помнила, когда в последний раз ела.
Теплоход готовился к отправлению, и пассажиры собрались на верхней палубе, чтобы помахать родным и близким, оставшимся внизу на берегу. Народу на палубу набилась целая куча. Все счастливые, улыбаются, некоторые плачут, машут, воздушные шарики дрыгаются на холодном вечернем ветру. Где-то у меня за спиной из колонок блеет волыночная версия Across the Universe.
Я съела уже половину яблока, как вдруг увидела, что сердцевина у него коричневая от гнили. Швырнула яблоко за борт и приготовилась услышать приятный всплеск, но его так и не последовало. Слишком много разного другого шума было вокруг. Я стояла и смотрела на море, ветер трепал челку парика, и я ощущала, как палуба движется под ногами. В футболке сиськам стало холодно, они опять начали подтекать. Поплотнее завернулась в пальто.
Крейг вернется домой к концу января – свободным человеком.
Джим и Элейн снова обретут сына. И свою машину.
Дзынь обретет папочку. Она по нему скучала.
Клавдия узнает, за что я просила у нее прощения. И почему Эй Джей ей не звонит.
Инспектор Жерико будет в бешенстве из-за того, что уже почти меня поймала, но в последний момент ее руки с немногочисленными уцелевшими пальцами меня упустили.
У Айви будет теплый безопасный дом, кроватка и кто-то, кто любит ее больше всех на свете.
А Фредди получит на Новый год посылку с моим полным признанием. И тогда о Душистом Горошке узнает весь мир.
Раздался длинный могучий гудок, и огромное судно отчалило. Люди на суше и на палубе заулюлюкали. Золотые воздушные шарики взмыли в звездную черноту. Еще три гудка – и теплоход вышел в море. Рианнон Льюис больше не существует. Теперь мне придется стать кем-то другим. Умереть и воскреснуть. Умереть и воскреснуть. Умереть и воскреснуть. Как иерихонская роза.
Я стояла на палубе и все смотрела и смотрела вдаль – на бескрайний горизонт, за которым начиналось бездонное завтра. Спускаться в каюту пока не хотелось. Там было слишком тесно. Как в тюремной камере. Где-то на теплоходе взорвалась хлопушка.
Мимо прошли двое, рука об руку, оба в вечерних нарядах.
Следом протопали, куря сигареты и болтая с иностранным акцентом, седовласые дамы в платьях с пайетками и туфлях на широком каблуке.
Компании мужчин в парадных костюмах фланировали с бокалами вина.
Я была совсем одна, и бесконечная холодная ночь опустилась на меня точно саван. Мир из середины моря казался огромным. Я вдыхала воздух до боли в легких. Грызла ногти до мяса. Во рту ощущался вкус крови – не знаю чьей. Где-то на палубе взвыл ребенок. Опустевший живот отозвался дрожью. Я почувствовала, как опять намокла футболка. В каком-то смысле Айви по-прежнему была со мной, она проникла в меня цепкими зелеными усиками и ухватилась покрепче. Стоя на палубе, я нарыдала себе целое собственное море.
Потом полезла в сумочку и достала телефон. Промотала контакты, пока не добралась до нужного имени. Набрала. Подождала.
Наконец соединение.
– Алло? – мужской голос. – Кто это, я слушаю?
Я ждала. Дышала.
– Рианнон? – на этот раз женский голос. Голос Серен. – Рианнон, это ты? Ну скажи что-нибудь. – Тяжелое дыхание. Страх. – Рианнон, я сделала это ради тебя. И ради ребенка. Крейг этого не заслуживает. Кто-то должен был сделать хоть что-нибудь.
Мое молчание нервировало ее куда больше, чем любые слова, которыми я могла бы это молчание прервать. Я продолжала слушать заверения о том, что «у нее не было выбора» и что ее за последние дни «замучила совесть».
– Ты должна сделать то, что необходимо, – всхлипывала она. – Ты совершила уже так много зла, ты стольких людей лишила жизни.
Я ждала. Теплоход протрубил еще одну долгую низкую ноту.
– Рианнон, где ты? Ты должна мужественно ответить за то, что сделала. Это несправедливо. Посмотри, какую боль ты причинила Крейгу. Какой матерью ты будешь этому ребенку? Рианнон? Ну пожалуйста, СКАЖИ МНЕ ЧТО-НИБУДЬ! Прошу тебя, не молчи!
Я убрала телефон от уха и, замахнувшись изо всех сил, зашвырнула его подальше в море – отчаянные вопли сестры становились все тише по мере того, как телефон летел над черными волнами и наконец в них нырнул. Единственным, кто видел, как я это сделала, был Человек на Луне. И он улыбался.
Серен еще не знает, когда я приду за ней, но, без сомнения, она знает, что рано или поздно я обязательно приду. Может, завтра, может, послезавтра, а может, через два дня. Точнее кто же ей скажет?
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Персональные книжные рекомендации
Что почитать?
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги