Срока у подвига нет

Белым снегом　 (Эпилог)

Мы опаздывали и к Себежу подъезжали, когда было далеко за полночь. Метель, разыгравшаяся в начале нашего пути, стихла. Но лес еще знобило от сквозного ветра. Свет фар рассекал лесной массив надвое. Окрест было тихо и белым-бело. Ехали мы молча. Каждый был погружен в свои думы.　

— Смотрите, смотрите, — неожиданно воскликнул сержант Николай Куренков, водитель нашего «газика», — костер! Видите? Слева.　

Костер зимней ночью в глухом лесу — это было столь необычно, что я попросил остановить машину. Недалеко от дороги, на крохотной полянке, у небольшого яркого костра спиной к нам стояли два человека. И пели. Голоса были женские. До нас долетели слова:　

Что-то чарующе-колдовское было в том, как исполняли песню незнакомки: и накал сильной страсти, и непреоборимая грусть о минувшем, и теплившаяся надежда на то, что не все еще потеряно. Когда песня погасла, мой спутник, ректор Великолукского педагогического института Марго, зябко повел плечами и промолвил:　

— Вот так и жизнь, как метельная ночь, все своим снегом заметает.　

— Так-то уж и все, Владимир Иванович? — возразил я. — Неужто и ваших партизанских троп «след знакомый затерялся вдалеке»?　

Марго не ответил. Мы подошли к костру. Хозяевами его оказались две девушки — Валя и Маша, возвращавшиеся домой после вечеринки в соседнем селе.　

— Может, вас подвезти домой? — предложил я.　

— Спасибо. Мы не торопимся, — ответила Валя. — Да нам и близко…

Как только мы добрались до гостиницы, я быстро забрался в постель, а Владимир Иванович стоял в задумчивости у окна. Сквозь волны набегавшего сна до меня донеслись вполголоса произнесенные слова:　

— «Ночь метельная ту стежку замела…»　

Утром наш «газик» мчался по местам, где в годы минувшей войны сражались калининские и белорусские партизаны, где воевали Марго и его товарищи. Когда подъехали к Боровым, Марго поспешил вылезти из машины. Но ориентироваться ему было трудновато. Фашисты сожгли Боровые, и новая деревня сейчас не похожа на ту, которую так хорошо знал Владимир Иванович в годы войны.　

— Кажется, здесь, — наконец произнес он.　

Останавливаемся у дома на холме. Стучим. Открывает пожилая женщина. Всматривается и вдруг радостно кричит:　

— Яким! Яким! Ходи скорее. Наш комбриг приехал.　

На пороге очень пожилой, но еще не согнувшийся под осыпью лет человек. Яким Игнатьевич Кузнецов — один из тех, кто самоотверженно помогал партизанам. На глазах у хозяина слезы. Заморгал часто-часто и Владимир Иванович…　

А к дому Кузнецовых уже идут люди. Не успела Александра Егоровна накрыть на стол, как посыпались сбивчивые, коротенькие, подчас в несколько слов, воспоминания.　

Нет! В этой лесной деревушке помнят всё. И крупный бой калининских партизан вблизи Боровых, когда, предупрежденный Романом Кузнецовым о прибытии в деревню батальона вражеских регулярных войск на 32 машинах, Марго так искусно организовал засады, что к ночи каратели, понеся большие потери, поспешно бежали в город. И как избили жандармы плетьми мальчишку— сына Кузнецова за найденный у него при обыске капсюль от гранаты.　

…Томсино. Старинное русское село, история которого уходит в XVI век. Крепкое партизанское гнездо в годы Великой Отечественной войны. Здесь бригада Марго щедро черпала людские и материальные ресурсы. Беззаветное мужество томсинцев пугало гитлеровских опричников еще в сорок первом, служило примером для всего края.　

Мы приехали сюда в полдень. В поселковом клубе шло собрание. Члены колхоза «Пламя» подводили предварительные итоги минувшего хозяйственного года. Владимир Иванович предложил ехать дальше, но тут появился Николай Васильевич Лебедев, секретарь партийной организации колхоза, и безапелляционно заявил:　

— Идемте. О вашем приезде «доложили» мальчишки. Собрание вынесло решение о немедленной встрече с вами. Уедете — обидите.　

На улице я остановил мальчишку лет десяти, спросил:　

— Ты куда бежишь?　

— В клуб. Марго приехал.　

— А это кто такой? — «полюбопытствовал» я.　

В ответ удивленное:　

— Разве не знаешь? — и дальше скороговоркой: — Комбриг партизанский. Ужасть какой храбрый. Тятенька рассказывал: когда гору Куксиху брали, он как рубанет фашистов шашкой, как рубанет. А сам с бородой.　

Владимир Иванович смущенно признается:　

— Брать Куксиху — брал. И борода в ту пору была. А вот насчет шашки — это уж от лукавого.　

И окончательно смутился мой спутник, когда в клубе раздалось:　

— Нашему комбригу — ура!　

Допоздна, как растревоженный улей, гудел поселковый клуб. Марго засыпали вопросами. Отвечая, Владимир Иванович называл имена павших смертью храбрых Конопаткина, Никонова, погибших от рук палачей Никифорова, Березкина, Лапшова, рассказывал о подвигах сидевших в зале бывших подрывников и разведчиков Горского, Шумилова, Янкевича. И надо было видеть, как светились лица молодых механизаторов, девушек — работниц ферм, когда речь зашла об их отцах, матерях, старших товарищах по труду.　

А мальчишки? Те и вовсе чувствовали себя участниками событий грозных лет. Когда один из старожилов села, говоря о том, что среди томсинцев в годы войны не было предателей, обратился к собравшимся: «Ведь правду я говорю, старики, не было?», из зала раздался звонкий мальчишеский голос: «Не было, дяденька, не было!»　

И никто в зале не рассмеялся…　

И опять мы с Марго в лесу. И опять окрест белым-бело. И заячьи следы — неповторимая грамматика зимнего леса зовет идти дальше. Не зря же мы взяли с собой ружья.　

И мы идем. Мне хочется задать Владимиру Ивановичу вопрос, на который он не ответил в ту ночь, когда метель застала нас в пути. Но я не задал этого вопроса. Не задал потому, что бывший комбриг-5 ответил на него в своей книге «Пылающий лес». Да и тогда он знал, как ответить, но песня растревожила.　

А позже, летом, была у меня поездка по дорогам партизанским с Бойдиным. Федор Тимофеевич живет в Калинине и занят сугубо мирными делами — «командует» двумя десятками хлебозаводов. Прежде всего мы побывали в Щукине. Там сейчас центр богатого колхоза «Весенний луч». Колхозный клуб к нашему приезду был набит людьми до отказа. Высокий, худой, с морщинками на загорелом лице, но все с тем же озорным мальчишеским взглядом, рассказывал партизанский комбриг о днях, опаленных огнем великой войны, о разгроме фашистского гарнизона в Щукине. В рассказ вторгались голоса из зала:　

— Точно, Тимофеевич. Так и было!　

— А первый снаряд прямо в дзот угодил.　

— Ну и драпанули тогда фрицы!　

В углу у двери, как и в Томсине при встрече с Марго, шушукались подростки. Судя по всему, они были явно недовольны тем, что родились поздно и не смогли шагать партизанской тропой рядом с двадцатилетним комбригом. Бойдин понимающе смотрел в сторону ребят. Разве не хотелось и ему в свое время скакать на врага вместе с чапаевцами? Светлое это чувство — желание входить в жизнь смелым и мужественным.　

Теперь путь мой лежал в столицу. Старинные московские дома как старые книги. Смотришь на них, и невольно охватывает чувство ожидания чего-то таинственного. Откроешь дверь — перевернешь страницу и попадаешь в иные времена, в другой мир.　

Дверь 91-й квартиры в старом московском доме по улице Чаплыгина мне открыла невысокая пожилая женщина.　

— Здесь живет семья генерала Оленина?　

— Да. А вам кого?　

— Очевидно, вас, если вы Мария Федоровна и к тому же…　

Женщина посмотрела на меня удивленно:　

— Что к тому же?　

— Разведчица Олень.　

Хозяйка квартиры смущенно улыбнулась:　

— Ну, про это я уже совсем забыла. Заходите.　

В старинных домах обязательно есть семейные альбомы. Тяжелые, с толстыми листами. Выглядят они старомодно, зато сколько интересных событий запечатлено на пожелтевших фотографиях!　

Листаем один из таких альбомов. Фотография молодого рабочего в красноармейском шлеме…　

— Муж, — отвечая на мой вопросительный взгляд, говорит Оленина. — Его в армию взяли в тридцать втором, по спецнабору. А поженились мы немного раньше. Он слесарем на «Треугольнике» работал, а я швеей-мотористкой на фабрике имени Володарского.　

На той же странице альбома фронтовой снимок. Три генерала склонились над картой. Слева — Василий Максимович Оленин. Далеко шагнул ленинградский слесарь!　

В центре — совсем молодой генерал. Уж очень знакомое лицо.　

— Черняховский?　

— Он. В бытность командующим армией. Мой в него влюблен был тогда.　

— Когда — тогда?　

— Когда я Оленем была.　

— А где Игорек? — поинтересовался я.　

— Пошел по стопам отца. Офицер. У него уже давно своя семья.　

В Москве живет и первый командир бригады «За Советскую Белоруссию» Петраков. Он главный конструктор отдела одного из столичных научно-исследовательских институтов. За доблестный труд награжден орденом Ленина.　

Были и другие встречи. В страдную пору встретился я впервые и с Василием Ивановичем Силачевым. Страда у него — путина. Вот уже несколько лет бывший пограничник, командир спецотряда возглавляет крупнейший в стране рыболовецкий колхоз «Балтика».　

В кабинете Василия Ивановича на стене большая карта Балтийского моря. На нескольких участках ее группируются флажки. Так обычно обозначают корабли, находящиеся вдали от родной гавани.　

Неужели морские саперы — тральщики Краснознаменного Балтийского флота?　

Нет. Годы, когда каждая миля Балтики таила минную опасность, миновали.　

Кто же тогда упрямо утюжит один за другим квадраты моря?　

То малые рыболовные траулеры — небольшие корабли, весьма схожие с героями боевого траления — катерными тральщиками. С десяток таких траулеров стоит у пирса, который хорошо виден из помещения, где размещено правление колхоза.　

Кабинет колхозного председателя напоминает штаб воинской части во время боевой операции. Тревожно позванивает телефон. Заходят капитаны. Получив указания, быстро исчезают.　

— Как видишь, дел невпроворот. Идет рыба, — отвечая на мое предложение побывать в Пушкинских Горах, говорит Василий Иванович.　

Дела у бывшего разведчика идут хорошо. Свои обязательства к 60-летию Великого Октября колхоз выполнил досрочно, дав государству более 600 тысяч центнеров рыбы. В труде, как в бою. И вполне закономерно на груди Силачева рядом с двумя орденами Красного Знамени золотятся орден Ленина и орден Октябрьской Революции.　

А в Пушкинские Горы я тогда отправился немедля, знал — туда на лето приехала Анфиса Шубина. Мы долго бродили с ней по берегу Сороти. И о чем бы я ни начинал говорить, Анфиса возвращала разговор к судьбе сестры. Алла Шубина осенью сорок третьего узнала: ниточка ее связи с партизанами попала в руки начальника тайной полевой полиции Карла Вагнера. Поселок покинула за несколько часов до прихода гестаповцев в дом отца. Ушла в лес и некоторое время находилась в 23-м отряде 3-й Ленинградской партизанской бригады. 22 января 1944 года пушкиногорская «невидимка» погибла в бою на разъезде Уза.　

В разговоре все Аля, Аля (так звали Аллу в семье), а о своей судьбе в последний год войны — ни слова. А была она у Анфисы Васильевны после ареста жуткой. Концлагерь в Латвии со всеми его муками. Угон во Францию. Побег. Боевые дни в рядах бойцов французского Сопротивления… Загорается вновь, когда говорит о друзьях по подполью — Крыловой Нонне, Степанове Анатолии, Столяровой Антонине. Все они живы, трудятся на берегах Сороти.　

Здравствуют и другие герои борьбы с оккупантами в голубом озерном крае: Гонтарь — Петр Васильевич Бобрусь, Надежный — Иван Петрович Елисеев. Бывший комбриг 10-й Калининской Николай Михайлович Вараксов — мастер депо в Выборге, ударник коммунистического труда. Командир «девичьей ватаги» Татьяна Киселева — преподаватель сельскохозяйственного института. Комиссар «сергеевских ребят» Разитдин Инсафутдинов учительствует в родной Башкирии. В рабочем строю Ирина Комарова (ныне Гвоздева). Валентина Дождева (Серкова), Ольга Паршенко (Бармичева) живут в Минске. Там же живет и работает Дубняк — Машеров. Петр Миронович — видный государственный и партийный деятель. На партизанских тропах нашел он себе верного друга жизни. Хозяйка явочной квартиры в Россонах в 1941 году Полина Галанова стала его женой.　

В Россоны я приехал в первое воскресенье сентября. В багрец одетые березы неохотно роняли листву. Легкий западный ветер гнал ее потихоньку к озеру.　

Раньше меня на берег к скромному обелиску пришла группа пионеров. Они приехали на белорусскую землю из древнего русского города Великие Луки вместе со своей воспитательницей, в прошлом лихой партизанской разведчицей Дашей Дергачевой. Долго стояли юные ленинцы у обелиска. Прошло много времени, прежде чем зазвучали у костра их голоса, зазвенела пионерская песня.　

Но вот стихла и она. Замерло все окрест. Лишь неугомонные волны глухо накатывались на берег.　

…В то сентябрьское утро они шумели гулко. Разбушевалось озеро, будто хотело поддержать тех, у кого уже угас последний луч надежды на спасение… Ожидание смерти придало лицам подпольщиков некоторую бледность, но не исказило ни одной черты. Первыми к свежевырытой яме подошли Машерова и Дерюжина. Дарья Петровна не могла обнять Пашу: руки их были скручены колючей проволокой…　

О чем думали они в последний миг? Какие ободряющие слова оказали друг другу? Не об этом ли шепчутся волны с прибрежным кустарником, немые свидетели россонской трагедии?　

Одно достоверно: ушли герои подполья из жизни с твердой верой в победу правого дела.　

Я побывал во многих городах и селах цветущей ныне Белоруссии. Встречался с теми, кто строит, пашет, созидает. Видел чистые родники глаз внучки Дарьи Петровны — Наташи. Слышал взволнованные рассказы юных о днях кипучей жизни, о дерзкой мечте. Как похожи они, наследники, в главном на тех, кто не допел песню борьбы!　

В Минске, в Министерстве внутренних дел, служит коллега Конопаткина по разведке Георгий Казарцев. Старший лейтенант стал генералом.　

Продолжает службу и «продавец хлеба» в первые месяцы войны, а затем командир партизан-чекистов Александр Владимирович Назаров.　

Отличная, ювелирная работа чекистов позволила автору присутствовать на одном из финальных эпизодов конца «волчьей стаи» обер-бандита Мартыновского. В Пскове судили Решетникова.　

Матерые преступники на суде ведут себя по-разному. Из одних признания можно вырвать с трудом. Припертые, как говорится, к стене неопровержимыми уликами, такие бандюги, злобно озираясь, чуть слышно говорят: «Да, убивал…» Другие лгут, изворачиваются.　

Решетников на суде упрямо молчал. Невзрачный, скорее даже плюгавый на вид, он производил на первый взгляд жалкое впечатление. Но о нем говорили люди, выходя из зала Псковского областного суда:　

— Не человек — зверюга. Хуже. И как только свет таких терпит!　

Летом 1944 года Гиммлер возвел банду провокаторов в высший ранг: каратели получили эсэсовскую форму. Решетников был награжден железным крестом и чином капитана войск СС. К этому времени он стал атаманом банды.　

«Волки»-эсэсовцы были подчинены теперь непосредственно штандартенфюреру СС Фридриху Кнолле, матерому разведчику и диверсанту. Пословица верно говорит: «Рыбак рыбака видит издалека». Кнолле быстро распознал жестокую натуру Решетникова и приблизил его к себе: делился кое-какими тайнами, поил коньяком. Некоторое время банда (она именовалась «ротой Решетникова») обучалась в польском городке Иновроцлаве в разведывательно-диверсионной школе гитлеровцев, затем продолжила свои преступные дела.　

Атаманом негодяев заинтересовался сам Отто Скорцени — нацистский диверсант № 1, международный авантюрист, занимавший в конце войны пост начальника секретной службы СС. Он вызвал Решетникова для разговора к прямому проводу, а вскоре приказал ему приехать в свою резиденцию. Скорцени поручил Решетникову подобрать в роте наиболее надежных людей и после кратковременного обучения их парашютному делу отправиться на выполнение особого задания в лагерь борющихся патриотов Югославии. Выполнить последнюю, главную часть задания «волкам» помешала Советская Армия.　

Многое предпринял Решетников, чтобы спасти свою шкуру. Под фамилией Чернова он мечтал остаться в Европе, а спустя некоторое время продолжить службу у Кнолле и Скорцени и их новых хозяев, но не вышло.　

Суд шаг за шагом проследил всю преступную деятельность вожака «волчьей стаи». Игра в молчанку, как и симуляция сумасшествия накануне судебного процесса, не помогла Решетникову. Он был изобличен во всех злодеяниях, предъявленных ему в обвинительном заключении, и приговорен к смертной казни. Приговор (последнее судебное заседание проходило на заводе «Выдвиженец») был встречен горячим одобрением всех присутствующих.　

Годы свое берут, и многие бывшие защитники Братского партизанского края на заслуженном отдыхе. Болезнь раньше срока вывела из строя комбрига-чекиста Петра Васильевича Рындина. На пенсии супруги Федоровы. Валентина Яковлевна все такая же энергичная, вся в хлопотах — полно общественных дел. Легендарный дед Симон в послевоенные годы проживал с семьей в поселке Насва, вблизи своего «чертова моста», не менее легендарного, чем сам партизанский проводник. Там и умер глубоким стариком. Ушли из жизни Андрей Семенович Кулеш и Дмитрий Исакович Трофимов. В октябре 1977 года великолучане проводили в последний путь легендарного комбрига — Владимира Марго.　

И снова поездка. На этот раз в места, откуда в годы войны тянулась главная нить связи Братского партизанского края с Большой землей.　

…На тридцатой версте большак Торопец — Плоскошь врезается в гряду холмов. Справа, за речкой Окой, высятся горы.　

Ока не та, что воспета в песнях, прославлена в легендах. И горы не похожи на кавказские. Но красота здесь такая же неописуемая. Куда ни кинешь взгляд, на десятки километров синеют лесные массивы. И в сторону Андреаполя. И в направлении на Старую Руссу.　

У деревни Шейно, на перекрестке дорог, маячит столб. Прикрепленная к нему доска призывает:　

«Остановись, путник! Эти места поведают тебе о былой партизанской славе».　

В годы Великой Отечественной войны этот глухой живописный уголок был родным домом народных мстителей. Здесь размещались и действовали штаб партизанского движения Калининской области, оперативная группа 3-й ударной армии. У неширокой, но бурной речушки проходили подготовку партизаны Латвии, Литвы, Смоленщины. Отсюда в глухозимье, в осеннюю непогодь, когда дожди покрывали дороги засасывающей хлябью, короткими летними ночами уходили в сторону фронта группы разведчиков, отряды партизан. Бесшумно растворялись они во мраке бора, в рыхлом болотном тумане, чтобы неуловимыми призраками проскользнуть в зловещем пространстве ничейной зоны, грозными мстителями возникнуть за линией вражеских окопов.　

…Серое зимнее утро. Резкий ветер бросает хлопья морозного снега в лицо. Студено. Но толпа у столба-указателя в центре Шейно растет. Люди приходят группами, в одиночку, подъезжают на автобусах. Сегодня жители Шейно и поселка Пожня принимают гостей — участников слета калининских партизан.　

Короткий митинг, и гости и хозяева переходят по кладкам забитую льдом Оку. Первым «форсирует» реку бывший начальник штаба партизанского движения Калининской области Степан Григорьевич Соколов.　

— Вперед! За полковником! — подает шутливо команду Виктор Терещатов — самый молодой из бывших командиров отрядов.　

— За генералом, хлопцы! Вперед! — поправляет Терещатова партизанский комбриг Дмитрий Александрович Халтурин.　

Оба они правы. После окончания партизанских действий калининцев полковник Соколов был откомандирован в органы МВД, участвовал в ликвидации националистских банд в Белоруссии, в укреплении службы порядка в Ленинграде. На берегах Невы получил генеральское звание, стал комиссаром милиции 3-го ранга.　

По вырубленным в горе ступеням, как по корабельному трапу, мы поднимаемся все выше и выше. На площадке у самой вершины вспыхивает Вечный огонь. Он зажжен от факела, доставленного сюда с могилы Героя Советского Союза Лизы Чайкиной — «партизанской чайки», как зовут ее на тверской земле.　

Широка и глубока река народной памяти. Запечатлен в ней и подвиг Раи Гавриловой, ее подруг. Но потребовалось время, чтобы снять наслоения, появившиеся на добром имени разведчицы Абсолют. Они были вызваны ее «ревностной» службой в фашистской комендатуре и тем, что останки расстрелянных девушек не удалось найти.　

И все же правда постучалась в домик на Почтовой улице, где доживала последние дни мать Раи — Пелагея Тихоновна Шаблавина. В один из дней «бабьего лета», когда оно уже отшумело, но своих позиций осени еще не сдало, навестить старую женщину приехал первый секретарь Псковского обкома КПСС Иван Степанович Густов[13]. В тот тихий вечер в комнате, где над диваном висел большой портрет Раи, собрались все здравствующие Гавриловы. Приехали самые юные помощники отважной разведчицы — двоюродные брат и сестра (ныне они муж и жена) Юрий и Ольга. Юрий Васильевич — офицер Советской Армии, Ольга Васильевна — учительница английского языка. Оба коммунисты. Пришла Аня с дочерью Валей и ее мужем Анатолием Гилькой. Валя, как некогда мама, подарила свою любовь офицеру-артиллеристу. О многом было переговорено в тот вечер.　

Так сложилось, что среди гостей Пелагеи Тихоновны оказался кворум членов исполкома Опочецкого районного Совета депутатов трудящихся.　

— А ведь заседания исполкома не обязательно проводить в здании райсовета, — улыбаясь, намекнул секретарь обкома.　

и оно состоялось в необычных условиях, это заседание. А спустя два дня таблички на домах с надписью «Почтовая улица» были заменены табличками с названием «Улица Раи Гавриловой».　

— Вот и пришла ко мне в дом радость, — говорила мне Пелагея Тихоновна, — доченька будто со мной опять рядом.　

…Раннее утро. Чистое и упругое небо. И солнце. Много солнца. В его лучах сверкает поток машин, плывущих через Опочку туда, где за холмами и перелесками, озерами и речками стоит у моря город великого Ленина.　

Навстречу машинам по обочинам старинного шоссейного тракта текут живые ручейки — спешат в школу ребятишки. Вот одна из девчушек взбегает на косогор и, обхватив рукой молодую березку, смотрит вдаль, прикрываясь ладонью от яркого солнца. Я гляжу на нее, и мне хочется спросить:　

— Как зовут тебя, златокудрая? Рая? А быть может, Надя? Люба? Что знаешь ты о тех, кто защищал для тебя солнце?　

Но я молчу. Мне думается, что березка на косогоре лучше всяких слов поможет юной опочанке узнать и почувствовать то, что знала и чувствовала ее землячка — девушка, носившая в дни военного лихолетья загадочное имя Абсолют.　

…Течет река народной памяти, благодарной, тревожной. Никакие метели и бури, ветры и ураганы не властны над нею. Священ ее бег…