Срока у подвига нет

Сергей, Дубняк и другие

Молва не по лесу ходит, а по людям. Как волна морская, докатилась она и до поселка Нища. Оттуда переместилась в Полейковичи, в Улитино и дальше в сторону Россон — к земле белорусской. Рассказывали люди, будто появились в идрицких лесах боевые ребята. Подстрелили фашистского офицера, засады на гитлеровских фуражиров-грабителей устраивают. Командир у смельчаков не то артиллерист, не то кавалерист.　

На молву суда нет, гласит русская пословица. Может, что и привирали люди, но бывшая девятиклассница Нищанской средней школы Ира Комарова твердо решила найти этих ребят, стать с ними рядом. Четыре месяца минуло с того июльского дня, когда фашисты ворвались в отчий дом Иры. Она хорошо запомнила те страшные (казалось — не наяву) минуты. Как истуканы шеренгой стояли у клуба девчата. А кругом носились солдаты с кудахчущими курами, запыленные, гогочущие.　

Но вот раздалось грозное:　

— Ком арбайт!　

Здоровенный гитлеровец протянул руку в сторону Иры и ее подруг, показывая, что нужно ощипать кур. Шеренга дрогнула. Кто-то сделал нерешительные шаги к солдату. Ира от яростного гнева аж задохнулась (чтобы она, дочь знатной колхозницы, стала прислуживать грабителям!), но сказала спокойно, отрицательно　

мотнув головой:　

— Не пойду.　

Верзила удивленно посмотрел на худенькую, с косичками, девушку, осмелившуюся не подчиниться ему — солдату великого фюрера, приподняв автомат, пригрозил:　

— Капут!　

— Не пойду! — еще тверже и еще громче ответила Ира. Фашист покраснел, весь наливаясь злобой, шагнул к Комаровой. Но в этот миг за околицей раздались выстрелы. Гитлеровцы поспешно бросились к своим машинам.　

От этого, еще по-настоящему не осознанного, первого шага потянулась цепочка: подобранная и прочитанная соседям листовка, горячая убежденность в разговорах о том, будут ли фашисты в Москве («Будут, когда медведь на корове женится, а рак на лягушке»), и, наконец, поиск товарищей для активного сопротивления оккупантам.　

Раньше гордостью Нищанской школы были выпускники, ставшие летчиками, знатными трактористами, учителями. Осенью 1941 года ее воспитанникам пришлось делать другой выбор: быть беспрекословной скотинкой оккупантов и находиться в плену собственного унижения или поселить в своей душе одно нерассуждающее — бороться… Ира Комарова, Валя Дождева, Надя Федорова, Лена Кондратьева выбрали последнее.　

Встречались часто, хотя жили в разных деревнях. Что стоит в шестнадцать лет пробежать два-три километра полем или кустарником! И в тот день, когда Комарова впервые услышала про ребят-смельчаков, она немедля отправилась в Слободу к Наде Федоровой.　

Ира не просто дружила с Надей, а была влюблена в подругу, иначе как «ненаглядной» не называла. Да и можно ли было не любить ее, олицетворявшую собой саму нежность! Стройная, с золотистой копной волос над черными как смоль бровями. Открытое сердце, не признававшее фальши и компромиссов. Чуткая душа, хранившая любовные тайны подруг. Не только девчата, но и многие ребята гордились дружбой с комсомольским секретарем 9-го «А» класса.　

В те черные, страшные дни, когда фашисты впервые заполонили Нищу, Федорова спасла из школьной библиотеки собрание сочинений Владимира Ильича Ленина. Вынесла книги не таясь. Сунулся было один из пожилых полицаев:　

— Куда прешь книги-то?　

— На кудыкину гору, — отрезала Надя.　

— Не дерзи, девка! Припомню…　

— Камень за пазухой носить — рубашку порвешь.　

— Больно умна ты. Молчи, а то враз прищучу!　

— И на щуку острога найдется. Мы-то знаем, — Федорова насмешливо улыбнулась, — из какой деревни ваше благородие к нам пожаловало.　

— Кто это — мы? — сбавил тон полицейский.　

— Мы — это мы. И нас много. Ясно?　

— Так тебе за эти книжки немец собачий поводок определит на удавку.　

— Ну что ж, вместе на виселице болтаться будем. Скажу на допросе, что ваша светлость меня подбила спрятать ценные книги от новых хозяев.　

— Тьфу, дура! — отвернул в сторону полицай. — С такой свяжешься — худа не миновать.　

Надя встретила Иру радостно:　

— Соскучилась без тебя, подружка.　

— И я. А у меня, ненаглядная, весточка интересная.　

— Выкладывай.　

— Говорят, в Богомолове и Предкове ребята боевые объявились. Начали порядки фашистские тревожить.　

— А командиром у них Сергей, — засмеялась Надя.　

— Ты уже знаешь?　

— На днях он был в нашей деревне. Познакомились.　

— Понравился?　

— Рассуждает смело. Сам полуместный-полуленинградец. В Богомолове мать у него.　

— О чем толковали?　

— О нашей группе намекнула, а так больше расспрашивала. Он ведь воевал на фронте. Ранили его. Говорил, что, когда очнулся после бомбежки, один у пушки остался.　

— А еще что рассказывал?　

— Обещал в воскресенье к нам со своими товарищами прийти на вечеринку.　

…Деревенская вечеринка. В дни оккупации она была что отдушина в затхлом помещении: страх развеивала (в куче-то и черт не так страшен), душевных сил прибавляла. Не раз в танцевальной сутолоке звучало тихо, но твердо дорогое слово «товарищ». А однажды парень, подпоясанный армейским ремнем, сидя с подростками в углу, неожиданно запел:　

Кто-то ахнул:　

— Никак Колька Бабанов наш?　

Замерла изба, по тут звонкий голос Вали Дождевой подхватил:　

Кое-кто еще боязливо поглядывал на дверь, но песня уже крепла. И клятвой для многих звучали слова:　

Потом пели «Три танкиста», «Катюшу».　

…Их осталось четверо: командир отделения башкир Разитдин Инсафутдинов, сержанты братья Борис и Николай Кичасовы с Алтая, Степан Корякин — уралец. С того первого боя, что принял их полк на рассвете 5 июля 1941 года в районе белорусского местечка Кохановичи, до того часа, когда очутились они в гиблом болоте, прошло не больше недели. Но если бы спросили у них, сколько минуло дней и ночей, они не смогли бы ответить точно. Все слилось в огненно-кровавый клубок: рытье окопов под рев пикирующих самолетов врага, яростное сражение, повернувшее фашистов вспять, слова команды: «Гранаты к бою!», потеря командиров, боевых товарищей, горечь отступления, окружение, прорыв из него мелкими группами.　

Вражеские автоматчики, прочесывая заболоченный лес, миновали топь. Но еще четверо суток дороги у болота были забиты гитлеровцами. Красноармейцы провели это время без еды, без сна, имея на вооружении лишь штыки-кинжалы. Наконец под покровом ночи им удалось пересечь большак, контролируемый мотоциклистами, углубиться в сухой лес. Отдышались. Жадно проглотили крупу, найденную в телеге, оставленной кем-то на лесной поляне.　

Корякин предложил:　

— Вот что, ребята, нужно решить, как быть дальше. Пусть скажет первое слово Инсафутдинов. Он у нас человек партийный.　

Невысокий, плотно сбитый Инсафутдинов угловато повернулся к товарищам:　

— Хорошо, скажу. И прежде всего напомню, что мы красноармейцы, хотя и находимся на оккупированной врагом территории. Мы давали присягу защищать Родину до последнего дыхания. А теперь партия требует создавать в захваченных врагом районах партизанские отряды, диверсионные группы для борьбы с вражеской армией, разжигать партизанскую войну, взрывать мосты, портить телефонную и телеграфную связь, поджигать склады оккупантов, громить их обозы. Мне думается, это имеет к нам прямое отношение.　

— Точно! — поддержал Инсафутдинова Борис Кичасов. — Попытаемся догнать своих, не получится — будем партизанить.　

…Шли и день, и два, но фронт уходил вперед быстрее. В Предкове решили задержаться. Правда, невелика деревня — два десятка хат, укрыться трудно, но уж больно приглянулась она радушным приемом. Первой встретила их молодая учительница Евгения Мелихова. Узнав, кто перед ней, сказала:　

— Можете мне довериться, товарищи. Поможем вам затаиться до поры до времени, это мой долг, я комсомолка. Вот комсомольский билет.　

Так четверо сдружившихся стали «приезжими дальними родственниками» в крестьянских семьях: Борис Кичасов — в деревне Малеево, Степан Корякин — в Богомолове, Николай Кичасов и Разитдин Инсафутдинов — в Предкове. Трудное башкирское имя могло вызвать подозрение у оккупантов (по-русски Инсафутдинов говорил хорошо), пришлось ему «перекреститься»— стать Александром Ивановичем Мелиховым.　

Переступили красноармейцы порог крестьянской избы, и ее хозяева — вся семья Мелиховых прочно связала свою дальнейшую жизнь с их судьбой. Позже, когда пришла пора активных действий, Евгения Мелихова, ее отец Михаил Акимович, мать Екатерина Осиповна, тринадцатилетний брат, тоже Женя, стали «глазами и ушами» партизанского отряда: ходили в разведку то в Идрицу, то в Себеж, то в Долосцы. А тогда, при первом знакомстве, старший из Мелиховых посоветовал Инсафутдинову:　

— Отдохни трохи, и наведайтесь в Малеево, к Андрею Лукичу Власову. Он голова колхоза нашего. Як скажет, так и поступайте. Лукич знает, что к чему в сегодняшней жизни.　

Они встретились возле Предкова на лугу. Андрей Лукич с семнадцатилетиим сыном Петром косили траву. Поздоровались. Власов сразу понял: незнакомец — переодетый военный, но виду не подал, ожидая, пока Инсафутдинов сам начнет нужный разговор.　

Среднего роста, широкий в плечах, быстрый в движениях, Андрей Лукич выглядел моложе своих сорока трех лет. Таилась в его фигуре какая-то приглушенная лихость. Это не ускользнуло от наблюдательного Инсафутдинова, и он спросил:　

— А вы, Андрей Лукич, часом в прошлом не военный моряк?　

Власов добродушно рассмеялся:　

— Угадал, малец. Служил я на флоте. В Кронштадте, минером. А як была гражданская, довелось и повоевать трохи. На бронепоезде беляков громили.　

— А мы к вам за советом, Андрей Лукич.　

— Ну, коли за советом, то пошли до дому.　

Нужный разговор состоялся. Власов посоветовал Инсафутдинову и его товарищам обжиться, завести в деревнях хорошие знакомства, намекнул, что поможет связаться, с кем надо. На прощание сказал:　

— Дождь и прута не повернет, а ручей полено унесет. Так Александр Васильевич Суворов говорил. В кучу сбиться надо, мальцы, в кучу.　

Было ли самому Власову все ясно в наступившей жизненной круговерти?　

Было. Ведь не случайно защите и укреплению Страны Советов он отдал лучшие годы своей жизни. Вот и остался, выполнив последнее задание райвоенкомата, в родном колхозе поддерживать веру своих подопечных в скорое возвращение советских порядков, превращать слезы и горе людей в реку народного гнева.　

Жаловались люди:　

— Как же так, Лукич? Фашист нагрянул, а наша армия ушла от границы, бросила нас…　

— А разве ушла без боя? Разве вы не слышали, как целыми днями гремела канонада? — на вопрос вопросом отвечал Власов. — Фашист сильнее сейчас оказался. Отступила наша армия, но вернется. Военные, что в окружение попали, — вы часто встречаете их — скрозь израненные, а идут, своих ищут. Привечать их нужно, прятать. Они свое покажут.　

И крестьяне привечали окруженцев, оставляя в своих семьях, называли примаками. Старинный дедовский обычай: стал жених в доме жить у невесты после свадьбы, — значит, «ушел в примаки». По-разному в первые послевоенные годы относились к тем, кто осенью сорок первого, выйдя из окружения, остался на оккупированной территории. Нередко слова «был в примаках» произносились с иронией, а то и оскорбительно. Конечно, в семье не без урода. Находились и такие, кто не вставал в строй партизан или подпольщиков. Но то были единицы.　

Люди, которым уже довелось понюхать пороху, такие, как Инсафутдинов, Корякин, братья Кичасовы, и деревенские парни, не попавшие в армию, девушки и подростки, рвущиеся к активной борьбе против оккупантов, составили прекрасный сплав — боевое ядро первых местных партизанских отрядов. Коммунист А. Л. Власов многое сделал, чтобы «сбить мальцов в кучу». С его помощью и семьи Мелиховых Инсафутдинов связался с семьей Терентия Максимовича Пузыни из села Долосцы, с учителем-комсомольцем Ильей Михайловым. Последний помог установить связь с Евгением Ильюшенковым, который спрятал в надежном месте пулемет. Михайлов побывал в белорусском местечке Юховичи, где договорился о встрече Инсафутдинова с Игнатовичем — организатором небольшой группы подпольщиков.　

У Мелиховых Инсафутдинов познакомился и с Марией Николаевной Моисеенко. Эту пожилую женщину знали и уважали не только в Богомолове, где она жила, но и в окрестных деревнях. Одни ее называли «питерской», другие «ленинградкой». Верно было и то и другое. Жена питерского рабочего, она в 1920 году приехала в деревню с малыми ребятишками — голодно было в Петрограде, — да так и осталась на полтора десятка лет на Осынщине. Научилась пахать, сеять, косить. Муж, вернувшись с гражданской войны, умер. Первой в колхоз пошла. Выдюжила. Детей подняла. Незадолго до войны к старшим из них в Ленинград перебралась. А летом сорок первого потянуло дорогие сердцу места посмотреть. Здесь и застала ее война.　

Фашисты оккупировали Богомолово. Кричали:　

— Капут большевик! Рус капут!　

Вздохнула толпа одной грудью, а потом запричитали женщины. И тогда громко крикнула Моисеенко:　

— Бабы! Да вы что? Неужто думаете, что чужаки здесь царствовать будут? Не верьте! Вы же меня знаете, разве я врала вам когда-нибудь? Не будут!　

С той поры зачастили женщины к Марии Николаевне. Она, как и Андрей Лукич, не давала фашистской лжи опутать сердца напуганных людей. Возьмет, бывало, в руки принесенный кем-либо фашистский листок на русском языке да так прокомментирует, что заулыбаются женщины. А в заключение скажет:　

— Что ж, бабоньки, сами убедились: красно, цветно, да линюче. Пусть Зуй да Перец читают. А мы матку-правду рано или поздно сами узнаем.　

Зуем крестьяне прозвали долосецкого старосту Федора Орлова. Неказистый, с лицом одутловатым, он втайне давно злобствовал на все советское, а тут — на тебе — власть в руки немцы дали.　

А Перец — Павел Бирюков — до А. Л. Власова председателем колхоза был. Не разглядели поначалу мужики гнилую натуру головы их артели. Как говорит пословица, казалось, из одной печи, да не в одной речи. Покатились дела колхозные по вине председателя вниз. Прогнали колхозники Бирюкова. Хотели под суд отдать, да сумел отвертеться Перец. С тех пор пребывал он в состоянии угрюмого недовольства. А заявились в деревню гитлеровцы — ожил, в полицаи пошел.　

Кто-то из них настрочил донос на старшего Власова. Вызвали Андрея Лукича в волость, в Долосцы. А оттуда увезли в Себеж, в тюрьму бросили. Узнав об этом, поехала Пелагея Максимовна навестить мужа. Подкупила тюремщика, дали ей свидание. Привели Андрея Лукича. Весь синий от побоев. Не жаловался, ни слова о пытках. Когда уводили, сказал:　

— Спасибо за все, старая. Сыновьям поклонись. Пусть помнят отца.　

Расстреляли гитлеровцы колхозного вожака. В ту ночь передал Петр Власов Инсафутдинову и его друзьям отцовскую винтовку, патроны, бинокль, три кинжала. Пообещал, уходя:　

— Еще достану. Всегда с вами буду.　

Ждала со дня на день ареста и Мария Николаевна, а тут вдруг радость заполнила сердце: сын Сергей домой вернулся. Не узнала сначала — так осунулся, изменился он, всегда улыбчивый, веселый, до краев наполненный оптимизмом. И только когда заплакала, стал ее Сережка на минуту прежним: обнял и задорно, по-мальчишески сказал:　

— Наша мама и слезы — так не бывает. А хочешь, я тебе спою любимую «Распрягайте, хлопцы, коней»? — И уже серьезно: — Не плачь, мама, все по-прежнему будет. Это я тебе точно говорю.　

…Старший сержант Моисеенко очнулся у разбитого орудия. Тишина и неподвижность. Тишина давила слух, привыкший к грохоту битвы. Стало страшно. В сознании медленно возникали подробности последнего боя. Сергей приподнялся и вдруг увидел цепь гитлеровцев, идущих по полю. Выстрелов не было — солдаты штыками и прикладами добивали раненых красноармейцев. Превозмогая адскую боль в ноге, он пополз в кукурузу. Фашисты прошли мимо — к видневшимся вблизи постройкам. И сразу же село занялось огнем. Раздались крики, выстрелы. От запаха крови и гари Сергей опять впал в беспамятство.　

Потом был кратковременный плен. Побег. Блуждание по лесам…　

— Саша, я рад, что мнение у нас одно, — говорил Сергей Инсафутдинову (их познакомила Евгения Мелихова) на третий день после своего прихода в Богомолово. — Присяге мы не изменим. Создадим свой отряд. Будем партизанами. А потом присоединимся к своим частям. Я тут многих знаю. Завтра же отправлюсь искать довоенных друзей.　

Жизнерадостного, остроумного, всегда готового прийти на помощь Сергея Моисеенко знали и помнили на Осынщине. Получив в Ленинграде специальность автослесаря, он вернулся в родной колхоз. Был жаден к работе, стал заводилой многих комсомольских дел. И в армии ему хорошо служилось. Мария Николаевна часто получала письма от командира части. То были письма-благодарности за ревностную службу сына.　

Моисеенко быстро отыскал нужных людей.　

Три записи из сохранившегося дневника Сергея:　

Текст первой листовки сочиняли сообща Моисеенко и Инсафутдинов, вторую переписывали со сброшенной с самолета советской листовки. Нашел ее Николай Кичасов. Размножили в большом количестве.　

А через неделю состоялось собрание красноармейцев и подпольщиков Нищанской школы. Проводилось оно тайно, в бане на краю деревни, где жила Надя Федорова. А вскоре в лесу неподалеку от Богомолова появилась первая партизанская землянка. Подсиненная солнцем лыжня бежала теперь от деревни к деревне. То начали свои походы «сергеевские ребята». Нередко по ночам появлялись они в деревнях, бесшумно приближаясь к пирующим или безмятежно спящим оккупантам.　

Партизаны захватывали винтовки, патроны, уничтожали фашистских прихвостней.　

Пуля Сергея настигла и Зуя, но живуч оказался предатель. Злоба теперь буквально распирала его. И он привел карателей. Гитлеровцы, сбивая автоматными очередями иней с деревьев, двинулись в лес. На месте стоянки «сергеевских ребят» они нашли груду веток у пустой землянки, золу костра да убегавшую в чащобу лыжню. Фашисты арестовали мать Сергея. Семь дней ее допрашивали и избивали в Идрице, затем бросили в себежскую тюрьму[2].　

В первые дни марта в шалаше «сергеевских ребят» появились Петр Власов и Евгений Ильюшенков. Моисеенко с товарищами жили теперь в шалашах, часто меняя «место прописки». Гитлеровцы в начале февраля заминировали покинутые партизанами землянки (о втором приходе карателей Сергея предупредила Женя Мелихова), надеясь на их возвращение. Те вернулись, аккуратно сняли мины (позже они были использованы для диверсий), а жить стали кочуя.　

Власов сообщил: ночью через Предково и Долосцы прошел большой отряд красноармейцев, — очевидно, десантники. Утром был бой в Рудне. Гитлеровцы, прибывшие из Россон, понесли большие потери.　

— Саша (так звали в отряде Инсафутдинова), надо немедленно связаться с десантниками, — предложил Моисеенко.　

— Правильно, — согласился Инсафутдинов, — ночью махнем на лыжах в Рудню. Ты, я и Николай Кичасов.　

Трудно сказать, как сложилась бы судьба «сергеевских ребят», если бы весть о красноармейском отряде пришла чуть пораньше. Не состоялась встреча, ушел отряд к Себежу. А были то не десантники, а одно из подразделений 2-й особой партизанской бригады штаба Северо-Западного фронта. «Хлопцы батьки Литвиненко» и здесь, как под Опочкой, нагнали страху на оккупантов. Комбриг Литвиненко имел мандат Военного совета фронта, дававший ему право присоединять к себе любые воинские и партизанские отряды и группы на пути рейда. «Сергеевские ребята» явно пришлись бы ему по душе.　

Разгром фашистов в Рудне ускорял переход отряда Моисеенко к более действенным формам борьбы с оккупантами. В дневнике командира теперь появляются записи: «Сожгли маслозавод», «Сожгли немецкую казарму», «Взорвали железнодорожный мост», «Сбили автомашину». Счет этот рос. Вместе с ним рос и отряд. Весной в него влилось ядро Нищанской подпольной организации. В лесу зазвенели голоса Нади Федоровой, Иры Комаровой, Вали Дождевой, Лены Кондратьевой. Пришли в отряд Павел Суворов — юноша из Ленинграда, приехавший на каникулы к родным перед войной, Таня Михайлова, Федор Дроздов. 30 бойцов — это уже настоящая боевая единица.　

…Апрель. В лесах мокредь и залежи снега. На партизанских тропах хлюпающие болота и холодные лужи. Нелегко «кочевать» в такое время, спать на стылой земле. Но молодость брала свое. Не унывали «сергеевские ребята», песней у неярких костров скрашивали короткий отдых. А то пристанут, бывало, Ира и Надя к Дождевой:　

— Прочти на сон грядущий «Цыган».　

Наизусть знала Валя пушкинскую поэму, хорошо декламировала стихи Лермонтова. Где тут уснешь!　

Пел у костра нередко и командир отряда. Задушевно звучали в его исполнении полные грусти слова:　

Шептала Ира на ухо Федоровой:　

— Ненаглядная, а ведь это для тебя Сергей поет. Любит он.　

— Не придумывай, — краснея, отвечала Надя, — не время сейчас любить…　

Весенние ветры принесли к бивуачным кострам «сергеевских ребят» крылатое имя Дубняк. О смелом партизанском вожаке из Россон рассказывали разведчики, побывавшие в белорусских деревнях. Замелькало оно и в разговорах жителей: «Коль совсем невтерпеж стало, ходи до Дубняка», «Полегчало трохи, як пугнул Дубняк немчуру на тракте».　

— Порядок, комиссар, — говорил Моисеенко Инсафутдинову, слушая рассказ вернувшегося из-под Россон начальника разведки Степана Киселева, — значит, не одни мы на дорогах воюем. Сосед боевой объявился.　

— Хорошо бы встретиться и…　

— Объединиться, — перебил Сергей. — Угадал твою мысль, Саша?　

— Она и твоя ведь.　

Теперь они оба — и комиссар и командир отряда — уже не мечтали влиться в родные воинские части. Каждая удачная операция против оккупантов укрепляла их уверенность в важности партизанских действий. Этой точки зрения придерживались и первые партизаны — сержанты Степан Корякин, братья Кичасовы.　

В начале мая на сторону «сергеевских ребят» перешла большая часть фашистского гарнизона из белорусского местечка Юховичи. Это были наши военнопленные из только что созданного гитлеровцами «добровольного украинского отряда». В гарнизоне побывали (ходили на танцы) Комарова и Дождева, основательно все разведали. В ночь на 1 мая Моисеенко с товарищами в течение получаса вели огонь по казарме. С близкого расстояния кричали «казакам»: «Бейте фашистов, переходите к нам!» Через трое суток 22 человека сделали выбор: в полночь бросили гранаты в комнату начальника гарнизона, уничтожили солдат-гитлеровцев и вышли на поиски партизан.　

В мае фашисты предприняли еще одну попытку уничтожить отряд. Моисеенко смелым маневром увел его из-под удара. Обозленные неудачей, гитлеровцы расправились в Долосцах с семьей Ильи и Тани Михайловых. Они расстреляли в сарае их отца, мать, двенадцатилетнего брата Федю и восьмилетнюю сестру Дусю, постройки пожгли… Велика отцовская любовь. В последний миг своей жизни Степан Егорович успел прикрыть Федю. Мальчик выполз из горящего сарая, весь в отцовской крови… Ужас застыл в его глазах, когда он вечером у партизанского костра прижался к груди брата.　

— В ружье! К бою! — подал команду Моисеенко. — Отомстим за Михайловых.　

Сергей умело организовал засаду на большаке. Обоз карателей попал под кинжальный огонь. Яростно громили врага товарищи Ильи. «Лимонки», брошенные Ильей, вздыбили коней, повозки загородили дорогу. Партизаны теперь били карателей прицельно. Одним из первых возмездие настигло предводителя гитлеровцев — офицера, отдавшего приказ расстрелять семью Михайловых. Обоз был наполовину уничтожен.　

То был последний бой героя-партизана старшего сержанта Красной Армии Сергея Борисовича Моисеенко. Через несколько дней он погиб в разведке.　

Сергей любил сам разведывать силы врага. Нередко ему за это попадало.　

— Негоже самому ходить в разведку, — убеждал его Инсафутдинов, — отряд у нас теперь большой — более сотни бойцов, командирских дел прибавилось.　

— Не ворчи, комиссар, мне легче дышится, когда побываю в родных местах, — отшучивался Сергей. И уже серьезно: — Пойми, Саша, я ведь тут каждый кустик знаю, каждую ложбинку.　

…Каратели остановились в Малееве, в здании школы. Оно стояло немного в стороне от деревни, на пологом холме. Ночь выдалась темная, и Моисеенко с двумя бойцами пробрались к холму беспрепятственно. Дальше Сергей пошел один. Часовой жался к стене здания. Ему страшны были темень и шорохи чужой земли. Но он не дремал, как показалось Сергею, и успел, отпрянув от прыгнувшего к стене партизана, дать короткую автоматную очередь.　

Моисеенко бросился вниз по холму к болотцу. «Только бы добежать», — стучало в голове, но ноги неожиданно подкосились… Упал Сергей. Это случилось 19 мая 1942 года, в час, когда ночь соседствовала с рассветом.　

Непоправимое непоправимо. Инсафутдинов, Николай и Борис Кичасовы, Степан Корякин ранним утром 20 мая стали в почетный караул. Пятый из первых «сергеевских ребят» лежал в гробу, утопая в полевых цветах.　

Не было в эти минуты со всеми вместе лишь любимой Сергея — Нади Федоровой. Трагически сложилась судьба «ненаглядной». С небольшой группой партизан Надя возвращалась из разведки. Нарвались на гитлеровцев. Отстреливаясь, стали отходить к болоту. И тут Федорова потеряла своих… Приступ аппендицита заставил Надю добраться до родной деревни. Матери не было дома. Пьянчуга сосед заметил девушку и привел гитлеровцев. Больную Надю фашисты увезли к себе в гарнизон. Били, допытываясь, где отряд Сергея. Молчала «ненаглядная» и только раз разжала губы. На вопрос: «Сколько бойцов в отряде?» — гордо ответила: «Нас много». Офицер выстрелил Наде в ухо…　

Похоронили Сергея в глухой боровине[3]. Прощаясь с другом, Инсафутдинов рассказал бойцам о желании командира слиться с отрядом Дубняка, спросил:　

— Согласны ли, товарищи?　

В ответ раздались голоса:　

— Да!　

— Согласны!　

— К Дубняку!　

Дубняк. И это имя из того славного племени, что зовется по праву «люди легенд». У голубой чаши лесного озера, у ночного охотничьего костра, довелось мне однажды слышать из уст рыбака рассказ:　

«…И был у Сереги-партизана напарник, дружок, значит. Высокий, кряжистый, как дуб могучий. Его так и звали — Дубняк. Оба они из военного сословия были. Ироды фашистские, иуды местные, полицаи, значит, мора их побери, дюже боялись Серегу и Дубняка. За головы их тысячи сулили. Сразила пуля шальная Серегу. Молния — та не в осину метит, в дубы бьет. А Дубняк жив остался. Много еще гитлеров разных побил в Белоруссии своей».　

Я не стал говорить старику о том, что в его рассказе порядочно неточностей. Сергей и Дубняк не могли быть друзьями, не довелось им по-братски обняться, встретиться друг с другом. И если один из них, Сергей, был сержантом-сверхсрочником, то есть кадровым военным, то другой, Дубняк, имел самую мирную профессию — преподавал в школе физику и математику. И еще ростом бог Дубняка не обидел, а вот полнотой обошел. «Кряжистый», «могучий, как дуб» — так исстари герои — защитники родины живут в полубылях-полулегендах, в сказаниях народных. В главном же рассказ идрицкого старожила был верен.　

По Дубняку, как и по Сергею, перед тем, как стал он партизанским вожаком, прокатилось немало лиха. В тот раскаленный небом и войной июль сорок первого шагал учитель-белорус Петр Машеров в колонне военнопленных. Накануне с отвагой отчаяния небольшая группа безоружных бойцов истребительного отряда местечка Россоны пыталась пробиться за линию фронта. При переходе в районе Невеля Ленинградского шоссе, густо забитого немецкими войсками, Машеров и его товарищи были схвачены фашистами.　

— Комиссар! Большевик! — кричал по-русски офицер, тыкая в пуговицы со звездочками гимнастерки Машерова…　

На шоссе Пустошка — Себеж — огромная колонна военнопленных. По бокам — овчарки и конвоиры с автоматами на изготовку. Гортанные властные голоса:　

— Шнель! Шнель!　

Злобный собачий лай. Выстрелы. Короткая расправа с пытавшимися броситься в лес или ранеными, упавшими от изнеможения.　

— Не оглядывайся, парень, — советует Машерову пожилой красноармеец, — долговяз ты больно, заметят, что головой вертишь, — пальнут. Им, гадам, это просто. Шагать еще долго. Успеем навострить лыжи, утекем.　

Но убежать по дороге не удалось. В Себеже колонну распихали по товарным вагонам, заколотили окна, двери… Гудит паровоз, сыплет искрами в темень ночи. Мчится состав на запад. Колышутся вагоны. Задыхаются люди от зловония, спертого воздуха. Натыкаются друг на друга, падают на раненых. Ноги свинцом налиты, а присесть негде. Стоны, вопли. Ругань. И вдруг бодрый голос:　

— Потеснитесь, товарищи. Ломать решетку в окне нужно. Прыгать будем.　

Кто-то из пожилых крикнул:　

— Да что вы, хлопцы! На такой скорости и ночью — смертушка верная.　

— Косая и здесь с нами, — сипло закашлял раненый, отодвигаясь от стенки, — удачи вам, ребята!　

Машеров (это он уговорил рискнуть двух красноармейцев и одного бедолагу земляка) протиснулся к стенке вагона первым. Затрещала решетка в сильных руках.　

— А ну-ка проверь, парень, не дремлет ли пулеметчик в хвосте эшелона, — предложил командир с забинтованной головой, подавая Машерову кусок толстого картона.　

Нет, не дремал гитлеровец. Сразу же раздалась длинная очередь. Прошла минута, другая.　

— Высовывай еще раз, — одновременно раздалось несколько голосов.　

Теперь выстрелов не было. Видимо, решил часовой, что пленные высунули доску или картон для усиления тяги в вагон свежего воздуха, поленился наблюдать.　

— Первому прыгать менее опасно, — сказал Машеров, — пулеметчик не успеет дать очередь. Я помоложе всех, буду замыкающим.　

Ему возразили:　

— Ты предложил, тебе и пример показать.　

— Пусть будет по-вашему. Коль не разобьюсь, по свисту найдете. Спасибо, товарищи.　

Высунувшись в окошко, Петр повис на руках и метнулся вперед строго по ходу поезда, стараясь угодить на междупутье. Получилось. И сразу с полотна. Отдышавшись, прошептал: «Аж искры с глаз». Усмехнулся, вспомнив, что так обычно говорил приятелям, таким же, как и сам, подросткам, рассказывая о прыжках с товарных платформ. В школьные годы приходилось частенько «зайцем» добираться в районный центр — и обратно.　

Долго еще после того, как замолк стук колес, оставался Петр в кустах вблизи железнодорожной насыпи. На свист никто не отзывался. То ли товарищи по неволе пошли в лес в противоположную сторону, то ли так и не решились прыгать. Было тихо. Пахло разогретой сосной.　

— Ну что ж. Значит, один. В путь, товарищ Машеров, — усмехнувшись, вполголоса сам себе приказал Петр.　

Он шел, избегая дорог, темными коридорами лесных просек. Таился в несжатой ржи, где-то рядом двигались танки с крестами на броне. Прятался под вывороченными деревьями-великанами в часы, когда нарушал ветер предосеннюю задумчивую тишину бора, а небо начинало сильно греметь, расчерчивая все окрест пиками молний.

Преодолеть недельный опасный путь по литовской земле помогали мысли о близких людях, о заветном, что хранится в памяти, о прошлом. Во время двухдневного пребывания в пересыльном лагере в Пустошке, в часы кошмарного марша по шоссе в колонне военнопленных воспоминания не давались Петру, хотя он и пытался заставить себя думать о чем-то добром, мирном, чтобы обрести хоть на миг душевное равновесие. В голове беспрестанно стучало тогда одно — бежать. Теперь перед тем, как забыться в коротком сне, он отдавался полностью во власть воспоминаний.　

Каждому настоящему человеку в час тяжелых испытаний нужна антеева земля. Петр горячо, по-юношески был влюблен в места, где родился и вырос. Деревушка Ширки, привольно раскинувшая свои сады на берегу речки Оболенки, казалась ему самой красивой и живописной на земле. А Россоны, с чудесным видом на безбрежное озеро…　

Соловьиною песней увиты Твои нивы, леса, Беларусь…　

Строгий, но справедливый отец — бескомпромиссный в своих взглядах и решениях сельский активист (рано ушел из жизни Мирон Машеров), малограмотная, но с живым крестьянским умом мать, Дарья Петровна, не робевшая перед бедой женщина, из тех, кто «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Брат Павел, тоже сельский учитель, младшие сестры Оля, Надя — они теперь были с ним, с Петром, рядом — в сердце, в мыслях. Они незримо звали его к действию. И он убыстрял шаги. Что делать — знал твердо…　

— Петенька, родненький! Да откуда же ты? — обняла сына Дарья Петровна.　

— Издалека, мама. А чего плачешь?　

— И от радости, и от горя. Прознают про тебя враги — не пощадят. Пока в местечке нет еще власти фашистской, а солдатни их полно кругом.　

— А я, мама, таиться не буду, пока то да се. А там поглядим.　

На другой день, 6 августа, Петр жал руку старому товарищу. Сергей Петровский, бывший заведующий районным парткабинетом, не эвакуировался из Россон. Разговор был коротким, деловым. Договорились готовить людей к борьбе в подполье с дальнейшим уходом в лес для партизанских действий.　

В Россонах хорошо знали учителя Машерова. Петр не умел жить и не жил буднично. Окруженный молодежью, учениками-старшеклассниками, он всегда что-то затевал, организовывал: то постановку в местном клубе, то поездку агитбригады в колхозы района. Руководил несколькими кружками. Новая власть в лице назначенного фашистами бургомистра не могла не ведать о популярности Машерова (ставленник гитлеровцев был завучем одной из школ), и Петру было приказано явиться в городскую управу.　

Предатель встретил Машерова любезно. С наигранным простодушием заговорил:　

— Ну что ж, коллега, власти меняются, а наши профессии остаются. Хочу предложить вам директорский пост.　

Когда-то в детстве по босой ноге Петра скользнула гадюка. Чувство омерзения долго не покидало его. Предложение предательства вызвало такое же ощущение. Усилием воли сдержавшись, он вежливо отказался. Прощаясь, сказал:　

— Попробую на земле в общине поработать.　

— Ну как знаете, как знаете, — уже без патоки в голосе ответила «новая власть».　

Вечером того дня Машеров рассказывал Петровскому о бургомистре, возмущался:　

— Мерзавец стопроцентный, а ведь русский.　

— Мерзавец — понятие интернациональное, — усмехнулся Сергей, — ну да дьявол с ним. У меня есть новости…　

К этому времени в Россонах сложилось ядро подпольной организации. Кроме Машерова и Петровского в него вошли учитель Прошкинской школы Виктор Езутов и три комсомолки-медички — Маруся Михайловская, Маруся Маркова и Полина Галанова. В них Петр не сомневался. А одна из комсомолок была по-особому дорога ему…　

За два года до войны прибежала однажды сестра домой, позвала:　

— Петь, а Петь!　

— Чего тебе? — оторвался Петр от книг.　

— Петя, а в Соколище новая зубная врачиха приехала. Так лечит, так лечит — сразу боль проходит. Красивая.　

И надо же, не болели зубы, а пошел, хотя и не близко было.　

— В порядке у вас зубы, молодой человек, — холодно сказала Галанова, осмотрев Машерова. — Вот когда сильно заболят — приходите.　

Зубы у Петра не заболели, а вот сердце начинало стучать беспокойно при встречах с «зубным доктором» — так звали крестьяне Галанову.　

У Полины была своя «одиссея». Работала в первые недели войны в военном госпитале. При отступлении попали в окружение. Затем плен. Побег по дороге в Полоцк.　

Россоны — не Минск, не Киев. Здесь не скроешься после удачной диверсии в лабиринте руин и разрушенных зданий. В местечке все на виду. И подпольщики в целях конспирации устроились на работу. Галанова — в больницу. Езутов — в паспортный стол. Счетоводами стали Машеров и Петровский. Задачу организации Машеров определил четырьмя словами:　

— Оружие. Агитация. Подбор людей.　

А люди вокруг и сами тянулись к активным действиям и рано или чуть позже выходили, как корабли на свет маяка в штормовую погоду, на Дубняка. Кто скрывается под этим именем, знали лишь несколько человек.　

— Так вот ты какой, Дубняк, — удивленно говорил Машерову при встрече на явочной квартире руководитель группы подпольщиков в деревне Пироги Владимир Хомченовский, — думал — этакий могучий дядька с бородой.　

— Да и я пироговского Ворона представлял себе не в комсомольском облике, — отвечал, улыбаясь, Машеров. — Рассказывай, как с оружием?　

— Шесть пулеметов. Винтовки. Гранаты.　

— На каждого подпольщика по пулемету?　

— Точно.　

— Молодцы.　

От Ворона Машеров узнал о гибели замечательного человека Павла Антоновича Куксенка, старого большевика, депутата Верховного Совета республики, начавшего сколачивать партийное подполье, о казни семьи Самусенков за то, что спрятали у себя командира Красной Армии. Не рассказал только Володя про свои боевые дела. А действовал Ворон лихо и смело. Однажды вез он на телеге станковый пулемет, найденный на берегу речки у старой мельницы. Только выехали из леса — и (надо же!) прямо на обоз гитлеровцев.　

— Пропали, Володя! — горестно воскликнул Егор Иванов, хромоногий колхозник из соседней деревни, указавший Хомченовскому место, где брошен был пулемет.　

— Держись, Егор! — приказал Володя. — Ковыляй поболе. Кляни лошадь. Матери весь свет белый. А я дурачком прикинусь.　

Поравнялись фашисты с телегой. Видят, сидит парень с открытым ртом, глаза в небо пялит, а возница еле ноги переставляет. Загоготали:　

— Руссиш дурень!　

— Дурень Иван!　

Пронесло.　

Когда январский колкий снег запорошил проволочные заграждения, опутавшие здания в Россонах, где размещался фашистский гарнизон, нити от центральной группы подполья уже протянулись в Клястицы, Соколище, Юхновичи, Альбрехтово, Миловидово, Ровное Поле и другие селения района. Связь с Машеровым осуществляли постоянные связные. Одной из явок был зубопротезный кабинет Галановой. Когда «больной» жаловался: «Болит верхний правый зуб мудрости», Полина вместо щипцов брала в руки карандаш и бумагу.　

Явочной квартирой россонского подполья стал и дом лесничего Дерюжина. Сам он незадолго до начала войны умер. На руках у его жены Прасковьи Яковлевны осталось трое малых ребят, но молодая женщина, не задумываясь, вступила на путь борьбы с оккупантами.　

В последние зимние дни Россоны полнились слухами о неуловимом Сергее, действовавшем поблизости, в идрицких лесах, о десантниках, сброшенных с самолетов где-то под Пустошкой. Особенно много разговоров было после того, как в поселок привезли двенадцать гробов из Рудли с останками гитлеровцев, уничтоженных «хлопцами батьки Литвиненко».　

Машеров понимал горячее желание товарищей скорее начать боевые действия и на одном из сборов центральной группы подполья (он проводился под видом вечеринки у Петровского) предложил план организованного выхода в лес на заранее приготовленную базу. Предполагалось, что сам Дубняк уйдет из поселка открыто (переводчик военной комендатуры — студент-ленинградец оформил Машерову пропуск на возвращение в район, где он родился), а большинство подпольщиков будут «арестованы» партизанами. Первые «аресты» должны были произвести пятеро военнопленных, бежавших из концлагеря. Укрывались беглецы невдалеке от Россон. Оружие им дали подпольщики.　

План осуществить удалось. Но при этом погибла Маруся Михайловская. Погибла по вине двух бывших военнопленных. Получив оружие, они не выполнили распоряжение Машерова, а решили… перейти линию фронта. Были схвачены у Дретуни фашистами. На допросе признались: место, где хранится оружие, им указала медицинская сестра Маруся и высокий человек в шляпе. Имя Машерова не было известно. Михайловскую расстреляли.　

Гулко зашумели реки, сбрасывая ледовые оковы. Зачуфыркали на лесных полянах тетерева. Приспустили навстречу солнечным лучам ветви раскидистые березы. А на дорогах окрест Россон загремели в эти первые весенние дни выстрелы и взрывы. Это начали вооруженную борьбу с оккупантами Дубняк и пятьдесят его товарищей.　

Начало было успешным. Отряд выиграл бой на шоссе Юховичи — Клястицы, совершил удачный налет на немецкую экономию в деревне Черепето. Захваченное там на складах зерно и скот, собранный немецкими фуражирами с разных деревень, Дубняк приказал раздать крестьянам.　

2 мая 1942 года Машеров с четырнадцатью бойцами отправился на операцию к Клястицам. Засаду сделали днем на шоссе под носом у гарнизона. Долго лежали в придорожных кустах в ожидании груженых машин из Полоцка. Шли пустые грузовики. По одному из них пулеметчик дал очередь без команды. Засада была обнаружена.　

— Надо уходить, — предложил Петр Гигилев.　

— Отойдем поближе к Россонам, — приказал Машеров, — устроим еще раз засаду. Возвращаться безрезультатно на стоянку отряда нельзя.　

Так и поступили. Не успели залечь на новом месте — на шоссе показался легковой автомобиль.　

— Огонь!　

Петр Гигилев и Дмитрий Шелепень из ручных пулеметов буквально изрешетили машину. Солдат-шофер и три офицера были убиты, но один из них успел, падая смертельно раненным в канаву, выстрелить в бросившегося к машине Машерова.　

— Посмотрите, нет ли в автомобиле портфелей или сумок с документами, — распорядился Машеров, перевязывая раненую ногу. — Судя по мундирам, гуси попали нам важные.　

Командир оказался прав. Один из убитых офицеров был начальником ГФП в Дретуни. В его портфеле, набитом разными документами, партизаны обнаружили список людей, подлежащих аресту тайной полевой полицией. Бегло просмотрев его, Машеров увидел свою фамилию, Езутова и некоторых других товарищей, ушедших в лес. Усмехнулся: опоздали фашистские ищейки.　

Со стороны Полоцка раздался шум мотора. Предполагая, что фашисты, найдя убитых офицеров, начнут сразу же преследование, Машеров приказал группе немедленно следовать на базу отряда.　

— А вы, товарищ командир? — спросил Гигилев.　

— И рад бы в рай, да грешная нога не пускает, — пошутил Машеров. — Двое товарищей пусть побудут со мной, помогут дойти до деревни. Укроюсь у подпольщиков. Подлечу погу — вернусь в отряд. За командира остается Петровский.　

Расчет был верен: фашисты вряд ли стали бы искать партизан у шоссе. И все же Дубняк попал в почти безвыходное положение. Когда вблизи кустов, где, рассредоточившись, лежали Машеров и сопровождавшие его бойцы, показалась цепь гитлеровцев, один из партизан не выдержал и убежал. Второй по малоопытности решил догнать группу и привести подмогу. Не догнал, а вернувшись, не нашел командира на месте.　

Рана кровоточила. Нестерпимая боль бросала на землю. И тогда он полз. Поднимался и снова шел. Но не в лес, где можно было укрыться, а к поселку. Петр знал: до Россон в два раза ближе, чем до любой деревни. Рискованно? Очень. А выход? «Главное — не потерять сознания», — мысленно приказывал он себе.　

На пути попался ручей. Машеров жадно прильнул к нему и пил долго, полузакрыв веки. Сил прибавилось.　

К вечеру он доковылял до поселка лесхоза — своеобразного пригорода Россон. Чуть на отшибе стояла хата, где жили Масальские, мать и дочь. Польки. Ядвига училась у него в девятом классе. Девушка милая, способная, но не очень находчивая, как казалось учителю математики. Почему-то была вне комсомола. Мать Ядвиги, Франтишка Иосифовна, хорошо знала семью Машеровых.　

Постучал в дверь. Никто не подходит. Еще раз, уже сильнее. На всякий случай руку в карман — там пистолет. Дверь распахнулась.　

— Петр Миронович! — в глазах девушки испуг.　

— Ядя, я ранен. Зашел только перевязать рану. Можно?　

— Конечно. — Ученица подставила плечо под руку шатавшегося учителя и горячо зашептала: — Никуда я вас не пущу, пока не вылечитесь. И мама так скажет. Ведь я думала — немцы стучат.　

Ни малейшего колебания. Нет, Машеров не ошибся и здесь. Чересполосица человеческих отношений на оккупированной территории не коснулась своей плохой стороной семьи Масальских. Франтишка Иосифовна и Ядвига были и остались советскими людьми.　

Трое суток пробыл Петр Миронович в их семье. Поместили его за узкой девичьей кроватью, завесив домотканой занавеской. Зорко берегла Ядвига покой своего учителя. В хату Масальских заходили соседи, заглянула зачем-то Дарья Петровна, Петр слышал голос матери, но и ей ничего не сказала Ядвига о сыне — жадные до наградных денег полицаи следили за Машеровой.　

А вечером третьего дня — требовательный стук. В дверях — два гитлеровца. Офицеры. И вот тогда Ядвига блеснула талантом артистки. Посадив гитлеровцев спиной к занавеске, девушка лихо кокетничала с ними, давая понять, что она не против близких отношений, но в другой раз — сейчас придет мать. Надо было видеть, как пялили глаза на красивую «фрейлейн» два одураченных кавалера. Вот тебе и ненаходчивая ученица!　

Следующей ночью Машерова перевели в дом матери. Полина Галанова привела туда напуганного врача из военнопленных. Сделав профессиональную перевязку, он изрек:　

— Десять дней пролежите и поправитесь, товарищ, — замявшись, сдавленным голосом добавил: — Молодой человек.　

— Десять — много, хватит шести, — сказал Петр матери, когда врач ушел, — только бы не обнаружили гитлеровцы.　

— Не бойся, я их до тебя не допущу.　

Теперь дом Машеровых днем и ночью был на замке, а Дарья Петровна на людях. Партизаны уже искали своего командира. Побывали ночью на окраине Россон, обменялись выстрелами с патрулем. Выбрав ночь потемнее, Машеров, опираясь на палку, ушел из Россон на мельницу — условленное место встречи с боевыми товарищами. Перед уходом сказал матери:　

— Пришлю за тобой бойцов. Будем вместе.　

— Нет, Петя, не присылай, — ответила Дарья Петровна, — остаются же матери других партизан, зачем для меня исключение делать?　

С возвращением в отряд Машерова было решено идти на соединение с «сергеевскими ребятами». Их предложение о слиянии передала комсомолка подпольщица Маша Матвеева из деревни Гуйды. Маша держала связь с россонской группой через Пашу Дерюжину. В деревне Мыленки Себежского района встретились Инсафутдинов, Машеров, Петровский. Вечером на берегу озера пылали партизанские костры объединенного отряда, которому по единодушному решению было присвоено имя Сергея Моисеенко.　

Отряд имени Сергея в последние дни мая и в первые дни июня 1942 года заявил о себе весьма ощутимо для врага. Партизаны уничтожили несколько автомашин гитлеровцев на большаках Клястицы — Юховичи, Клястицы — Полоцк. На засаду, в которой находились разведчики Владимира Хомченовского и бойцы отделения Василия Серкова, нарвался черный закрытый «оппель» немецкого генерала. «Оппель» шел в сопровождении мотоциклистов. За ним двигались грузовики с солдатами. Михаил Булевский остановил генеральскую машину гранатой. Началась перестрелка. Стрелял по партизанам и генерал из своего «вальтера». Хомченовский подобрался с фланга к засевшим в кювете офицерам и метким выстрелом сразил наповал генерала. Судя по документам, захваченным в машине, генерал ехал инспектировать тылы группы армий «Центр».　

В ночь с 11 на 12 июня отряд Сергея провел совместную операцию с отрядом партизан Освейского района. Последний был организовал недавно, весной. Командовал им Иван Кузьмич Захаров, посланный в тыл врага Витебским обкомом партии. В рядах освейцев действовала группа молодых латышей. За старшего у них был Александр Гром. Он часто появлялся в белорусской деревне Прошки, искусно минуя кордон, созданный «айзсаргами»[4] на старой латвийской границе. В Прошках у него были друзья — комсомолец Василий Лукашонок и другие юные подпольщики.　

Молодые латыши и предложили смелый план разгрома гарнизона гитлеровцев в Латвии, в местечке Шкяуне, расположенном вблизи Освеи. Подходы к гарнизону были невыгодными: озеро, болота, узкая полоса открытой местности. Успех решили точные разведданные, добытые группой Грома, внезапность удара да темная ночь. Итоги налета: наполовину перебит, наполовину рассеян крупный гарнизон, сожжены три склада, перестали существовать волостное и полицейское управления, уничтожены телефонная станция, телеграф. В числе трофеев — боеприпасы, около 20 тонн сахару, табак, медикаменты.　

Поначалу приняв партизанский налет за нападение десанта красноармейцев, гитлеровцы утром разобрались, что к чему. В погоню за партизанами были брошены крупные силы карателей, устроены засады в проходах между озерами Лисно, Негерица, Белое. Партизаны обошли засады и у деревни Лисно дали открытый бой врагу. Продолжался он свыше двух часов. У фашистов были минометы. Прилетели чуть позже на помощь три самолета. Но народные мстители не упустили из своих рук инициативу.　

Исключительно отважно действовали в бою руководитель прошкинских подпольщиков Василий Лукашонок и широкоплечий молодой латыш. Их ручные пулеметы яростно, беспрерывно стучали у моста через болотистую речку Свольну. Звали латыша Имантом Судмалисом.　

Вспоминая тот бой, Герой Советского Союза Захаров рассказал:　

«Позиция Иманта находилась у церкви, метрах в пятнадцати от дороги. Ему была поставлена задача — не пропускать врага по дороге. Не обращая внимания на разрывы мин и свистящие пули, Судмалис стрелял, прильнув к пулемету. Атаки следовали одна за другой, хотя после каждой из них на подступах к Свольне оставались вражеские трупы.　

— Патроны, патроны! — изредка выкрикивал Имант, и его пулемет хлестал по врагу очередями горячего свинца».　

О Судмалисе в отряде Захарова мало что знали. Секретарь уездного комитета комсомола, появившись в Прошках, умолчал о своем активном участии в героической обороне Лиепаи в первые часы фашистского нашествия.　

На партизанскую тропу накануне Первомая 1942 года вышли подпольщики деревни Межево. Возглавил их «окруженец» Родион Артемьевич Охотин. Вскоре в этот отряд прибыл первый секретарь Россонского подпольного райкома партии Варфоломей Яковлевич Лапенко.　

…Сергей, Дубняк и другие. Других становилось все больше и больше. Вместе с запоздавшим весенним половодьем разливалось по оккупированной территории северо-запада страны полноводной рекой партизанское движение. Это была война возмездия, война за восстановление родной Советской власти.