Срока у подвига нет

«Да скроется тьма!»

Звездный тихий вечер опускается на гряду Синичьих холмов. В густеющих сумерках тают очертания Святогорского монастыря. И сразу же на улицах и в переулках Пушкинских Гор замирает жизнь. Поспешно запираются ставни, двери… Комендантский час.　

Надвигается ночь. И с нею тишина. Тревожная. Зловещая. Чугунные шаги патрулей в темноте.　

Но не спит поселок. Вот у монастырской стены мелькнули какие-то тени. Неслышная работа рук — и белыми заплатами ложатся на комендантские приказы с черными орлами тетрадочные листы с рукописными сводками Совинформбюро.　

Чуть позже у деревянного домика Дорофеевых, что примостился у подножия холма, приглушенно звучит:　

— Кто идет к Пушкину?　

В ответ горячий шепот:　

— Дубровский.　

— Русалка.　

— Пугачев…　

Пушкиногорское подполье — золотая, хотя и малоизвестная страница народной войны в тылу врага. И первое имя на этой странице — Виктор Дорофеев.　

Высокого светловолосого парня со впалыми бледными щеками знали хорошо в поселке. Сердобольные женщины жалели, товарищи в присутствии Виктора старались о болезнях не говорить. Секретарь школьного комитета комсомола Дорофеев не переносил жалости к себе. Энергичный, всегда полный интересных задумок, веселый, общительный, Виктор был заводилой в кругу молодежи.　

Туберкулез в первые дни войны дал новую вспышку, и Виктор с трудом поднимался с постели. О службе в армии, хотя бы в тыловых частях, он и мечтать не мог, а горячее сердце комсомольца звало к действию. Особенно тяжело было по ночам: ни света, ни радио. Метался юноша в своей постели-клетке. Склонялась над сыном мать, шептала:　

— Потерпи, Витенька, потерпи, милый. Вот намедни обещали мне барсучьего сала принести. Поешь с медом — полегчает.　

— Спасибо, мама. Спасибо, родная. Все буду пить, что скажешь, лишь бы сил набраться. Они мне ох как нужны…　

Фашисты ворвались в поселок Пушкинские Горы под вечер 13 июля… Сохранилось письмо Александра Сергеевича Пушкина из села Михайловского, датированное тоже этим числом. Поэт сообщал П. А. Вяземскому, что начал «романтическую трагедию» и не может вытерпеть, чтоб не выписать ее заглавия: «Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве писал раб божий Александр сын Сергеев Пушкин в лето 7333, на городище Ворониче».　

Но та беда, которую к Воронину принесли солдаты в мышиного цвета шинелях, была несравненно страшнее событий, легших в основу пушкинского «Бориса Годунова».　

— Руссиш капут! — гоготала солдатня военной комендатуры, оскверняя русскую святыню — Пушкинский холм.　

— Пушкин — дикарь. Ницше — бог, — философствовали за бутылками шнапса гитлеровцы рангом повыше.　

И вдруг… Темной осенней ночью рядом с поселком раздалась пулеметная трель. Затем ухнула пушка.　

Сигнал тревоги — строчка трассирующих пуль в небо с горы Закат — поднял на ноги весь гарнизон. Комендантский взвод занял оборону. Темень. Мелкий нудный дождь. Тишина… Нервы гитлеровцев не выдержали, и они открыли беспорядочную стрельбу из автоматов. Всполошились и команды, расквартированные в Михайловском, Колоканове, Подкрестье. Всю ночь палили оккупанты, пугая неведомого противника и подбадривая себя.　

Утром в поселке только и разговоров было, что про ночную стрельбу.　

— Из окружения пробились наши, целый полк, — говорили одни.　

— Партизанский отряд пытался ворваться в поселок, — утверждали другие.　

Но офицеры комендатуры быстро установили истину: кто-то в полночь забрался в подбитые советские танки, стоявшие на летном поле бывшего аэродрома, и устроил переполох.　

Происшествие насторожило коменданта. Была усилена патрульная служба, приняты и другие меры. Гестаповец Вильгельм Шварц поучал сотрудников комендатуры:　

— Нужно беспощадно карать жителей за малейшее проявление неуважения к «новому порядку».　

Вскоре после ночной стрельбы Дорофеев попросил младшего брата:　

— У меня к тебе, Женя, дело есть. Важное. Ты как-то говорил мне, что видел Кошелева, который обычно у нас на школьных вечерах на баяне играл. Верно?　

— Точно, видел, — подтвердил Женька.　

— Ну так вот, разыщи его во что бы то ни стало и попроси к нам зайти. Затем найди Лешу Иванова и Малиновского Толю, скажи — брат обижается: забыли, мол. Пусть завтра под вечер забегут в подкидного сыграть. Ребята они надежные. — Последнее слово Виктор произнес тихо и значительно.　

Сообразительный Женька радостно блеснул глазами:　

— Есть, товарищ секретарь, собрать надежных ребят!　

Степан Петрович Кошелев зашел в тот же день. Хотя он был намного старше Дорофеева, но относился к нему как к равному. Виктор уважал баяниста за дружбу со школьниками, знал, что для некоторых ребят с нелегкой судьбой Степан Петрович был добрым советчиком.　

— Зачем звал? — без обиняков спросил Кошелев, входя в комнату к Виктору.　

— Соскучился. Сиднем сижу, а ты по белу свету бродишь, наверное, слышал что-либо правдивое да хорошее.　

— А со мной Москва нет-нет да и поговорит.　

— Так, значит, не сдал?　

— Значит, не сдал. Только жердь, что антенну держала, в печке сжег.　

— Молодец! Какой ты молодец, Степан Петрович! — Глаза Дорофеева радостно сверкнули. — Теперь дело пойдет.　

— Какое такое дело?　

— Борьба подпольная с фашистами. Не на жизнь, а на смерть. Завтра ядро боевой группы собираю.　

Настала очередь удивляться Кошелеву.　

Собрались ребята открыто — за картами, благо игра в них поощрялась блюстителями «нового порядка».　

Открыв козырную шестерку, Дорофеев улыбнулся и проговорил:　

— Ко мне пришла. Мне и начинать игру. Начну с ругани. Стрельба из танков — баловство, а с оружием баловаться нельзя. Во-первых, своих пострелять могли, а во-вторых, как говорится, и просто пропасть ни за что. Ну да ладно, что было — то было. А сейчас давайте о серьезном деле поговорим.　

— А что может быть серьезнее, чем стрелять фашистов? — вскипел Малиновский.　

— Не горячись, Толя. Виноваты мы. Стрелять тоже с умом надо, — отпарировал Алексей Иванов.　

— Самое главное сейчас, — продолжал Дорофеев, — у наших людей дух поднять, правду им рассказать. — Дорофеев улыбнулся и обнял товарищей: — Маловато нас, но ничего. Важно, что мы уже вместе. Пословица утверждает: две головешки курятся, а одна никогда. Пройдет немного времени, и нас станет больше. Помога тоже будет. Объявятся партизаны. Это непременно. А вот мнение народа нужно укреплять. Многие сейчас в состоянии оцепенения, а кое-кто в силки фашистские попал. И наш комсомольский долг…　

Молодые пушкиногорцы непреклонность гордой комсомольской юности отдали мужественной борьбе за восстановление родной Советской власти. Комнатка Виктора Дорофеева стала штабом подпольной организации. У постели своего вожака юные подпольщики писали и редактировали листовки. Отсюда уходили на первые диверсии Алексей Иванов, Борис Алмазов, Геннадий Петров, Николай Хмелев.　

Все вместе собирались редко. Соблюдали конспирацию. Приносили с собой колоду карт, мелкие деньги, фашистские газеты на русском языке, иногда самогон — вдруг нагрянут гитлеровцы? Недалеко от дома Дорофеевых ребят тихонько окликал кто-нибудь из руководителей тройки — Иванов или Кошелев, иногда младший Дорофеев, отчаянно храбрый парнишка, связной подпольной организации. Звучал в темноте вопрос-пароль:　

— Кто идет к Пушкину?　

…Метелью скулит злой декабрьский ветер. Приглушенно звучат церковные колокола. А с амвона Успенского собора разглагольствует отец Владимир:　

— Смиритесь, люди добрые. Помазанник божий Гитлер дарует нам землю, свободу. Его войска уже очищают от большевиков Москву. Сдастся и голодный Петроград…　

Надо ж такое! Ведь рядом могила Пушкина, тут русский дух, тут Русью пахнет! И здесь же отпевают Россию…　

Подавленные стоят прихожане. А бархатный голос увещевает, зовет к повиновению. Кто-то вполголоса роняет:　

— На то, видно, воля божья…　

И вдруг откуда-то сверху звонкий мальчишеский голос:　

— Не верьте! Врешь, иуда! Не верьте!　

Соборное эхо разносит: «Иуда-а-а!», «Не верьте-е-е!» Слова бьются в окна собора, напоминающие бойницы, точно хотят вырваться наружу и пронестись набатным призывом над Синичьими холмами.　

Проповедь сорвана. Расходятся прихожане. Ночь по-прежнему дышит метелью, но нет уже лютого холода на сердце.　

Свои подали голос. Значит, и впрямь не так страшен черт, как его малюют. Многие задерживаются у белой монастырской стены. На ней углем аршинными буквами начертано:　

Это тоже сделали свои. Бесится агент гестапо в рясе. Фашисты ищут смельчаков, но десятки людей уже побывали у стены и затоптали следы.　

Мерцает огонек коптилки у постели Виктора Дорофеева. Раскинуты на всякий случай игральные карты на столе. Возбужденные, с красными от мороза щеками, Борис Алмазов и Анатолий Малиновский громким шепотом, перебивая друг друга, говорят:　

— Все сделано, как ты задумал, Виктор.　

— А Женька-то как крикнул!　

— Только бы по голосу не узнали.　

Светятся глаза у Дорофеева. Дрожащими руками берет он мандолину.　

— Любимую, — просит Алмазов.　

— «Дан приказ ему на запад», — начинает Малиновский.　

— Тише вы, полуночники, — просит появившаяся в дверях мать Дорофеева.　

— Мы тихонько, мама, — успокаивает ее Виктор и подхватывает:　

— «Уходили комсомольцы на гражданскую войну…»　

Как-то вскоре после Нового года в заповедном бору Михайловского застучал топор. Одни из деревенских старост, подлец первостатейный, получил от офицера ортскомендатуры Рыбкхниса (в поселке звали его Рыбке) разрешение на рубку леса для постройки нового дома. Ночью в окно фашистского холуя влетел камень. К камню была прикреплена записка:　

Перепуганный староста утром побежал к старшине поселка. Пожаловаться.　

— Господин Шубин, меня убить собираются.　

— Кто?　

— Какой-то не местный, иностранец наверное. Фамилия Черномор. Вот читайте.　

Шубин, в прошлом учитель, улыбнулся, но, прочитав угрозу из вырезанных газетных букв, сказал:　

— Смотри сам, но Черномор, видать, следит за тобой, и… чем черт не шутит.　

В тот же день Дорофеев, разговаривая с Алексеем Ивановым, посмеивался над приятелем:　

— Видишь, Лешка, как хорошо все получается. В школе тебя Воробьем звали. А кончится война — будут Черномором величать. Черномор не чета воробью.　

Стук топора в заповеднике в первую военную зиму больше не раздавался.　

Прав был Дорофеев: объявились в пушкинском крае партизаны. В районе Новоржева, в трех десятках километров от Святогорского монастыря, рейдировал осенью и первой военной зимой отряд особого назначения, посланный к берегам Великой и Сороти из Ленинграда. Командовал им пограничник старший лейтенант Василий Силачев.　

Особого назначения… Два емких слова.　

Местонахождение отряда — это самая опасная зона. Там, где вражеские войска стоят густо.　

Деятельность — разведка, и еще раз разведка (недаром в отряде три рации), и многое другое, о чем не всегда расскажешь.　

В один из дней пришел приказ побывать на могиле Пушкина. И вот два бородатых «крестьянина» (это были Силачев и боец отряда Борис Колесников), возвращаясь с базара, как бы случайно оказались у монастырской стены. Посидели минуту-другую молча у могилы. Проходивший мимо подгулявший полицай набросился:　

— Чего расселись, мужичье! Встать надо, когда начальство проходит.　

Поднялся Колесников. Поднес жилистый кулак с побелевшими костяшками к лицу фашистского холуя:　

— А этого не хочешь, падаль? А ну марш отсюда, пока цел!　

Встал и Силачев. Рука за пазухой привычно нащупала рукоятку нагана.　

Оглянулся полицай — никого, залепетал:　

— Да вы чего, мужички? Пошутил я.　

Смылся «шутник». Отругал Силачев товарища за горячность. А через несколько минут разведчики уже затерялись в суетливом многолюдье воскресного базара.　

Вечером того же дня отрядный радист долго отстукивал точки-тире, и тайное, творящееся оккупантами в Пушкиногорском и Новоржевском районах, становилось явным для Смольного, для штабов советских войск. А потом ночь полыхала зарницей: горел вблизи Пушкинских Гор склад боеприпасов гитлеровцев, стреляя снопами искр в темное небо.　

Партизанам первых отрядов, и прежде всего отрядам особого назначения, было очень трудно. На следу отряда Силачева все время были агенты тайной полевой полиции и подразделения охранных войск. Погибли в начале 1942 года тверяк Петр Максаков, младший политрук Андрей Андрюшин, в прошлом запорожский сталевар. Не вернулся из разведки Александр Катин, служивший до войны в милиции пушкинского края. Схватили его жандармы.　

Ни слова не сказал на допросе разведчик. Пытали. Не выдал ни явок, ни временную базу отряда. Комендант Новоржева приказал повесить Катина на дереве при въезде в город. Связанный, с петлей на шее, Катин ударил ногой в зубы гитлеровца, пытавшегося сфотографировать казнь.　

Богата была метелями на берегах Великой и Сороти первая военная зима. Занесены до окон снежными наметами хаты. Огромные белые капоры на крышах. Надрывно шумит ледяной ветер, тревожа сердца людей, не знающих, что творится на белом свете. Как поступить? Чему верить?　

Жгучие вопросы. И ответы нужны прямые, честные. В те дни Василий Силачев и его товарищи побывали во многих деревнях, беседовали с пушкиногорцами и новоржевцами.　

Силачев знал о начальных шагах подпольщиков Пушкинских Гор, но разрешения на контакт не имел. Вскоре новые задания увели особый отряд ближе к Пскову.　

Первые нити к непокоренной юности пушкинского края протянули разведчики 2-й особой партизанской бригады штаба Северо-Западного фронта. Еще до получения радиограммы от начальника разведки полковника Деревянко с указанием уделить «особое внимание непрерывной разведке и действиям на дорогах, идущих на северо-восток из района Себежа и Опочки», майор Литвиненко направил разведчиков к берегам Сороти. Напутствуя их, говорил:　

— В поле вашего зрения, хлопцы, должны быть, как всегда, посты у мостов и переправ. На воскресном базаре побывайте, а потом по двум адресам наведайтесь. К кому, Герман[1] скажет. И обязательно побывайте на могиле Пушкина. Есть сведения — цела, хотя и надругалась над нею фашистская мразь. Поклонитесь Александру Сергеевичу от всех наших хлопцев…　

Словоохотливого хромоногого старика в рваном рыжем полушубке и его поводыря, мальчонку лет двенадцати, видели в Пушкинских Горах и на базаре, и на монастырском дворе, и на окраине поселка, и на дороге к Михайловскому. После вспоминали: больно по-молодому у старика глаза блестели, когда про батьку Литвиненко рассказывал. Нашелся даже человек — видел: шли у Сороти нищие скороходью и хромоты у старшего как не бывало.　

Но это было на второй и третий день после базара, когда стоустая молва уже разнесла по поселку и окрестным деревням весть о разгроме фашистов под Москвой и о появлении на берегах реки Великой «хлопцев батьки Литвиненко». А тогда о подозрительных нищих коменданту донесли лишь под вечер. Бросились искать, но их поминай как звали. А ночью вьюга разыгралась не на шутку, все смешалось в белом вихре: лес, земля, поселок.　

Заунывное «Подайте милостыню, ради Христа» застало переводчицу военной комендатуры Аллу Шубину на крыльце. Никак не могла отпереть дверь — что-то не ладилось с замком. Девушка хотела достать кошелек, но старик нищий вдруг насмешливо сказал:　

— Не надо, фрейлейн. Марками мы брезгуем. Ждем от вас другого подношения, барышня.　

— Какая я вам барышня!　

— Не нравится! Ну тогда, — нищий уже не горбился, смотрел доброжелательно, — зайдем на минутку в дом, товарищ Шубина.　

Оставив мальчонку в сенях, он вслед за Аллой вошел в комнату и неторопливо продолжал:　

— За тебя, товарищ Шубина, один человек головой поручился. Вместе учились вы в средней школе в Опочке. Хочется верить — не по доброй воле ты в комендатуру попала. Пришло время доказать это. Небось слышала такое слово — разведданные? Сведения разные о неприятеле. Вот и собери их. В бумагах посмотри или на карте в кабинете у начальства. Эти сведения нам очень нужны.　

— Кому — нам? — с замирающим сердцем спросила Шубина.　

— Хлопцам батьки Литвиненко. Для Красной Армии…　

Семья учителя Василия Шубина, как и большинство семей пушкиногорцев, не сумела эвакуироваться летом сорок первого. Уходили из поселка пешком к железнодорожной станции Сущево. У деревни Буруны гитлеровцы-мотоциклисты обогнали беженцев. Пришлось вернуться.　

Мысли о жене и дочерях (старшей, Алле, минуло семнадцать, младшей, Анфисе, шел пятнадцатый год) терзали душу Шубина. Слабым оказался человек… И когда осенью его вызвали в фельдкомендатуру и приказали стать старшиной поселка, он согласился.　

Тяжелее всех в семье отцовское «старшинство» переживала Алла. Немногочисленные подруги сочувствовали ей. Каково же было удивление всех, когда стало известно о назначении Шубиной переводчицей военной комендатуры. Поведение ее объясняли по-разному. «Гнилая яблоня — гнилое яблоко», — утверждали одни. Другие судили нестрого: испугалась отправки в Германию. Вскоре, однако, стали находиться и такие люди, кто втайне благодарил переводчицу. То подскажет задержанному по подозрению или доносу, как выкрутиться из беды. То, зная, кто из помощников коменданта не понимает по-русски, переведет ответ допрашиваемого так, что у того появляется бесспорное алиби.　

Шубина не была знакома с опочанкой Раей Гавриловой, но, как и она, поступила на службу к оккупантам с твердым намерением обратить ее против гитлеровцев. Девушка догадывалась о второй жизни Леши Иванова, навещавшего изредка Шубиных, но понимала: вряд ли поверят его друзья сейчас дочери старшины. Понимая, страшно мучилась. Забвение находила в ночных разговорах с младшей сестрой о школьных годах. Тогда все было просветленно, а на сердце вольно и легко.　

Приход «нищего» поставил все на свои места. С огромным риском двое суток Алла добывала секретные данные (удалось даже снять копию со схемы размещения постов на Сороти и Великой), а на третьи сутки ровно в полдень она была на пятой версте по дороге к Новоржеву. Здесь ее уже ждали посланцы Германа.　

…Растаяли снега. Зазеленели дубравы Тригорского и Михайловского. Легче стало отлучаться из поселка подальше, бывать в лесу. Деятельность подпольщиков группы Виктора Дорофеева с приходом весны оживилась.　

Как-то за неизменной игрой в карты Дорофеев спросил Малиновского:　

— Ты помнишь наш разговор про никчемную стрельбу из поврежденных танков?　

— Кто старое помянет… — начал Малиновский.　

— Да нет, Толя, — перебил его Виктор, — я не к тому. Пришло время за оружие браться. Только умненько поступать нужно. Давайте…　

Озеро Тоболенец. Спокойная гладь воды и уходящие вдаль мыски камыша. Еще по-весеннему студена вода, а Алексей Иванов и Анатолий Малиновский уже полощутся у прибрежного ивняка. Купаться не запрещено.　

На берегу Тоболенца баня. Выбегают из парилки гитлеровцы. Пробуют воду. Холодна! Гогочут, глядя на плавающих подростков, но лезть в озеро не решаются. А те знай себе ныряют. Ну а разговор их до солдатни не долетает.　

— Ну как, Леша? — спрашивает Малиновский стуча зубами.　

— Нащупал, Толя. Точно, ящик.　

— Значит, вечером вытащим — и в тайник.　

— Порядок. Рад будет Виктор.　

При эвакуации из Пушкинских Гор кто-то из нерадивых милиционеров ящик с винтовками и боеприпасами спустил в Тоболенец. Узнали подпольщики — достали. Удалось и пулемет снять с застрявшего в пруду танка.　

И вот снова ночная стрельба. Теперь не бесцельная — по казарме гитлеровцев. Малиновский, братья Хмелевы и Алексей Иванов обстреляли из засады автомобиль с фашистами. Подняты солдаты по тревоге. Разъярен комендант — опять нагоняй из штаба будет. А ребят и след простыл…　

К Дорофееву изредка заходила врач Полина Ивановна Иванова, работавшая в открытой оккупационными властями платной больнице. С большим трудом доставала она лекарства, пытаясь спасти жизнь Виктора.　

Однажды, когда Иванова, осмотрев его, собиралась уходить, Виктор подал ей пачку бумаг:　

— Возьмите, Полина Ивановна.　

— Что это, Витя?　

— То, за что вам будет благодарна Советская власть. В больницу часто гоняют для колки дров военнопленных. Дайте им эти листовки, пусть почитают. А то небось кое-кто думает, что и войне конец. Дайте всем, кому довериться можно.　

Дорофеев закашлялся. Иванова с несвойственным для нее жаром схватила руки Виктора:　

— Вот ты какой! Спасибо, дорогой, за доверие, спасибо!　

Так было положено начало новой подпольной группе — «больничной», как ее назвали Дорофеев и Кошелев. Полина Ивановна и ее помощники спасли нескольких красноармейцев, укрывшихся вблизи поселка, позже регулярно снабжали партизан медикаментами.　

А вожак подполья угасал.　

Уходил из жизни Виктор мужественно. До последней минуты был мыслями с товарищами по борьбе.　

— Жечь, взрывать теперь надо, Степан Петрович, — говорил он, задыхаясь, Кошелеву. — И главное — свяжитесь с партизанами. Лешку пошли на связь. Он отчаянный, наш добрый Воробей…　

Умер Дорофеев от туберкулеза. Нет, не умер — комсомолец Дорофеев погиб на боевом посту. Это о таких, как он, писал Эдуард Межелайтис: