Срока у подвига нет

В огне брода нет

Женщина шла в Ленинград. Если бы она сказала кому-нибудь об этом, ее сочли бы безумной. Прошло уже больше месяца, как по улицам Минска прогрохотали фашистские танки. В белорусских селах и городах, встречавшихся на пути, репродукторы хриплыми, пьяными от восторга голосами сообщали о «последних днях большевистской цитадели на Неве». Геббельсовские пропагандисты на все лады расписывали, как был поставлен на шоссейной магистрали столб со стрелкой-указателем: «На Петербург — 13 километров». А женщина упрямо шла к Ленинграду. Страшно было лишь за сына, Игорек шагал рядом, маленький, беззащитный.　

Палило солнце, гремели грозы, нудно плакало небо холодными дождями — мать с сыном продолжали свой путь. Они проходили по местам, где черными трупами стояли на земле искореженные артиллерийским огнем деревья, мимо еще теплых пепелищ.　

Тревога была постоянным спутником Олениных. Она впивалась в материнское сердце при каждом взрыве, при каждой встрече с фашистами. Однажды их путь чуть не окончился трагически. Случилось это под городом Слонимом. Гитлеровцы остановили группу беженцев, и начался обыск. Высокий и тонкий, как жердь, фельдфебель, обыскав Игоря, неожиданно спросил по-русски:　

— Кто есть твой папа?　

На какой-то миг Оленина онемела, но успела после слов сына «мой папа» громко сказать:　

— Инженер.　

Когда фашисты ушли, спросила:　

— Ты что, Игорек, хотел ответить солдату?　

— Мой папа комиссар!　

Попросила:

— Никогда, сынок, не говори им этого слова. Иначе убьют нас с тобой…　

…Они расстались в пограничной крепости Осовец за три недели до начала войны. 30 мая 1941 года Василий Максимович Оленин, назначенный комиссаром авиационного корпуса, уезжал к новому месту службы. Мария Федоровна с восьмилетним сыном на время осталась в крепости.　

— Ну что приуныла? — успокаивал Оленин жену. — Десяти дней не пройдет — приеду и заберу вас к себе.　

Судьба распорядилась иначе. Гитлеровцы бомбили крепость в первый же день войны. Поздним вечером коменданту крепости удалось эвакуировать часть семей. Вместе с ними Оленина на грузовой машине добралась до Белостока. А дальше начались мытарства.　

Как-то под Полоцком она подобрала сброшенную с самолета листовку — кусочек серой бумаги. Строчки листовки, отпечатанной в ленинградской типографии, утверждали: держится Ленинград.　

В ту ночь Мария Федоровна долго не могла уснуть. Воспоминания теснились, наплывали бессвязными обрывками сновидений.　

…Пенит волжские воды пароход. Всматриваясь в живописные, уплывающие назад берега, стоит на палубе девушка. Это она, Маша Андреева. Не простая пассажирка, а одна из группы передовиков ленинградских предприятий. Едут же они в районы социалистического строительства Поволжья. Такую поездку-премию в 1930 году организовали Ленинградский облпрофсовет и редакция газеты «Смена».　

…Звонкие песни. Смех. Кругом кумач, флаги. Идут молодые работницы в красных косынках по улицам Ленинграда. В центре — хохотушка. Это она, швея-мотористка с «Володарки» — так подружки свою фабрику называли. Тогда же, возвращаясь с первомайской демонстрации, и сфотографировалась на память. Любительский снимок, а больше других нравился ее суженому Васильку Оленину, слесарю с «Треугольника». Когда мобилизовали по спецнабору в армию, фотографию с собой взял… А не сон ли это, приснившийся в круговерти жизни, когда сердце гложет неизвестность?　

Вздрагивала Мария Федоровна, молча плакала, прижимая к себе сына. А он безмятежно спал на соломе.　

5 сентября 1941 года Оленина с сыном вышла на Ленинградское шоссе около города Опочки. На дорожных столбах, на стенах городских зданий пестрели приказы военной комендатуры, запрещавшие гражданским лицам хождение по дорогам и перемещение из города в город без особого на то разрешения. За нарушение — расстрел!　

…Начальник районной управы недовольно посмотрел на Оленину и, переводя взгляд на Игоря, одетого в рваную женскую кофту, строго спросил:　

— Так, говоришь, и мать и муж в Ленинграде проживают, мужик на Путиловском работает?　

— Так точно. Инженер Андреев. — Мария Федоровна старалась говорить уважительно, но без волнения. — А я у сестры в Белостоке гостила.　

— Вот и догостилась. Ну ладно, — махнул рукой начальник управы, — возьму. Будешь в квартирном отделе работать.　

Среди беженцев, осевших в Опочке, была еще одна жена командира Красной Армии, чья одиссея напоминала испытания, выпавшие на долю Олениной. Двадцатилетняя Аня Чугурмина тоже пришла к берегам Великой от самой западной границы. Ранним утром 22 июня командир роты противовоздушной обороны лейтенант Алексей Чугурмин забежал на минутку домой. Только и успел сказать:　

— Аннушка, война! Я опять к своим хлопцам. А ты, коли что, к родным в Опочку. Береги себя и Валюшку.　

Дочери Чугурминых было тогда чуть больше месяца. На другой день фашистская бомба накрыла дом, где жил лейтенант с молодой женой. По счастливой случайности Ани с ребенком в это время дома не было…　

Жена генерала. Жена лейтенанта. Не зная друг друга, они шли на восток где-то одна за другой, как две волны, гонимые к берегу штормом. Если бы на том страшном пути им сказали: «Пройдет немного времени, и вы, пребывающие ежеминутно в страхе, станете солдатами незримого фронта — разведчиками в стане врага», они не поверили бы. А стали. Дорогу эту «в жутком грохоте огненной битвы» подсказала и Чугурминой и Олениной двоюродная сестра Ани — Рая Гаврилова, студентка педагогического института, приехавшая к матери на летние каникулы. Гаврилова выросла в Опочке. Девчонкой она любила под вечер выбегать на шоссе и смотреть в сторону, где, как рассказывала мама, «за холмами и озерами, за речками и перелесками стоит у моря город дедушки Ленина». Была у нее заветная высотка с пятью березками на вершине. Заберется туда и любуется, как по ленте шоссе гонят гурты скота в Ленинград. А то нет-нет и автомобиль мелькнет в облаках пыли. Рая завидовала и гуртовщикам, отправлявшимся в неблизкий вояж, и шоферам, мечтала: «Вот бы и мне с ними…»　

Даже учась в старших классах средней школы, она по-прежнему частенько навещала пригорок у шоссе. Сюда нередко долетали с запада морские ветры. Они тревожили душу, манили в неизведанное. Возвращалась Рая с таких прогулок возбужденная, радостная. Допоздна у домика Гавриловых звенело:　

И вот они стоят, «молодые хозяева земли» — Рая и еще несколько опочанок, — на пригорке. Нет, не стоят, а в каком-то колдовском оцепенении жмутся к березкам. А по шоссе на Ленинград движутся фашистские танки и идут, второй день катятся чужие машины. В кузовах — здоровые, улыбающиеся, что-то орущие гитлеровцы. За их плечами в лучах палящего солнца поблескивает сталь автоматов.　

— Силища-то какая… — растерянно шепчет одна из девушек.　

Фашисты заняли Опочку 10 июля 1941 года. Истребительный батальон опочан отошел без боя к Кудевери. Город был пуст.　

Сутки над рекой Великой полыхало зарево пожаров. Гавриловы поначалу подались всей семьей в лес. Потом, как и другие опочане, не успевшие эвакуироваться, вернулись в город. Заняли небольшой уцелевший домик на Почтовой улице.　

Страшным было это возвращение. Ушли в лес свободными людьми, а вернувшись, стали «руссиш свиньи». Сытые, наглые лица чужеземцев кругом и грозные приказы, регламентирующие каждый шаг, каждый поступок… Кусает губы Рая, слушая днем трескучие сводки о победах «железных армий фюрера». С ненавистью смотрит на репродукторы, а по ночам плачет в подушку. И простить себе не может: как это она так некстати в начале войны уехала к родным в Опочку! Надо было добиться отправки на фронт.

— Кто же знал, что такое приключится, — успокаивала Пелагея Тихоновна дочь. — Переживем как-нибудь злое лихо. Притаимся. А там, глядишь, и наши вернутся.　

Наши… Рая видела их в один из осенних дней. Изможденные, опухшие от голода и побоев, в изодранных гимнастерках, шли пленные бойцы Красной Армии по улицам Опочки в окружении охранников и овчарок. Военнопленных гнали в Псков. Шли они молча, не оглядываясь по сторонам, но как-то подтянуто, собранно. И Рая, стоявшая в толпе на базарной площади, чувствовала, что это несломленные, мужественные люди.　

Толпа на площади зашумела. К пленным бросились подростки, плачущие женщины. Они совали красноармейцам в руки хлеб, яйца, сало.　

— Шнель! Цурюк! Шнель! — орали конвойные.　

И тогда, покрывая общий шум, раздался сильный мужской голос:　

— Выше головы, товарищи! Красная Армия вернется! Мы изрядно поколотили фашистскую погань под Ленинградом.　

К кричавшему — высокому худощавому краснофлотцу с окровавленной тряпкой на голове — подбежал гитлеровец и ударил его прикладом.　

— Что ты делаешь! — рванулась к обочине дороги Гаврилова.　

Но чья-то рука удержала ее, и Рая услышала:　

— Потише, девушка.　

Краснофлотец споткнулся, по тотчас же выпрямился. Изо рта у него текла кровь. И Рая хорошо расслышала слова:　

— Идите в партизаны, товарищи! Помогайте нашим разведчикам. Не покоряйтесь фашистам, якорь им в глотку!　

Вынырнувший внезапно сбоку гитлеровский фельдфебель дважды выстрелил в моряка…　

В часы тяжелых ночных раздумий Рая все чаще и чаще вспоминала бледное лицо с немигающим горящим взглядом и худую поднятую вверх, сжатую в кулак руку. Она повторяла предсмертные слова краснофлотца, ища в них ответ на мучившие ее вопросы. А их было немало. Семья у Гавриловых большая: Рая, мать, Аня с ребенком, тринадцатилетний племянник Юра и его одногодка Оля, сестра Ани. Запасов продовольствия — никаких. Вот и выбирай: либо в лес к партизанам иди (но как их найти?), либо к оккупантам на службу за кусок хлеба нанимайся. Впрочем, может и на службе у фашистов своим можно пользу приносить?　

И решилась. В хозяйственной комендатуре каждого поступавшего на работу русского допрашивал гестаповец Райхерт, типичный пруссак лет сорока пяти. Он подолгу рассматривал в упор вызванного человека, ошарашивал его неожиданным вопросом, говорящим, что в отделении службы безопасности все о нем известно.　

С Гавриловой у Райхерта произошла осечка. Первый бой, как правило, определяет всю жизнь солдата на войне. Рая подсознательно понимала этот неписаный закон и к первому своему поединку с матерым врагом хорошо подготовилась. Вела себя в кабинете гестаповца не робко, но и не вызывающе. На вопросы отвечала откровенно, смело. Да, она не думала, что войска фюрера займут Опочку. Да, она комсомолка и значилась в активистах. А как же иначе, если хочешь учиться? Можно ли ей доверять на работе? Будет стараться, но господину офицеру виднее.　

— А красивый и умный фрейлейн не боится гестапо? — задал последний вопрос Райхерт.　

И тут Гаврилова сделала отличный ход:　

— А почему нужно бояться гестапо? Там же работают доверенные люди самого фюрера.　

Райхерт разразился тирадой о могуществе гестапо, а затем изрек:　

— Будешь служить в отделе господина Мюллера.　

Рая покинула комендатуру довольная. И не только потому, что так быстро решился вопрос о работе. Девушка почувствовала даже какую-то уверенность в себе. Чувство было крошечное, как язычок пламени, лизнувший мокрые ветки костра в ненастье, но яркое, драгоценное. Теперь она твердо решила служить оккупантам так, чтобы они не сомневались в ее желании работать на благо «нового порядка», и в то же время искать, искать, неустанно искать ниточки связи со своими: в хозкомендатуре уйма сведений, нужных родной армии и партизанам. О том, что рано или поздно они заявят о себе, Гаврилова не сомневалась.　

Понимала ли девушка всю тяжесть, что легла на ее молодые плечи, когда вышла она впервые из кабинета начальника главного отдела комендатуры Вилли Мюллера? Сознавала ли, на что обрекает себя, когда говорила, смеясь (но так, чтобы слышали все ожидавшие приема), случайно оказавшейся здесь знакомой: «А он, знаешь, милый, наш будущий начальник. Право, с ним приятно разговаривать».　

Понимала. Сознавала. И вскоре добилась своего. Сорокалетний майор (в недавнем прошлом бухгалтер крупного магазина в Берлине) по-русски говорил плохо, особенно когда был в подпитии, что случалось с ним нередко. А дело приходилось иметь с деревенскими и волостными старостами, старшими полицаями. Требовался хороший секретарь-переводчик. Присмотревшись к Гавриловой, Мюллер назначил ее своим секретарем, освободив от других обязанностей.　

Спустя два десятилетия после войны, когда «тайна фрейлейн Раи» оставалась для многих еще нераскрытой, автор этих строк слышал от старожилов древнего города:　

— Раиса Гаврилова, говорите? Жила в Опочке при немцах такая. Про семью худого слова не скажешь, а она за сладкой жизнью погналась. Сам Гофман, начальник хозкомендатуры, ухлестывал за ней.　

Хорошо входила в свою роль Рая. И лишь однажды, в предновогодний вечер, вернувшись домой, неожиданно разрыдалась, припав к коленям матери:　

— Не могу! Не могу! Стрелять их всех надо, мерзавцев, а я…　

Как в детстве, гладила Пелагея Тихоновна голову дочери, перебирала растрепавшиеся волосы, а вымолвить слова не могла — убито молчала. Поняв состояние матери. Рая поднялась, улыбнулась сквозь слезы:　

— Прости, мамочка. Просто устала я. — И, повернувшись к вошедшему племяннику, спросила: — Юра, в огне брода нет, правда?　

— В огне? — недоуменно повторил подросток. — Ты что, шутишь?　

— Нет, не шучу. Запомни, дружок. Нет в огне брода. И никогда не ищи его там.　

— Хорошо, не буду, — охотно согласился Юра. — Только ты не плачь, пожалуйста.　

Юра обожал свою молодую тетю. Он знал, что теперь на ней держится вся семья. И он готов был драться с каждым, кто осмелился бы в его присутствии сказать про нее что-либо плохое…　

В начале первой военной зимы Опочка ни разу не упоминалась в сводках Совинформбюро. Не фигурировал город на берегах Великой и в сообщениях гитлеровской ставки. Сюда не прилетали бомбардировщики с красными звездами на крыльях. Редко гремели в лесах под Опочкой и выстрелы. Оккупанты решили обосноваться в древнем городе прочно: разместили на его окраинах крупные склады оружия, военного имущества и провианта, отводили сюда на отдых и переформирование части, потрепанные в боях под Ленинградом.　

Понимая стратегическую важность шоссейной магистрали, проходящей через Опочку на Ленинград, командование фашистских армий группы «Север», не скупясь, насытило город подразделениями охранных войск и контрразведывательными органами. Опочецкое отделение службы безопасности возглавил эсэсовец гауптштурмфюрер Крезер, в фельдкомендатуре распоряжался сгорбленный злой старик генерал Скультэтус. Гайки оккупационного режима были завинчены туго. Подручные Крезера и жандармы тайной полевой полиции бросили многих жителей района за колючую проволоку в городской концлагерь, в котором от голода и ран умирали военнопленные.　

Казалось, ничто не может потревожить спокойную жизнь оккупантов. На новогоднем вечере в казино, обращаясь к офицерам, приехавшим в Опочку на отдых, генерал Скультэтус самодовольно говорил:　

— Господа! Отдыхайте. Набирайтесь сил, помня добрую традицию прусского офицерства: в свободный час — вино, женщины, карты. Чувствуйте себя здесь, как в нашем дорогом фатерланде. В районе, который волей фюрера отдан в мое распоряжение, торжествует «новый порядок», о каком-либо сопротивлении большевиков не может быть и речи.　

Крезер, сидевший за отдельным столиком со штурмбанфюрером из псковского гестапо, зло процедил:　

— Расхвастался, старая калоша. Бисмарк в свое время называл таких господ уволенными в отставку трупами. Что он понимает в сопротивлении русских? Большевики не сопротивляются лишь тогда, когда становятся мертвецами.　

Крезер, матерый контрразведчик, не терпел барабанно-торжественных выступлений генерала. Он был хорошо информирован о крупных неприятностях, причиненных партизанами под Ленинградом 4-й танковой группе Гёпнера. Гауптштурмфюрер знал и о том, что тяжелый «майбах» фельдмаршала фон Лееба в дни октябрьского штурма большевистской цитадели на Неве все реже и реже показывался на фронтовых дорогах. И виной тому была не осенняя распутица, а дерзкие засады партизан.　

Да и в районе Опочки обстановка спокойствия и благодати, по его мнению, была лишь в представлении офицеров-интендантов да некоторых умников абверовцев, не имевших дела с подпольщиками. Ему-то, Крезеру, они были достаточно хорошо известны по фатерланду. А подпольная работа шла уже и здесь, на берегах Великой. Кто-то дважды перерезал кабель фронтового значения. Кто-то помог бежать нескольким военнопленным из концлагеря. В поселке Красногородске, что в тридцати верстах от Опочки, секретарь комсомольского райкома ходит по деревням, будоражит народ, а агенты, посланные им, Крезером, не могут его схватить.　

Да и от арестованных что толку? Фанатики. Были двое в его руках. Привезли из Красногородска лесного бандита Василия Орехова. Сам допрашивал, приказал своим подручным не сразу прибегать к сильным средствам физического воздействия. Рассчитывал — одумается мужик, назовет фамилии оставшихся в районе коммунистов, а тот, поднявшись с пола, плюнул в лицо фельдфебелю Гансу да крепко выругался. И надо же: повели на расстрел в противотанковый ров — бежал. Ранили, но скрылся…　

Разведчица назвалась Ниной. Девчонка, но за наивной угловатостью он сразу почувствовал недюжинную твердость. Ведь изувечили всю, дико кричала, когда Ганс вонзил скальпель в грудь, а пришла в сознание — ни слова о штабе дивизии, оставившем ее со спецзаданием. И где рация спрятана, не сказала. Приказал повесить публично, с завязанными глазами, обвинив в попытке отравить немецких офицеров…　

Налив в бокал вместо шампанского водки, он предложил гостю:　

— Только за мертвых большевиков в новом году, коллега!　

Казино полнилось шумом. Яркий свет заливал помещение. Грянула музыка…　

«Крупные силы красных прорвались за линию фронта…» Это сообщение с железнодорожного узла Новосокольники в конце января 1942 года первым в Опочке принял помощник коменданта Дэмайт. Оно было как снег на голову. Затем последовала серия телефонных звонков о разгроме гарнизонов в Насве, Выдумке, о бое на станции Маево. Перепуганный шеф тайной полевой полиции в Пустошке полковник Родэ сообщил в штаб охранных войск о движении в направлении города конного корпуса Красной Армии. Гарнизон Опочки был поднят по тревоге.　

У страха глаза велики. Не сразу разобрались гитлеровцы в том, что громит железнодорожные гарнизоны и сметает на своем пути органы оккупационной власти не полный корпус, а всего лишь рейдирующая бригада партизан. Правда, соединение было особое, созданное разведотделом штаба Северо-Западного фронта, но все же число «хлопцев батьки Литвиненко» (так вскоре по имени командира стали называть бригаду) не превышало четырехсот.　

Опочецкий гарнизон залихорадило. Сформированные из его подразделений карательные отряды то бросались к поселку Кудеверь, то направлялись к селу Глубокому, сутками сидели в засадах на развилках лесных дорог. А Литвиненко, точно насмехаясь, проходил вблизи сторожевых постов гитлеровцев и сам из засад громил карателей на марше.　

— Нет! Нет! Не спорьте. У этого лесного бандита полно помощников. Они есть в городе. Быть может, и в этом доме…　

Так, брызжа слюной и размахивая руками, кричал в кабинете Гофмана Райхерт, когда Гаврилова принесла коменданту на подпись бумаги. При появлении Раи гестаповец закончил подчеркнуто сдержанно:　

— Мой дорогой майор, давайте вместе следить, чтобы ни одна бумажка комендатуры не стала достоянием агентов партизанского главаря. Будем осторожны, ведь они могут быть рядом.　

Райхерт и не подозревал, как он близок к истине. Это случилось на пятый день после того, как гауптман Дэмайт, воскликнув «Доннер веттер», побежал докладывать генералу о «прорыве фронта красными». Гаврилова решила любой ценой встретиться с разведчиками Литвиненко и стала искать предлог для поездки в ближайшую к Пустошке волость. Но ехать не пришлось. Возвращаясь с базара, у моста через Великую она неожиданно услышала:　

— Потише, девушка.　

Рая вздрогнула: и голос, и эти слова она уже где-то слышала. Вспомнила: когда гитлеровец ударил на площади военнопленного, а она крикнула: «Гад!» — и рванулась из толпы, чья-то сильная рука потащила ее обратно. Нет! Ошибки здесь не могло быть, и все же Гаврилова повернулась не спеша, с небрежной улыбкой. У перил стоял старик нищий. Его стального цвета глаза, глубоко спрятанные под густыми рыжими бровями, блестели молодо и немного насмешливо. Протянув руку, он прогнусавил:　

— Подайте, Христа ради, — и, принимая от Гавриловой оккупационные марки, скороговоркой добавил: — Если узнали, то рискните в воскресенье принести сюда что-либо поценнее этих бумажек.　

— Для кого? — машинально спросила Рая.　

— Для батьки Литвиненко.　

И нищий быстро заковылял прочь.　

В ту ночь Гаврилова ни на минуту не сомкнула глаз. В «нищем» Рая не сомневалась: не мог быть провокатором человек, удержавший ее от смертельно опасного шага. Беспокоило девушку другое: какие прежде всего сведения сообщить Литвиненко? Она лихорадочно перебирала в памяти все, что старалась раньше запомнить.　

Воскресное «подаяние» сотрудницы хозкомендатуры было богатым. В бумажке, вложенной в хлеб, перечислялись номера воинских частей, находившихся в Опочке на довольствии, сообщались данные о составе и вооружении гарнизона, назывался срок отправки из города в сторону фронта автоколонны с боеприпасами.　

Нищий, принимая из рук Раи краюху хлеба, быстро проговорил:　

— Спасибо. Через неделю встретимся здесь же. Если не приду, передашь тому, кто остановит тебя словами:　

«Потише, девушка». Ответишь: «А я не тороплюсь». Повторно скажут: «Потише, фрейлейн».　

К мосту подошли с корзинами две деревенские женщины.　

Нищий опять загнусавил:　

— Бабоньки, пожалейте несчастного. Нутро у меня отбитое.　

Всю неделю Гаврилова жила в страшном напряжении: с жадностью набрасывалась на каждую бумажку, поступавшую из воинских частей, дважды вела рискованный разговор с обер-лейтенантом из строительной организации Тодта, приехавшим из Острова, напросилась на поездку в Красногородск. Гарнизон поселка на реке Синей получал провиант через Опочецкую хозкомендатуру. Поехала несмотря на вьюгу.　

Вернулась Гаврилова в город поздно, метель к тому времени усилилась. Яростно крутила снежные космы по безлюдным улицам, зло стучалась в затемненные дома. С трудом добралась Рая до своей Почтовой. Возбужденная, радостная вошла в дом:　

— Ну как вы тут, не замерзли еще?　

— Слава богу, наконец-то, — вздохнула Пелагея Тихоновна. — Сама небось закоченела, а нас спрашиваешь. Иди погрейся у плиты да поешь — там твое любимое блюдо.　

Уплетая за обе щеки жареную толченую картошку, вывалянную в муке, Рая похвасталась:　

— А я сала немножко привезла.　

В комнате было тепло, и только морозные узоры на окнах напоминали о непогоде. Пелагея Тихоновна, как обычно, склонилась над старенькой машинкой: что-то перешивала для продажи на рынке. Оля, примостившись на скамейке рядом, читала вслух один из ранних рассказов Горького. Юра что-то мастерил по хозяйству. Рая любила такие вечера — с громким чтением пушкинских сказок и горьковских произведений. Иногда мать откладывала шитье и рассказывала про колчаковщину в Сибири, про своих двух братьев-партизан, погибших в те далекие годы. Нередко перед сном в комнате тихо звучала песня. Чаще всего пели «Катюшу».　

Раздался негромкий стук, и через минуту на кухне появилась Аня, раскрасневшаяся от мороза. С осени она работала в казино судомойкой и официанткой и часто задерживалась допоздна.　

— Устала? — подошла к ней Рая.　

— И не говори, сестренка. Смертельно. Перед закрытием неожиданно заявился Скультэтус. Злыдень старый, два раза выгонял из зала: то ему не так, это не этак. — Аня сладко потянулась. — Зато до чего приятно после всей этой грязи очутиться на свежем воздухе, пробежать по морозцу!　

— И все же, — Рая отвела Аню к окну, — тебе удалось узнать, о чем шел разговор?　

Аня отколола хрустящую корочку льда от стекла и рассмеялась.　

— Попробуй не узнать. Ты ведь меня поедом заела бы. — И уже серьезно прошептала: — Говорили офицеры о новом командующем всеми войсками под Ленинградом. Видно, туго им там приходится. Фамилия его фон Кюхлер. Туда какие-то тяжелые пушки перебрасывают. А к нам зенитчики приедут. Свои хлопушки на валу у Великой поставят.　

— Аннушка, до чего же ты у меня славная! Спасибо, дорогая. Дай я тебя поцелую.　

— Хватит вам там миловаться, — Пелагея Тихоновна поднялась из-за стола. — Пора спать.　

Погасла коптилка в домике на Почтовой. Заснули дети. Забылась тяжелым сном долго ворочавшаяся на постели Пелагея Тихоновна. И лишь не могут угомониться сестры.　

— Ты спишь, Аня?　

— Нет.　

— О чем думаешь?　

— Об Алексее. Погиб он. Чую сердцем — погиб.　

— Хороший он у тебя. Прямой. Честный.　

— Благодарна я ему. Останусь живой — всю жизнь буду помнить…　

— Значит, любит по-настоящему.　

…Девичья фамилия Пелагеи Тихоновны — Яковлева. Жили Яковлевы в годы гражданской войны в Сибири. Когда оттуда уходили солдаты чехословацкого корпуса, один из них — Антон Урбан — силой увез с собой шестнадцатилетнюю Настеньку Яковлеву. Вернувшись на родину, женился на ней. Аня и Оля — его дети. Прошло двадцать лет. Подросли дочери: старшей исполнилось восемнадцать, младшей — восемь. Захотелось Анастасии Тихоновне Урбановой показать им Россию, повидаться с сестрой, братьями. Долго хлопотала и добилась визы. Приехала в Москву, оттуда в Опочку к сестре. А незадолго до войны девочки осиротели.　

Рая тогда же сказала матери:　

— Аня и Олюшка теперь для меня больше чем родные. Учиться брошу, работать пойду, только чтобы все мы вместе были.　

— Как же иначе, доченька. А учиться — учись. Проживем.　

В городе мало кто удивился, когда Гаврилова удочерила их, сменив и фамилию и отчество. Вот и стали и Аня, и Оля, и Юра Пелагею Тихоновну мамой звать. Она и была для всех четверых настоящей матерью — мужественная, добрая русская женщина.　

У горя много дорог, у счастья — меньше. Но пришло и оно в дом Гавриловых. Полюбил Аню младший лейтенант Алексей Чугурмин. Сирота. Воспитанник полка. Коммунист. Нашлись советчики: «Не женись, на службе отразится». Препятствия стали чинить. К генералу — командиру соединения поехал Алексей. Победила любовь. Светлым майским днем 1939 года назвал Чугурмин Аню своей женой…　

Уснули в ту метельную ночь Рая и Аня, когда лениво прокукарекали третьи петухи. А новый день принес радость. В комендатуре стало известно о «фейерверке» на Ленинградском шоссе, устроенном «хлопцами батьки Литвиненко» из снарядов, направленных из Опочки в действующую армию. Рая ликовала. В полдень она постучала в кабинет Райхерта. Молча положила на стол смятую копировальную бумагу. Гестаповец впился в нее глазами. На копировке явно проступали номера воинских частей.　

— Ты почему подобрал этот бумаг?　

Рая смущенно улыбнулась:　

— Господин оберштурмфюрер, эту бумагу бросил в мусорный ящик фельдфебель Курт. А ведь вы приказали копирки уничтожать.　

На лице Райхерта появилось подобие улыбки:　

— О, это гут! Ты действительно есть умный девица. Я к тебе буду питайт полное доверие.　

Старший делопроизводитель комендатуры фельдфебель Курт придирался по любому поводу к служащим-русским, нагло приставал к молодым женщинам. По настоянию Райхерта он был наказан, и Гофман перевел его в охрану.　

Наступило воскресенье. Как на праздник шла Гаврилова к мосту. Трижды приходила, а «нищий» не появлялся. Минул день, второй. В среду, когда торопилась домой обедать, услышала за собой шаги. Чуть-чуть обернулась — ее догонял немецкий офицер. С горечью подумала: «Еще один ухажер», но вдруг услышала:　

— Потише, девушка.　

Посмотрела назад. Лейтенант в полевой форме вермахта. В черных как уголь глазах смешинка. Небрежно ответила:　

— А я не тороплюсь.　

— Потише, фрейлейн.　

Рая быстро разломала в сумке хлеб, достала бумажку — не подавать же краюху. Взял — и ни слова, даже спасибо не сказал. В душе шевельнулась обида, но Рая улыбнулась и насмешливо проговорила:　

— Между прочим, господин лейтенант, немецкие офицеры не разминают сигареты пальцами, как это делаете вы сейчас.　

Сверкнул в ответ белозубой улыбкой незнакомец:　

— До свидания, фрейлейн!　

Как-то, просматривая документы о поступлении квартирной платы, Гаврилова обратила внимание на то, что с некоторых граждан плата взимается не полностью. Строго спросила сдававшего ведомости Шпилькина:　

— Кто принимает у вас квартплату?　

Высокий, худощавый бухгалтер райуправы вытянулся в струнку, но ответил тихо, чтобы не слышали другие сотрудники комендатуры:　

— Беженка Андреева, — и еще тише добавил: — Может, и пожалела кого, так вы уж простите, барышня, у нее семья в Ленинграде, а там, говорят, люди от голода как мухи мрут.　

— Ведомость в порядке, — Гаврилова оторвала глаза от бумаг. — Только в следующий раз сдавайте их в двух экземплярах и пусть приносит сама Андреева.　

Оставшись одна, девушка в верхнем углу сводной ведомости против напечатанного слова «Утверждаю» написала размашисто: «Мюллер». Подпись была подделана безукоризненно.　

Ушел Шпилькин, и Рая задумалась: значит, главбух не только знает о недоборе денег, но и поощряет Андрееву. И ей сегодня «удочку забросил» — не случайно про Ленинград заговорил. Зачем?　

А что она о Шпилькине знает? Исполнителен. Вот и все. Маловато для оценки человека. Да, еще: относится к немцам без подобострастия, со служащими спокоен, ровен. Это уже что-нибудь значит. И все же…　

Вечером Рая расспрашивала домашних о Шпилькиных. И многое узнала. До войны Иван Дмитриевич служил в конторе «Заготзерно» главным бухгалтером. Работал хорошо — премировали его путевкой на курорт в Сочи. Беспартийный. В семье четверо: он, жена, семнадцатилетняя дочь Мария и сын Ваня тринадцати лет.　

— Ванька Шпиль — отчаянный человек, — рекомендовал младшего Шпилькина Юра, — и дружок его Корнер-младший — так ребята Олега Корнева зовут — тоже смелый.　

— Известные сорвиголовы, — резюмировала Пелагея Тихоновна.　

Юрины характеристики были более точными. Иван Шпилькин и его двоюродный брат Олег Корнев первыми из опочан, как только немцы захватили город, провели «партизанское действо» — перерезали в нескольких местах кабель фронтового значения.　

То, что узнала Рая о Шпилькине-старшем, не могло стать основанием для контакта с ним. Гаврилова не получила никакой подготовки как разведчик, но какими-то врожденными качествами разведчика она, безусловно, обладала. Продолжая незаметно день за днем наблюдать за главбухом, она установила, что он симпатизирует кое-кому из служащих оккупационных учреждений, проявляя интерес к документам в бухгалтерии. Однако на откровенный разговор с ним не решилась.　

И правильно поступила. Иван Дмитриевич Шпилькин при эвакуации Опочки дал чекистам согласие «помочь, когда потребуется», и мучительно ждал этого часа, обрастая кандидатами в помощники. Этот час наступил тогда же, когда подключилась к разведывательной работе Гаврилова. Связь со Шпилькиным была установлена по другому каналу. Объединять эти каналы не следовало.　

Зимой Шпилькин настоял на переводе Андреевой на электростанцию. Как-то, оставшись с ней наедине, сказал:　

— Не забывай, Андреева, ты — ленинградка. А сюда ходят не только за свет платить, а и торф возят из окрестных деревень. Людей бывает много, и для них сейчас правдивое слово что глоток кислорода больному.　

С тех пор и пошло. Мария Федоровна, присматриваясь к посетителям, при удобном случае заводила разговор о разгроме фашистов под Москвой, о стойкости ленинградцев. Когда удавалось кое-что узнать из сводок Совинформбюро (в хозкомендатуре иногда можно было получить доступ к радиоприемнику), говорила правду, в другой раз кое-что додумывала.　

Гаврилова знала, что Андреева снижает плату за свет, незаметно для начальства увеличивает расценки на торф, привозимый крестьянами, но сблизиться с нею не торопилась. Помогли события под Ленинградом. Рая любила слушать, как Андреева рассказывает сотрудникам про город ее юности. А та не раз замечала, что во время таких бесед секретарша Мюллера становилась печальной. И однажды под вечер, сдав очередную ведомость Гавриловой, сказала:　

— Знаешь, Рая, нехорошо мы живем, нечестно. Нужно как-то помогать нашим.　

В глазах Гавриловой внезапно потух огонек сердечности. Девушка заторопилась домой и, прощаясь, сухо сказала:　

— О хлебе насущном больше думать надо. А кто свои, кто чужие — не наше дело.　

Через несколько дней после этого разговора заболел Игорь, и вечером Оленина забежала к Гавриловым узнать, не могут ли они достать для ее сына лекарство. Рая, глядя в окно, тихонько напевала…　

Постояв незамеченной в дверях, Мария Федоровна решилась:　

— Раечка, милая, чувствую, что ты не та, за кого себя выдаешь! И я не Андреева. Мой муж — советский генерал Оленин. Клянусь его добрым именем, сыном клянусь. Поверь мне!　

Рая молча расцеловала Оленину.