Срока у подвига нет

Шаги над обрывом

Одноглазый верзила шел по базарной площади, заглядывая в припорошенные снегом сани и возки крестьян. Неодобрительный шепот предупреждал о его приближении:　

— Бус идет.　

— Осторожнее! Одноглазый черт приперся…　

Вильгельм Бус, старший полицейский Себежа, пребывал в хорошем настроении. Сам шеф ГФП (тайной полевой полиции) Венпель похвалил его сегодня. Удалось напасть на след коммуниста Никиты Никифорова, укрывавшего в последние дни секретаря подпольного райкома партии Кривоносова. Теперь, быть может, удастся отличиться. И тогда…　

Бус вздрогнул. Мысли о награде вылетели из головы в один момент. У возка, к которому он подходил, стоял старший лейтенант погранвойск Конопаткин. Нет, нет, ошибиться тут нельзя. Уж кого-кого, а этого пограничника в Себеже хорошо знали.　

Бус схватился за карман. И тут же услышал насмешливое:　

— Оружие вынимать не стоит. Я это мог бы сделать и побыстрее, и раньше, да есть дела поважнее. А сейчас, — в голосе пограничника звучали стальные нотки, — немедленно проваливай отсюда, гадина, и запомни: донесешь сразу — завтра будешь лежать в гробу. Попозже — можешь. Соври, как умеешь.　

— Мы еще встретимся, — выдавил из себя предатель, пытаясь держаться непринужденно.　

— Не беспокойся — встретимся.　

Десятки глаз настороженно наблюдали за этим поединком. Бус, грязно выругавшись, поспешил прочь с базара. Человек в полушубке, перетянутом армейским ремнем, неторопливо зашагал в противоположную сторону.

За углом полуразрушенного двухэтажного строения Конопаткин ускорил шаги. Почти сразу его догнали легкие санки. Правил ими пожилой высокого роста крестьянин. Остановив резко бежавшую лошадь, он разгладил левой рукой пышные усы и степенно проговорил:　

— Чуть не попал, как кур во щи. Я уж и лимонку приготовил. Думал: трахнешь ты одноглазого черта, начнется переполох — подбавлю паники.　

— Буса не минет наша пуля, а рисковать зря нам с тобой, Иван Федорович, не годится, — сказал Конопаткин, поудобнее устраиваясь в санях. — Поехали…　

— Говоришь, не годится, а зачем сам на базаре в открытую решил показаться? Знаешь ли ты, что за твою голову комендант Мюллер обещает целый хутор отвалить?　

— Знаю, но иначе не могу. Надо, чтобы народ знал о нас.　

…Война застала Пантелеймона Петровича Копопаткина на новой государственной границе. В первых боях старший лейтенант был ранен. Укрыли местные жители. Оправившись от ранения, Конопаткин поздней осенью 1941 года подался в Себежский район, где до войны прослужил на границе десять лет. Тут он знал каждую лесную тропку.　

Появление вооруженного пограничника средь бела дня в деревнях производило огромное впечатление. Уверенно и спокойно, будто прибыл он докладчиком из Себежа в мирные дни, рассказывал старший лейтенант жителям о положении на фронте, призывал к сопротивлению, предостерегал малодушных от неверных шагов. Затем исчезал, успев незаметно для всех договориться с надежными людьми о новой встрече.　

Часто ищейки тайной полевой полиции появлялись в населенных пунктах вслед за Конопаткиным.　

— Был пограничник? — яростно кричал их предводитель на крестьян.　

— Был, пан, был, — дружно отвечали жители. — Пришел, погрозил пистолетом и ушел.　

— Куда?　

— Известно куда — в лес.　

Ячею за ячеей плел Конопаткин разведывательную сеть в оккупированных деревнях под Себежем. Укрывался же не в лесу, а «держал штаб-квартиру», как любил он говорить, у надежных людей. Вот и сейчас направлялся в Аннинскую школу, где нашел приют у четы учителей Федоровых.　

Как в бою среди храбрых бывают наихрабрейшие, так и в незримой борьбе советских патриотов в тылах фашистских войск были надежнейшие из надежных. К ним, бесспорно, принадлежали Иван Федорович и Марфа Лукьяновна Голубевы — крестьяне себежской деревушки Белогурово. Настоящие люди села, искренне верившие в радость свободного труда, они, когда пришел враг, несмотря на пожилые годы, стали в один боевой строй с сыновьями. Старший сын Голубевых, Федор, воевал на фронте, младший, Михаил, — в партизанском отряде…　

Дорога, на которую вскоре свернул с большака Гнедко, углубилась в лее. Короткий зимний день приближался к зениту. Неожиданно выглянуло солнце. Снежная белизна отдавала теперь синевой, сверкала сказочными блестками на деревьях.　

— Может, поближе подкинуть? — натянул вожжи Голубев.　

— Не нужно. Домой возвращайся. А я тут загляну в одно местечко да тоже в штаб-квартиру подамся. Записку с мельницы передашь связнику группы Володина, — они там все народ военный, разберутся в цифрах да значках на схеме. Оставшиеся листовки заберет у тебя, — Конопаткин насмешливо прищурился, — старшина волости Лещев.　

— Прокофий Лещев? — удивленно переспросил Голубев.　

— Собственной персоной, — подтвердил Конопаткин. — Есть такая поговорка: Федот, да не тот. Вот и Прокофий Иванович Лещев не тот, за кого все его сейчас принимают. Ясно? Ну и хорошо. А теперь не мешкай, Иван Федорович, поезжай до дому.　

— А ты поосторожнее, Петрович, с маслом-то, — попросил Голубев, передавая пограничнику узелок с двумя большими кругами деревенского масла, обернутыми в чистые тряпицы…　

«Одно местечко», куда собирался заглянуть Конопаткин, было полотно железной дороги, а в кругах масла, сбитого Марфой Лукьяновной, находилась взрывчатка. Один из себежских подпольщиков, работавший на станции, предупредил: из Резекне в направлении на Новосокольники должен сегодня проследовать через Себеж эшелон с цистернами горючего. В ожидании специальной команды он пока стоит на латвийской станции Зилупе. Передавать сообщение об эшелоне с важным грузом в группу партизан Володина было уже поздно, и Конопаткин решил попытать удачи в одиночку.　

Дойдя до цели своего похода, он не сразу взобрался на насыпь, к лоснящимся рельсам. Гитлеровцы в первую военную зиму не очень строго охраняли стальные магистрали. Партизанские диверсии на них в районе старой латвийской границы были еще редки. И все же Конопаткин добрых полчаса таился в кустах. И не зря. По полотну железной дороги вскоре проследовал патруль с собакой.　

Не успели солдаты скрыться за поворотом, как послышался паровозный гудок. «Только бы успеть» — с этой мыслью старший лейтенант, пренебрегая осторожностью, бросился к насыпи. Он еще возился с миной, а рельсы уже стонали под тяжелыми платформами с цистернами… Успел… Сзади раздался грохот, беспорядочная стрельба. И он побежал. Оглянулся только раз — на опушке леса. Над полотном железной дороги стояли столбы черного дыма, полыхало оранжевое пламя.　

А Вильгельм Бус в этот предвечерний час стоял навытяжку в кабинете Венцеля. Неторопливо потягивая из фарфоровой чашечки кофе, шеф тайной полевой полиции, коверкая русские слова, цедил сквозь зубы:　

— Ты есть дубин, Бус. Ты сегодня видел базар этот красный зольдат зеленый фуражка. Как его? Лопаткин.　

— Конопаткин…　

— Не перебивай! Надо было хватайт бандит.　

— Он был не один, — соврал Бус.　

— Где есть тогда комендантский патруль?　

— Не знаю, господин гауптман.　

— Почему так много не знайт?　

Венцель еще долго и нудно задавал вопросы своему подчиненному. И, только выкурив после второй чашки кофе сигарету, отпустил его. В ту ночь из Себежа выехали пять машин с солдатами охранных войск. Комендант решил сделать одновременный налет на пять деревень, где, по донесениям агентов, могли находиться секретарь райкома партии Федосий Алексеевич Кривоносов и неуловимый пограничник Пантелеймон Петрович Конопаткин.　

…Аккуратно сложив в стопочку переписанные сводки Совинформбюро, Валентина Яковлевна набросила на голову платок и уже взялась за пальто, как вдруг в кухонном окне мелькнула тень. Молодая женщина глянула во двор и обмерла: к школе приближалась цепочка гитлеровцев.　

Замешательство длилось секунду-другую. Федорова бросилась в столовую и сдавленно крикнула в открытую дверь крохотной комнатушки:　

— Фашисты!　

Задвинуть дверь платяным шкафом не хватило ни сил, ни времени, гитлеровцы уже вошли в классы. Дрожа всем телом, Федорова пошла им навстречу.　

Допрашивал фельдфебель из тайной полевой полиции. Переводчик из обрусевших немцев переводил неторопливо, давая возможность Валентине Яковлевне прийти в себя:　

— Кто такая?　

— Где муж?　

— Почему в школе нет портрета фюрера?　

— Что в шкафах?　

Федорова отвечала тихо, стараясь взять себя в руки:　

— Местная учительница. Муж, Георгий Нестерович, тоже учитель. Живем здесь же. С большевиками не уехали. Сейчас муж в Себеже — пошел менять одежду на соль. Рамка для портрета фюрера готова. Портрет обещал принести староста. Нужен большой портрет. А в шкафах школьные пособия, мел, тряпки разные.　

Фельдфебель заглянул в один из шкафов. Покопался. Брезгливо вытер руки и подошел к шкафу, стоявшему В углу.　

— Этот закрыт, — побледнела Валентина Яковлевна. — Там пробирки, колбы — для опытов по химии. Стекло. Боимся разбить. Сейчас принесу ключи.　

Хотела идти, но ноги будто приросли к полу: в нижнем отделении шкафа стоял радиоприемник. Час назад муж с Конопаткиным принимали сводки Совинформбюро и в тайник не спрятали.　

— Что с фрау? — подозрительно спросил фельдфебель.　

— Больна. Голова кружится, — качнулась Федорова.　

— Показывай, где живешь!　

…Конопаткин чистил наган, когда услышал возглас Федоровой. Вернувшись под утро, он так и не лег.　

Удачная диверсия, а главное, радостное сообщение с фронта из-под Москвы настроили Пантелеймона Петровича на добродушный лад. И сейчас он корил себя за неспрятанный приемник. Найдут — Федоровым смерть. Он не знал, успела ли замаскировать дверь Валентина Яковлевна, но приготовился к худшему — зарядил револьвер, взял в руку гранату.　

Бегло осмотрев кухню, фельдфебель и двое солдат вошли в столовую. От Конопаткина их отделяла теперь фанерная дверь. Неожиданно раздался громкий стон. Фельдфебель, рывшийся в платяном шкафу, резко обернулся. Федорова, упав на диван, истошно вопила:　

— Ой, худо мне! Ой, водички дайте! Вчера был фельдшер. Сказал — подозрение на тиф. А я, дура набитая, не купила у него лекарства.　

«Тифозен!» — вздрогнул фельдфебель и начал пятиться к выходу. Солдаты и переводчик последовали за ним.　

Здание школы гитлеровцы покинули мгновенно. Валентина Яковлевна некоторое время лежала в полном изнеможении, затем позвала:　

— Пантелеймон Петрович, выходите. Кажется, пронесло.　

— Не знал, что моя хозяюшка такая великолепная актриса. Так околпачить фашистских ищеек! — Конопаткин с восхищением смотрел на все еще бледную Федорову.　

— Повезло неслыханно, — улыбнулась Валентина Яковлевна.　

— Везение здесь ни при чем. Отвага ваша спасла нас. Вы настоящая…　

Федорова перебила Конопаткина:　

— Пойдемте, Пантелеймон Петрович, спрячем приемник. А то как бы нам не попало от Георгия Нестеровича…　

Сам Федоров действительно в тот день находился в Себеже, но не за солью пошел в город молодой учитель. Нужно было встретиться со Степаном Николаевичем Лапшовым, работавшим у оккупантов на маслосырзаводе. Коммунист Лапшов не смог эвакуироваться с нашими войсками (в семье было четверо малых ребят), но и не растерялся: с первых дней фашистского нашествия начал сколачивать группу подпольщиков. Степан Николаевич, как и Федоровы, не сдал радиоприемник, и первые «ласточки правды» — рукописные листовки — «вылетели» из дома этого мужественного себежанина.　

Себеж более двадцати лет был пограничным городом. До 1940 года по озерному краю проходила граница Советской страны с буржуазной Латвией. Настороженно жили себежане. Остатки разгромленных банд Булак-Балаховича, шайки контрабандистов часто тревожили границу. Просачивались через немногочисленные кордоны (так в первые послереволюционные годы назывались пограничные заставы) шпионы, диверсанты.　

Пути в глубь страны им преграждали советские пограничники. Самоотверженно несли свою службу люди в зеленых фуражках. В 1923 году командир опергруппы Болтаногов один вступил в бой с несколькими диверсантами. Погиб, но не пропустил врага. Спустя некоторое время его подвиг повторил боец Терентьев.　

Верными друзьями пограничников были жители этого края. С молоком матери усваивали они такие понятия, как «граница», «нарушитель», «бдительность». Помогали охранять государственные рубежи и стар и млад. Орденом за помощь пограничному дозору был незадолго до войны награжден пожилой крестьянин Евтихий Козлов. Всю страну облетела в тридцатые годы весть о смелом поступке школьницы Нины Ивановой, дочери колхозника себежской сельхозартели «Пятилетка».　

Одиннадцатилетняя девочка пасла скот. Неожиданно к ней подошел незнакомый «дядя». Угощая конфетами, он стал расспрашивать ее, как пройти в город. Нина приняла угощение, поблагодарила и показала дорогу к… пограничной заставе. Как только нарушитель скрылся в придорожных кустах, юная себежанка побежала к пограничникам более прямой тропкой. Успела. Шпион был схвачен…　

Не могли такие люди, такой край подчиниться фашистам, когда их танки, эшелоны с орудиями хлынули через Прибалтику на древнюю себежскую землю и веером начали двигаться в направлении на Москву и Ленинград. Нужен был только пример, первые искры, чтобы запылал огонь борьбы против иноземных пришельцев. За примером дело не стало. В сентябре, в дни, когда многочисленные себежские дороги были забиты полевыми войсками вермахта, в районе появилась партгруппа во главе с коммунистом Виктором Яковлевичем Виноградовым.　

…Их была горстка — два десятка коммунистов. Небольшие диверсии, которые совершали они, не нанесли гитлеровцам существенного урона. И все же партгруппа стала силой, переполошившей врага. Темная ночь оккупации зловеще вступала в свои права: аресты, расстрелы. Болотным туманом окутывала фашистская ложь голубой озерный край. Правдивое слово подчас было важнее, чем динамит и гранаты. И его несли людям райкомовцы Кривоносов, Петров, Кулеш, чекист Виноградов, работники райисполкома Фещенко, Марго, другие члены партгруппы. В военной комендатуре и в тайной полевой полиции их знали почти всех поименно, но были они неуловимы.　

— Неуловимые? Чушь! — кричал взбешенный комендант Себежа полковник Мюллер на своих помощников после налета на село Аннинское. — Почему не схватили Марго? Ведь он был вчера в селе. Был! Не ангелы же перенесли его на крыльях в лес!　

Ангелы, конечно, были тут ни при чем. Марго и его товарищей укрывали жители. Укрывали как представителей Советской власти — единственной власти, которую признавало население оккупированного, но не покоренного края.　

В тот последний вечерний час, когда себежский комендант распекал абверовцев, Марго и Кулеш появились на Осынщине — в глухом лесном уголку, пришли в деревню Боровые. В доме колхозника Романа Михайловича Кузнецова собрались надежные люди на «тайную вечерю». При завешенных окнах вполголоса велся горячий разговор о том, как противопоставить лживой пропаганде гитлеровцев правдивое большевистское слово, а вооруженной силе врага — партизанскую хитрость, крестьянскую сметку.　

…Заблаговестил церковный колокол в селе Прихабы, что живописно раскинулось на дороге Себеж — Опочка. Потянулись люди ко всенощной. Семидесятипятилетний отец Александр торжественно произнес с амвона:　

— Братья и сестры! Люди православные! С разрешения властей новых открыт храм божий. Возрадуемся и обратим взоры свои…　

Как изумились бы инспектора Калининского областного отдела народного образования, узнав в «отце Александре» человека, у которого они часто бывали на уроках, собирая по крупицам опыт лучших педагогов области! Правил службу в церквушке старейший, самый уважаемый учитель района Александр Устинович Михайловский.　

Но вряд ли остались бы довольны блюстители «нового порядка», услышав конец первой проповеди новоиспеченного прихабского священника:　

— Так перенесемся мыслию к детям своим, страждущим и борющимся. Бестрепетно погибая, шлют они завет нам — любить Отчизну больше жизни. Любить — это жертвовать, помогать. И недостоин будет называться христианином каждый из нас, молчаливо взирающий на то, что делается вокруг. Помните ежечасно, ежеминутно о долге патриота земли русской, о воле божией. Аминь!　

Страшный в неизбывном горе крик потряс церковь:　

— Витеньку моего за что антихристы проклятые сгубили!　

То билась в истерике мать застреленного гитлеровцами подростка, у которого нашли комсомольский билет. Заголосили другие женщины. Пожилые прихожане расходились молча. Лишь инвалид, ровесник Михайловского, сходя с паперти, вполголоса произнес:　

— Ну и Устиныч… Такого перцу в душу насыпал! Не деревяшка б вместо ноги — сегодня же ночью в лес подался бы.　

Священнослужителем Михайловский стал с благословения… члена партгруппы Марго, заведующего Себежским районным отделом народного образования. Всю долгую осеннюю ночь проговорили два педагога, молодой и старый, коммунист и беспартийный.　

Прихабская церквушка стала надолго явкой подполья, а «отец Александр» — верным помощником партизан.　

С первым снегом костяк группы Виноградова временно вышел за линию фронта. В районе остался секретарь райкома Федосий Алексеевич Кривоносов. Четверо из группы, получив спецзадания, легализовались. Одним из них был Никита Никифорович Никифоров, бывший председатель колхоза «Броневик». Через него и потянулась цепочка связи Конопаткина с очагами сопротивления, созданными партгруппой.　

Встречались они редко. Но в тот зимний день, когда находчивость Валентины Яковлевны отвела большую беду, Конопаткин, дождавшись возвращения Георгия Несторовича Федорова из Себежа, отправился на встречу с Никифоровым. Последнее время Никита Никифорович редко ночевал дома, в деревне Карпино, чувствовал — следят за ним агенты тайной полевой полиции, пока не арестовывают, нащупывают связи и явки.　

Встреча была назначена на Яскинской мельнице. Стыла глухая ночь, когда Конопаткин осторожно приблизился к хутору. Чуть заметный огонек, то исчезавший, то появлявшийся вновь, подсказал: его ждут.　

Условный стук. Неторопливо отодвигается тяжелый засов, и сильные руки невысокого, плотно сбитого человека заключают пограничника в крепкое объятие.　

— Устал, Петрович?　

— Немного.　

— Может, перекусишь?　

— Спасибо. Вот попить — с удовольствием.　

— Квасу?　

— Воды, да похолоднее.　

Конопаткин пил, пока не заломило зубы. Никифоров не торопился с расспросами, знал, что гость неразговорчив (жена Галя его молчуном звала), но каждое слово пограничника весомо, продумано.　

— Наши ребята жмут немца под Москвой. Утром сводку приняли. Вот она. — Расстегнув полушубок, Конопаткин протянул Никифорову тетрадку. — Валентина Яковлевна несколько раз переписала ее.　

«Наши ребята» — это армия. С ней у обоих связано дорогое, заветное. Никифоров был красноармейцем одного из ее первых полков, сражался против войск германского кайзера в 1918 году. Конопаткина призвали на военную службу спустя двенадцать лет. Малограмотный парень (рос сиротой: отца убили махновцы, мать умерла от чахотки), красильщик одной из фабрик Владимирской губернии за десять лет службы стал образованным человеком, мужественным пограничником, вырос до начальника погранзаставы.　

— Есть и худые вести, — продолжал рассказ старший лейтенант. — В районе появилось отделение гестапо. Обосновалось в Идрице, в бывшем военном городке.　

— Выбрали место!　

— Уже десятка два арестованных замучили. Здание, где пытают, назвали отелем «Воркующий голубь».　

— Ничего, Петрович, будет и на нашей улице праздник. Доворкуются, сволочи…　

Помолчали. Первым продолжил разговор Никифоров.　

— А я тут тебе одного паренька через мельника сосватать в помощники хочу.　

— Кого?　

— Шофер хозкомендатуры.　

— Надежен?　

— Вполне.　

Они расстались через час. На улице крепчал мороз. Ярко вызвездило небо. Легким пружинистым шагом Конопаткин пересек закованную в ледовый панцирь речку и нырнул в еловый подлесок. Выйдя на лесную дорогу, старший лейтенант неожиданно для себя запел:　

Это была песня про легендарного пограничника Андрея Коробицына, любимая песня бойцов его погранзаставы. Пел он тихо, хотя имел сильный, приятный голос. Он знал: ему еще шагать и шагать, и не по лесу, а над обрывом. Знал и не страшился, ибо свято верил: придет время и никуда не укроется враг от бури народного гнева.　

После ночи всегда наступает рассвет.