Срока у подвига нет

«А озера тут голубые…»

Июнь. В древней Руси этот месяц назывался «изок» (кузнечик) и считался концом предлетья. Чудесная пора — теплые ливни, ясные зори.　

Рита Ляшкевич любила в такие дни заплывать на лодке далеко-далеко от берега и любоваться оттуда тающими очертаниями прибрежных зданий. Себеж казался ей сказочным градом Китежем, поднявшимся из озерных пучин. Остановит, бывало, лодку, опустит длинные каштановые косы в воду и смотрит, как отражается в ней небо.　

Рита мечтала парить в воздушном океане. Приехав на каникулы в родной город в июне сорок первого, она безапелляционно сказала закадычной подруге Кате Крыковой:　

— Все равно полечу. Вот посмотришь: вернусь на берега Невы — и сразу на занятия в клуб. Медкомиссию я уже прошла, с парашютом знакома.　

А любимому — молодому авиатору писала:　

Письмо в Ленинград отправлено не было. Себеж заняли фашисты. Загадили, осквернили все, что было до боли дорого. Рита еще не успела по-настоящему осознать происходившее — обрушилось неожиданно. Она, мечтавшая подняться в небо, не расстававшаяся с томиком любимого Пушкина и декламировавшая стихи Маяковского, — дочь частного торговца. Заискивающий перед врагами отец. Безропотная мать с ее мольбой о терпении. Мальчишка брат, прельстившийся формой полицая… Тяжело переживала девушка предательство близких, не жила, а пребывала в каком-то мутном, грязном тумане. Даже о самоубийстве подумывала. Но однажды, в первые дни 1943 года, пришла в ортскомендатуру. Теребя свои чудесные косы, потупив взор, тихо сказала:　

— Хочу помогать новой власти.

— Гут, гут, — расплылся в улыбке помощник коменданта и, мешая русские и немецкие слова, затараторил: — Ваш фатер говорийт нам. Ви умный, красивый фрейлейн…　

Теперь нередко, идя на службу, Рита слышала позади себя осуждающие голоса:　

— И эта тоже… Девка продажная…　

Нет! Комсомолка Ляшкевич не продала ни свои идеалы, ни свою мечту. И девкой фашистской не стала, хотя многие офицеры гарнизона добивались ее благосклонности. А пошла работать в управу Рита по совету Ивана Елисеева — разведчика Надежного.　

«Я, — докладывал позже Елисеев комбригу Марго, — давно за ней наблюдал. Девчонка тряслась вся, когда гитлеровцы к ней приставали. Стал и я «ухаживать». Как-то подошел к ней, а она мне:　

— Чего зенки пялишь, холуй фашистский?　

— Выбирай выражения, — говорю. — Сама-то…　

Вскипела пуще прежнего:　

— Подстилка фашистская, хочешь сказать?　

— Нет, — отвечаю. — Ты настоящая. А вот вид бы следовало делать, что такая же, как я.　

Опешила. А я повторяю:　

— Вид только, а служить — нашим.　

Уже засомневалась:　

— Кому — нашим? Шутту твоему, что ли?　

— Дуреха. Нашим — Конопаткину, Марго. Небось, слышала такие фамилии?　

Повернулся и ушел. Риск, конечно, был, но дело выгорело. Дня через три сама меня разыскала. Спрашивает:　

— Иван, а ты и вправду меня свяжешь с нашими?　

Стоит бледная, в глаза смотреть жутко. Ну я и пообещал».　

Так в списках служащих учреждений «нового порядка» появилась запись: «Маргарита Ивановна Ляшкевич». А в партизанских штабах имя новой разведчицы — Жданова.　

Точно и быстро выполнила Жданова первое задание: сняла копии с документов, характеризующих налоговую политику оккупантов. Затем второе — передала в штаб бригады список сотрудников городской и районной управ с краткой характеристикой каждого. А дальше было такое, что вызвало удивление даже у Надежного.　

…Лесник Иван Ананьев собирался в Себеж — зачем-то вызвали в хозкомендатуру. Неожиданно дверь распахнулась, и в избу вбежала запыхавшаяся девушка. Спросила:　

— Вы Ананьев Иван Васильевич?　

— Я, госпожа Ляшкевич, — ответил лесник, узнав в пришедшей сотрудницу городской управы.　

— Немедленно уходите с семьей в лес! Через час здесь будут жандармы. Да не госпожа я, — с укором бросила девушка и покинула избу.　

«Не провокация ли?» — подумал Ананьев. Но уж очень искренне взволнована была принесшая тревожную весть.　

Поверил и был спасен. В тот день несколько человек, связанных с партизанами, получили различными путями предупреждение: немедленно в лес! Всю ночь не спали сотрудники Венцеля и солдаты подразделения охранных войск — рыскали по близлежащим деревням. Операция не принесла ожидаемых результатов.　

Не спала в ту дождливую и хмурую ночь и Маргарита Ляшкевич. Побывав у лесника, она впервые реально ощутила, какую помощь может оказать делу, с недавних пор ставшему главным в ее жизни. Рита даже рассмеялась про себя, вспомнив, как все это было. Не больше трех минут отсутствовал в кабинете бургомистра помощник Венцеля, уточнявший адреса некоторых жителей, но ей было достаточно этих минут, чтобы запомнить фамилии людей, которым угрожал арест.　

С упоением, необычайно смело действовала Ляшкевич летом и осенью 1943 года, чтобы добыть разведывательную информацию. Трижды передавала она через Елисеева сведения о прибывших в Себеж новых воинских частях, несколько раз предупреждала партизан о карательных экспедициях, узнавала пароль, пользуясь которым в город проникали связные партизанской бригады, подрывники.　

Надежный был настоящей опорой партизан в стане врага. Он не стал разведчиком-одиночкой (что, конечно, тоже бывает оправданно), а сколотил небольшую группу информаторов. В нее входили: Анна Чайкис из городской больницы, Григорий Сенченок со станции Себеж, Семен Дмитриев из гражданской полиции, Маргарита Ляшкевич из городской управы. На железной дороге у него были два смелых разведчика: Рыбин (Иван Бициоко) и Войтин (Александр Иванов). Как ремонтные рабочие, они имели доступ к некоторым важным объектам. Помог Надежный установить контакт Конопаткину и с переводчиком фельдкомендатуры по кличке Вальтер — Леонидом Андреевым. Одновременно имел с ним полезный контакт и начальник разведки белорусской бригады Романова — Машерова старший лейтенант Казарцев.　

В 1943 году в столицу озерного края — Себеж протянулись нити не только от бригады Марго — Кулеша, но и от других партизанских формирований. В городе действовала подпольная группа Артема (Квича), связанная с 4-й Калининской бригадой, подпольщики, выполнявшие задания Казарцева, спецгруппы Подгорного. Конспирация не всегда соблюдалась. Относительная на первых порах неуязвимость породила некоторую неосторожность и непредусмотрительность. Все это было чревато бедой.　

И она пришла. Тайная полевая полиция внезапным ударом разгромила группу Лапшова. Все ее члены были отправлены в Идрицу, в гестаповский застенок «Воркующий голубь», где и погибли. Спаслась лишь жена Лапшова — Степанида Корнеевна. С четырьмя детьми (старшему, Саше, было восемь лет) она укрылась в урочище Лоховня, где в то время находился один из отрядов бригады Марго.　

Вынуждены были уйти в бригаду супруги Голубевы — незаменимые связные, помогавшие Конопаткину с сорок первого года. Подался в лес и Надежный. О возможности ареста его предупредил Вальтер. Но разведывательная и другая информация из Себежа в бригаду Марго по-прежнему поступала регулярно. Ее добывали, подвергаясь ежедневно смертельному риску, Жданова, Еж, Крокодил, разведчики группы Валентины Сергеевой, бывший колхозный счетовод Захар Дмитриевич Шутов.　

Еж. Нет, не колючий, а добрейшей души человек скрывался под этой кличкой. Скромный служащий Себежского райпотребсоюза Василий Платонович Березкин был уже тяжело больным человеком, когда в город ворвались фашисты. Пришло время делом оправдать слова, которые он часто повторял детям: «Главное в жизни — быть чистым перед совестью и людьми». И Березкин стал бойцом невидимого фронта.　

Начал Василий Платонович с листовок. Их переписывали и распространяли его дети Валентина, Леонид, Вадим. Затем занялся сбором разведывательной информации, устроившись работать в хозкомендатуру. Дом Березкиных весь 1943 год был явочной квартирой разведки бригады Марго. Жена Березкина — Домна Константиновна занялась портновским делом. Связные партизан приходили к Василию Платоновичу под видом заказчиков.　

Почему молодая себежанка — учительница Нина Васильева получила в разведке кличку Крокодил, сейчас никто не помнит. Но, судя по эпизоду, о котором будет сейчас рассказано, кличка за ней закрепилась.　

Зона наблюдений у Нины была весьма важная — станция Себеж. Разведчица довольно часто появлялась там. Веселая, смешливая, она держалась свободно среди гитлеровцев, всем своим видом и поведением давая понять: «Я молода, симпатична. Ну и что же из того, что идет война. Хочется веселья, увлечений…»　

И пожилой офицер, инженер-железнодорожник «клюнул», пригласил «фрейлейн Нину» погулять на лоне природы. Васильева, потупив глаза, спросила:　

— Удобно ли?　

Офицер стал настаивать. Сверкнув улыбкой, Нина согласилась. О! Она понимает: у господина офицера так много хлопот и забот, нужен, бесспорно, и отдых.　

И «отдых» состоялся. В густом кустарнике, куда увел гитлеровец Васильеву, он попал в могучие объятия богатыря в морском бушлате.　

— Черная смерть, — прошептал в ужасе незадачливый ухажер.　

«Черной смертью» был один из лучших разведчиков бригады Марго старшина первой статьи Сергей Черевков. Участник героической обороны Таллина в августе сорок первого, Черевков, оставшись после ухода кораблей в Кронштадт в тылу врага, около года воевал с фашистами в одиночку, пока не нашел группу Володина. Балтиец неудержимой отвагой завоевал любовь новых товарищей. В боях и походах он никогда не расставался с бушлатом и бескозыркой.　

«Железнодорожный язык» оказался после знакомства с «черной смертью» разговорчивым, и новый заместитель комбрига по разведке Петрович не мог нахвалиться Васильевой.　

— Ну разве не крокодил? Живьем немца заглотила. Целиком и с оружием, — говорил он Марго, докладывая о результатах допроса.　

Марго везло на заместителей. Павел Никитович Петрович, сменивший Конопаткина (Центральный штаб партизанского движения направил Пантелеймона Петровича командиром спецгруппы в Белоруссию), был из племени солдат Великого Октября. Он слушал Владимира Ильича Ленина в 1917 году у дворца Кшесинской в числе делегатов конференции фронтовиков. В октябрьские дни нес дежурство у орудий на Пулковских высотах. Шел с винтовкой в руках на тупомордые броневики интервентов под Каховкой и Луганском, штурмовал Перекоп. А все двадцать лет мирной жизни трудился вблизи латвийской границы. Знал хорошо леса и себежские, и белорусские, и в Латгалии. Почти в каждой деревне у старого коммуниста были верные друзья, надежные люди.　

Авторитет Петровича среди партизан (и не только бригады Марго) был исключительно высоким. «Командир у нас Марго, комиссар Кулеш, совесть бригады — Петрович», — говорили бойцы о Павле Никитовиче. К нему шли за советом, с просьбами, рассудить спор. С его мнением, как и с мнением погибшего в весенних боях Никонова, всегда считался и комиссар бригады.　

Петрович много сделал для упрочения связей с подпольщиками и разведчиками Опочки. Город на Великой после прорыва советскими войсками блокады Ленинграда приобрел особое значение. Здесь проходил один из основных участков пресловутой линии «Пантера», которую фашисты начали усиленно возводить летом 1943 года.　

Весь год партизаны, а с их помощью и армейское командование получали из Опочки надежные сведения о противнике. Главным «поставщиком» их была группа разведчицы Абсолют. Горбился лед на Великой, и на ее протоках бурлило весеннее половодье. Наступило лето, и с заливных лугов тянуло хмельным запахом буйно разросшихся трав. Расстилала золотые ковры по земле осень. Шли дни — менялись краски природы. Рая Гаврилова жила, не замечая всей красоты, всего того, что раньше радовало и заставляло трепетно биться девичье сердце. Теперь ее занимали и интересовали только цифры, обозначавшие либо номера воинских частей, либо количество солдат в них.　

Цифры. Номера. О как они умели говорить, когда попадали на стол в штаб воинской части или в землянку партизанских командиров! Разведчица Абсолют только в одном из донесений сообщила в бригаду Марго следующие номера воинских частей: 34607, 20401, 12498, 24494, 66068, 07803 и 24371. Это были войска, проследовавшие в ленинградском направлении. И около каждого номера стояла другая цифра — количество солдат в части.　

Добывать такие сведения становилось с каждым днем все труднее. Части вермахта теперь в большинстве случаев проходили через Опочку, не задерживаясь в городе. А на отдых останавливались и того реже.　

Появилась и дополнительная опасность для Гавриловой. После казни в декабре 1942 года группы молодых подпольщиков в соседнем городе Острове Рая не могла не обратить внимания на то, что Райхерт стал к ней особенно внимателен. Некоторое время она не могла понять, в чем дело. Но один случай заставил Гаврилову насторожиться. Однажды Раю вызвала в коридор знакомая. В кабинете Мюллера в этот момент никого не было, а Райхерт шел туда. Кокетливо раскланявшись с ним, Гаврилова быстро выпроводила посетительницу и, подойдя к двери, заглянула в замочную скважину. Гестаповец рылся… в ее сумочке.　

И тогда Абсолют приняла контрмеры. В хозкомендатуру часто приезжал за пайком старший полицейский волости Иван Максимов, известный в то время под фамилией Чемоданова. Вместе со своим братом, уголовником Михаилом, Максимов предал многих советских патриотов. В один из его приездов в Опочку Гаврилова слышала, как он, будучи под хмельком, что-то говорил своему односельчанину о карательном отряде. Рая, еще утром сообщившая Кардашу о готовящемся выходе карателей в направлении села Глубокого, как только отряд вышел за пределы города, доложила Райхерту о «непростительной болтовне» Максимова-Чемоданова. Последний пытался отпереться, но солдат-кладовщик подтвердил слова Гавриловой. Так Рае удалось вернуть расположение и доверие гестаповца.　

Петрович строго соблюдал правила конспирации и на связи с Гавриловой держал только Рэма Кардаша, который встречался с ней, как правило, с глазу на глаз. В одну из таких встреч Кардаш был удивлен, увидев рядом с разведчицей незнакомую, лет тридцати пяти женщину. Гаврилова не дала ему и рта раскрыть.　

— Рэмка, знакомься: наш новый товарищ. Фамия— Андреева. Это для нас. А для вас — разведчица Олень. Передай начальству: товарищ верный, ручаюсь за нее.　

Как по-разному обрадовались бы два человека, если бы узнали тайну Оленя! Одним из этих двоих был бы гестаповец Райхерт, искавший ту ниточку, которая связывала партизан с подведомственными ему учреждениями «нового порядка» в Опочке. Вторым — советский генерал Василий Максимович Оленин, в начале войны получивший сообщение о гибели семей военных из Осовца, среди которых была и его семья. В душе Оленина теплилась надежда (ведь всякое бывает): вдруг чудом спаслись его близкие?　

Став разведчицей, Мария Федоровна Андреева теперь не только рассказывала крестьянам, возившим торф, о положении на фронте, но и интересовалась, в каких деревнях дислоцируются подразделения строителей. Нередко, якобы с целью уточнения нарядов на сдачу торфа, Андреева и сама появлялась у объектов «Пантеры». Однажды ей удалось сделать набросок плана расположения складов горючего и одного из участков оборонительного плацдарма гитлеровцев. Через несколько дней наша авиация бомбила этот район.　

Кардаш не только охотно, но с особым удовольствием выполнял поручения Петровича, отправляясь на явку к Абсолют. Он восхищался смелостью и предусмотрительностью девушки. Ему нравился голос Раи — то нежный, то гранитно твердый, то немножко насмешливый, когда, окончив официальный разговор, она вдруг просила:　

— Рэмка, прочти на прощание стихи. Как это там у тебя?　

Пытаясь скрыть смущение (Рэм понимал, на что намекает Рая), он нарочито грубо говорил:　

— Эх ты, физмат несчастный! Это же Пушкин.　

И в тот раз, когда Гаврилова пришла на явку с Андреевой — Олениной, Рая, провожая Рэма лесной тропой, попросила:　

— Рэмка, как всегда — стихи. Жду.　

В глазах девушки таилась печаль. Рэм заметил это и тихо произнес:　

— Блок?　

— Да, Блок.　

— Спасибо, Рэмка. Блок прав: дождемся мы, будет все прекрасно. И поезд понесет тебя к твоей Людмиле.　

— Миле, — поправил Рэм и, улыбнувшись, добавил: — А самолет доставит к тебе твоего Николая.　

Постояли молча. Солнечный диск склонился к сине-лиловой полоске бора. Неожиданно раздалось: «Ку-ку!»　

Рая встрепенулась.　

— Кукушка, кукушка, божья птушка, сколько мне лет ходить по грешной земле?　

«Ку-ку!» — тревожно замирая, прозвучал ответ из чащи.　

— Плохи мои дела, — грустно рассмеялась Гаврилова. — Один год. Маловато…　

— Ерунда. Кукушкам верить можно только по весне.　

— Почему?　

— В июле все они давятся колосом, — безапелляционно заявил Рэм. — Ну, я пошел.　

— Ни пуха ни пера.　

— К черту!..　

Катилось по земле лихо. Шли бои. Гибли люди. Горели города и села. Земля горела, но… Как был прав поэт:　

Огонь войны не сжег в душе, не выжег Ни нежных чувств,　

Ни дорогих имен.　

Нежно, по-дружески относилась Рая к Рэму, по-рыцарски вел себя Рэм. Но они еще и любили — горячо, верно. Ее Николай был где-то на фронте. Девушка с длинными русыми волосами и голубыми глазами, которую Рэм иначе как Мила не называл, — в эвакуации, в глухой деревушке где-то на средней Волге.　

Любили и их.　

Вот строки из писем[8]:　

Нет! Не получили ни Рэм, ни Рая этих писем. Вышло, что оказалась права кукушка. Но об этом позже…　

Самоотверженно выполняли задания партизанских штабов летом и осенью 1943 года сестры Алексеевы и Надя Литвиненко. Надя знала немецкий, и это помогло ей устроиться на работу в зенитную часть оккупационных войск, которая стояла в городе. Изредка она встречалась с Раей. Это были минуты душевной разрядки: разведчицы вспоминали довоенную жизнь, потихоньку пели советские песни.　

— Надюша, пожалуйста, давай «Сулико», — просила Рая. — Впрочем, сначала спой про Янку, одна. Никто лучше тебя не поет эту песню.　

Надя никогда не отказывала подруге. Чуть слышно начинала:　

Пятеро отважных снабжали партизан не только разведывательной информацией. Самолеты с Большой земли были не частыми гостями у калининских партизан, которые постоянно испытывали нужду во взрывчатке и медикаментах. На вес золота ценились махорка, соль. А йоду и другим лекарствам цены не было. Через Опочку проходило много воинских частей, что делало незаметным исчезновение с гитлеровских складов медикаментов, табака и соли. Рэм Кардаш и Николай Алексеев уходили теперь с явочных квартир нагруженными до предела.　

Со второй половины 1943 года в Опочке начала активно действовать новая группа подпольщиков. Ее организатором был Николай Васильевич Васильев, в прошлом скромный работник Опочецкого райпотребсоюза, получивший во время советск-финляндского вооруженного конфликта тяжелую контузию. Васильеву удалось войти в доверие к оккупантам, и в его ведении оказался склад зерна на железнодорожной станции. Помощниками Васильева стали жена командира Красной Армии Ольга Давидович, приехавшая перед самой войной погостить к родным в Опочку, и комсомолка Галя Тихомирова. Обе они работали у Васильева на складе. Несколько позже членами группы стали Люся Царенок (работала в бане), ее мать — член партии Анна Царенок, пятидесятилетняя уборщица станционной столовой Ефросинья Андреева и две Зины — Кучерова и Константинова. Отдельные задания Васильева выполняли его племянница Тоня Васильева (чертежница-геодезист) и отчаянно смелый паренек Юра Федоров.　

Группа Васильева была тесно связана с партизанской бригадой Гаврилова. Подпольщики передали партизанам много патронов, медикаментов, зерна, регулярно снабжали отряды разведывательной информацией. Мать и дочь Царенок переправили в лес к партизанам более десяти бежавших из плена красноармейцев.　

Весь год поступала разведывательная информация в партизанские штабы и от Ивана Дмитриевича Шпилькина, сдержавшего слово, данное чекистам. А вскоре к дому Шпилькиных протянулась и вторая ниточка связи с партизанами: младший Шпилькин стал разведчиком-информатором спецотряда. Связь с отрядом осуществлялась через Тоню Уразову — приемщицу хлебопункта.　

И, конечно, рядом с Ванькой Шпилем был его неразлучный друг Корнер-младший — Олег Корнев. Подростки составили и передали в спецотряд план города с точным указанием размещения вражеских зенитных орудий, дотов, складов боеприпасов. Получив антифашистские листовки на немецком языке, Олег разбросал их у входа в солдатскую казарму, а одну даже рискнул показать пожилому немцу ефрейтору Альберту, который был старшим в гараже, где Корнев работал учеником слесаря. Паренек знал, что ефрейтор неплохо относится к рабочим автомастерских. Альберт прочел листовку и, пряча ее в карман, сказал Олегу:　

— Я оставляйт этот бумаг себе. Ты нитчего не даваль, я нитчего не браль.　

В спецотряде Корнев имел кличку Мороз, а Шпилькин — Огонь. Ребята гордились этим. Олег в своих донесениях после подписи Мороз часто рисовал новогодного Деда Мороза.　

Основные боевые действия советских партизан направлялись и планировались, что являлось одной из важнейших особенностей партизанского движения в период минувшей войны… Оперативная группа при штабе армии. Штаб партизанского движения области, республики. Ежедневно, ежечасно шла здесь кропотливая работа: готовились отряды и спецгруппы для заброски во вражеский тыл, довооружались и снабжались боеприпасами действовавшие бригады, координировались совместные действия с частями Красной Армии. Велась такая работа подчас малыми силами в сжатые до предела сроки. «Дирижерами» партизанских дел были люди энергичные, побывавшие в боях. И сердцем горячие.　

Старший батальонный комиссар Соколов, расставаясь с родным полком, сражавшимся с фашистами в верховьях Волги, знал: его ожидает новое назначение. Но что ему придется возглавить группу, а затем и штаб партизанского движения, он не предполагал. Выслушав возражения Соколова, командующий армией генерал-лейтенант Курасов сказал:　

— Военный совет уверен, что справитесь. Дело это, Степан Григорьевич, новое, но весьма важное для нас. Беритесь за него и всегда помните: партизаны — родня солдатская.　

Солдатскую службу Соколов знал хорошо. В незабываемом девятнадцатом году, когда империалисты обрушили на молодую республику Советов свинцовую метель, вместе с тысячами и тысячами красных бойцов взял оружие в руки и шестнадцатилетний комсомолец, сын калужского плотника.　

Соколову было что защищать. Отец умер, когда Степану едва минуло пять лет, а в семье — двенадцать душ. В восемь лет — подпасок, а в тринадцать — «мальчик» в булочной купца.　

Великий Октябрь зачеркнул купца, перед Степаном открылась дорога в жизнь.　

В начале двадцатых годов Соколов — член Московского уездного комитета комсомола. В 1924 году Степан Григорьевич вступает в партию, а в следующем году его призывают на срочную службу. По возвращении из армии Соколов становится во главе партийной организации крупнейшего судостроительного завода. Затем — секретарь райкома, учеба в Коммунистическом университете имени Я. М. Свердлова, работа в МК ВКП(б), секретарь парткома большой стройки, позже — секретарь парткома завода высококачественной легированной стали.　

И вот Соколов — «дирижер» боевых дел калининских партизан в дни, когда в Братском партизанском крае началась подготовка к участию в операции «Рельсовая война».　

Операция «Рельсовая война» была разработана Центральным штабом партизанского движения. Продолжалась она весь август и половину сентября 1943 года. Одновременный налет на стальные магистрали осуществлялся на территории протяженностью около 1000 километров и в глубину до 750. Первый удар наносили белорусские, орловские, смоленские, калининские, ленинградские, латышские и литовские партизаны, объединенные в 541 отряд. Главной целью операции было вывести из строя путевое хозяйство, взорвать как можно больше рельсов.　

Подготовка этой операции потребовала от подполковника Соколова и его помощников огромных усилий. В бригады и отряды калининских партизан было заброшено около 15 тысяч килограммов тола, большое количество капсюлей, бикфордова шнура, медикаментов, питания для раций. Для оказания помощи участникам операции на оккупированную территорию отправился офицер опергруппы Ковальчук, а 22 июля туда вылетел и Соколов.　

Поначалу у карты, с комбригами, а затем в отрядах был отработан ряд вариантов «грозы на чугунке» на магистралях латвийского направления Резекне — Новосокольники и белорусского Невель — Клястицы. Эти дороги были разбиты на 12 участков, и каждый участок закреплен за определенной бригадой или отрядом.　

И «гроза» разразилась. В одну ночь было подорвано 5500 рельсов! Отдельные участки дороги представляли собой нагромождение поваленных телеграфных столбов, покореженного металла.　

Владимир Иванович Марго, вспоминая начало операции «Рельсовая война», рассказывает:　

— Ночь с 3 на 4 августа выдалась теплой и темной. Тишина необычная — не верится, что справа, слева, сзади притаились сотни подрывников и бойцов охранения. Ребята даже радовались, когда тишину вдруг нарушал выстрел, — так были напряжены нервы. Стрелял кто-нибудь из патрулирующих солдат-гитлеровцев для бодрости духа.　

Мы ждали сигнала. И вот зеленый огонек ракеты. Все бросились к полотну железной дороги. Тол быстро и ловко укладывали под блестящие рельсы. Дуги трассирующих пуль расчерчивали небо. Это вели огонь блокированные партизанами в будках, казармах» станционных зданиях подразделения гитлеровцев. Другого им ничего не оставалось.　

Еще ракета. Красная. Для нас это означало: быстро в укрытие, горит бикфордов шнур. И наконец взрывы.　

Операция «Рельсовая война» всполошила генералов вермахта. В дневнике ставки немецкого главнокомандования появляются записи:　

Не лучше выглядели дела гитлеровцев и на железных дорогах в тылах группы армий «Север». Только калининские партизаны за август подорвали 25 тысяч рельсов, то есть более половины всех рельсов, уложенных на дорогах Новосокольники — Резекне, Невель — Клястицы.　

Начальство строго наказало комендантов пристанционных гарнизонов и руководителей различных служб оккупационного аппарата. Одни были сняты, другие направлены на фронт. В районы Зилупе, Себеж, Идрица, Клястицы прибыли 1-я бригада СС, 475-й рабочий батальон, бронепоезда, 263-й и 495-й батальоны полевых войск. Через каждые 500–700 метров вдоль полотна железной дороги появились дзоты, пулеметные и минометные ячейки, был вырублен лес, близко подходивший к железной дороге.　

Не успело немецко-фашистское командование наладить охрану стальных магистралей, как 19 сентября Центральный штаб партизанского движения начал новую операцию под кодовым названием «Концерт». К участию в ней были дополнительно привлечены спецгруппы и отряды партизан Эстонии, Карелии, Крыма, Украины. Численность участников «Концерта» перевалила за 120 тысяч человек. И нельзя не согласиться с английским буржуазным историком Джоном Фуллером, писавшим позже в своей книге «Вторая мировая война», что партизаны «вселяли ужас в сердца немецких солдат, разбросанных вдоль бесконечной линии сообщения». Любопытен вывод, который сделал Фуллер: «На огромных пространствах, через которые проходили коммуникации, партизанские отряды играли такую же роль, как стаи подводных лодок в Атлантическом океане».　

Название сентябрьской операции на железных дорогах понравилось партизанам. Осенью 1943 года каждый групповой выход на «чугунку» стал именоваться «концертом». Замелькало это слово и в радиограммах. У партизанских костров распевались частушки:　

«Кувыркались» фашистские эшелоны не только на главной магистрали, ведущей к Ленинграду, — Варшавской железной дороге, но и на дорогах Латвии, Белоруссии, на границах Братского партизанского края. Летопись войны в тылу врага хранит имена многих отважных и искусных партизан — участников «концертной деятельности» во второй половине 1943 года. В латышском отряде Вилиса Самсона прославились подрывники Волдемар Паэглис и Василий Кононов, пустившие под откос более десятка вражеских эшелонов каждый. В 4-й Калининской партизанской бригаде первенство держала подрывная группа Ивана Лукина.　

Лукин был мастером на всевозможные сюрпризы. Однажды он изготовил мину замедленного действия — вплавил в тол химический замедлитель с детонатором. Мина была заложена вблизи станции Посинь с расчетом, что ее обнаружит патруль. Так и получилось. Фашисты сняли с мины наружный взрыватель и привезли ее в гарнизон — не пропадать же добру. Положили в минный склад в подвале казармы. Через два дня казарма взлетела на воздух.　

…Эшелон шел из Латвии к линии фронта. На платформах — зачехленные орудия, бочки с бензином. В отряде об этом узнали поздно, и все же командир решил: надо успеть.　

— Постарайтесь, ребята, — обратился он к подрывникам Боровкову и Ермакову. — Нельзя пропустить гадюку дальше. Спешите наперехват. И как можно быстрее.　

Молодые ноги быстро донесли подрывников к полотну железной дороги. А выйти на насыпь нельзя: усиленное патрулирование. Залегли ребята в кустах.　

— Петро, давай переберемся на другой участок, — предложил Ермаков.　

— Не успеем, Антон. Смотри! Смотри!　

Из редкого березника, подходившего почти вплотную к железнодорожной колее, вынырнул паровоз. За ним серая череда платформ и вагонов. Тяжелый состав.　

— Уползет, гад, — прошептал в отчаянии Ермаков.　

— Нельзя упустить, Антон, нельзя, — крикнул, услышав гудок, Боровков.　

Вскочил. Взрывчатку на грудь. Гранату в руки.　

Поднялся и Ермаков.　

— Не надо, Антошка. Я сам. Прощай.　

— Нет, я. Прощай, друг…　

Два русских парня с огненным сердцем Данко… Они не слышали, как хлопушками рвались бочки с бензином. Не видели, как горели платформы и летели с насыпи немецкие пушки…　

Пламенным советским патриотом был и Андрей Семенович Портнов — станционный служащий из Пустошки. Гитлеровцы заставили его работать стрелочником, пригрозив, что в случае отказа расправятся с его семьей. Портнов согласился.　

…Та ночь выдалась холодной и темной. Солдаты, обычно конвоировавшие ночью русских стрелочников, на этот раз остались в здании вокзала. А со стороны Идрицы вот-вот должны были прибыть два воинских эшелона — один за другим. Направление — к фронту.　

Портнов шел к стрелкам. Уже выходя из будки, он решил: пришел час расплаты с ненавистным врагом… Фонариком дал сигнал первому эшелону остановиться. Залязгали буфера. Вот и хвостовой вагон. Сигнальных огней на нем не было. Это облегчало задачу.　

Ухо Андрея Семеновича уловило едва доносившийся шум второго поезда. В висках тяжело стучало от прилившей в голову крови, но мысль работала четко, укреплялась решимость… Из-за поворота показался паровоз. Сигнал фонариком — путь свободен. Эшелон, не снижая скорости, промчался мимо Портнова. Когда машинист заметил стоявший на пути первый поезд, было уже поздно.　

Удар! Со скрежетом и треском вздыбились вагоны. Стали рваться снаряды. На станции и в городе поднялась паника.　

Это произошло накануне 26-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Скрыться Портнову не удалось. Он был схвачен фашистами и расстрелян.　

Битва на рельсах летом и осенью 1943 года вызвала новый подъем партизанского движения. В качестве ответной меры ставка Гитлера приказала усилить карательные акции. Кроме того, по настоянию командующего группой армий «Север» Кюхлера были смещены начальник тылового района генерал-лейтенант Рокк и коменданты тыловых районов 16-й и 18-й армий.　

Чтобы обеспечивать всем необходимым засевшие в бетонных норах под Ленинградом войска и дать им возможность, если это потребуется, отойти за линию «Пантера», командование вермахта решило изгнать все население от Гатчины до Пскова. В связи с этим новый командующий охранными войсками и начальник тылового района группы армий «Север» генерал фон Бот издал 21 сентября 1943 года специальный приказ. В этом чудовищном документе (подлинник его хранится в архиве) говорилось:　

И запылили большаки и проселки, прилегающие к шоссе Ленинград — Псков — Остров — Опочка. Тысячи людей с котомками за плечами двинулись к сборным пунктам. Дети, подростки, женщины, старики шли как военнопленные, под охраной автоматчиков и овчарок. У эвакуируемых отбирали зерно, скот, последнюю курицу, теплую одежду.　

Запылали вдоль дорог гигантские факелы. Десятки деревень, жители которых отказались подчиниться приказу фон Бота, были преданы огню. Сентябрьская акция вандализма была той каплей, которая переполнила чашу терпения. За оружие теперь взялись и стар и млад. В трех зонах оккупированной Ленинградской области началось всенародное восстание против немецко-фашистских захватчиков.　

Широко развернулось партизанское движение на берегах Сороти, в пушкинском крае. Грозой для оккупантов здесь стала бригада под командованием Александра Викторовича Германа.　

Девиз Германа «Искать! Преследовать! Истреблять врага!» нашел горячую поддержку у непокоренных пушкиногорцев. В бригаду к Герману шли целыми семьями. Теперь за Сороть фуражиры фашистской армии прибывали не иначе как в сопровождении танкеток или бронемашин. На переправах, на перекрестках дорог пестрели надписи на немецком языке: «Внимание! Партизаны!»　

К штабу и особому отделу летучей бригады Германа тянулись нити от всех подпольных групп пушкинского края. Первыми отправились за Сороть посланцы подпольщиков завода «Подкрестье» Дементьев и Михайлов. Завод этот поставлял большое количество кирпича для «Пантеры» и оборонительных сооружений непосредственно под Ленинградом.　

На другой берег реки подпольщики перебрались на пароме на виду у солдат, охранявших переправу. Ехали на велосипедах нарядные, как и положено быть дорогим гостям «на свадьбе» — так значилась цель поездки в справке, выданной администрацией завода. Возвращались под хмельком, хвастались солдатам:　

— Гульнули — аж дым коромыслом! Скоро и у себя гульнем!　

И «гульнули». Темной ночью на территории завода, снабжавшего фронт строительным материалом, громыхнули взрывы. Были уничтожены два локомобиля, гофманская печь, паровой котел, несколько электромоторов.　

Подпольная организация на заводе «Подкрестье» существовала с лета 1942 года. Руководила подпольем выборная «тройка»: коммунист Петр Михайлов, учитель Василий Дементьев, ученица Пушкиногорской школы Вера Гагина. Все они работали на заводе. Связь с бригадой Германа держали через Андрея Копырина — командира диверсионной группы.　

Среди тех, кто доставил взрывчатку на тщательно охранявшийся гитлеровцами завод, была и шестнадцатилетняя Вера Воронина, ленинградка. На дне корзины с ягодами, которую везла девушка на пароме через Сороть, находился тол.　

— А мину я спрятала в буханку хлеба, — вспоминает Вера Никитична, проживающая ныне в Ленинграде. — Пришлось попросить маму перепечь ее.　

— Не страшно было?　

— Немножечко. А вот хлеб жалко. Ведь отец на муку променял свое единственное пальто.　

Архивные документы. Скупые строки донесений: «…квадрат 22–16. Сожжен авто гараж военной комендатуры», «Взорван склад боеприпасов с патронами и противотанковыми снарядами…» Эти диверсии — дело рук Анатолия Малиновского, Григория Завьялова и других друзей Виктора Дорофеева.　

По-прежнему смело шагала по краю пропасти разведчица Шубина. Это она передала в штаб бригады Германа донесение: 　

Вечером того же дня отряд Андрея Мигрова, перехватив гитлеровцев на полпути, наголову разгромил их.　

Это «фрейлейн Алла» переслала в бригаду Германа пропуска и паспорта, которые позволили разведчикам проникнуть в Псков. Она же предупредила подпольщика Валентина Шамина о грозящем аресте, и тот с Алексеем Ивановым ушли к партизанам.　

Осенью 1943 года советскому командованию срочно потребовались разведданные о работах, которые враг вел в районе Острова, где проходил один из основных участков «Пантеры». Подпольщики древнего города дать их не могли: гестапо напало на след организации. Начались аресты. В руках врага оказалось ядро островских молодогвардейцев, руководитель подполья Людмила Филиппова.　

И тогда в Остров едет «лечиться» Шубина. Не прошло и суток, как хорошенькая переводчица приглянулась капитану из комендатуры. «Фрейлейн» не против близкого знакомства. После увеселительной вечеринки захмелевший капитан приглашает Аллу в свой служебный кабинет выпить «еще по рюмочке коньяку». Рюмка, вторая… И мертвецки пьяный капитан засыпает на диване. В руках разведчицы ключи от сейфа…　

В связи со строительством оборонительной линии «Пантера» на берегах Сороти появились дополнительные гитлеровские войска. В Пушкинские Горы прибыл новый начальник тайной полевой полиции Карл Вагнер. Руки этого матерого гестаповца были по локти в крови советских патриотов Пустошки, Идрицы. Вагнер превратил подвал школьного здания в застенок. Пытали здесь и днем и ночью. Кого не удавалось сломить, отправляли в овраг. Здесь каждую ночь раздавались автоматные очереди. Погибли Григорий Завьялов, Михаил Александров, Илья Иванов и другие подпольщики. Был схвачен и отправлен в концлагерь Степан Петрович Кошелев. Чудом спасся Анатолий Малиновский. В лес к партизанам ушли Анатолий Пашков, Ольга Иванова.　

Но погасить пламя народного гнева на берегах Сороти гитлеровцы были не властны. И в самих Пушкинских Горах оккупанты не имели покоя. Ежедневно в поселке появлялись советские листовки и газеты. В учреждениях пропадали важные документы. Партизанам переправлялись медикаменты, оружие. Постоянно кто-то рвал телеграфные провода. Это действовали юные пушкиногорцы Нонна Крылова, Анфиса Шубина, Мария Карпова, Тоня Столярова, Клава Дмитриева, Нина Крылова, Женя Шабохина, Клава Судьина, Лидия Аввакумова, Дия Михайлова, Таисия, Ольга и Валентина Никоновы, Мария Фомина…　

— Слыхали ль вы, как кричат цапли, гнездящиеся по берегам озера Маленец?　

— Слыхали ль вы тишину заречных далей, открывающихся с крутого берега Сороти?　

— Сидели ли вы на скамье Онегина в старом Тригорском парке?　

На эти вопросы выдающегося скульптора Сергея Коненкова те, о ком сегодня наш рассказ, могли бы ответить:　

— Да, слыхали!　

— Да, сидели!　

И еще они (и живые, и мертвые) могли бы сказать:　

— Мы сделали все, что было в наших силах, дабы грядущие поколения могли восторгаться рощами на берегу голубой Сороти, парками Тригорского, Михайловского.　

Росли и силы защитников Братского партизанского края. Летом и осенью 1943 года в лесах под Идрицей действовала бригада Ивана Константиновича Никоненко, на границах с Латвией — бригада Александра Владимировича Назарова, под Невелем — «девичья ватага» Татьяны Киселевой.　

Эта «ватага» — единственное в своем роде формирование в летописи народной войны. Отпочковалась она от бригады Рындина. В один из летних дней Петр Васильевич вызвал комсомолку Киселеву в штаб.　

— Обстановка на нашем участке фронта тебе, Киселева, известна, — начал разговор комбриг. — Со дня на день можно ждать нового наступления наших войск. Разведданные нужны позарез. А фашисты создали гарнизоны чуть ли не на каждом хуторе. Всех мужчин задерживают. Вот я и думаю — нужно действовать, помня при этом суворовские слова: там, где олень не пройдет, русская девушка проберется.　

— А насчет девушки это уже не Суворова, а ваши слова, — рассмеялась Киселева.　

— Но и Суворов бы так сказал, будь у него такие чудо-девчата, как у нас в бригаде, — парировал Рындин. И уже серьезно добавил: — Формируй отряд. Отдельный, девичий.　

…Нелегким было детство Тани. Родилась она в семье крестьянина-бедняка в деревушке Ольховке. С ранних лет пришлось работать на чужих. Радостью озарилось лицо девочки, когда однажды отец решительно сказал:　

— Хватит пасти скот у богатеев. Завтра пойдешь в школу. Перебьемся без твоих заработков.　

Вскоре Борис Амосович (он вернулся с первой мировой войны тяжело раненным) умер, но Татьяна не бросила школу. Училась в старших классах и работала — к труду ей было не привыкать.　

Умирая, Борис Амосович завещал дочери:　

— Мать береги. Людей люби…　

Девушка старалась выполнить отцовский наказ. Не потому ли ее, молоденькую сельскую учительницу, накануне Великой Отечественной войны избрали комсомольским вожаком большого района.　

Она не мечтала, как Надежда Дурова, скакать на горячем коне с саблей наголо, водить людей в атаку. А повела. Иначе было нельзя: ведь горели избы, и горели на всем протяжении ее первой дороги в областной центр. А рядом с горящими избами стояли виселицы.　

Секретарь Невельского райкома комсомола Киселева вместе с горсткой ребят покинула горящий город последней 14 июля 1941 года. Шли болотами, лесными чащобами, переправлялись через реки, ночевали в несжатой ржи…　

— Куда тебя направить? — спросил секретарь Калининского обкома комсомола девушку в изодранном ситцевом платье, еле державшуюся на ногах.　

— В армию, на фронт.　

— Но ты же больна, Киселева. Триста верст пешком — это не шутка. Тебе сначала полечиться надо. Поезжай в колхоз. Стране и армии очень нужен хлеб. Вызовем.　

Хотя и не очень скоро, но вызов пришел. В обкоме сказали:　

— Поедешь в спецшколу в Москву, а затем направим в тыл врага. Согласна?　

— Есть идти в тыл врага, — по-военному ответила Татьяна.　

Будни калининских партизан изобиловали голодом, холодом, походами по болотным тропам, напряженным ожиданием в засадах, короткими горячими боями, когда обычно не хватало патронов и гранат, тайными встречами с запуганными жителями деревень, где каждую минуту из-за угла мог раздаться вражеский выстрел.　

Таня прошла через все это, и, когда в феврале 1943 года встал вопрос о создании нового партизанского отряда в местности, где всю зиму зверствовали каратели, комсомолку Киселеву назначили комиссаром будущего отряда. Пока их было пятеро: четверо парней и комиссар.　

— Ядро есть. Остальное от тебя зависит, — напутствовал комбриг.　

Переходя от деревни к деревне, от хутора к хутору, отважная пятерка вербовала в отряд подростков. Матери встречали Киселеву настороженно, провожали приветливо, верили: не пропадут их сыновья с таким комиссаром. Как-то на одном из лесных хуторов бабка, собирая в отряд внука, напустилась на Татьяну:　

— Тоже мне вояка! Ты в зеркало на себя посмотри: тебе не воевать — влюбляться надо. Девичью пору пропустить — счастья не видать.　

— Не в том сейчас, бабуся, девичье счастье, — мягко ответила Таня и вдруг, сверкнув озорной улыбкой, спросила — А ведь если бы вам, Петровна, от ваших семидесяти годков три десятка отбавить, небось пошли бы партизанить?　

— Что ты, что ты, доченька, — заулыбалась бабка, — один десяток скинуть, и то согласилась бы для святого дела.　

Через месяц отряд был создан. «Молодо, но не зелено» — так могла бы звучать пословица применительно к нему. В первых же боевых столкновениях юные партизаны проявили беззаветную отвагу, находчивость, смекалку. Накануне 1 Мая 1943 года отряд подорвал и поджег 8 мостов, два из них — на шоссе Невель — Ленинград.　

И вот теперь особый отдельный отряд…　

Через неделю на берегу озера Язно зазвенели девичьи голоса. Минула еще неделя, и командиры партизанских отрядов, действовавших в Невельском и Пустошкинском районах, уже ставили в пример своим бойцам девушек-разведчиц Нину Афанасьеву, Дашу Дергачеву, Тамару Синицыну, сами в душе по-хорошему завидуя их командиру. Удаль всегда восхищает. Но девичья еще и зажигает сердца…　

Под видом торговок, нищих, сестер, разыскивающих своих братьев, бойцы отдельного девичьего побывали в поселках Сутоки, Нащекино, проникали в гарнизоны города Пустошки, железнодорожного узла Идрица. И ни разу не возвращались с пустыми руками. По данным, добытым боевыми подругами Киселевой, было совершено несколько партизанских налетов на фашистские гарнизоны, советская авиация точно бомбила места сосредоточения техники и живой силы гитлеровцев.　

И еще одна заслуга была у смелых партизанок. В стане врага, куда они заглядывали группой или в одиночку, непременно появлялся новый источник информации. Среди местного населения разведчицы находили немало людей, в чьих сердцах не угасли искры надежды, искры свободы и правды, и это удваивало силы партизанок.　

А в «выходные дни» (это когда не нужно было покидать лагерь) девчата брали в руки серпы и шли в поле жать рожь. Верили, что урожай третьего года войны достанется не врагу, а обездоленным женщинам, старикам и детям. Мастер на все руки Николай Шишмарев, паренек из Бежецка, где-то отыскал и отремонтировал молотилку. Приходили бойцы из соседних отрядов. На току кипела дружная работа. В руках вилы, грабли, и тут же — винтовки, автоматы, гранаты.　

Действовала «девичья ватага», как любовно называли отряд Киселевой в деревнях, до поздней осени 1943 года. Невель был освобожден от оккупантов. Район наводнили отступавшие полевые войска гитлеровцев. В этих условиях отдельный отряд мог легко подвергнуться разгрому, и командование партизанских сил приказало присоединить его к бригаде. А вскоре у восстановленной партизанами переправы через реку произошла долгожданная встреча с Красной Армией. Часть Братского партизанского края вновь стала полностью советской землей. Киселеву отозвали в распоряжение ЦК комсомола.　

Хорошо «вписалась» в борьбу защитников Братского партизанского края бригада Александра Владимировича Назарова. Сформированная в советском тылу, в городе Торопце, она на планерах и самолетах была переброшена в августе 1943 года в Белоруссию, в район деревни Гарани Россонского района, а в сентябре «бросила якорь» в голубом озерном крае. Основной лагерь бригады находился недалеко от себежской деревни Лубьево, но боевые действия ее отряды вели на шоссе Остров — Опочка — Пустошка, совершали рейды в Лудзенский район Латвии, неожиданно появлялись и за границами Партизанского края — в Новоржевском и Кудеверском районах Калининской области.　

Временами бывало так: появится отряд партизан или спецгруппа из-за линии фронта, и вооружены они хорошо, и народ как будто подобран стоящий, а не ладятся на первых порах у них дела. И местные отряды, что родились в лесной глухомани в самые первые месяцы оккупации, не сразу шли на боевые контакты. Причин тому было немало. С бригадой Назарова этого не случилось.　

И здесь тоже были свои причины. Главная — бригада почти целиком состояла из чекистов. Да таких, которые уже побывали (и не раз) на оккупированной территории. Ближайшие помощники Назарова Вениамин Яковлевич Новиков, Михаил Иванович Кудрявский и другие командиры и бойцы в составе чекистских групп выполняли разведывательные и контрразведывательные задания в тылу врага, имели большой опыт в диверсиях на коммуникациях.　

Говорят, что при всей своей безусловности возраст — понятие относительное. Опытом, выдержкой, тактом Назаров был старше своих лет. Его наставники Д. С. Токарев и М. В. Крашенинников могли бы смело аттестовать молодого комбрига прекрасными словами Феликса Эдмундовича Дзержинского: «Человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками». В 1942 году Назаров командовал спецотрядом на берегах реки Западная Двина. Рейдируя совместно с 29-м кавалерийским полком 29-й армии, отряд образцово выполнял поставленные перед ним задачи.　

В первые месяцы войны Назаров плохо справлялся… с обязанностями продавца хлеба в одном из магазинов города Нелидово. Оказывается, не так-то просто резать буханки хлеба на порции по двести — триста граммов. Не раз слышал он, как нелидовцы вполголоса говорили между собой: «Люди воюют, а этот хлеб на обрезки переводит», «И откуда только такой взялся», «Видать птицу по полету. Не иначе как жулик за прилавком».　

Последнее предположение было близко к «истине», известной оккупационным властям. По документам Назаров был уголовником, отбывшим наказание в советской тюрьме в Калинине. Такая «легенда» помогла чекисту несколько месяцев держать у себя явку для группы наших разведчиков, действовавших вблизи железной дороги на Москву…　

Как только чекисты появились под Себежем, Назаров поехал в бригаду Марго и установил тесную связь с Себежским подпольным райкомом партии. Местные жители окрестили чекистов «москвичами», а сами они решили назвать свою бригаду именем Дениса Давыдова — лихого гусара-партизана времен Отечественной войны 1812 года. Комбриг согласился с мнением бойцов, но шутя предупредил:　

— Денис Давыдов слыл человеком азартным, а мы будем помнить: азарт и горячность — далеко не самые мудрые советчики.　

«Москвичи» немало поработали, выявляя немецко-фашистских агентов. Добыли подробные сведения о карательных органах врага.　

Бригада была малочисленной (ей и не ставилась задача расти количественно), но провела много диверсий, подорвала между станциями Зилупе — Идрица 12 эшелонов, плечом к плечу с бригадами Марго, Гаврилова, Самсона, Вараксова отражала удары карателей. В этих боях отличились Игорь Венчагов, Александр Лопуховский, Виктор Терещатов, Василий Беляков, Виталий Гребенщиков и другие чекисты-партизаны.　

С весны до поздней осени 1943 года в Братском партизанском крае и у его границ не только велись боевые действия, но и шла битва за хлеб. Старшины волостей, старосты деревень получили из ортскомендатур строжайший приказ: «Заставьте мужиков сеять. Пусть сеют как можно больше. Фронту нужен провиант».　

— Обязательно сейте! — говорили крестьянам и партизаны. — Обещаем: уберете урожай для себя.　

Под председательством Андрея Семеновича Кулеша было проведено межрайонное совещание (уникальное в условиях оккупации) четырех подпольных райкомов партии с участием командиров партизанских бригад, на котором обсуждался вопрос о весеннем севе. Разговор конкретный, деловой велся и о семенах, и о помощи бойцов пахарям, и об охране тех, кто вышел с лукошком зерна в поле.　

И вот хлеба созрели. Себежской комендатуре было приказано поставить гитлеровской армии 2130 тонн зерновых и бобовых культур, 1140 тонн картофеля, 1000 тонн сена. С этой целью был создан специальный «кочующий» хлебозаготовительный гарнизон с танком и пушками. Но, действуя из засад, минируя дороги, ведя открытые бои, партизаны отстояли урожай. Оккупантам удалось получить лишь десятую часть того, что было ими запланировано.　

60 гектаров пшеницы созрело у деревни Рыково. В Идрицкой ортскомендатуре радовались. Но партизаны упредили.　

По инициативе Себежского подпольного райкома партии во многих деревнях были поставлены партизанские комендатуры — органы Советской власти, ощетинившиеся, по меткому выражению Михаила Ивановича Калинина, «всеми доступными видами вооружения для борьбы с заклятым врагом».　

Очень точно обстановку тех дней характеризовала родившаяся тогда присказка:　

Это хорошо понимали и блюстители «нового порядка» в Себеже. «Коньячная компания» теперь уже не собиралась у майора Шутта в ортскомендатуре. После загадочного исчезновения его личного шофера — «преданного Ивана» (в тайной полевой полиции не без основания полагали, что Елисеев ушел к партизанам) начальник тайной полевой полиции Венцель, контрразведчики Шкреба и Игнатенок стали избегать интимных встреч у заместителя коменданта ортскомендатуры.　

О том, что приходит конец их господству, оккупанты отдавали себе отчет не только в Себеже. Сохранился документ хозинспекции фашистской группы армий «Центр», в котором указан процент «зараженности бандитизмом» (так гитлеровцы называли партизанское движение) в пограничных районах Калининской области и Белоруссии. В этом документе есть такие цифры: Себежский район — 63 процента, Идрицкий — 80 процентов, Россонский — все 100. А в докладной записке начальника оперативной группы «Б» полиции безопасности и СД, датированной октябрем 1943 года, прямо говорится: «Россоны являются в настоящее время большим бандитским центром».　

В декабре Себежское отделение тайной полевой полиции арестовало Маргариту Ляшкевич. Роясь в бумагах разведчицы, Венцель нашел не отправленное ею письмо любимому человеку и в нем слова: «А озера тут голубые…» Не удержался, выругался: «Доннер веттер! Не голубые, а гиблые!»