Срока у подвига нет

Палят партизанские пушки

Когда собутыльники Вилли Шутта, заместителя коменданта Себежской ортскомендатуры, собирались на лоно природы, кто-либо из них обычно спрашивал у хозяина:　

— А шофер твой — надежный человек?　

Майор, посмеиваясь, отвечал:　

— Мой Иван проверен в разных передрягах.　

А компания у Шутта собиралась отменная. Приходил абверовец Алекс — выпускник разведшколы под Кенигсбергом. Завсегдатаями были сотрудники контрразведки — поляк Шкреба и русский Игнатенок. Оба пожилые. Оба бывшие белогвардейцы. Шкреба — разговорчивый, готовый по любому поводу сыпать анекдотами. Игнатенок — молчун, почти всегда под хмельком.　

Заглядывал по субботам к Шутту и начальник тайной полевой полиции капитан Венцель. Специалист по провокациям и вербовке предателей, он в абвере-3 (контрразведка) работал давно. В 1941 году в Белоруссии была провалена одна абверовская акция, порученная Венцелю чуть ли не самим Канарисом. Капитан попал в немилость и был рад, получив спустя некоторое время назначение в Себеж — в «тихие Палестины», как выразился его шеф.　

…Коньячные бутылки с французскими этикетками. Шутт знал об этой слабости Венцеля, и к его приходу на стол выставлялись лучшие вина. Пили гости в присутствии начальника фронтового гестапо, коим фактически являлась тайная полевая полиция, много, говорили мало. Даже Шкреба придерживал свой язык. Кому охота попасть в полевые войска или и того хуже — угодить в подвалы берлинского дома по Принц-Альбрехтштрассе, восемь…　

Уходил Венцель — языки развязывались. Обычно Шкреба предлагал:　

— Господа, на свежий воздух.　

Шутт кричал по-русски в соседнюю комнату Елисееву:　

— Иван, машину!　

Себеж издавна называют русской Венецией. Гористой стрелой вонзается город в воды огромных озер — Орона и Себежского. В ветреные дни волны плещутся в фундаменты домов себежан. Знойным летом утюжками застывают на голубом озерном просторе лодки рыбаков, причудливо очерченные берега полны отдыхающих.　

А в те времена живописные прибрежные уголки были пустынны. Компания Шутта в тот субботний августовский день, с которого начинается наше повествование, встретила на берегу Орона лишь старика с ведерком и удочкой. Заметив гитлеровцев, рыбак свернул леску и поплелся в город. Проходя мимо Елисеева, разжигавшего костер в кустах, он с презрением бросил:　

— Покарает бог твое холуйское усердие.　

…С озера потянуло вечерней прохладой. Пикник окончен. Елисеев, доставив гостей в укромные квартиры, медленно ведет машину по улице, носившей раньше название «7 ноября». Восемь часов вечера. Комендантский час. Город замирает. Лишь из открытого окна ортскомендатуры льется нежная музыка:　

Этим фашистское радио обычно закапчивало свои передачи на русском языке. Музыка Моцарта и мертвая тишина оккупированного города.　

Елисеев не торопится: все равно поспать как следует не придется. Майор совершенно пьян. Раздеть его, уложить в кровать, поднести по первому требованию, пока не угомонится окончательно, стаканчик сухого вина, разбудить при звонке от дежурного военно-полевой комендатуры — это главные «передряги», на которых Шутт многократно проверял «своего Ивана». Подвести хозяина нельзя, и Елисеев в соседней комнате долго не смыкает глаз.　

Как удивился бы старик рыбак, как ужаснулись бы Шкреба и Игнатенок, когда увидели бы «преданного Ивана» переписывающим номера и численность воинских частей из накладных и других документов комендатуры, составляющим краткое донесение о последних разговорах гостей Шутта на пикнике и до него…　

Окончится война. Пройдут годы, а многие из себежан все еще не будут знать, что под личиной ревностного шофера фашистской хозкомендатуры скрывался советский разведчик… В студеную ночь декабря сорок первого привел верный человек Ивана Елисеева на Яснинскую мельницу. Под завывание бесновавшейся метели его неторопливо расспрашивал хорошо известный себежанам старший лейтенант погранвойск Пантелеймон Конопаткин.　

— Говоришь, в комендатуру вызывали, а ты не хочешь на службу к фашистам идти? А ты иди, парень. Ну что вскипел? Что уставился мне в глаза? Они синие, и ничего в них не прочтешь.　

Пограничник поднялся и подошел к окну. Постоял, помолчал, а затем, будто сверился с кем-то там, в метельной мгле, резко повернулся и предложил:　

— Считай это боевым заданием. Говорю тебе от имени командования Красной Армии и подпольного райкома партии. Будешь не просто служить вражине, а старательно, холуйствовать будешь. Мы знаем: парень ты толковый, с ходу схватишь, что может повредить фашистам. И тогда — сюда.　

— Разведка? — поднялся со скамьи Елисеев.　

— Да. Разведчик — это не только спецподготовка. Это и яркое озарение, и природная сметка. Но, конечно, ежечасно, ежеминутно смертельная опасность.　

— Не без этого.　

— Ну вот и договорились. На первых порах связь через мельника Ивана Осипова…　

Как используются данные, добытые им, Елисеев поначалу не знал. Но вот однажды из болтовни Шкребы (с Игнатенком он разговаривал по-русски) Иван понял: группа советских военнослужащих, оставшаяся на оккупированной территории, зная пароль и маршрут автоколонны с горючим, пробралась на стоянку, перебила охрану, подожгла машины. Сердце радостно забилось: в налете была и его лепта. А вскоре он встретился на мельнице с Федором Ивановичем. Под этим именем в начале 1942 года был известен людям командир группы партизан-красноармейцев старший лейтенант Александр Степанович Володин.　

Вторым военным летом Себеж перестал быть спокойным местом. Участились крушения поездов на дороге Резекне — Себеж — Новосокольники. Стало небезопасно появляться в деревнях без надежной охраны. Неспокойно было и в самом городе: поджоги, случаи замаскированного саботажа. Активизацию сопротивления оккупационным властям Венцель и начальник отделения СД Шпиц связывали (и не без основания) с приходом в район из-за линии фронта партизанского отряда Марго.　

В те дни из советского тыла в верховье реки Великой, к берегам Синей и Сороти, к Ленинградскому шоссе, на участок между городами Невель — Пустошка — Опочка Калининский обком ВКП(б), командование Северо-Западного и Калининского фронтов направили несколько партизанских формирований и спецгрупп. Больше месяца на оккупированной территории рейдировала небольшая молодежная партизанская бригада под командованием старшего лейтенанта Георгия Арбузова. Два раза приводил к Опочке спецотряд Алексей Гаврилов, командир Красной Армии, совершивший дерзкий побег из плена с горсткой храбрецов-красноармейцев.　

Отряд Владимира Марго был небольшим — семь десятков бойцов, но состоял целиком из коммунистов и комсомольцев. Жизненный и боевой опыт пожилых соседствовал в отряде с гордой отвагой и спецподготовкой молодых. Коммунист Василий Николаевич Никонов участвовал в гражданской войне, штурмовал мятежный Кронштадт в 1921 году и за проявленную воинскую доблесть был награжден орденом Красного Знамени. Комсомолец Рэм Кардаш впервые в своей жизни взял в руки оружие, но в первые же дни войны проявил исключительное мужество… Фашистские самолеты бомбили станцию в родном городке Рэма. Огонь подобрался к цистерне с бензином. Рядом стояли вагоны со снарядами. Минута, другая — и пламя метнется к ним. В ужасе отпрянули железнодорожники и охрана. И лишь Кардаш и один из красноармейцев бросились к цистерне, охваченной пламенем, отцепили ее. Смельчак машинист увел состав в безопасное место.　

Летом 1942 года пересекать линию фронта без боя, без потерь стало почти невозможно. И все же партизаны и группы специального назначения просачивались сквозь фашистские заслоны. Разведчики и проводники из местных жителей отыскивали потаенные тропы и проходы. Особенно славился среди них проводник, известный под именем деда Симона. Здесь необходимо сделать небольшое отступление от хронологической канвы повествования…　

— Доннер веттер! Дьявол он или леший — его нужно хватайт. Он должен иметь виселица. Красный зольдат не должен ходить больше железная дорога. Ни один! Ты понимайт?　

Так в один из осенних дней 1941 года комендант военно-полевой комендатуры, прибывший из Новосокольников на станцию Локня, коверкая русские слова и брызжа слюной, распекал агента тайной полевой полиции Агамбекова.　

В прошлом деникинец, злобный враг, затаившийся под маской разбитного продавца пива, Агамбеков выдал фашистам многих советских активистов. Он знал, что в районе станции Насва какой-то дед переправляет в тыл немецких войск разведывательные группы, но полагал, что поскольку место переправы ближе к железнодорожному узлу Новосокольники, то и ловить проводника должны другие агенты. Однако, видя, как закипают бешенством глаза коменданта, подобострастно пообещал:　

— Изловим, господин майор. В любой берлоге сыщем. Для приманки женку его, бабу, значит, и дочку заарестуем.　

— Гут, Агамбеков, гут, — похвалил комендант. — Хватайт бабу. Жги хата. Все — огонь!　

Чуть раньше в поселке Долгий Брод, что недалеко от Валдая, велся другой разговор. Начальник штаба Северо-Западного фронта Николай Федорович Ватутин спрашивал начальника разведки полковника Деревянко:　

— Не могли ваши люди, Кузьма Николаевич, перепутать что-то в донесении? Уж больно как-то неправдоподобно.　

— Все абсолютно верно, товарищ генерал-лейтенант. Более сотни красноармейцев и командиров — остатки окруженной части — переведены через линию фронта дедом Симоном.　

— И без единого выстрела?　

— Точно. И к тому же под самым носом охраны полустанка Киселевичи.　

— А как отреагировал противник?　

— Усилил патрулирование дороги. За голову проводника объявили награду — деньги и хутор. — Полковник улыбнулся и добавил: — Вражеская агентура ищет чертов мост.　

— А это что еще за штука?　

— У деда Симона есть присказка. Знакомясь со своими подопечными, часто повторяет: «Ну, а чертов мост мы перейдем, как говорил Суворов».　

Ватутин засмеялся.　

— Занятный старик.　

— Достоин награждения.　

— Бесспорно. Передайте, Кузьма Николаевич, благодарность командованию партизан за лихого проводника. Наградной на орден Ленина для деда сам подпишу.　

Был такой случай. Вел дед Симон разведгруппу из-за линии фронта. У станции Насва обстановка за короткое время его отсутствия резко изменилась. Группа нарвалась на крупную засаду. Стали прорываться. Командир разведчиков был ранен в грудь разрывной пулей. Проводник вытащил его из-под яростного огня и доставил на партизанскую базу.　

Фашисты сожгли дом деда Симона. Агамбеков со своими присными схватил младшую дочь его, Анну. Более месяца провела девушка в одиночке, подвергаясь ежедневным допросам и побоям. Из локнянской тюрьмы ей удалось бежать…　

Кем же был легендарный проводник в довоенной жизни?　

Дед Симон — русский крестьянин Семен Арсентьевич Арсентьев. Коммунист. Один из организаторов первых колхозов на берегах Ловати. Долгое время председательствовал в сельскохозяйственной артели «Красный льновод». В начале Великой Отечественной войны стал бойцом кавалерийского партизанского отряда под командованием Андрея Петрова. Шел ему тогда седьмой десяток.　

Отряд Марго пришел не на голое место. Семена, брошенные в деревнях Себежского района осенью сорок первого группой Виноградова — Кривоносова, дали хорошие всходы. Оставленные в подполье учителя Семен Маслов, супруги Федоровы, Александр Устинович Михайловский, колхозники Никита Никифоров (гитлеровцы все же выследили его и расстреляли), братья Кузнецовы, Голубевы, а также военные — старшие лейтенанты Конопаткин, Володин, Леонов создали очаги борьбы с оккупантами. Все это в значительной мере предопределило успехи отряда Марго.　

Владимир Иванович Марго и комиссар отряда Андрей Семенович Кулеш (тоже член партгруппы Виноградова — Кривоносова в сорок первом) быстро восстановили старые связи. Не успел отряд остановиться в одной из лесных деревушек, как в штабе появилась Мария Пынто. До войны девушка работала заведующей избой-читальней в деревне Дубровка. Изба-читальня славилась на всю округу. Интересные гулянья молодежи в воскресные дни. Увлекательные беседы на научные темы. Яркие политические доклады. Хороший подбор книг. И ко всему этому приложила руки и сердце Мария Пынто. Веселая, остроумная, она всегда находилась в окружении парней и девушек. Не мудрено, что в дни фашистской оккупации многие из них обратились к Пынто с вопросом: «Что делать?»　

Ответ для всех звучал одинаково: бороться. Но каждый получал персональное задание: один — собирать и прятать в сенных сараях и баньках оружие; другой — распространять листовки; третий — день за днем наблюдать за гарнизонами врага. Мария пришла в отряд с ценной разведывательной информацией. Выслушав рассказ о расстановке сил ее агентурной цепочки, Марго изумленно воскликнул:　

— Непостижимо! Как только ты сумела!　

Как небольшие ручейки стремятся слиться с быстрой рекой, так и мелкие партизанские группы потянулись к отряду Марго. Когда западные ветры бросили на себежские курганы первые опавшие листья, у Марго уже была бригада, прочно осевшая у старой латвийской границы. Конопаткин, став заместителем комбрига по разведке, представил командованию свою агентуру, в первую очередь Елисеева. Свидание было коротким. Марго посоветовал энергичнее обрастать помощниками, особенно в учреждениях гитлеровского «нового порядка», а прощаясь, сказал:　

— Для нас ты, Иван Петрович, будешь не Елисеев, а разведчик Надежный. — И, хитро улыбнувшись, спросил у Конопаткина — Подходит такая кличка твоему подопечному, Пантелеймон Петрович?　

— Абсолютно, — ответил старший лейтенант.　

Нелегко было Надежному. Нужна была огромная выдержка. Осуждающие взгляды, угрозы видел, чувствовал и слышал Иван Елисеев на каждом шагу. Вспыхнул пожар в хозкомендатуре. Десятки глаз наблюдали, как усердно участвовал в его тушении шуттовский шофер. А вскоре стало известно, что приказом коменданта Елисеев награжден. Но никто из себежан не ведал о том, что приказом командира партизанской бригады объявлена благодарность за поджог фашистской комендатуры человеку с кличкой Надежный.　

Свое рождение бригада Марго ознаменовала серией ударов по врагу. Запылали мосты на шоссе Томсино — Дубровка. «Приказали долго жить» гарнизоны гитлеровцев в населенных пунктах Борисенки и Томсино. Рожки да ножки остались от полицейского гарнизона в деревне Ручьево. 42 фашиста нашли свой конец на большаке Себеж — Глембочино — таков был финал боя роты охранных войск с партизанской засадой.　

С каждым днем бригада расширяла зону своих действий. Незримые нити от партизанских биваков протянулись к Ленинградскому шоссе, к Опочке. В начале октября в отряд, которым командовал Никонов, пришел юный опочанин Николай Алексеев. Паренек люто ненавидел фашистов, помог бежать из лагеря нескольким военнопленным, участвовал в диверсии на шоссе, организованной одним из них — Михаилом Цукановым. С помощью Алексеева были привлечены к разведке его сестры Люба и Тоня, а также Маша Кузьмина — медицинский фельдшер из деревни Букино. Сестры бесстрашно появлялись на дорогах, когда по ним шли военные машины. С корзинками ягод и грибов подолгу задерживались среди солдат, останавливавшихся на привал во время марша.　

Люба привлекла к сбору разведывательной информации соученицу — комсомолку Надю Литвиненко. Девушка в год начала войны окончила педагогическое училище, довольно сносно говорила по-немецки. Работала прачкой в воинской части.　

Так сложилась «разведывательная цепочка» в Опочке. Не хватало лишь одного важного звена — своего человека в комендатуре. Кандидата на эту опасную роль подсказала Надя Литвиненко пришедшему к ней на связь Рэму Кардашу:　

— А что, если поговорить с Гавриловой? — предложила она. — Мы учились с ней в одной школе. Красивая, умная. Неужто забыла, что комсомолкой была?　

Не по летам наблюдательный, отважный, умеющий расположить к себе собеседника, непримиримый к фальши и лжи, Кардаш стал в бригаде одним из помощников Конопаткина. О своем намерении поговорить с Раей он сказал комбригу. Тот решил:　

— Отдохни часок-другой и снова в путь. Поговори на чистоту с Гавриловой. Вербуй, но будь осторожен. И в красивом сосуде может быть отрава. — Марго вынул из планшетки карту. — Ждать с комиссаром будем тебя вот здесь — у лесного ручья, вблизи мельничной запруды…　

Кардаш появился в назначенном месте поздним вечером, когда полоска предзакатного неба окрасила все окрест в свинцово-коричневые тона. Вымокший до нитки под дождем, но радостный и возбужденный, доложил:　

— Удача. Как и рассказывали Литвиненко и Алексеев, служит Гаврилова в хозкомендатуре. Пользуется авторитетом у немцев. Но наша, до мозга костей наша. Умница. Осторожная. Не сразу открылась. Рассказала, что давала разведданные для бригады батьки Литвиненко и какому-то еще спецотряду. — Кардаш замялся и, покраснев, добавил: — Красивая.　

— Уж не влюбился ли часом? — усмехнулся Кулеш.　

— Что вы, товарищ комиссар. Это я так, к слову. У меня любимая девушка в нашем тылу осталась.　

— А почему задержался? — спросил Марго.　

— Гаврилова обещала принести интересные сведения через два-три часа.　

— Принесла?　

— Да. Вот они.　

Не документ — клочок бумаги, свернутый в трубочку… Сколько боев, удачных налетов авиации, партизанских засад помогли осуществить вот такие клочки, где каждая строчка, каждая цифра добывалась с риском для жизни советскими патриотами, бойцами невидимого фронта — разведчиками, подпольщиками!　

Спустя некоторое время Кардаш вручил Гавриловой на явке в деревне Шаблавино документ о принадлежности к славному партизанскому племени. Вручая, передал наказ комбрига:　

— Спрячь хорошенько, но, когда выезжать будешь, имей при себе: не ровен час, на партизан нарвешься — пригодится, а то ты для них приближенная Мюллера и только. Владимир Иванович говорил, что документ выдается только потому, что ты вне подозрений у немцев[5]. И еще сказал, чтобы все донесения с сегодняшнего дня подписывала кличкой Абсолют. — Кардаш улыбнулся и по-мальчишески задорно добавил: — А назвали тебя здорово! Мы ведь твои первые сведения перепроверили, и все в акурат.　

— Ладно, Рэмка, не захваливай. А то нос задеру. Спасибо за добрые слова, а комбригу передай вот эту бумажку. Только, — Рая блеснула глазами и вынула карандаш из кармашка кофты, — я ее сначала подпишу своим новым именем.　

В донесении, переданном Кардашу, ставшем ныне музейным экспонатом, разведчица писала:　

Разведчица Абсолют… Такой псевдоним в начале века носила Елена Дмитриевна Стасова, видный деятель большевистской партии. И дал ей это имя в целях конспирации Владимир Ильич Ленин за абсолютную точность в подпольной работе. Гаврилова не знала этого, но то, что она сообщала по цепочке в бригаду, всегда было абсолютно достоверным.　

Имея добротную информацию из гарнизона Опочки, Марго стал чаще направлять на дороги, ведущие туда, диверсионные группы. Опочецкие блюстители «нового порядка» получили нагоняй. Раздался звонок из штаба охранных войск группы «Север»:　

— К нам поступают донесения о взрывах на дорогах во вверенном вам районе. Сообщают, что действует какая-то Марго.　

— Простите, не какая-то, а какой-то, — решил уточнить капитан Дэмайт, помощник коменданта.　

В трубку прорычали:　

— Баба это или казак, генерала не интересует. Но если, господин капитан, взрывы на Ленинградском шоссе не прекратятся, вам и вашим коллегам придется покинуть город и кое-чему поучиться в частях действующей армии.　

Были неприятности и у начальника отделения СД гауптштурмфюрера Крезера. Правда, он их удачно переправил в адрес «старой калоши» — Скультэтуса (генерала вскоре отозвали в Германию), но самолюбие матерого контрразведчика было уязвлено.　

Активные действия отрядов Марго вызвали новую серию диверсий в районе Красногородска. Их совершала «восьмерка» — так в народе называли партизанскую группу старшего лейтенанта Алексея Андреева, добавляя к названию слово «неуловимая». Среди восьми отважных находился человек, которого Крезер считал своим личным врагом. Это был бежавший из-под расстрела коммунист Василий Орехов. О нем гауптштурмфюрер рассказывал псковскому гестаповцу на новогоднем вечере в казино.　

Полгода ищейки Крезера травили Орехова, как дикого зверя. Однажды, еще в предзимье, жандармы окружили деревню, где укрывался раненый беглец. Перерыли в хатах все верх дном — не обнаружили. Последним осматривали бывший колхозный скотный двор. Староста деревни ткнул вилами в небольшую кучу старого сена и почувствовал — зубья вошли во что-то мягкое. Вынул вилы — закапала кровь. Обрадовался (большую награду сулил Крезер за поимку Орехова) и только раскрыл рот, чтобы позвать гитлеровцев, как услышал сзади шепот:　

— О красном петухе ночью подумал?　

И чуть громче сбоку:　

— И об остром топоре тоже.　

Оглянулся и такое увидел в глазах крестьян, что едва выдавил:　

— Господин охвицер, никого нетути. Бежал, видать.　

По весне третий раз был Орехов на краю гибели. Совершив поджог склада, он пробирался в лес. Гитлеровцы по его следу пустили двух овчарок. Одну Орехов успел застрелить, вторую легко ранил. Захрипев от ярости, собака бросилась ему на спину. Напрягая последние силы, Орехов сбросил овчарку на землю и задушил ее. Весь в рваных ранах, он ушел от преследователей.　

Черные мысли мучили теперь гауптштурмфюрера каждую ночь. Он прекрасно понимал, что никто его не поддержит в случае крупного провала. В арсенале средств, коими Крезер пытался предотвратить такой провал, были и провокации, и яд, и подкуп, и угрозы смертью. Своих агентов он пытался засылать в отряды партизан под видом бежавших из плена советских воинов. Большинство из них быстро проваливалось. Советские же разведчики, даже попадая в руки службы безопасности, предпочитали смерть предательству.　

Казнь их Крезер пытался использовать в гнусных целях. После казни распускался слух: подполыцик-де выдал своих, за что помилован и отправлен на работу в Германию.　

Поздней осенью 1942 года в стане врага в голубом озерном крае, в гарнизонах Пустошки, Опочки, Идрицы, Себежа, Пушкинских Гор, опять, как и в дни рейда 2-й особой бригады штаба Северо-Западного фронта, начался переполох. Однажды на магистральном шоссе раздались сильные взрывы. Нет, это были не разрывы гранат, брошенных из придорожных кустов «фанатиками большевиками» (такое объяснение часто встречалось в донесениях командиров подразделений охранных войск), это рвались снаряды — один, второй, пятый… В кюветы полетели автомобили, бронемашины из колонны, двигавшейся в сторону Ленинграда. По ней били партизанские пушки.　

В тот же день вечером по проводам понеслись грозные приказы за подписью самого командующего охранными войсками: 　

«Уничтожьте». Легко приказать. А выполнить? Партизан немало. Да и умением «распылиться», когда требует обстановка, владеют прекрасно. Крезер, Венцель, Шпиц, коменданты фельдкомендатур имели возможность убедиться, как прав был английский писатель Вальтер Скотт, отмечавший, что преследовать герильеров (партизан) — все равно что гоняться за ветром.　

На этот раз виновником переполоха была бригада калининских партизан, которой командовал комсомолец Федор Бойдин. В первые дни войны Бойдин окончил Пензенское артиллерийское училище. И сразу — на фронт. Под Смоленском принял боевое крещение.　

Огнем полубатареи встретил девятнадцатилетний лейтенант фашистские танки. Неравным был этот бой: два орудия против десятка бронированных машин, но подоспели пехотинцы, и советские воины гранатами отбили яростную атаку.　

…Их было двенадцать, вырвавшихся из окружения. К берегам Ловати вышли вдвоем. А потом из разведки не вернулся и последний товарищ.　

Путь Бойдина лежал через родные края. На исходе метельного декабрьского дня Федор подошел к Осиповому Рогу — небольшой деревушке, примостившейся на глухом полуострове меж двух озер. Здесь, в семье Тимофея Бойдина, организатора первого колхоза в округе, Федор родился и вырос. Отсюда, счастливый (сбылась мечта), уехал он в военное училище.　

Со смешанным чувством радости и горечи переступил Бойдин порог отцовского дома. Вот она, встреча, долгожданная и неожиданная. Слезы матери. Жадные расспросы родных. До боли знакомые уголки родного гнезда… И вдруг ненароком оброненная фраза: «А в Успенском какие-то военные вроде тебя волостную управу разогнали».　

В ту же ночь Бойдин ушел в село Успенское. В небольшом отряде Федора Зылева он быстро освоился с партизанской тактикой. Когда отряд вырос в бригаду, Бойдин возглавил в ней штаб. А осенью 1942 года уже командовал бригадой. Влюбленный в артиллерию, молодой комбриг разыскал три орудия. Нашлись среди партизан и артиллеристы.　

После артналета на колонну машин с военной техникой партизаны уничтожили отряд карателей-автоматчиков. Случилось это так. Оседлав три дороги на Дубровку, бригада выбила гитлеровцев из населенного пункта. Бойдин и находившийся в бригаде командир партизанского корпуса капитан Разумов заметили: к одному из домов тянется провод полевого телефона. Зашли в помещение. На столе несколько аппаратов. Разумов начал крутить ручки. Первый телефон молчит. Второй — тоже. Покрутили третий — ответила Идрица. Недовольный голос спросил на ломаном русском языке:　

— Почему беспокоит неположен время?　

— Нас атакуют партизаны. Скорее шлите помощь, — жалобно прохрипел Разумов и повесил трубку.　

Теперь настойчиво заверещал идрицкий телефон. Партизанские вожаки улыбнулись и вышли на улицу. Бойдин распорядился немедленно послать в помощь отряду Задерина, находившемуся в засаде на дороге в Идрицу, группу бойцов с ручными пулеметами… Большой немецкий фургон с четырьмя десятками автоматчиков, направленный в Дубровку комендантом станции Идрица, был встречен у деревни Алатовичи кинжальным огнем. Никому из карателей спастись не удалось.　

Захватив в Дубровке большие трофеи: зерно (оно сразу было распределено среди населения), средства полевой связи, боеприпасы, бригада под вечер двинулась дальше. Не успели партизаны отойти и на километр от деревни, над колонной появился фашистский самолет. Беспорядочно сбросив бомбы, улетел. Потерь отряды не понесли.　

Штаб бригады разместился в просторном, добротном доме в деревне Артюхово. Бойдин с начальником штаба Дмитрием Халтуриным «колдовали» над картой, готовя план налета на гарнизон в селе Щукино. Данные конной разведки о щукинском гарнизоне фашистов полностью подтвердились. В поселке имелись школа и больница с крепкими каменными подвалами. Вокруг этих зданий гитлеровцы соорудили восемь дзотов, соединенных между собой ходами сообщения. Лобовой штурм такого укрепленного пункта мог привести к большим потерям, и на командирском совете решено было выманить гарнизон из поселка, попытавшись запугать его.　

Ровно в полдень 14 октября по укреплениям гитлеровцев ударили партизанские пушки и минометы. Упорно сопротивлялся гарнизон, но партизаны неудержимо рвались вперед и дом за домом занимали село. Вскоре в руках гитлеровцев остались только сильно укрепленные здания больницы и школы. И тут Бойдин приказал приостановить штурм. Партизаны залегли. Когда солнце стало клониться к западу, они на глазах у изумленного противника начали отходить к лесу.　

Не прошло и часа, как из Щукина показалась колонна гитлеровцев. Не выдержали нервы оккупантов: побоялись остаться на ночь в поселке, двинулись на соединение с гарнизоном села Красное. На это и рассчитывал Бойдин. Гитлеровская колонна нарвалась на тщательно замаскированную засаду.　

И опять по проселкам, мимо деревьев, сорящих последней листвой, по зыбким мхам непроходимых болот двигались к новым боям партизаны. Звенели в сухом октябрьском воздухе слова песни: «Партизанские отряды занимали города…»　

А отрядов в этом походе было немало. Бригада Бойдина шла в авангарде нового крупного формирования калининских партизан — корпуса. Созданный по решению обкома ВКП(б) и военного совета 3-й ударной армии, он ввел в намеченные районы для боевых действий несколько бригад. Во время месячного рейда они провели более пятидесяти успешных боев против полевых и охранных войск вермахта, разгромили полтора десятка вражеских гарнизонов, уничтожили 16 волостных управ, подорвали 52 воинских эшелона. Правда, одну из задач (массированными ударами разрушить основные железнодорожные узлы) выполнить удалось лишь частично. Но время для масштабной битвы на рельсах еще не пришло.　

Тактика гибкого маневра диктовала поотрядные и побригадные действия. Всем скопом (полным составом корпуса) вести бои обстановка не позволяла, и корпус в конце осени был расформирован, но роль свою, особенно в моральном плане, его рейд сыграл. По дорогам к открытым боям против оккупантов двигалось целое партизанское войско. У народных мстителей своя артиллерия. Крылатая молва «снабдила» их и своей авиацией. Залпы бойдинских пушек отозвались многоголосым эхом. Загремели выстрелы «канадок», «трехлинеек» там, где оккупанты чувствовали себя в полной безопасности. В пустошкинских лесах, в Красногородском и Опочецком районах появились новые партизанские группы. В глухом белорусском селе началось формирование бригады калининских партизан с символическим названием «На запад».　

Сильным накалом партизанской борьбы была отмечена осень 1942 года и в районах Белоруссии, граничащих с Латвией и Калининской областью. Наши старые знакомые — «сергеевские ребята», Дубняк и его товарищи находились в это время в составе бригады «За Советскую Белоруссию». Ее создание было подготовлено работой подпольного райкома партии, партизанскими действиями отдельных групп советских патриотов. В это же время в Россонском районе появился спецотряд капитана Петракова.　

…Спецотряды Красной Армии. Посылая их в глубокий вражеский тыл, командование советских войск ставило перед ними многие задачи. Разведка. Диверсии на важнейших коммуникациях. Помощь партизанам оружием, специалистами подрывного дела. Доставка в оккупированные районы советских газет, листовок… Инженер москвич Андрей Петраков, прежде чем появиться в белорусских лесах, прошел добрую «обкатку» — 62 дня рейдировал во главе спецгруппы в районе Андреаполя и Нелидова, участвовал в сражении за Калинин. Бои на границе в первые дни войны, плен, побег, снова бои были за плечами у комиссара отряда старшего лейтенанта Александра Романова. Да и у каждого из фронтовиков (такое название утвердилось за бойцами спецотряда) имелась добротная военная биография.　

Петраков, Романов и возглавили бригаду «За Советскую Белоруссию». Но объединить отряды еще не значило сплотить их. У «фронтовиков» своя тактика, свой уклад жизни. У местных отрядов многое выглядело иначе, демократичнее. Большой такт, выдержка, решительность и твердость, присущие характеру на первый взгляд мягкого, типичного столичного интеллигента, комбрига, сыграли немаловажную роль в создании крупного боеспособного соединения. Линия Петракова нашла горячую поддержку у Дубняка, ставшего командиром отряда имени Щорса, у ветеранов — «сергеевских ребят», Инсафутдинова, Корякина, братьев Кичасовых, Киселева, Комаровой, Дождевой.　

В один из тех летних дней Ира и Валя обрели себе новую подругу. Небольшого роста, худенькая, беленькая, с длинными косами, семнадцатилетняя Оля Паршенко из деревни Горяни вызвалась провести группу «сергеевских ребят» в лагерь партизан отряда Охотина. Девушки понравились друг другу. Когда пришло время расставаться, Ира предложила:　

— А то пойдем вместе с нами.　

Большие глаза Оли застыли на какой-то миг.　

— Хорошо, — решительно сказала она. — Только подождите немного. Схожу за Верой Михайловой. Она тоже хочет быть партизанкой.　

Так в партизанском лагере сошлись пути-дороги учителя Петра Машерова и его ученицы Оли Паршенко. Оля (в отряде ее звали Люсей) стала разведчицей… Когда листаешь в архиве приказы по бригаде имени Рокоссовского (так впоследствии стала именоваться бригада «За Советскую Белоруссию»), часто после слов «Объявить благодарность» встречаешь рядом стоящие фамилии Комаровой, Дождевой, Паршенко, Михайловой…　

Формируя бригаду, Петраков понимал: ничто так не сплотит людей, как участие в крупной наступательной операции. Решено было взорвать важный железнодорожный мост через реку Дриссу в районе разъезда Бениславский. На него не раз покушались советские летчики. Бомбы разворачивали полотно, настигали вражеские эшелоны. Мост же оставался целехоньким. А по нему ежедневно проходили десятки поездов с воинскими грузами.　

— Уж вы добудьте мне, лейтенант, — говорил Петраков своему заместителю по разведке Георгию Казарцеву, — полные, повторяю, полные данные и о гарнизоне, и о системе охраны моста, и о рельефе местности. Постарайтесь не упустить ни одну, самую мелкую, деталь. Да ведь вы пограничник, знаете цену на первый взгляд неприметному. — Комбриг улыбнулся. — Считайте, что идете в наряд по охране государственной границы.　

В разведку Казарцев взял Владимира Хомченовского и еще нескольких человек. К мосту подкрались по-пластунски, скрываясь в высокой траве. Был полдень. Солнце палило как на экваторе. Гитлеровцам и в голову не могло прийти, что в трехстах метрах от вооруженных пулеметами дозорных постов на вышках лежат партизанские разведчики.　

Перепроверить данные дневного наблюдения помогла жена командира Красной Армии. Она жила в деревне по соседству с немецким гарнизоном и была знакома с Хомченовским… На стол Петракову легла подробная схема фашистских укреплений на подступах к мосту. А через несколько дней в походном дневнике Андрея Ивановича появилась запись:　

Разрывая белесый туман, ранним утром 4 августа 1942 года впервые по вражеским укреплениям на Витебщине ударили партизанские пушки. Начался тяжелый бой. А вскоре застонала Дрисса. Плот сделал свое дело. Огромной силы взрыв разметал мостовые конструкции.　

Героями штурма были бойцы отрядов имени Щорса (командир Машеров), имени Сергея Моисеенко, группа подрывников Петра Мандрыкина. Хватило дел и другим отрядам (в их числе был и освейский — «Захаровский»), находившимся на заградительных и отсекающих позициях.　

Более чем на две недели вышел из строя участок железной дороги, имевший стратегическое значение. Взрыву на Дриссе и бою у платформы Бониславская высокую оценку дал маршал Рокоссовский в послевоенное время. В Георгиевском зале Кремля Константин Константинович, разговорившись с Георгием Ивановичем Казарцевым (оба они были делегатами съезда добровольного оборонного общества), спросил:　

— Так сколько, говорите, суток тогда не работала дорога?　

— Примерно шестнадцать-семнадцать, — ответил бывший разведчик.　

— А составов сколько проходило до этого по ней в день?　

— Не менее двадцати пяти — тридцати в сутки.　

— Знатная работа. — Маршал задумался, будто что-то подсчитывая в уме, затем тихо добавил — Мне для такой операции потребовалось бы ввести в дело много войск, — и повторил — Знатная работа.　

Второй военный сентябрь. Россонский, Дриссенский, Освейский районы Витебщины в пламени народной войны. Основные гарнизоны гитлеровцев блокированы отрядами бригады «За Советскую Белоруссию» и другими партизанскими формированиями. Пытаясь оборвать связь жителей Россон с партизанами, фашисты проводили арест за арестом. Были схвачены родные партизан: мать Машерова, Петровская, Езутовы, подпольщицы Дерюжина, Масальская.　

Не успела уйти в лес и молодая учительница Нина Шалаева — связная двух партизанских отрядов. Утром 6 сентября дом Шалаевых окружили фашисты с овчарками. Нину избили плетьми и погнали через болото в поселок. В помещении тайной полевой полиции при повторном обыске девушка заметила: ее фамилия записана под номером тридцать шесть. «Неужели взяли всех наших?» — мелькнула страшная догадка. В камере она подтвердилась.　

Россоны жили теперь по законам прифронтовой полосы. Комендантский час определен намного раньше обычного. Едва сентябрьское солнце уйдет за горизонт, сразу же затихают все звуки на обезлюдевших улицах. Ни одного луча света в окнах.　

Никто из жителей поселка не спит в этой зловещей тишине. Не спят и следователи тайной полевой полиции, разместившейся в доме, принадлежавшем некогда помещику Глушко. Красивое здание, напоминающее своими башенками и зарешеченными окнами средневековый замок, превращено гитлеровцами в дом пыток.　

В комнате за столом семеро. Старшему, майору, за пятьдесят. Два следователя. Остальные — офицеры вермахта: обер-лейтенанты и лейтенанты. Пришли позабавиться. В углах еще двое: переводчик и молодой эсэсовец с фигурой спортсмена. Голубые глаза, женские, мягкие черты лица. В руке резиновый жгут.　

— Машерову! — приказывает майор.　

Охранник ввел в комнату Дарью Петровну.　

— Вы Машерова?　

— Да, вам ведь это хорошо известно.　

— Молчать! Руссиш швайн. Отвечайт только вопрос.　

К Дарье Петровне подошел следователь.　

— Где сын Петр?　

— Не знаю.　

— Где его лагерь?　

— Не знаю.　

Майор поднял руку, и над Машеровой взвился жгут.　

— Где сын?　

— Не знаю…　

Из-за стола поднялись офицеры вермахта. Стали в круг… Как легко ударом отбивать от себя податливое тело… Опомнитесь, негодяи! В таком же возрасте и ваши матери…　

Устали. Отошли к окну. К избитой, лежавшей на полу жертве подошел эсэсовец. Кровавых дел мастер знал, что делать. Тампон с нашатырным спиртом, холодная вода на грудь… Бил неторопливо, оголяя нужные места…　

— Шалаеву! — распорядился майор.　

— Шалаева?　

— Да.　

— Ты носила документы в лес?　

— Нет.　

Удар жгута свалил Нину на пол…　

Когда после третьего допроса Машерову втолкнули в общую камеру, Дарья Петровна не могла подняться.　

— За что? За что? — раздался чей-то вопль.　

И тогда Машерова встала и подняла кофту. Вся спина Дарьи Петровны была иссечена. В камере замерли, а она тихо проговорила:　

— Вы знаете за что? За то, что мы — советские. За то, что мы русские люди…　

Из письма Нины Сергеевны Шалаевой автору[6]:　

Когда зарделась заря, в подвал бросили полуживую Пашу Дерюжину. И сразу у окна раздался детский голос:　

— Мамочка, мы пришли за тобой.　

То следователь-гитлеровец подвел к решетке детишек Дерюжиной. Старшей девочке было лет семь, меньшей — три годика. Сам дьявол не додумался бы до такой пытки.　

— Встань, встань, Пашенька. Встань, милая, — подошла к Дерюжиной Дарья Петровна, вытерла кровь, сочившуюся изо рта молодой женщины, приподняла ее. — Пойдем к детям.　

И они пошли, обнявшись и… улыбаясь.　

«Восславим женщину-мать!» — призывал Максим Горький. Восславим же трижды мать, подвергшуюся неслыханному злодейству!　

Из письма Нины Сергеевны Шалаевой автору:　

В 4 часа утра 9 сентября 1942 года жандармы с фонарями ворвались в камеру. Грубо стащили с нар Машерову. Затем взяли Дерюжину, Масальскую, тринадцатилетнюю Глашу Езутову. Загремел засов в соседней камере.　

— Прощайте, дорогие мои, — успела крикнуть Дарья Петровна. — Передайте нашим: мы были и остались людьми!　

Их расстреляли недалеко от тюрьмы, на берегу озера.　

А через десять дней в Россоны вступили партизаны. Гитлеровцы не выдержали блокады гарнизона и бежали в Полоцк.　

Район боевых действий бригады ширился. Немалая заслуга в этом принадлежала подразделению Георгия Казарцева. Сам он и его разведчики проникали к Себежу, Идрице, появлялись в Латвии. Казарцев встретился с Конопаткиным. Бывшие пограничники быстро нашли общий язык.　

В начале второй военной зимы начальник полиции безопасности и службы безопасности на оккупированных территориях СССР в донесении № 38 о действиях партизан Белоруссии сообщал в центр: «За декабрь 1942 года партизанами совершено на железных дорогах 147 диверсий». Значительная часть их приходилась на долю бригады имени Рокоссовского. Командовал ею в это время Александр Васильевич Романов. Андрей Иванович Петраков был отозван в Центральный штаб партизанского движения. Несколько позже «комиссарские бразды правления» принял Петр Миронович Машеров. В одном из первых зимних боев погиб храбрейший ветеран бригады, Владимир Хомченовский[7]. Были и другие тяжелые потери.　

В декабре к старой латвийской границе пришел из-за линии фронта отряд партизан-латышей. Был он небольшим, но добротно вооруженным. И люди как на подбор: физически сильные, крепкие духом — фронтовики, добровольцы, прошедшие специальную подготовку. Командовал отрядом Вилис Самсон — смелый, волевой человек.　

Шли латыши к Себежу с боями. На высотах села Поддубья разгромили роту карателей. Вместе с бригадой калининских партизан (командир Лисовский, комиссар Вакарин) отбили несколько вражеских атак вблизи деревни Тимохино. В Освейском районе в отряд влились мелкие партизанские группы, в их числе группа Александра Грома.　

Целенаправленные и согласованные действия белорусских, калининских и латышских партизан на стыке трех республик летом и осенью 1942 года привели к освобождению от оккупации многих деревень. К предзимью образовался край, где гитлеровцы утратили власть или удерживали ее лишь в некоторых населенных пунктах, главным образом у железных дорог. В пароде он получил доброе имя — Братский. Край немалый: с востока на запад около ста километров, да от северных границ до южных более восьмидесяти. В него входили земли Россонского, Освейского, Дриссенского районов Белоруссии, южная часть Пустошкинского, Себежского, Идрицкого районов и западная — Невельского района Калининской области.　

В отличие от некоторых других партизанских краев и зон Братский край соседствовал с важнейшими коммуникациями врага. В одном из донесений фашистской службы безопасности, перехваченном партизанами, говорилось: 　

Точнее не скажешь. Не случайно грядущий 1943 год сразу ознаменовался несколькими наступательными операциями партизан.　

В последние часы 1942 года над себежскими озерами пронеслись снаряды. Они разорвались в районе казарм охранных войск. То палили по гитлеровцам пушки 4-й Калининской бригады под командованием Лисовского и орудия белорусских партизан из бригады Романова. Затрещали телефонные звонки. Прозвучал сигнал:　

— Алярм! Тревога!　

Гарнизон Себежа был поднят на ноги. Новогоднее пиршество оккупантов превратилось в тягостное ожидание на морозе, в снегу возможного «визита» партизанских отрядов.　

4 января 1943 года отряды калининской бригады «На запад» неожиданно для оккупантов заняли несколько деревень Красногородского района. Вблизи находилось синьозерское имение рейха. Управляющий им обер-лейтенант Иогансон, ничего не подозревая, распорядился устроить рождественский бал.　

— Бал так бал, — сверкнул улыбкой заместитель комбрига Николай Вараксов, выслушав рассказ крестьян деревни Столбово. — Поможем хозяевам и гостям веселиться, устроим фейерверк.　

В точно назначенный час над рекой Синей вздыбился сорокаметровый мост. Огромной силы взрыв всполошил гостей Иогансона. Но было уже поздно. Над Синьозерьем полыхало пламя, на улице хозяйничали люди с красными звездочками и лентами на шапках.　

Фашисты попытались с ходу разгромить бригаду крупными силами. Три дня кипели бои. Начинались с серым рассветом и прерывались в сумерки. Зрелым командиром показал себя в этих боях великолукский железнодорожник коммунист Вараксов. В бою за деревню Масловку он заменил тяжело раненного комбрига Лебедева.　

Это был жестокий бой. Гитлеровцы мчались по снежному полю на санях, поливая высоту, на которой расположились партизаны, пулеметным огнем. Шли в полный рост в белых халатах, непрерывно стреляя из автоматов. Били по высоте из орудий и минометов. И каждый раз откатывались, неся большие потери. Выдержав многочасовую свинцовую метель, израсходовав боеприпасы, партизаны под покровом ночи совершили многокилометровый марш-бросок в Себежский район.　

А спустя три дня багровое зарево зарумянило облака над соседней латышской землей. В заиндевевшей тишине ночи в волостном центре Вецслабада (в 35 километрах юго-восточнее города Лудза) раздавались взрывы гранат и выстрелы партизанских пушек. Началась операция, в которой участвовало свыше семисот русских, латышских, белорусских и литовских партизан. Одним из героев налета был Вилис Самсон. Кроме оружия трофеями партизан стали крупные склады оккупантов.　

Разгром гарнизона Вецслабады имел помимо боевого большое политическое значение. Впервые на территории Латвии заявили о себе крупные партизанские силы. Туда, в восточные районы оккупированной республики, устремились патриоты из Риги, Даугавпилса и других городов и сел Латвии.　

Новогоднее радио донесло до Братского партизанского края канонаду с берегов Ловати. Советские войска ворвались в Великие Луки, уничтожили остатки частей вермахта, разбитых в многодневном сражении за город.　

Получив эту радостную весть, секретарь подпольного Пустошкинского райкома партии Васильев собрал комсомольских активистов, которые должны были проводить беседы с населением деревень Пустошкинского и Невельского районов, на границе которых находились в те дни отряды 2-й калининской бригады.　

— А что, если мы, Яков Васильевич, собрание молодежи проведем? — обратилась к нему Валя Карасева. — А после собрания песни и танцы, как до войны.　

Кое-кто из ребят засомневался:　

— Опасно все-таки. Фашисты рядом. И их немало.　

Большинству собравшихся предложение Карасевой понравилось. Его поддержал и заместитель командира отряда коммунист Спиридон Калинин. Пошли все к комбригу Петру Васильевичу Рындину.　

Он спросил:　

— А сколько думаете пригласить народу?　

— Человек двести, — ответила Нина Салазко, инструктор Калининского обкома комсомола.　

— Это значит, люди будут из двух-трех десятков деревень?　

— Да, примерно.　

— Получается, с учетом своих ребят, целая молодежная конференция, — улыбнулся Рындин. — Заманчиво, но следует подумать. Фашисты, узнав о таком сборе, могут на нас авиацию бросить, не говоря уже об охранных войсках.　

— А мы оповещение о собрании сделаем тайно и быстро, — заверила комбрига Нина Салазко.　

К вечеру разрешение было получено. В зимнюю ночь поскакали комсомольцы в дальние деревни с приглашениями на молодежное собрание двух районов. А Рындин приказал направить на дороги бойцов в засады, усилить посты охранения на случай появления карателей.　

…Низко стоит неяркое январское солнце, но в тот день оно сверкало искристыми блестками на поседевших от инея ветках. А может быть, это так казалось молодым партизанам и партизанкам, столпившимся в радостном ожидании у клуба деревни Морозово. Шутки. Смех. А где-то в глубине души тревожное сомнение: «А вдруг не приедут, побоятся?»　

— Едут! Едут! Вижу сани, — закричала Нина Салазко, не сводившая глаз с пологого взгорья.　

Вторые сани вырвались из соснового урочища. Третьи показались на берегу озера Язно. Баянист заиграл «Катюшу»… Гости все прибывали и прибывали. К полудню число их перевалило за двести пятьдесят. Не хватало мест — рассаживались на полу, на подоконниках.　

Жадно выслушали собравшиеся доклад Васильева «Наступление Красной Армии и задачи молодежи оккупированных районов». О партизанской жизни, о своих боевых товарищах рассказали Лена Подрезова, Валя Карасева, награжденная медалью «За отвагу». Последней выступила Таня Васильева, бежавшая из эшелона, который увозил советских людей в фашистское рабство. Клятвой звучали слова: «Нет в мире краше нашей Родины. В неволе наш родной край сейчас. Но скоро придет освобождение. И мы не должны бездействовать. Бороться до победы — вот наш девиз. Никогда не склонять головы перед лютым врагом — вот долг всех честных русских людей. Никогда я не подчинюсь проклятым фашистам! Никогда!»　

Горячо, страстно говорила девушка. А память воскрешала страшную картину недавнего прошлого… Поезд идет на запад. Медленно тянется, пропуская к фронту воинские эшелоны. К зарешеченным окнам приникли заплаканные лица. Первая партия пустошан и невельчан, угоняемых в неметчину. В Брест-Литовске нужно было погрузиться в другой товарняк. А тут воздушная тревога. Растерялись конвойные. Вот тогда Таня и крикнула: «За мной, девчонки!» — и первой нырнула под вагон пассажирского поезда… Шли ночами. Дневали в заброшенных постройках. Питались тем, что подадут добрые люди. Измученные, еле живые добрались до родных мест. И сразу в лес, к партизанам.　

Собрание представителей молодежи тридцати деревень. Советские песни, исполняемые хором в триста с лишним человек. И это на оккупированной территории, в трех десятках верст от Пустошки, где размещался в те дни батальон полевых войск! Такое стало возможным только после образования Братского партизанского края.　

«Красным бельмом» называли край в штабах охранных войск и направляли в его пределы отряды карателей. Они выжигали партизанские деревни, зверски расправлялись с населением.　

В начале 1943 года командование фашистских войск приняло решение любой ценой ликвидировать Партизанский край. В январе — марте на его защитников обрушились две крупные карательные экспедиции: «Заяц-беляк» и «Зимнее волшебство». В первой участвовали четыре полка (один — охранных войск и три — полевых) и сводные отряды из десяти гарнизонов. У карателей были орудия, танки, авиация. Первый удар наносился по районам, контролируемым калининскими партизанами.　

Две недели шли непрерывные бои на фронте в несколько десятков километров. Кульминационным пунктом стал бой за шоссе Себеж — Полоцк в районе села Павлово Россонского района. Здесь партизаны, трепавшие экспедицию по частям с флангов и с тыла, приняли открытый бой.　

Основной удар враг обрушил на отряды бригад Бондина и Гаврилова. Трудно пришлось отряду Ботова, когда в село ворвались танки, а за ними егеря, но смелой контратакой враг был отброшен. Дрались до последнего патрона. Вот смолк огонь на рубеже, обороняемом отрядом латышей. Туда помчался начальник штаба бригады Халтурин. «В чем дело?» — кричит. Первый попавшийся ему автоматчик протянул пустой диск.　

В ход пошли гранаты.　

К шоссе каратели не вышли, но Павлово заняли на… несколько часов. Когда сгустились сумерки, Бойдин скомандовал своему артдивизиону:　

— Огонь!　

Ночью 10 февраля каратели вынуждены были уйти из Павлова. «Заяц-беляк» обернулся для врага крупными потерями. Теснимые с флангов белорусскими и латышскими партизанами, гитлеровцы поспешно покидали Братский партизанский край.　

Бой за Павлово был для объединенных партизанских сил весьма успешным. А для комбрига-комсомольца Бойдина особо памятным: вскоре после этого боя он был принят в ряды Коммунистической партии.　

Провалилась и карательная экспедиция «Зимнее волшебство», несмотря на то что в ней участвовало вдвое больше оккупантов, чем в первый раз, и главным «волшебником» был сам обергруппенфюрер СС и генерал полиции Еккельн. Каратели наступали теперь с запада, со стороны Латвии. Латышские, калининские и белорусские партизаны скоординировали свои действия через объединенный штаб. Отряды защитников края заняли твердую оборону на западной границе свольненских лесов. Общее руководство боями было поручено уполномоченному ЦК КП Белоруссии и Белорусского штаба партизанского движения А. Ф. Бардадыну.　

Жестокие бои развернулись на реке Свольне, на подступах к железнодорожным и шоссейным магистралям. В тыл экспедиции партизанское командование забросило несколько спецотрядов. Грозой карателей стал отряд Вилиса Самсона. Неожиданно появляясь и внезапно исчезая, он минировал дороги под самым носом наступавших батальонов карателей, уничтожал подразделения боепитания, курьеров, рвал телефонную связь.　

Карателям удалось наконец окружить отряд латышей. На деревни Красово, Потино, Василевщина, где находились партизаны, полетели бомбы. На штурм двинулось более двух батальонов гитлеровцев. Но тщетно. Самсон и его товарищи неожиданно дерзко контратаковали боевые порядки карателей и прорвали вражескую цепь. Семьдесят фашистов остались навечно в снегах Василевщины.　

В последних боях понесли немалые потери и партизаны-латыши. В числе раненых оказались парторг спецотряда Имант Судмалис и сам командир. Под яростным огнем гитлеровцев санитарка Белта Апсит вывезла Самсона с поля боя и спасла ему жизнь.　

Попытки карателей зажать защитников Партизанского края в кольцо продолжались до 20 марта. Партизаны не только устояли, но, получив с Большой земли боеприпасы, перешли в наступление. А тут подоспела оттепель — гитлеровцы окончательно лишились маневра. И тогда под прикрытием авиации начали отходить к своим крупным гарнизонам. Отступая, каратели неизменно придерживались тактики «выжженной земли». Горели деревни, хутора, лес. На многие версты посерел от пепла и дыма мартовский снег. Только в Освейском районе фашисты сожгли 158 населенных пунктов.　

В период последней карательной экспедиции отделения СД и ГФП провели в Себеже, Опочке, Пустошке, Идрице, Красногородске и в Пушкинских Горах так называемую «мартовскую чистку» городского населения и жителей пригородных деревень с целью разгрома подпольщиков и разведывательной сети партизан. Но и эта карательная акция не принесла им успеха. Надежный, Абсолют, Алла Шубина и другие разведчики в стане врага сумели предупредить многих о возможных арестах.　

Разведчика-информатора на станции Себеж Дмитрия Трофимова схватили в деревне у родителей утром 23 февраля. И прямо в город. Допрашивал помощник Венцеля. Обер-лейтенант размахивал плеткой, требовал:　

— Укажи явки разведчиков Марго.　

— Скажи, с кем связан в Себеже комиссар Кулеш.　

Трофимов молчал. Его били плеткой, кулаками, сбивали с ног, пинали сапогами. Полураздетого выбросили на снег. Через полчаса все повторилось сначала: допрос, побои. На исходе третьего допроса в помещение вошел Венцель. Постоял, послушал крик своего помощника, затем, ехидно улыбаясь, сказал Трофимову:　

— Гут. Ты есть красный зольдат. Тебя не будут виселица. Будет кугель, пуля по-руссиш.　

И тогда арестованный впервые разжал искусанные губы:　

— Стреляй, шкура фашистская!　

…По узкой дорожке кладбища шагают трое. Впереди— босой, в исподнем белье Трофимов. За ним солдат с автоматом и обер-лейтенант. «Последние шаги в жизни… Буквально до смерти четыре шага… Видно, у одинокой сосны… А донесение так и не передал… Отец, конечно, догадался — не вернусь…» Эти мысли одна за другой мелькают в голове, а глаза зорко осматривают местность впереди. «Только бы не выстрелили в спину. Хорошо, что свободны руки, просто так убить себя не дам».　

— Ты будешь мишень. Станешь у сосны. Я буду стрелять в твои руки, потом глаз.　

Это говорит скороговоркой обер-лейтенант. «Ишь как насобачился лопотать по-нашему», — думает Трофимов и, чувствуя толчок автомата в спину, неторопливо шагает по целине к сосне.　

Солдат ставит приговоренного к дереву. Движением автомата приказывает поднять руки и на какой-то миг загораживает его от офицера, вынимающего парабеллум. Собрав остаток сил, Трофимов толкает солдата в снег и прыгает в сторону, к кустам. Выстрелы. Крики. Пули задели плечо, руку, а он бежит, бежит…　

Окровавленный, с обмороженными ногами ввалился Трофимов в избу к партизанскому связному Пахомову, пробежав болотом и лесом более пяти километров. Только и сумел выговорить:　

— Выручай, Федор…　

— Да ты, никак, с того света, Дмитрий? — изумленно проговорил Пахомов и подхватил падающего Трофимова.　

Долго лежал разведчик в лесном госпитале, а поднявшись на ноги, стал лихим партизаном-подрывником. Позже в наградной лист «расстрелянного» Д. И. Трофимова было вписано:　

Еще дымились пепелища, оставленные карателями на месте белорусских деревушек, еще не зачувыкали на лесных полянах косачи, возвещая торжество весны, а по зачерневшим дорогам уже скакали партизанские гонцы. Штаб партизанского движения Калининской области разработал операцию «Савкинский мост». Уполномоченные штаба майоры Алексей Иванович Штрахов и Иван Иванович Веселов собрали на совет командиров и комиссаров нескольких бригад.　

Неширока речка Неведрянка у деревни Савкино, да оба моста через нее повисли на десятки метров. А железнодорожная ветка Себеж — Новосокольники стратегического значения, до тридцати воинских эшелонов пропускала в сутки. Орешек крепкий: проволочные заграждения в четыре кола, дзоты, минные поля у самой насыпи, сильная круглосуточная охрана. Но партизанские комбриги уже созрели для больших, масштабных операций. И на совете на вопрос Штрахова: «Сможем ли одновременно с налетом на мост громить и блокировать пять крупных гарнизонов противника?» — все ответили однозначно: «Да».　

…Пасмурно. Сыро. А на обочинах раскисшей дороги все до единого жители села Чайка. По дороге идут партизаны. Их много, очень много. Впервые за годы оккупации крестьяне видят столько людей с красными звездами на шапках. Истово крестят старухи молодых бойцов, шепчут:　

— Помоги вам бог одолеть супостата.　

Улыбаются партизаны:　

— Спасибо на добром слове. Бог-то бог, да сам не будь плох.　

22 отряда из пяти калининских бригад и отряд белорусов стали на марш в полдень 30 марта 1943 года. Ночью партизаны заняли исходные рубежи для штурма. В четыре часа утра 31 марта в небо взвились две зеленые ракеты…　

Лаконичен язык документов. Оперативная сводка штаба партизанского движения сообщала 3 апреля:　

Завершающим аккордом операции «Савкинский мост» было уничтожение в ночь на 14 апреля 1943 года фашистского гнезда в селе Сутоки — форпоста мелких гарнизонов на стальной магистрали Себеж — Пустошка. Успех обеспечили внезапность и умелые действия отрядов бригады под командованием Николая Михайловича Вараксова.　

Враг ожесточенно сопротивлялся даже тогда, когда партизаны преодолели проволочные заграждения и ворвались в траншеи. Засев в каменных зданиях школы, больницы и аптеки, гитлеровцы губительным огнем отсекали бросавшихся на штурм бойцов. Пожар демаскировал партизан. Окончательную победу принес смелый бросок к зданиям, где засели гитлеровцы, гранатометчиков во главе с балтийским моряком Сергеем Шуваевым. Гранаты и термитные шары сделали свое дело.　

Лишь два десятка фашистов выбрались на лед Сутокского озера. Известно, что лед русских озер и рек еще со времен разгрома немецких псов-рыцарей на Чудском озере всегда был непрочным для иноземцев-захватчиков. Таким он оказался и на этот раз.　

На побуревший хрупкий лед легла последняя автоматная очередь.