Срока у подвига нет

«Разведайте и донесите…»

Более 1500 радиограмм с разведывательной информацией, более 400 письменных донесений пришло в ответ на лаконичные радиоприказы, начинавшиеся, как правило, словами: «Разведайте и донесите…» И это только в штаб партизанского движения Калининской области. А сколько раз отстукивали свои позывные радиопередатчики разведывательных групп армий и фронта! Неслись в эфир «тире — точка, точка — тире» и тогда, когда ослепительно-белым было низкое снежное небо, и тогда, когда на плащ-палатки разведчиков обрушивались потоки дождя.　

Третьим военным летом радиомост соединял штабы партизанского движения и Красной Армии более чем с 1000 разведчиками, находившимися в районах Себежа, Резекне, Лудзы, Опочки, Пушкинских Гор, Новоржева, Насвы, Пустошки, Невеля, Россон, Освеи. На основании их данных штаб партизанского движения Калининской области выпустил 354 разведывательные сводки, 8 отчетных карт с «легендами» и объяснительными записками к ним, 11 схем и планов крупных военных объектов фашистских войск.　

В первые месяцы войны, когда линия фронта еще не устоялась, большое значение имели «челночные операции» маленьких разведгрупп. Суть их — визуальное наблюдение в пути. Информация разведчиков-маршрутников имела сиюминутную ценность, по именно «челночные операции» (принцип: туда — сюда, за линию фронта и обратно) помогали разведотделам штабов армий создавать мозаику ближайших тылов врага. Анализ делали другие — разведчики более высоких рангов.　

…Сотни испуганных людей толпятся в кюветах шоссе. В руках у них — узлы, за плечами — котомки. Вот один застыл с козой на поводке, другой в ужасе прикрывает собой ребенка… Беженцы… На шоссе грузовики и огромные «майбахи». Гитлеровцы сидят на скамейках, точно в кинозале. Самодовольные. Это от них, солдат фюрера, зависит теперь уничтожить этих «руссиш» или проехать мимо, горланя «Германия, Германия превыше всего».　

И тебе, разведчику-маршрутнику, как всем в толпе, страшно. Вот-вот полоснет автоматной очередью этот пьяный фашист с крылатой эмблемой вермахта на груди. Вот он уже поднял свой вороненый горбатый «шмайсер». А ты стоишь у обочины и считаешь бронетранспортеры, орудия, запоминаешь знаки на кузовах, номера машин. Завтра все это должно стать известно одному из наших штабов. А послезавтра ты опять проскользнешь через неустоявшуюся линию фронта и будешь разыскивать «потерявшихся родителей» или «жениха», мобилизованного на оборонные работы, но искать именно там, где солдаты тянут к хатам провода или где скопище штабных машин.　

В судьбах солдат невидимого фронта есть своя железная необходимость. Их имена часто остаются неизвестными. Но проходят годы, и завеса таинственности, окутывающая их имена, падает… Мария Евдокимова, Александра Шагурина, Лена Суравнева, Клава Королева, Полина Тихомирова. Они не могли в минуту смертельной опасности выхватить из кармана револьвер и, отстреливаясь, бежать к лесу-спасителю. И гранат у них не было, чтобы, уж если иначе нельзя, подорвать себя, избавиться от пыток в гестапо. Они сражались другим оружием: цепким взглядом и памятью, хитростью и огромным мужеством.　

Однажды Евдокимова и Королева возвращались с ценными разведданными из района Новосокольников. Вечерело. Оставалось пройти еще мимо одной деревни, а там, за перелеском, «ворота», через которые можно проскользнуть к своим. Но что это? Пламя взметнулось в одном конце деревни, бурый дым повалил из дома на противоположной стороне.　

— Пожар! — воскликнула Королева.　

— Нет, Клава, тут что-то не так. Подойдем поближе, — предложила Евдокимова.　

Подошли. Затаились в кустах. Страшная картина открылась их глазам: несколько гитлеровцев с факелами в руках бегали по деревенской улице, поджигая избы, трое солдат загоняли в сарай женщин и детей.　

— Неужели подожгут? — прошептала Клава.　

Зажгли.　

— Идем, — поднялась с земли Евдокимова.　

И они пошли. Нет, не в перелесок, а в горящую деревню, где факельщики-мотоциклисты еще только заводили моторы. Перебегая от избы к избе, разведчицы приблизились к сараю, крышу которого уже лизали огненные языки, сбили засов, спасли обреченных.　

В «челночных операциях» не так важно было точное соблюдение разведчиками «легенды», как умение быстро ориентироваться.　

…Мгновенная реакция. Нет, не зря про нее говорил начальник разведки армии. Она — «палочка-выручалочка». Как-то группа Евдокимовой, шла к поселку, где предположительно фашисты создали оперативный аэродром. Путь далекий и все лесом. Глухомань. Кругом необхватные ели. Тут бы идти спокойно, сбросить напряжение. Но Мария строго предупреждает:　

— Осторожнее ступайте, девчата. Разговор — шепотом.　

И вдруг команда:　

— Замри!　

Запах сигареты… Такое по плечу лишь опытному следопыту. В тягостном ожидании проходит несколько минут. И вот уже слышна негромкая чужая речь. Показались гитлеровцы с автоматами в руках, человек пятнадцать. Прошли в десяти шагах от огромного поваленного дерева, за которым укрылись разведчицы.　

Находчивость — сестра смелости. Эту поговорку часто слышала Александра Шагурина от своего наставника. И убеждалась не раз в ее правоте. Однажды ее и Любу Соломонову задержал фашистский патруль в небольшом поселке у колонны машин. Девушек привели к дежурному офицеру воинской части, расположившейся здесь на отдых.　

— Почему считали автомобили? — с видом заправского следователя спросил молодой лейтенант через переводчика.　

— Зачем нам считать? Мы просили ваших солдат подвезти нас в город, — отпарировала Шура.　

— Зачем в город?　

— К доктору. Короста у нас, — Шагурина шагнула поближе к офицеру и протянула руки в цыпках, — вот, смотрите.　

Гитлеровец брезгливо отшатнулся, и вдруг взгляд его упал на ботинки девушек — у обеих одинаковые, армейского образца.　

— Кто дал вам эти ботинки?　

— Мы выменяли… — начала Люба, но неожиданно раздалось:　

— Ой!　

Шагурина медленно оседала на пол, держась за живот. А была Шура полная не по возрасту.　

— Ты что, брюхата? — нагнулся над ней переводчик.　

— Ребеночка жду, миленький, — пролепетала Шагурина, — ой не дай бог скину.　

Услышав перевод, офицер чертыхнулся и ушел. Люба стала хлопотать около подруги. Переводчик сжалился: принес куль соломы, бросил на пол со словами:　

— Лежи, дура. Нашла время котениться.　

Ночью «беременная» Шура и Люба исчезли из поселка. Они определили номер части, сосчитали прицепленные к машинам орудия, а разговоры солдат подсказали, сколько артиллеристы будут находиться в резерве.　

Опасность подстерегала разведчиц на каждом шагу, но иной раз была к ним благосклонна и «госпожа удача»… Евдокимова вела группу к линии фронта. За несколько дней пребывания разведчиц на оккупированной территории обстановка у «зеленой тропы» (так маршрутники называли щели на стыках частей, армий) изменилась, и группа оказалась у хорошо замаскированного дзота. Раньше его в кустарнике на холме не было. Девушек задержали. Офицер выслушал их объяснения и сказал, усмехаясь:　

— Как говорят французы, чуть-чуть слишком хорошо, чтобы быть правдой.　

Мотя Попова, прилично знавшая немецкий язык, перевела шепотом:　

— Не верит тому, что мы говорим.　

Офицер приказал что-то одному из солдат и небрежно махнул рукой.　

— Отпускает? — спросила Королева.　

— Приказал расстрелять подальше от дзота, за дорогой.　

— Шнель! — махнул солдат автоматом.　

Молча ступают девушки. Тяжелы, ох как тяжелы шаги!

— Поговори с этим идолом по-немецки, — шепчет Евдокимова Моте, — скажи, что мы знаем, куда он нас ведет.　

— Комрад, — обращается Мотя к солдату. — Неужели ты убьешь нас? Мы молодые. У тебя тоже, наверное, есть сестра, невеста. А что, если и их вот так застрелят ни за что?　

Молчит солдат, только автоматом помахивает. Вот и дорога…　

— Ну, девчонки, — командует Маша, — как свернем с дороги, бросайтесь в разные стороны. Кто-то и жив останется.　

И тут солдат неожиданно крикнул по-русски:　

— Да не фашист я, чех я. Чех. Марш отсюда!　

И дал длинную очередь в воздух…　

Восемь раз в 1942–1943 годах ходила в тыл врага Полина Тихомирова. И ее, как и Евдокимову, Шагурину, Королеву, часто спасала от провала и гибели находчивость, помноженная на смелость. Однажды разведчица возвращалась из длительного похода по Пушкиногорскому и Новоржевскому районам. Сведения о гарнизонах врага были собраны добротные. Девушка торопилась к линии фронта. С нею вместе шла (тоже с задания) Валентина Кутейникова.　

Торопила разведчиц и непогода. В болотах, покрытых приземистыми стожками сена, вода была по-осеннему ледяная. Ночи удлинились, усилились холода. Пришлось чаще пользоваться дорогами. На одной из них и раздалось сиплое:　

— Стой!　

Девушек догнали три здоровенных мужика с повязками полицаев на рукавах полушубков. Отвечали на вопросы разведчицы бойко, но хмель кружил головы загулявших предателей (был религиозный праздник покров). Избив Полю и Валю, они привели их в деревню к старосте. Последний тоже был изрядно пьян. Доставить задержанных в немецкий гарнизон на станцию Самолуково он решил «самолично». Приближалась ночь. Полицаи, пропустив с хозяином дома по стакану самогона, отправились восвояси.　

— Мы будем жаловаться на самоуправство, — попыталась Тихомирова припугнуть старосту. — Мы знакомы с немецким офицером Мюнхгаузеном (Полина назвала первую пришедшую на ум немецкую фамилию). Он накажет вас.　

— Молчи! — зло цыкнул староста. — Иначе схлопочешь дырку в черепушке.　

Отобрав у разведчиц обувь, пальто и мешки, он приказал им лечь в углу избы. Сам улегся на кровати возле двери, положив рядом обрез.　

— Не хнычь, Валька, — нарочито громко прикрикнула Тихомирова на подругу. — Спи. Утро вечера мудреней. Мюнхгаузен разберется, что к чему.　

— Вот так-то лучше, — пробубнил староста и вскоре стал похрапывать.　

«Очевидно, нарочно, — подумала Полина, — провоцирует. Надо выждать». Потянулись не минуты — часы томительного ожидания. Но вот наконец раздался настоящий храп. Полина притронулась к руке Валентины. Ответное пожатие. Тихонько приподнялись и тенями проскользнули к дверям. В голове одно: «Только бы не заскрипел засов, не стукнул бы крюк…»　

Ночь кинула в лицо резкий ветер и сырость. Не бежали — неслись. Босиком, в легких платьишках. Ветки деревьев хлестали по лицу. Ноги ободрали в кровь. Остановились у насыпи железной дороги — знали: за ней в нескольких километрах линия фронта. У полотна переждали, пока пройдет патруль, мучительно моля: «Только бы не с собаками».　

Выслушав подробный рассказ Тихомировой, капитан Буторин приказал:　

— А теперь спать. И долго. Лица на тебе нет. Поначалу даже не узнал.　

Разведчице был предоставлен двенадцатидневный отдых. Но не прошло и трех суток, как Поля снова исчезла в ночи. Предстояла разведка у границ Братского партизанского края.　

Два свидетельства живых о той, чья жизнь оборвалась в неполных 23 года.　

Матери: «Маруся мне в жандармерии в окошечко говорила: «Мамушка моя, я умирать буду такая, какой ты меня родила. Спасибо тебе, родная, что ты научила меня гордой быть».　

Герой Советского Союза В. В. Филимоненкова: «…при подходе к расположению нашей роты Мария оповестила выставленных в секрете часовых, а сама бросилась в холодную воду реки. Немцы не успели расстрелять Марию, попали под сильный огонь разведчиков и понесли очень большие потери…»　

Маруся Смирнова выполняла боевые задания разведывательного характера в районе знаменитого «чертова моста» деда Симона. Возвращаясь к своим, разведчица была схвачена гитлеровцами вблизи станции Насва. Более десяти дней ее продержали в застенках тайной полевой полиции, склоняя к предательству. Последний допрос вел следователь из гестапо: сигарета в зубах и череп в петлицах. Он связал разведчицу и сорвал с нее платье. Натренированные руки садиста вырезали на спине девушки пятиконечную звезду. Когда Маруся пришла в себя, палач приказал:　

— Ночью поведешь наших солдат известной тебе тропой к расположению вашей разведывательной роты. Не согласишься — вырежу такой же «орден» на груди.　

— Хорошо, — с трудом прошептала Маруся.　

Четыреста солдат отрядил командир фашистской дивизии для внезапного нападения на советских разведчиков. С наступлением сумерек отряд двинулся к реке Насве. Впереди шла Смирнова. Рядом офицер и фельдфебель. Гитлеровцы радовались: пленница покорно выполняла все их требования, дорогу показывала уверенно.　

Но радость их была преждевременной. Не смирилась отважная великолучанка. У Маруси сразу созрел план, как привести гитлеровцев под огонь красноармейских автоматов. Она понимала, что, очевидно, и этот ельник у дороги, и бездонную светящуюся твердь над головой видит в последний раз. В груди от этого стало тесно, но уже родилось и с каждым шагом крепло неведомое ранее чувство превосходства над врагом. «Только бы не растеряться, — думала Маруся, — не пасть духом». И мужество не покинуло ее. Разведчица точно вывела отряд фашистов на известные ей замаскированные огневые точки. И подала условный сигнал…　

До последнего мгновения своей жизни продолжала борьбу и белорусская комсомолка Лена Суравнева. Вчерашняя школьница, она стала дерзкой и смелой разведчицей. Десятки раз ее зоркие глаза фиксировали все, что делается в гарнизонах Полоцка, Себежа, Россон. По разведданным Суравневой краснозвездные самолеты бомбили вражеские склады боеприпасов, скопления фашистских войск.　

Нарвавшись на засаду, Лена в одиночку приняла бой. Последнюю пулю приберегла для себя, успев написать предсмертную записку (долго стоят посетители музея на кургане Дружбы перед витриной, где лежат эти строчки, выведенные почти детским почерком), но выстрелила неудачно. Девять дней глумились гитлеровцы над юной патриоткой…　

В один из дней ранней осени 1943 года у истоков Синей расположилась небольшая группа хорошо вооруженных людей. Всю ночь накануне шел дождь, мелкий, нудный, а утром нежаркое осеннее небо смотрело на землю умиротворенно. У самой воды потрескивал неяркий костер. Закипал видавший виды чайник.　

Чуть поодаль от них, у непролазного цепкого кустарника, стояли двое. Крепко сбитый, широкоскулый, с военной выправкой спрашивал. Тот, что был помоложе и ростом пониже, неторопливо отвечал.　

— Данные перепроверил, Карл?　

— Так точно, товарищ майор. Источник не вызывал никаких сомнений. И все же я…　

— Встретился с Ленькой-переводчиком?　

— Да. И он подтвердил: в распоряжении себежского коменданта Гофмана не более тысячи солдат. Гарнизоны поставлены только в крупных населенных пунктах, у железной дороги. Партизаны бригады Марго контролируют десятки деревень. Жители называют бойцов по фамилии комбрига. Женщины даже колыбельную сложили.　

— Колыбельную, говоришь?　

— Сам слышал. В одной избе над люлькой старуха напевала:　

— Лихо дерется бригада, ничего не скажешь. — Голос майора, отрывистый, грубоватый, стал мягче. Он повторил: — Лихо. — Помолчав, добавил: — Но осмотрительно. В твое отсутствие, Карл, я встречался с Марго. Умен. Хитроват. Лишнего не скажет.　

— Из военных?　

— Нет. Человеку, Карл, нужно два года, чтобы научиться говорить, а иному, — майор горько усмехнулся, думая о чем-то своем, — и шестидесяти лет мало, чтобы　научиться молчать тогда, когда болтовня граничит с преступлением.　

— Кто это сказал?　

— Это старая истина. Помнится, еще Лев Николаевич Толстой где-то сказал, что если один раз пожалеешь, что не сказал, то сто раз пожалеешь о том, что не промолчал. А теперь — спать! Часа через два двинемся в твою Латвию. Сколько шагать до нее?　

— Да вот она, моя Латвия. — Карл, улыбаясь, показал на речку. — Пять-шесть шагов по воде, и я дома.　

— Спать! — повторил майор и негромко позвал: — Фая!　

От костра поднялась хрупкая светловолосая девушка.　

— Слушаю, товарищ майор.　

— Когда на связь с Центром?　

— Через пятнадцать минут.　

— Ты готова?　

— Конечно, товарищ майор.　

Через четверть часа в эфире звучали позывные:　

— Говорит «Борец», говорит «Борец»…　

В тот же день радиограмма командира спецгруппы Константина Чугунова легла на стол начальника разведотдела штаба фронта. Была она длиннее обычных сообщений разведчика. Кроме указаний объектов для бомбежек и характеристики фашистских гарнизонов в Себеже, Идрице, Резекне, Опочке в радиограмме давалась высокая оценка боевым делам партизанских бригад Марго, Вараксова, Бойдина. Читая ее, генерал с улыбкой сказал подполковнику Злочевскому, принесшему вести с берегов Синей:　

— Романтиком становится ваш подопечный, Гавриил Яковлевич. Всегда такой сдержанный, сегодня не скупится на похвалы партизанам — не разведчик, а завзятый журналист.　

— Видимо, стоят они того, а романтика в нашем деле не помеха, — ответил Злочевский.　

Марго и Чугунов встретились в деревне Мишин Остров (северо-западнее Себежа), где в те дни находился штаб партизанской бригады. Первым начал разговор Чугунов:　

— Раз с бородой, значит дело имею с комбригом Марго. Так ведь?　

— Точно, — улыбнулся Марго. — Ну а вы, очевидно, майор Чугунов, хотя мельник Жуков, доложивший о вашем появлении в районе, ваших примет не сообщил.　

— Будем знакомы, — Чугунов протянул Марго руку, — командир спецгруппы. Майор. Константин Дмитриевич. Мои люди действуют вблизи Опочки, Красногородска. Осваиваем ваш Себежский район. На очереди — Латвия. Война, сами знаете, окончательно повернула на запад. Оперативно переданная важная информация — девиз этих дней. Ваша разведка работает неплохо, но в контакт с ней входить мне не следует. Одна просьба: предупредите своих командиров. Буду неожиданно появляться в вашей зоне и так же исчезать. Пусть не ищут встреч. И не садятся на «хвост». — Чугунов улыбнулся, и его суровое лицо стало вдруг мягким, добрым. — А теперь поделитесь вашими новостями.　

Чугунову понравился основательный рассказ Марго о положении в деревнях района. Невольно сравнил его с командиром одного из отрядов, на которого на днях жаловались ему жители двух деревень: самодовольный, дескать, раз оружие в руках, нам все дозволено. А здесь полное понимание неимоверной тяжести крестьянской жизни на оккупированной территории. Узнав о партизанском госпитале, Чугунов попросил:　

— У меня есть несколько раненых. Подлечите?　

— Конечно. Сейчас же распоряжусь, — ответил Марго.　

Расстались командир спецгруппы и партизанский комбриг довольные друг другом.　

Спецгрупла «Борец» была одной из наиболее сильных как по составу, так и по результатам своей деятельности. Боевых столкновений с гитлеровцами она избегала. Разведку вела широко и основательно. Чугунова даже отзывали один раз из вражеского тыла для личного доклада начальнику штаба фронта об обстановке в контролируемых районах. Чугунову было присвоено внеочередное звание «майор» и предоставлен отпуск. Но от отдыха разведчик отказался и попросил подполковника Злочевского переправить его «домой».　

Злочевский с большой симпатией относился к Чугунову, следил за его ростом в разведке. Знал, как нелегко поначалу складывалась жизнь будущего разведчика: работать начал с ранних лет, затем гражданская война. Был ранен…　

Понимая, о каком «доме» говорит его подопечный, Злочевский спросил:　

— Выходит, привык к берегам Великой, прикипел?　

— Не то слово, Гавриил Яковлевич, люблю…　

Чугунов встал и с чувством продекламировал:　

— Насчет тишины, — Злочевский засмеялся, — тут что-то не то…　

— Из песни слова не выкинешь. Вините Николая Алексеевича Некрасова. Его стихи.　

— Ну, раз рвешься в дело, организуем переправу, — резюмировал Злочевский.　

На другой день Чугунов был уже под Торопцом, в деревне Шейны. Там в те дни у калининских партизан было «окно» для прохода на оккупированную территорию Белоруссии.　

Наряду с подготовленными разведчиками в группе «Борец» были и бойцы из местного населения. Брал их Чугунов после негласной предварительной проверки. И это оправдывало себя. «Борец» не имел провалов по вине чугуновцев. Не случайно в документе оккупантов конца 1943 года, в котором содержалась характеристика партизанских сил, действовавших на стыке трех республик, спецгруппа «Борец» упоминалась только в одном пункте, который иначе как чушью не назовешь: утверждалось, что большинство бойцов этой группы — «немецкие перебежчики, кавказцы, французы…».　

Как бы смеялись Екатерина Долгополова — ржевская медичка, опочане Виктор Любимов и Алексей Петров, себежанка Оля Жукова, если бы знали, что в далеком Берлине их будут считать парижанами, а то и чистокровными баварцами, правда, изменившими своему фюреру.　

Талантливый разведчик (а таким Чугунов, бесспорно, был), командир спецгруппы обучал молодых бойцов искусству разведки каждодневно, ежечасно. Внимательно беседуя с возвратившимися на базу, он решительно осуждал «эффектные штучки». Однажды молодой боец, докладывая о выполнении задания, с явным оттенком хвастовства сказал:　

— Жаль только, что упустил возможность разгромить фашистов.　

— Это как — разгромить? — поднял глаза Чугунов.　

— Да просто. Уже когда возвращался, напоролся на солдат-ремонтников. Больше десятка их было. Сидели у моста и жрали. А винтовки в стороне лежали. Хотел было гранатой трахнуть…　

— И что же?　

— Пока раздумывал, автомобиль на шоссе показался.　

Надо было видеть в тот момент каменно сведенные скулы и гневные глаза Чугунова. Но гроза не разразилась.　

— Я думал, из тебя разведчик получится, — спокойно произнес Чугунов. — А ты решил удалым молодцем прослыть. Ну, убил бы ты троих, пятерых. А дальше? Перестрелка. Погоня. Могли и тебя убить или ранить. Сведения, которые ты добыл, не попали бы к нам. А они — важные. Запомни: разведчик, выполняя задание, воюет не с одиночками, а с вражеским полком, дивизией, а то и с целой армией. А придется отбиваться от карателей (такое у нас уже случалось), вот тогда и покажи, чего ты стоишь как боец.　

В начале осени 1943 года Центр, посылая боеприпасы и продовольствие для «Борца», направил этим же транспортным самолетом в помощь Чугунову мужа и жену Сизовых. Под этой фамилией в разведке значились лейтенант Анатолий Сысоев и радистка Аня Коковцева. Они были не по «легенде», а действительно мужем и женой. 7 ноября 1942 года, пробираясь к своим из-за линии фронта, перед тем как переплыть студеную речку, Аня и Анатолий поклялись: спасемся — всегда будем вместе.　

Начальник разведки, посылая Сысоевых с новым заданием в тыл врага, решил не разъединять их. Однако он не знал одного…　

— Товарищ командир, — Сысоев виновато посмотрел на Чугунова, — не могу не доложить: Аня беременна, четвертый месяц. Но она умеет делать все и готова на все. Нам нельзя друг без друга.　

— Ясно. Как говорят пленные немцы, вир зинд нихт шульдиг — мы не виноваты.　

— Виноваты, товарищ командир.　

— Ты, а не она, — поправил Чугунов. — Полагалось бы всыпать тебе по первое число. Ну да ладно, — майор усмехнулся, — невероятного в жизни более чем предостаточно. Иди, Ромео, зови свою Джульетту. Будем обедать.　

Этот разговор состоялся сразу после приземления Сизовых-Сысоевых в районе расположения спецгруппы. Чугунов знал, что и его новый помощник, лейтенант, и радистка прошли во вражеских тылах «огонь и воду». Ну а «медные трубы», думал он, пройдем вместе. А что этих «медных труб» впереди будет немало, сомневаться не приходилось.　

В тот день, когда спецгруппа «Борец» находилась на пути в Латвию, Венцель получил очередной нагоняй от начальства и приказ об усилении провокационной деятельности. На этот раз нервы начальника себежского отделения тайной полевой полиции не выдержали, и в радиограмме, отправленной начальству, он после слов «приступаю к немедленному исполнению» дописал: «По-прежнему не хватает опытных агентов».　

Радиограмма фашистского контрразведчика не осталась без ответа. Капитану Венцелю сообщили: в Себеж прибудет отряд «Ваффен СС ягд-фербанд Ост», то есть «истребительное соединение «Восток» войск СС».　

Отряд карателей, а точнее, банда, прибывшая в Себеж в помощь отделению СД, была особой. Комплектовалась она не просто из уголовного сброда, а из самых отъявленных негодяев, людей разных национальностей и возрастов, но равно ненавидевших все советское. Возглавлял этих убийц и провокаторов поляк Мартыновский, а хозяевами были офицеры СД, поначалу невысоких рангов, позже — матерый шпион и диверсант штандартенфюрер Кнолле и любимец Гитлера Скорцени.　

Фашисты знали, кого можно завербовать. И когда в первые дни оккупации Луги на проверку в тайную полевую полицию попал Игорь Решетников, двадцатидвухлетний оболтус, одним предателем стало больше.　

Еще перед войной Игорь Решетников отбыл наказание за кражу социалистической собственности и незаконное хранение оружия. Пришелся ко двору гитлеровцам и отец Игоря. Сын статского советника, лужский юрист стал бургомистром.　

В банде Мартыновского непросто было занять командный пост. Отпетые негодяи Купфер, Нариц Оскар, Терехов-Орлов, Роман Богданов, составлявшие штаб, не всякого допускали в свой круг. Но Решетников быстро сделал карьеру и вскоре стал правой рукой Мартыновского.　

Действовать банда начала под Лугой. В январе 1942 года, во время выезда в район станции Чаща, провокаторы захватили по дороге шесть человек. Убедившись, что один из них — партизанский связной, а другие бежали из плена, бандиты расстреляли всех шестерых. Одного из захваченных убил Игорь Решетников. А через несколько дней в деревне Большие Сабицы он застрелил старого коммуниста Н. А. Демидова.　

— Провокация стара, как сама жизнь, — поучал Мартыновский бандитов Пшика, Крота, Доду, Находку, Пашку-моряка, Хмару, Коку и иже с ними. — Рядитесь в любые одежды, принимайте любое обличье, втирайтесь в доверие к богу или дьяволу, но выявляйте партизанские связи, спецгруппы, коммунистов, советских военнослужащих. Жгите и убивайте. Убивайте и жгите. Мы — волки, и наше дело — рыскать по свету в поисках мяса.　

Волки…　

И они, эти двуногие «волки», рыскали, убивали, не щадя ни старых ни малых. Нацепив на шапки красноармейские звезды или ленты народных мстителей, бандиты врывались в деревни, заподозренные в связях с партизанами. С ходу стреляли в полицаев (дерьма не жалко), распевали советские песни. Радовались жители — свои пришли. Открывались сердца. Начинались рассказы… А ночью совершалось черное дело: аресты, насилия, убийства, грабежи. В небо вздымались столбы густого дыма, взлетали снопы искр, а потом от околицы до околицы полыхало всепожирающее пламя. Утром пополз слух, пущенный бандитами-провокаторами: «Партизаны-то сожгли деревню…»　

Страшен реестр злодеяний «волков» Мартыновского. Об одном из них рассказывает газетный репортаж послевоенных лет.　

Предательство, как и всякое деяние человека, имеет свои корни, свои истоки. Герасимов не совершал дальних плаваний, не бороздил моря и океаны. Прозвище «моряк» он получил в местах заключения за грязную тельняшку. А побывал он там до войны дважды.　

Вплоть до того дня, когда чекисты сорвали маску с карателя, Герасимов работал на Октябрьской железной дороге поездным мастером и проводником вагона на линии Ленинград — Киев. Бандит искусно маскировался. Когда под стук колес кто-либо вспоминал минувшую войну, он скромно встревал в разговор: «Довелось и мне горя хватить, партизанил в белорусских лесах…»　

На суде (он состоялся в Себеже) каратель старался не смотреть на вещественные доказательства его кровавых дел — опускал глаза. А тогда они по-волчьи сверкали, наливались кровью.　

Но вернемся к событиям третьей военной осени. Перед отправкой в Себеж банда находилась на берегах Сороти, где летом, как было сказано выше, развернула активные боевые действия бригада ленинградских партизан под командованием Александра Викторовича Германа. Мартыновский имел приказ от гестапо: заслать агентуру в штаб Германа и любой ценой ликвидировать самого комбрига. Дважды (один раз под видом калининских партизан) в бригаду проникали убийцы-отравители, но были разоблачены местными жителями.　

Бригаду Германа отличала высокая маневренность. Один из ее полков вышел на след «волков» Мартыновского, прижал их к Сороти. Лишь случай спас банду от полного разгрома. Гитлеровцам, подоспевшим на помощь, удалось захватить командира группы конной разведки Ивана Быстрова и еще двух германовцев. Люто расправились с ними лжепартизаны: поломали ноги, руки, вбили в глазницы патронные гильзы.　

В Себеже бандиты расположились в километре от города, вблизи станции, в школьном здании. Начали с грабежей и оргий. На третий день под вечер в банду приехал Шпиц.　

Решетников, как всегда лишь в легком подпитии, заметил начальника СД и послал за атаманом. Мартыновский вошел пружинистым шагом, высокий, в полевой форме капитана Красной Армии, и вскинул руку со сверкающим перстнем в фашистском приветствии:　

— Хайль Гитлер!　

— Хайль, — небрежно ответил Шпиц и сердито бросил: — Крик, шум. Немедленно прекратить!　

— Переведи ему, — приказал Мартыновский переводчику, — гульбу разрешил я. И парадом здесь, — глаза его зло блеснули, — командую я, такой же капитан, как и он. Последнее можешь не переводить.　

— Можешь не переводить, — повторил слова Мартыновского Шпиц на чисто русском языке и язвительно добавил: — Может быть, капитан красных войск окажет гостеприимство гауптштурмфюреру СС?　

— Пройдемте ко мне, — сменил тон Мартыновский.　

Оставшись наедине со своим будущим помощником, Шпиц дал волю своему гневу:　

— Пьют, гуляют, а надо дело делать. И вы еще смеете возражать! Нацепили форму, снятую с убитого, и готово — капитан! Чин заслужить нужно, Мартыновский! Ваши «волки» шкодливы, как шакалы, а в бою под Соротью штаны подпачкали.　

— Да как вы смеете! — прервал Мартыновский с хорошо разыгранным достоинством. — Меня сам Кнолле знает.　

— Я не о вас. Вы волевой человек. — Шпиц взял себя в руки и говорил теперь ровно. — А что касается штандартенфюрера Кнолле — вот его письменный приказ о временном подчинении вашего отряда мне. И давайте, как говорят русские, брать быка за рога. Первое: подтяните своих «волков», проверьте — у вас было пополнение. Не щадите за попытку к измене. За это по приказу фюрера сейчас в частях вермахта не церемонятся — отправляют на виселицу. Второе: немедленно приступите к делу. В районе деревни Черная Грязь (вот смотрите на карте) должны появиться разведчики одной из бригад белорусских партизан. Идут на контакт с местными. Перехватите. Третье: займитесь теми, кто работает на станции и на ремонте железной дороги. Держите список подозрительных лиц…　

Когда Шпиц уехал, Мартыновский вызвал Решетникова и спросил:　

— Во время гульбы кто-нибудь болтал лишнее?　

— Да.　

— Кто?　

— Витковский. Говорил, что под Курском советских танков было навалом.　

— Говорил спокойно?　

— Нет. Нервически. Слабак он. Из военнопленных.　

— Под замок. А завтра…　

Мартыновский не договорил, что будет утром, но глаза его сверкнули по-рысьи.　

Себеж еще не сбросил сон, а неопохмелившиеся бандиты уже слушали в строю приказ о казни через повешение «большевистского агитатора Витковского». В полдень они как вши расползлись по городу и окрестностям. Мартыновский в сопровождении Решетникова, Пшика, Пашки-моряка отправился в деревню Черная Грязь.　

Константину Фишу — командиру разведки белорусских партизан — не понравился посланец местного отряда. Несло от него винным перегаром, речь изобиловала блатными словечками. Но пароль был верен, место встречи — заранее оговоренное, и Фиш, поправив маузер, сказал:　

— Пошли.　

И только в избе мелькнувшее подозрение стало переходить в уверенность. Перстень на руке командира, слащавое приветствие, отсутствие хозяев… Ясно: ловушка. Стараясь не выдать волнения, Фиш спросил стоявшего у окна человека:　

— А сегодня будет дождь?　

Это был контрольный вопрос. Ни его, ни ответа: «Будет, и с грозой» — Шпиц не знал, и Мартыновский, не задумываясь, ляпнул:　

— Черт его знает.　

Фиш выхватил оружие, но зорко следивший за ним Решетников упредил. Раздалась короткая автоматная очередь, и партизан рухнул на пол.　

— Поторопился, — Мартыновский пнул ногой убитого.　

— Так он бы подстрелил тебя.　

— Надо было стрелять в руку. Он важен был живой.　

Решетников криво усмехнулся:　

— Мертвый партизан всегда лучше живого. Да и тобой рисковать нельзя.　

Решетников лукавил. Став заместителем Мартыновского, он уже в Себеже начал осуществлять план его компрометации в глазах штандартенфюрера Кнолле.　

5 ноября 1943 года, использовав свой любимый прием, лжепартизаны вышли на след двух спецгрупп. Им удалось окружить командира одной из них, Румянцева, и разведчиков Кремнева и Дундукову. Советские воины отстреливались до последнего патрона. Румянцев и Кремнев были убиты в перестрелке, а Нина Дундукова, раненная, попала в плен. Последнюю пулю она пустила в Мартыновского. И не промахнулась. Вожак волчьей стаи был ранен.　

Разведчицу жестоко пытали в гестапо. Ничего не узнав, Шпиц привез истерзанную девушку в лагерь бандитов. Вытащив из машины, сказал Решетникову:　

— Мужественная девка. Трофей ваш, отдаю на съедение «волкам».　

Шпиц теперь был доволен своими помощниками и при встречах с Венцелем нахваливал Мартыновского и Решетникова:　

— Матерые «волки». Не чета твоим. Настоящие кровавых дел мастера.　

Но Мартыновскому задерживаться в озерном крае долго не хотелось. Выезжать из Себежа с каждым днем становилось опаснее. Партизаны вели себя теперь настороженно. Начали охоту за бандой. Да и фронт придвинулся ближе. Советские войска, освободившие Невель, теснили гитлеровцев. «Волки» Мартыновского перекочевали, а точнее, бежали в Дриссенский район Белоруссии.　

Лжепартизанскими провокациями занималась не только банда Мартыновского. Рядясь в одежды народных мстителей, творили черные дела «казаки» карательного отряда. Действовал этот отряд у границ Братского партизанского края. Командовал им гитлеровский капитан Бойтельспахер.　

Весь путь отряда залит кровью советских людей. В деревне Асташево Опочецкого района они повесили за связь с партизанами Антонину Анисимову. Через неделю там жe после зверских надругательств убили шестнадцатилетнюю Тоню Баскакову. В деревне Стайки Пустошкинского района пытали, а затем казнили колхозницу Жукову… Гитлеровец Бойтельспахер хвастался перед своими подчиненными ученостью, называл себя доктором химических наук. Когда староста деревни Асташево сказал, что у Анисимовой остается грудной ребенок, этот ублюдок расхохотался и бросил в ответ:　

— Пусть подыхает!　

Но и «казакам», как и «волкам» Мартыновского, все реже удавалось выходить на след спецгрупп, захватывать партизанских связных и разведчиков. Поджав хвосты, они вынуждены были перебраться в Прибалтику. Зато все чаще и чаще Крезер, Венцель, Шпиц, Вагнер и другие начальники отделений СД и ГФП стали получать от вышестоящего начальства грозные директивы, в которых недвусмысленно говорилось об их «непростительных» промахах в борьбе с коммунистическим повстанческим движением. Гестаповцы из кожи вон лезли, чтобы оправдаться, но их агенты, засылаемые в партизанские бригады, действовали неуклюже, топорно и проваливались с поразительной быстротой.　

1943 год был годом наивысшей активности фашистской разведки. Черная паутина абвера и главного управления имперской безопасности тянула свои нити в тылы советских войск. Только на московском направлении советские контрразведчики обезвредили 127 агентов «абверкоманды-103». Насыщены были германскими разведывательными и контрразведывательными органами и оккупированные фашистскими войсками группы «Север» территории, особенно Псков, Рига, Остров. В Риге размещалось «абверштелле-Остланд» (территориальное представительство абвера в Прибалтике) во главе с полковником Неймеркелем. В Пскове находились целых три абверкоманды. Одна из них (начальник майор Гезенреген), имея много подразделений (в том числе и в Опочке), занималась дискредитацией партизанского движения, засылкой провокаторов в подпольные организации, выявлением советских разведчиков.　

Однако, несмотря на все потуги, агенты абверкоманд, резиденты «зондерштаба Р» (особый штаб Россия), действовавшие под маской сотрудников различных хозяйственных учреждений, не смогли дать командованию фашистских войск полную характеристику партизанских сил в районе ленинградского шоссе на участке Остров — Опочка — Пустошка, в междуречье, у старой латвийской границы. Чаще всего сведения о партизанах были преувеличенными. Так, в одном из сводных донесений службы безопасности указывалось наличие в бригаде Марго пушек и подземного крупного склада зерна. Ни того, ни другого бригада не имела.　

Зато о подразделениях охранных войск, полицейских гарнизонах и даже крупных частях вермахта наши армейские и партизанские штабы располагали довольно точными данными. В этом была заслуга спецгрупп и «партизанского прожектора», как назвал в свое время разведку народных мстителей командир 2-й особой бригады Северо-Западного фронта легендарный «батька Литвиненко». Только один спецотряд Гонтаря установил дислокацию нескольких дивизий и 14 отдельных частей фашистских войск.　

В Себеже — Муравей, Моряк, Дубок, в Опочке — Дубровский, Краснофлотская, Огонь, Мороз, Грач, в Красногородске — Порох, Сталь — таков далеко не полный список разведчиков Гонтаря в третью военную зиму. Это была добротная разведывательная сеть. О ее руководителе у начальника штаба партизанского движения Калининской области Степана Григорьевича Соколова, посылавшего осенью 1943 года Гонтаря к берегам Великой и Синей, был такой разговор:

— Как там, на новом месте, разворачивается Бобрусь?[9] — спросили Степана Григорьевича в обкоме партии.　

— Весьма успешно, — ответил Соколов.　

Как-то молодой боец в отряде, но уже бывалый партизан сказал в кругу своих товарищей:　

— Что и говорить, за год партизанской жизни всякое бывало, не менее чем в трех водах довелось покипеть.　

— В трех, говоришь? — вмешался в разговор политрук Анисимов. — Наш командир в семи, а то и во всех десяти варился. Однако о своих боевых заслугах молчит.　

А их было немало у старшего лейтенанта коммуниста Петра Васильевича Бобруся. Служил в погранвойсках, руководил разведкой партизанских бригад, участвовал в крупных боях смоленских партизан. В одном из них был ранен. Выполнял спецзадания. Налаживал контакты армейских и партизанских разведок.　

Начало отряду Гонтаря положила спецгруппа из восьми человек, выделенная из состава 1-й Калининской партизанской бригады в ноябре 1942 года. Спустя год в отряде было уже 85 бойцов. Они стали частыми «гостями» на коммуникациях, связывавших фашистские гарнизоны Себежа, Резекне, Красногородска, Пыталова, Опочки, Карсавы. На боевом счету отряда было четыре подорванных вражеских эшелона, 17 складов с боеприпасами, более 30 уничтоженных мостов.　

Получал отряд задания и непосредственно из штаба фронта. Так, в конце ноября 1943 года последовал приказ срочно взять «языка» на дорогах из Латвии на Себеж, где наблюдалось интенсивное движение свежих частей вермахта. Сведения о них поступали противоречивые.　

…Засада. Молчаливый ельник. За холмом небо в облачных лоскутьях и в зловещем зареве. Холодно. Мучительно хочется курить. Ожидание, ожидание, а нервы на пределе. Но вот на большаке Зилупе — Себеж появилась крытая брезентом машина.　

— Пропустить, — подает сигнал старший лейтенант Жабоедов.　

Расчет начальника штаба верен: грузовик с интендантским добром, ефрейтор-фуражир и солдат-шофер вряд ли окажутся ценными «языками». Еще час на стылой земле. Наконец долгожданное:　

— Огонь!　

Три машины с солдатами. По тому, как беспечно ведут они себя, видно, что новенькие в этих краях. К «сюрпризам» на тыловых дорогах не готовы. Разбегаются, слабо отстреливаясь. Секут по ним огненные строчки партизанских пулеметов… Немного спустя шлет отрядный радист в эфир позывные:　

— Я — Гонтарь… Я — Гонтарь…　

Ложится на стол командарма сообщение: «Из района Зилупе движется свежая дивизия врага, прибыла из Франции, в ее составе…».　

Однажды в руки разведчиков отряда попал переводчик из тайной полевой полиции. При допросе переводчик, казалось, довольно правдиво отвечал на вопросы. Но Бобрусь заметил искорку напряжения в его глазах.　

— Андрей Максимович, — обратился он вечером того же дня к комиссару отряда Телятнику, — не кажется ли тебе странным, что гитлеровцы в переводчики взяли еврея?　

— Я тоже подумал об этом.　

— Могли, правда, не знать, что он еврей, но что-то уж очень настойчиво напирал он на это, да и глаза…　

— Что глаза?　

— Вроде как бы свидетельствовали против него.　

— Ну что ж, давай еще раз допросим вдвоем, да поосновательнее, — предложил комиссар.　

Повторный допрос проходил в огромной воронке от бомбы. Немецкие самолеты только что бомбили деревню Овсянки, где располагался отряд. Переводчик признался, что он не еврей, пытавшийся вырваться из тенет врага, а фашистский агент по кличке Арам. Заброшен с целью проникновения в советский тыл.　

В декабре 1943 года начальники тайной полевой полиции Себежа и Опочки договорились с начальником абверкоманды в Опочке гауптманом Барцелем нанести неожиданный удар по базе спецотряда Гонтаря силами двух подразделений полевых войск. Бобрусь узнал об этом в тот же день. И когда организаторы похода направили карателей по тайно разведанным накануне дорогам к деревням Кошняки и Овсянки, земля вздыбилась от взрыва мин, а из нежилых построек, утонувших в голубоватом снегу, засверкали выстрелы. До вечера держал спецотряд оборону на подступах к деревням. А когда сгустились сумерки, «растворился» в снежном безмолвии.　

Пограничная закалка, душевная щедрость помогали Петру Бобрусю находить верные пути к сердцам подчиненных. В создании высоко боеспособного, дисциплинированного отряда большую роль сыграли также военврач 3-го ранга Андрей Максимович Телятник, оказавшийся не только превосходным хирургом (редкий случай: доктор-комиссар), но и умелым воспитателем, Михаил Максимович Жабоедов, старший лейтенант, бежавший из плена, человек исключительной храбрости, Николай Герасимович Анисимов, политрук взвода.　

…Анисимовы. Одна из крестьянских семей в тихом уголке России, на каких держалась Советская власть в деревне. Когда фашисты пришли на берега Синей, отцу Николая, колхозному кузнецу Герасиму Анисимовичу, стукнуло 60, а деду по матери Алексею Ивановичу исполнилось 98 лет. Оба они, не задумываясь, благословили сына и внука на борьбу с оккупантами.　

— Ты комсомолец, — говорил Герасим Анисимович, — и знаешь свой долг. А мы поможем тебе.　

— Верно, внучек, — вторил зятю Алексей Иванович. — Побьем супостата. Истинный бог, побьем.　

Более года восемнадцатилетний Николай Анисимов был верным помощником — связным секретаря Красногородского райкома комсомола Петра Самойлова, организатора первых очагов сопротивления в междуречье. С января 1943 года он боец, затем политрук в спецотряде. Весной 1944 года фашисты расстреляли отца и мать Анисимова. Не пощадили каратели и его столетнего деда Бардадынова Алексея Ивановича.　

Третьей военной зимой Гонтарь расширил зону своих действий. Теперь разведчики отряда уходили в Карсаву, Резекне, Мадону и другие города и поселки на латышской земле. И всегда они имели поддержку от партизан-латышей из бригады Самсона. Вилис Петрович выделял проводников, не скупился на провиант. Бобрусь отвечал по принципу «чем богаты, тем и рады», посылал партизанам-латышам тол, питание для рации, делился медикаментами.　

Все ярче и ярче светил Красной Армии «партизанский прожектор». Все чаще и чаще получали штабы наших войск радиограммы спецгрупп и отрядов из глубинных районов Латвии, с берегов Немана. Солдаты незримого фронта — одиночки, объединенные в небольшие разведывательные группы, спецотряды, ежечасно рискуя жизнью, вносили свою лепту в дело грядущей победы.　

Когда я смотрю фильмы о разведке со стремительными погонями на машинах, с лихой перестрелкой, всегда почему-то за экраном видится прифронтовая дорога военных лет. И бредущие по грязи Маша Евдокимова, Клава Королева, Шура Шагурина. Перед мысленным взором возникают бегущая в легком платьице в темени фронтовой ночи Полипа Тихомирова, твердо шагающий впереди своих бойцов по латышской земле майор Чугунов, люди Гонтаря, чья память была отточена на приказ: «Смотреть. Не забывать. Запоминать». Военные сводки не называли их имен. Результат их «работы» не всегда был сразу реально ощутим. Но ведь и Волга начинается с маленького ручейка.