Киндлер Р. Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане

Контексты — кочевники и российская колониальная держава

«Враждебность централизованных государств к бродячим пастухам общеизвестна», — заявил однажды географ Лесли Динс[92]. Сочетание военной непредсказуемости и частичного военного превосходства, а также искони свойственная кочевым обществам способность уклоняться от посягательств государства делали кочевников нелюбимым — и притом опасным — антиподом в глазах оседлых обществ. Такие сообщества и государства по-разному реагировали на проблему номадизма: пытались либо умиротворить, либо одолеть «варваров». Если они оказывались не в состоянии держать кочевников подальше от собственных границ, то поневоле платили им дань[93]. Вместе с тем возникали многообразные виды зависимости и контакты (торговые). Кочевники и оседлое население всегда жили рядом друг с другом и за счёт друг друга[94].

Культура и быт казахских кочевников определялись нуждами скотоводства[95]. Традиционно казахи держали главным образом овец, коз и лошадей. Ещё они разводили верблюдов — совершенно необходимых в степи вьючных и ездовых животных[96]. Вследствие русской колонизации на рубеже XIX–XX вв. все более важное место в степной экономике начал занимать крупный рогатый скот[97]. Большинство казахов жило аулами по пять или меньше семей («юрт»), которые вместе со своими стадами кочевали по степи[98]. Целенаправленные миграции кочевников производили впечатление довольно-таки бесцельного бродяжничества исключительно на пришлых европейцев, порой просто не понимавших, что видят. Дело обстояло совсем иначе. Казахи-кочевники передвигались с зимних пастбищ на летние по строго определённым коридорам, причём расстояния могли сильно разниться. К примеру, жившие на западе Казахстана адаевцы покрывали до тысячи километров за год, а некоторые племена на востоке ходили на летние пастбища, всего за несколько километров.

Казахи[99] выводят своё происхождение от мифического родоначальника «Алаша». Между собой они опознавали друг друга как представителей особых систем родства. Любой казах был в состоянии перечислить своих предков как минимум до седьмого колена. Постоянно повторяя и сообщая окружающим собственную родословную, казахи таким образом устанавливали своё место в сложной структуре степного общества[100]. Его составляли три большие группы, или орды (жузы). Большая, или Старшая, орда проживала главным образом на юге и юго-востоке сегодняшнего Казахстана, на рубеже XIX–XX вв. она охватывала около 700 тыс. чел. Средняя орда кочевала в центральных, восточных и северных районах Казахстана. В те времена в ней насчитывалось около 1.3 млн чел. Малая (Младшая) орда — к началу XX в. примерно 1.2–1.3 млн чел. — населяла запад нынешнего Казахстана. Помимо принадлежности к одной из трёх больших орд, казахи идентифицировали себя по кланам (родам) и аулам[101]. Включённость в подобные клановые сети имела первостепенное значение для каждого отдельного человека, поскольку определяла его социальный статус, вне зависимости от того, существовали лежащие в основе этих сетей родственные отношения в реальности или только в воображении[102].

Казахи жили не в эгалитарном и тем более не в «бесклассовом» (как казалось некоторым современникам той эпохи), а в сильно стратифицированном и строго иерархическом обществе[103]. Однако, сталкиваясь с чужаками или необходимостью реагировать на внешние вызовы, аулы чаще всего выступали как единое целое. Старейшины у казахов назывались аксакалами («белобородыми»), предводители мелких племенных групп — баями. Последнее слово большевики употребляли без разбора в отношении клановых старейшин, зажиточных казахов, судей и прочих представителей казахской верхушки. В среднеазиатских республиках «бай» стал аналогом «кулака» европейских регионов Советского Союза, и, встречаясь в источниках, этот термин — так же как понятие «кулак» — в большинстве случаев не позволяет делать какие-либо выводы о действительном социальном или материальном положении обозначаемого им человека. Ясно только, что советские функционеры считали «баев» идейными противниками и классовыми врагами[104].

Не все казахи были кочевниками. Значительная часть населения вела полукочевой или оседлый образ жизни. В особенности со второй половины XIX в. российская колонизация привела к тому, что все больше казахов стало отказываться от кочевого существования[105]. К началу XX в. многие казахские семьи имели постоянные зимние жилища и стойла для скота. По итогам первой советской переписи населения 1926 г., по крайней мере четверть казахов оказались «оседлыми» и более 65% — полукочевниками, которые пускались в путь исключительно летом. Лишь незначительное меньшинство (чуть больше 6%) кочевало круглый год[106]. Тем не менее благосостояние казахской семьи измерялось главным образом величиной её стад; земля для кочевников играла второстепенную роль. Их имущественное положение претерпевало существенные изменения под воздействием окружающей среды. Прежде всего смертельную угрозу для людей и животных представляли природные катаклизмы вроде периодически наступавшего «джута», когда степь покрывалась толстой коркой льда, которую скотина не могла пробить копытами[107].

Российская[108] история — это история многообразного взаимодействия с кочевниками-степняками. Однако в коллективной памяти русских и степняков глубже всего запечатлелись столкновения между кочевыми племенами и московскими князьями[109]. Особенно формирующим и вместе с тем болезненным опытом для русской истории стало «татаро-монгольское иго» — владычество монгольских ханов над Русью с XIII по XV в.[110] Прошло несколько столетий, прежде чем военную опасность со стороны степи удалось устранить и отдельные кочевые племена одно за другим перешли под руку «белого царя» (хотя бы номинально)[111]. Русскому государству необходимо было внести ясность в свои отношения с кочевыми подданными. Решением проблемы представлялся перевод последних на оседлое положение. Ещё императрица Екатерина II в конце XVIII в. поддерживала подобные инициативы, которые, правда, сколько-нибудь заметного успеха не принесли[112]. Лишь во второй половине XIX в., после военного покорения Средней Азии[113], империя усердно занялась принуждением кочевых «инородцев»[114] к оседлости[115]. Царские чиновники в числе прочего прибегли к одному из якобы самых эффективных методов колониальных держав по подчинению периферии: поощряли переселение крестьян из европейских регионов. Необъятные «вольные просторы» степи, по их мнению, только и ждали, чтобы «европейцы» их окультурили и заполнили[116]. Такого же направления мысли придерживались позже и большевики, когда приступили к освоению степи.

Вначале Российская империя по традиции двинула на завоёванные территории в качестве колониального авангарда казаков[117], потом за ними последовали крестьяне из среднерусских и украинских губерний, мигрировавшие в Среднюю Азию из-за растущего земельного голода в родных местах. Приток европейских крестьян зависел от текущей конъюнктуры: периоды запрета на переселение чередовались с этапами усиленной вербовки новых колонистов[118]. Но, так или иначе, число желающих попытать счастья в Средней Азии непрерывно возрастало. А после того, как в ходе столыпинских реформ 1906 г. для колонизации была отведена плодородная область Семиречье на востоке территории, которая позже станет Казахстаном, люди хлынули туда толпами[119].

В условиях притока европейских поселенцев-крестьян, которым колониальная администрация при раздаче земли отдавала предпочтение перед коренным населением, всё настоятельнее вставал вопрос о будущем кочевничества[120]. «Излишки» площадей, оставшиеся после раздачи, зачислялись в земельный фонд администрации и распределялись между новоприбывшими поселенцами. Таким образом, лучшие земли в короткий срок перешли от казахов европейским крестьянам. К тому же целый ряд распоряжений и административных предписаний осложнял условия для кочевания. «Степное положение» 1891 г., отводившее на казахский «двор» не более 15 десятин земли (около 16.4 га), поставило кочевников в крайне затруднительную ситуацию, поскольку кочевать на такой площади стало невозможно[121]. За несколько лет казахские стада сократились, радиус миграций уменьшился, и кочевники в целом обеднели[122]. Многие не видели иного выхода, кроме как осесть на месте и попробовать себя в качестве земледельцев или сельскохозяйственных работников[123]. При этом существовали различия между регионами. Там, где наблюдался большой прирост числа колонистов, процесс этот шёл гораздо быстрее, чем в бескрайних степях центрального Казахстана, где русское влияние ощущалось не так сильно.

Оседание ввиду материальной нужды для многих казахов представляло собой исключительно временное явление. Колониальные хозяева практически не предлагали им стимулов сделаться земледельцами навсегда — хотя, по мнению русских, кочевничество не имело будущего. Наиболее отчётливо эту мысль сформулировали российский премьер-министр П.А. Столыпин и главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин в своей записке о колонизации Сибири: «Киргизы [т.е. казахи. — Р.К.] не могут вечно оставаться кочевниками, если только они способны к культуре. Опыт последних лет свидетельствует о их способности перейти к земледельческому быту и показывает, что русское переселение в степь, связанное с неизбежным сокращением площади кочевания, служит к тому могущественным и пока единственным побудителем»[124].

Русские считали казахов «отсталыми» и «некультурными». Поэтому покорение степи связывалось с идеей необходимой цивилизационной миссии и не в последнюю очередь обосновывалось ею[125]. Например, в типичном рассказе путешественника конца XIX в. о внутренней обстановке казахской юрты говорилось: «При феноменальной киргизской грязи, толстым слоем покрывающей всю обстановку кочевника, у киргиза не на чем ни сидеть, ни писать; нет ни столов, ни стульев»[126]. Некоторые колониальные чиновники вдобавок были уверены, что казахи просто не хотят «нести тяжёлую лямку земледельца», потому и кочуют[127]. Видимо, кочевникам не хватало убедительных примеров преимуществ «цивилизованной» оседлой жизни. За неимением альтернативы, таковыми примерами и «учителями» надлежало служить европейским колонистам в Средней Азии[128]. На то, что львиная доля крестьян-поселенцев вряд ли годилась на роль живого доказательства предполагаемого культурного превосходства европейцев, большинство чиновников умышленно закрывало глаза[129]. Граф фон дер Пален, критически смотревший на деятельность русской колониальной администрации, описывал проблему так: «Эти поселенцы слишком часто в европейской России представляли собой разложившихся полукрестьян, у которых на родине пробудили чрезмерные ожидания и которые… поглядывали на трудолюбивых, дисциплинированных туземцев свысока»[130]. При контактах с колонизированным населением русские, которые «в Азию явились господами», как выразился Ф.М. Достоевский в своём знаменитом «Дневнике писателя», в заметке 1881 г. о цивилизационной миссии России в Средней Азии, нередко прибегали к принудительным мерам[131].

Неоднократно высказывалась мысль, что именно царская колониальная политика обрекла кочевничество на отмирание, не разработав экономически устойчивой альтернативы. В том-то, дескать, и состоял «вызов», с которым столкнулись большевики по окончании гражданской войны[132]. Хотя казахи к началу XX в. действительно находились в гораздо худшем экономическом положении, чем до российских завоеваний, однако такая интерпретация отождествляет нормативные акты колониальной администрации с реальной обстановкой в степи.

Кочевников и европейских крестьян-поселенцев поначалу не связывало почти ничего кроме глубокой взаимной антипатии. Они конкурировали за важнейшие ресурсы региона: пахотную землю, пастбища и воду. Крестьяне возделывали поля в плодородных речных долинах и у водоёмов в оазисах, оттесняя кочевников, которые здесь пасли и поили скот. Царские колониальные власти в подобных спорах чаще всего вставали на сторону крестьян, а такому альянсу казахи мало что могли противопоставить. В результате то и дело вспыхивали конфликты — в том числе и вооружённые[133].

Тем не менее соседство европейцев и азиатов не только порождало трения и новые формы зависимости, но и открывало перед отдельными группами среди коренного населения новые, привлекательные перспективы. Колонизация Средней Азии усиливала давление на кочевников, побуждавшее их интегрироваться в экономические и административные структуры колониального общества. Колонизаторы, со своей стороны, нуждались в помощи местных посредников, которые действовали бы в их пользу внутри кочевого общества. Поэтому они делали казахов общинными старостами, доверяли им другие посты в колониальной администрации. В то время как широкие слои коренного населения беднели в ходе стремительных социальных перемен, для представителей среднеазиатских элит в этих переменах заключались весьма выгодные шансы[134].

С одной стороны, царская администрация проявляла непреклонную твёрдость, когда дело касалось налогообложения и выжимания ресурсов. Органы власти Российской империи, чьё управленческое искусство и в русских губерниях зачастую не шло дальше этого, неоднократно доказывали, что такой метод позволяет «создавать государство» до известных пределов. При возникновении серьёзных проблем или беспорядков государство посылало в очаги волнений войска, запечатлевая себя в памяти подданных как авторитарную инстанцию[135]. С другой стороны, российская политика отличалась широкой толерантностью к исламской вере кочевников и казахскому обычному праву (адату)[136]. Чиновники полагали, что кочевники не столь «фанатичны», как мусульмане в оазисах Туркестана, и с ними можно договориться. Подобная убеждённость не в последнюю очередь объяснялась тем, что сами русские в конце XVIII в. активно распространяли среди кочевников ислам, надеясь с его помощью сделать их оседлыми и «цивилизовать»[137].

Кроме того, интенсивные контакты с русскими завоевателями рождали дискуссии среди самих казахов. Те из них, кто познакомился с европейскими дебатами о национальном самоопределении и современности[138], на рубеже XIX–XX вв. начали отстаивать идею «казахской нации». Вопреки тому, что часто утверждается в советской историографии, эта небольшая прослойка казахской интеллигенции, обучавшейся и социализировавшейся в русских школах и университетах[139], спорила не об оседлости в принципе, а лишь о том, как лучше всего её добиться. Все сходились на том, что в противном случае «казахская нация», над пробуждением самосознания которой они так усердно трудились, обречена на гибель[140]. Влиятельные предводители казахских кланов придерживались совершенно другого мнения. Они упорно не желали отказываться от кочевничества, считая его неотъемлемым центральным элементом своей идентичности[141]. Реформаторам, при всей их малочисленности по сравнению с остальным населением, выпала на долю важная роль: они составили ядро антиколониальной элиты, которая выступала за национальное самоопределение, модернизацию и преобразование традиционного жизненного уклада. Они основывали газеты, союзы и партии и в хаосе гражданской войны сумели ненадолго привести к власти казахскую партию «Алаш-Орда». В 1920-е гг. многие из них принадлежали к первому поколению видных местных сторонников большевиков[142].

Ни одно из отдельных событий не радикализировало степное общество сильнее, чем восстание казахов в 1916 г., на которое крестьяне-поселенцы ответили массовой резнёй повстанцев[143]. Внешним поводом к восстанию послужил призыв казахов мужского пола в трудовые батальоны на русский Западный фронт, но истинные причины лежали гораздо глубже: обстановку накалили бесконечные конфликты между кочевниками и поселенцами из-за пользования землёй и водой, так же как самодурство и неуважение к местному населению представителей колониальной администрации[144]. Мятеж кочевников в кратчайший срок охватил обширную часть региона. Эпицентром конфликта стало Семиречье, где противоречия между колонистами и колонизированными проявлялись наиболее отчётливо. Сначала казахам удалось нагнать страху на русских. Но уже вскоре русская сторона нанесла массированный военный контрудар, сопровождавшийся жестокой местью славянских поселенцев. Эта реакция унесла во много раз больше человеческих жизней, чем само восстание[145]. Спасаясь от насилия, сотни тысяч казахов бежали в Китай[146].

Но и после разгрома восстания регион не успокоился. Вспышки насилия продолжились, когда революции 1917 г. вылились в Средней Азии в долгую и кровавую гражданскую войну. Большинство представителей казахских элит увидели в крахе самодержавия шанс воплотить в жизнь свои мечты о национальной самостоятельности: они основали партию «Алаш-Орда» как общее движение молодой казахской интеллигенции, которая ставила целью широкую автономию степи в составе России. Октябрьский переворот большевиков в Петрограде предоставил им возможность захватить власть. В декабре 1917 г. члены руководства «Алаш-Орды» образовали правительство, которое в последующие месяцы и годы пыталось удержаться в сумятице гражданской войны.

В Средней Азии, как и на других окраинах империи, большевистская революция была поначалу делом европейцев[147]. Если она и заявляла о себе, то в городах, где большевики располагали мало-мальски достойным упоминания количеством сторонников. В советах, возникавших в течение 1918 г. в крупных населённых пунктах, казахи, как правило, отсутствовали. С точки зрения мусульман, происходило не что иное, как колониальная революция[148]. В хаосе гражданской войны сельское хозяйство повсюду приходило в упадок, царило право сильного. Города грабили деревню. Красные «острова» беззастенчиво кормились за счёт сельских окрестностей, оставляя практически бесправное коренное население на произвол судьбы. В тех районах позднейшего Казахстана, где заправляли красные, в 1918 г. умерли от голода тысячи казахов[149].

Гражданская война в степи приобрела динамику, которая в конце концов привела к падению алашского правительства. С одной стороны, его вооружённые отряды воевали с большевиками в более или менее тесном сотрудничестве с различными белыми генералами и атаманами. С другой стороны, его политические представители несколько раз безуспешно вели с Лениным и Сталиным переговоры об условиях казахской автономии в составе будущего советского государства. С конца 1918 г. стало ясно, что большевики выиграют гражданскую войну, и все больше казахов переходило в их лагерь. В конечном счёте и несчастные руководители «Алаш-Орды» вынуждены были подчиниться большевикам[150]. Формально их государство прекратило существование в марте 1920 г. Отныне хозяевами степи — по крайней мере, номинально — сделались представители советской власти[151].

В августе того же года большевики образовали Киргизскую Автономную Советскую Социалистическую Республику, которая в основном охватывала территорию государства «Алаш-Орды». Её столицей вначале был Оренбург. Из этой республики и частей возникшей уже в 1918 г. Туркестанской АССР в ходе национального членения Средней Азии в конце концов в 1925 г. получилась Казахская АССР. Так как область вокруг Оренбурга после долгих препирательств отошла к РСФСР, столицей новой республики стала лежащая в самом сердце её земель Кзыл-Орда, а с 1929 г. — Алма-Ата[152]. Но административное деление огромной территории явилось лишь первым шагом на длинном пути к утверждению советской власти в степи. Процесс этот занял много лет и стоил больше миллиона человеческих жизней.