Киндлер Р. Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане

«Если раньше мы вынуждены были искать бандитов, то сейчас ищут они нас» — фрагментированная гражданская война

А.Ф. Попков, первый секретарь Гурьевского райкома (крайний запад Казахстана), испытывал страх. В августе 1931 г. он писал своему политическому наставнику, члену ЦК Е.М. Ярославскому: «Картина развития бандитизма сейчас такова, что в Мангиставском районе (полуостров Бузачи и Мангышлак) так называемые адаевцы объединились три рода, и только один род — четвёртый — стоит нейтрально, район же имеет около 50 тысяч кочевого населения. Эти враждебно настроенные к нам насчитывают в среднем 17–20 тысяч. Если раньше мы вынуждены были искать бандитов, то сейчас ищут они нас»[747]. Заместитель председателя СНК КАССР Кулумбетов, инспектировавший район в то же время, соглашался с Попковым. По его мнению, доля «антисоветски» настроенного населения доходила там даже до 60%[748]. Повстанцы нападали на колхозы, предприятия и кооперативы. Несколько раз они атаковали Форт-Александровский — важнейший пункт на полуострове Мангышлак у Каспийского моря; его с трудом удерживали красноармейцы и добровольцы. Для известных коммунистов поездки в степь стали смертельно опасными.

Ещё в апреле 1930 г. в одном докладе К.Е. Ворошилову о положении в западном Казахстане говорилось, что советская власть и партийные организации сохранились там лишь в крупных населённых пунктах, а в обширных районах от Тургая до Аральска на сотни километров нет ни того ни другого[749]. За год ситуация только ухудшилась, потому что отдельные казахские роды вступили в союз с туркменами-йомудами, с которыми раньше много лет враждовали[750]. Теперь бывшие противники, объединив силы, боролись против большевиков и в Туркмении, и в Казахстане[751], что чрезвычайно встревожило партийных работников. «Бандитизмом охвачена вся восточная часть Каспийского побережья вглубь на 350–500 километров, включая и Туркмению», — указывал Попков[752]. Положение «невероятно обострилось», вторила ему внутренняя докладная ОГПУ в августе 1931 г.[753]Большевики потеряли контроль над значительной частью западно-казахской степи.

События в западном Казахстане были частью спровоцированной коллективизацией гражданской войны, которая в 1929–1931 гг. сотрясала почти всю советскую деревню[754]. В большинстве регионов очаги сопротивления имели ограниченный радиус и не представляли серьёзной опасности для советского строя. Но в некоторых местах — на Кавказе, Украине, в Средней Азии — дело обстояло иначе. Там шли такие ожесточённые столкновения, что кое-где на кону стояло дальнейшее существование власти Советов[755].

До сих пор эти вооружённые конфликты интерпретировались как противостояние между государством и его населением, из которого коммунисты в конечном счёте (правда, с большим трудом и с применением всех имеющихся средств) вышли победителями. Тезис «государство против собственного народа» доминировал в исследовательских работах. Разногласия вызывал главным образом вопрос о роли тех, кто брался за оружие. Действительно ли «бандитов» подстрекали «антисоветские элементы», как утверждали советские авторы? Можно ли, подобно некоторым среднеазиатским историкам после 1991 г., расценить эти вспышки насилия как антиколониальное восстание или «национально-освободительную борьбу»? Или речь идёт о сопротивлении крестьянских и кочевых обществ натиску коллективизации, направленном на сохранение «традиционного» жизненного уклада?[756]

Попытка свести все мотивы насильственных действий к одному-единственному затушёвывает больше, чем проясняет. То же самое относится к предположению, что мишенью всех форм сколько-нибудь организованного насилия непременно служили мероприятия и представители советского государства, то есть имело место спланированное «сопротивление». Ни мотивы отдельных творцов насилия, ни его эскалацию невозможно объяснить, говоря только о «сопротивлении». Вообще государство может быть отправной точкой насильственных действий лишь там, где оно присутствует в лице своих представителей и способно навязывать свою монополию на применение силы[757]. Среди кочевников подобное наблюдалось далеко не всегда и не везде. Поэтому представляется более разумным рассматривать различные уровни противостояния как фрагментированную гражданскую войну: не дихотомичный конфликт двух более или менее чётко отделённых одна от другой групп, а постоянно тлеющую внутреннюю войну, в которой разные лица и группировки преследуют ограниченные цели и применяют насилие с переменной интенсивностью[758].

Большинство «повстанцев» не думали о свержении власти большевиков, ставя себе локальные задачи. Мало кого из них интересовали абстрактные политические концепции. Кочевники и крестьяне чаще всего следовали «консервативной линии». Прежде всего они сражались за сохранение своей непосредственной среды обитания. Их заботили конкретные проблемы владения пашнями, пастбищами и стадами, они жаждали платить как можно меньше налогов и не хотели вступать в колхозы. Степняки к тому же старались уберечь традиционные социальные порядки, всё сильнее трещавшие под беспрерывным натиском коммунистов[759].

Правда, не все казахи преследовали реставрационные цели. Многие в своё время приветствовали экспроприацию баев, поскольку выигрывали от передела конфискованного скота. Некоторые сумели воспользоваться возможностями, которые предоставлял советский аппарат с его вечным кадровым голодом. Но теперь множество былых счастливчиков снова очутилось среди тех, кто в таких ситуациях образует главное ядро сопротивления, — молодых людей, чьи шансы на социальное продвижение под угрозой[760]. Они встали в первых рядах широкого альянса внутри казахского общества, которое, презрев социальные и поколенческие различия, солидаризировалось перед лицом фундаментальной опасности — коллективизации и реквизиций.

Столкнувшись с необходимостью проводить коллективизацию и организовывать заготовки хлеба и скота, местные советы и партячейки часто демонстрировали полную несостоятельность. Там, где население бралось за оружие, слабые институты советского государства по большей части распадались. Кого-то из проводников коммунистической политики сажали под замок, кого-то убивали, кто-то сбегал; немалое число примыкало к разъярённому народу. Исчезновение коммунистов не создавало вакуума власти, требующего «заполнения»: люди организовывались по традиционным схемам. Фундаментальная угроза в виде сталинской «революции сверху» не подорвала, а усилила позиции и авторитет местных элит. Во время кризиса население объединилось вокруг них, надеясь, что лица, обладающие ресурсами, связями и весом, помогут ему спастись от надвигающейся катастрофы[761].

Решимость, с какой крестьяне и кочевники воспротивились их политике, большевики объясняли неустанными происками «классовых врагов». Поскольку похожие формы протестного поведения стали заметны во всех регионах СССР примерно в одно и то же время, они не сомневались, что имеют дело с хорошо организованными противниками. Врагов советской власти надлежало выявлять и уничтожать. ПП ОГПУ в Оренбургском округе С.А. Бак[762] ещё в мае 1929 г. писал своему начальнику, заместителю председателя ОГПУ Г.Г. Ягоде[763]: «Сейчас, к нашему стыду, во многих районах авторитет попа и муллы куда выше, чем авторитет местной партийной ячейки и сельсовета»[764]. Подобные наблюдения убеждали партийцев, что они окружены врагами, с которыми следует бороться всеми средствами. Число врагов, вместо того чтобы уменьшаться в результате борьбы, постоянно увеличивалось, но это соответствовало логике системы, ставившей во главу угла перманентное обострение и эскалацию общественных процессов[765]. Усиливающееся сопротивление в сёлах и аулах подтверждало и теоретические положения, и опыт прежних кризисов[766]. Когда начались столкновения, разные формы открытого сопротивления сыграли коммунистам на руку: тех, кто под растущим нажимом взял в руки оружие, можно было идентифицировать как «антисоветские элементы», подсчитать, изолировать и разгромить[767].

Поскольку коммунисты исходили из того, что «социалистическое преобразование деревни» не может не вылиться в «классовую борьбу», сопротивление сельского населения их сначала не обеспокоило. Скорее, их раздосадовало бы его отсутствие. В феврале 1930 г. несколько главных партийных деятелей Средней Азии собрались в Москве, чтобы оправдаться перед ЦК за невеликий прогресс в деле колхозного строительства. Когда председатель Средазбюро Зеленский докладывал о положении в Узбекистане, между ним, Сталиным и Молотовым завязался диалог, который ясно показал, каких результатов ждало от кампании коллективизации московское руководство:

Чуть попозже Молотову уже не было бы нужды задавать такие вопросы. Всю Среднюю Азию сотрясла волна насилия. Восстания озлобленных крестьян и кочевников вспыхивали в каждой республике. Функционерам, желающим остаться в милости у Сталина, теперь следовало первым делом отчитываться о достижениях в «борьбе с бандитизмом». Наличие во многих регионах десятков тысяч противников не обязательно шло коммунистам во вред — уничтожая этих «врагов», они доказывали свою бдительность и активность. В известном смысле подобная практика предвосхищала попытки региональных руководителей обезопасить себя во время массовых репрессий 1937–1938 гг.: чем больше врагов они выявляли, тем лучше могли продемонстрировать верность и преданность. Голощёкин не хуже других знал, чего ждут от него в Москве, и без устали рапортовал об успешных действиях казахского ОГПУ против «бандитов»[769].

Большинство восстаний начиналось в тот момент, когда население аула или района прямо сталкивалось с посланцами из центра и осознавало, что значит для него выполнение их распоряжений. Кочевники и крестьяне чувствовали непосредственную угрозу для себя, и вскоре из отдельных, обусловленных конкретными обстоятельствами насильственных актов развивались массовые движения под предводительством влиятельных старейшин. Когда жители Казалинского района в начале сентября 1930 г. увидели, что районный план хлебозаготовок невыполним, поскольку на 90 тыс. пудов превышает реальный урожай, бай Кулумбетов организовал 400 чел., которые открыли в аулах охоту на уполномоченных и большевистских функционеров. С вооружением у них дела обстояли плохо: они имели в своём распоряжении всего около 50 охотничьих ружей и 2 револьвера, а в остальном приходилось довольствоваться самодельным холодным оружием. Тем не менее количество бойцов быстро увеличилось до 1000 чел. Встревоженные коммунисты создали в Казалинске штаб, который, явно стараясь выиграть время, предложил мятежникам переговоры о капитуляции. Но требования большевиков сдать оружие и выдать зачинщиков кочевники сочли неприемлемыми[770]. Части Красной армии сумели разгромить повстанцев за несколько дней; в докладе о подавлении восстания говорилось: «Разбежавшиеся по камышам джигиты возвращаются в свои аулы. Жизнь в этом районе принимает нормальный порядок»[771]. Среди пленных бойцов оказался один русский (очевидно, крестьянин). На допросе он заявил, что в восстании виновато не население, а те, кто проводит хлебозаготовки[772].

Примерно так же разворачивались события в Аккульском районе, где восстание началось в апреле 1930 г. с избиения уполномоченного по хлебозаготовкам разъярённой толпой в одном из аулов. Эта новость разнеслась быстро, и чуть позже больше тысячи человек, в том числе триста вооружённых всевозможным «примитивным оружием», напали на Аккуль, полностью разрушив посёлок. Местное партийное руководство к тому моменту уже обратилось в бегство, так что на пути у толпы никто не встал. Предводители кочевников раздали конфискованный хлеб и объявили восстание завершённым. Для поддержания порядка они выбрали комитет из пяти человек. Весть о «победе» облетела аулы. Но такое положение длилось недолго. Согласно сводке ОГПУ, с приходом красноармейской части советская власть была восстановлена[773].

Разгром райцентра в припадке необузданной ярости, бегство коммунистов и возвращение отобранного имущества явно полностью удовлетворили аккульских кочевников. Такие стихийные вспышки насилия, локальные и преследующие ограниченные цели, по большей части характерны для сопротивления коллективизации в Казахстане. Как только путь мятежникам преграждала превосходящая сила, они отступали в свои аулы. Их интересы не выходили за пределы непосредственного окружения и повседневных забот. Правда, никто не мог дать гарантию, что они не возьмутся за оружие снова по аналогичному поводу или не скооперируются с другими повстанцами, и данное обстоятельство, с точки зрения большевиков, представляло серьёзную опасность. Поэтому сотрудники ОГПУ неутомимо выискивали подстрекателей и организаторов подобных беспорядков. А поскольку чекисты всегда боялись проглядеть врага, то предпочитали перегнуть палку[774].

Вечная обеспокоенность тем, как поступит другая сторона, в известной мере роднила кочевников и коммунистов. При определённых условиях беспокойство или страх не заставляет людей фаталистически ждать, что будет (с ними), а ведёт к эскалации насилия. Не зная намерений противника, люди пытаются обеспечить себе безопасность собственными действиями. Как показал Юрг Хельблинг, группы часто прибегают к насилию потому, что считают слишком рискованным дожидаться акций противника[775]. Мир, сказал однажды Петер Вальдманн, «рождается в результате осознанного и желаемого сторонами консенсуса», тогда как насилие в основном воспроизводит себя само[776]. Возможно, ещё и поэтому восстание показалось целесообразным казахам Казалинского района. В их положении — перед лицом абсурдно высоких норм хлебосдачи и беспощадности коммунистов — выжидание и переговоры помочь уже не могли.

Вспышками насилия казахи показывали, что они — не пассивные объекты устроенной государством экспроприации. Говоря словами социолога Дирка Беккера: «Тот, кто решается на насилие, остаётся в игре и заставляет считаться с собой при следующих ходах»[777]. Вместе с тем здесь, видимо, проявляли себя специфические стороны крестьянской морали, которая, по наблюдениям Вальтера Шперлинга, не чуралась «дозированного» насилия, причём не обязательно направленного против государственной или иной власти[778]. Но если, например, в русской деревне XIX в. и крестьяне, и представители государственной власти мирились (по большей части) с насилием, которое не выходило из-под контроля и не преступало определённых границ, то большевики гораздо жёстче реагировали на любые признаки строптивости кочевников.

Более или менее стихийные взрывы «народного гнева» представляли досадную, но довольно легко решаемую проблему. Куда больше неприятностей доставили чекистам несколько хорошо организованных восстаний. Во всех районах Казахстана исламское духовенство, влиятельные клановые старейшины и сторонники эмигрировавших ветеранов антисоветского сопротивления призывали к «священной войне» против большевиков. Требовали они одного и то же: прогнать коммунистов, создать ханства, ввести в действие шариат, распустить колхозы, вернуть конфискованные имущество и скот законным владельцам. И обещания их звучали похоже: дескать, помощь из-за границы вот-вот придёт, власти большевиков скоро настанет конец, восстания уже начались по всему Советскому Союзу.

Подобные заявления, которые не поддавались проверке, но слушателям могли казаться правдоподобными, входили в стандартный репертуар тех, кто агитировал за сопротивление[779]. Но не только предводители мятежа распространяли такого рода спекуляции. В этом принимал участие чуть ли не каждый. Масса слухов и вестей, которые опровергали друг друга не реже, чем подкрепляли, отражала растерянность населения в ситуации коренного перелома, вызванного коллективизацией[780]. Слухи особенно процветают в «обществах, охваченных страхом», там, где люди не уверены ни в собственном положении, ни в собственном будущем[781]. Часто эти ненадёжные сведения представляли собой вообще единственную доступную информацию, причём во многих местах не только для кочевников, но и для коммунистов, поскольку коммуникационные системы советского государства, и так находившиеся в плачевном состоянии, во время беспорядков полностью выходили из строя[782].

На севере Каракалпакии[783] организаторы сопротивления в конце дета 1929 г. отправились по аулам, информируя клановых старейшин о своих планах. Они утверждали, что оружия у них достаточно и число их сторонников постоянно растёт. А главное, они поддерживают связь с Джунаид-ханом, скрывающимся в Афганистане, и заручились его поддержкой[784]. Ссылка на Джунаид-хана, известного и влиятельного противника большевиков, который прославился как предводитель басмачей в Средней Азии[785], вероятно, убеждала местные элиты в Каракалпакии, что дело повстанцев не обречено на проигрыш с самого начала и его стоит поддержать[786].

Склонив на свою сторону местных заправил, зачинщики восстания приступили к делу. 27 сентября 1929 г. группа из тридцати с лишним вооружённых конников прискакала в Тахтакупыр — административный центр района на северо-западе Каракалпакской АО. На базаре они призвали население вместе с ними разгромить посёлок и уничтожить русских. Больше сотни человек, вооружившись кольями, присоединились к ним. Бунтовщики врывались в здания советских организаций, разнося там всё в пух и прах. Они срывали со стен портреты советских руководителей, расстреливали их и глумились над ними. Портреты Маркса и Ленина были выкинуты на улицу и растоптаны конями[787]. За насилием над вещами и символами советской власти последовали нападения на европейцев и всех, кого подозревали в сотрудничестве с коммунистами. Нескольких функционеров и служащих советских учреждений, как русских, так и представителей коренного населения, избили и убили. Палачи действовали по наводке жителей посёлка, указывавших на потенциальные жертвы. Особенно зверски они обошлись с аульными корреспондентами местной газеты, которым перед казнью отрубали правую руку и вырывали язык[788]. Татарин Ланшаков чудом избежал смерти. Хотя он наглядно продемонстрировал распалённой толпе, что обрезан и, следовательно, является мусульманином, на него всё равно накинулись и избили до потери сознания, потому что кто-то крикнул, что он русский. Русских женщин и девушек истязали и насиловали[789].

ОГПУ заранее знало о планах повстанцев и стянуло на этот случай в Тахтакупыр вооружённых людей, но их выманили из посёлка ложной информацией, будто мятежники собрались в окрестностях[790]. Только через полтора часа после начала бунта отряд явился в посёлок, подавил беспорядки и арестовал зачинщиков[791].

В последующие месяцы несколько функционеров лишились постов и предстали перед судом. Расследование проводили и казахское партийное руководство, и ОГПУ. Вдобавок московский ЦК прислал комиссию во главе с А.П. Гричмановым, чтобы составить собственное представление о тахтакупырских событиях и их причинах[792]. В январе 1930 г. Гричманов доложил на заседании крайкома о результатах своей работы. Его вердикт был столь же предсказуемым, сколь уничтожающим. «Классовый враг», заявил он, воспользовался «перегибами» и «ошибками» в ходе заготовок и раскулачивания. Аппарат «загрязнён» и нуждается в срочной чистке. ОГПУ приняло совершенно недостаточные меры, чтобы предотвратить нападение, хотя множество сведений указывало на обострение положения. Директивы крайкома не соответствовали обстановке в Каракалпакии, а коммунисты области ограничивались тем, что «механически» копировали указания центральных органов[793].

Партийная и чекистская верхушка Казахстана соединёнными силами попыталась отразить атаку Гричманова. Чекист Альшанский категорически отмёл адресованное его организации обвинение в халатности. Совсем напротив: она не только заблаговременно выяснила планы заговорщиков, но и некоторых арестовала. События 27 сентября — это попытка остальной части «контрреволюционной организации» реализовать программу действий, которую наметила задержанная ОГПУ центральная группа. Поэтому в Тахтакупыре произошло не восстание, а просто беспорядки. К тому же мятежники входят в антисоветскую сеть, которая охватывает всю Среднюю Азию и управляется из-за рубежа, главным образом из Афганистана[794].

Голощёкин, отвечая на упрёк по поводу игнорирования казахским руководством проблем автономной области, заверил, что Каракалпакии уделяется все больше внимания. Некоторые ошибки он в своём выступлении признал, но в главном был непреклонен: не может быть и речи о том, будто во время хлебозаготовок допущены какие-либо перегибы. «Наоборот, в области заготовок хлеба можно говорить о недогибах… Надо было там пройтись самой жёсткой усиленной заготовкой хлеба у байской зажиточной верхушки», — настаивал секретарь крайкома. «Этого они не сделали», — добавил он, имея в виду каракалпакских коммунистов. Сама мысль о смягчении репрессий казалась Голощёкину нелепой («Это же, товарищи, чепуха!»). В условиях Каракалпакии, по его мнению, «нужно было и нужно значительно больше и крепчайшим образом ударить по баю-полуфеодалу»[795].

Своей неуступчивостью Голощёкин сигнализировал как казахским, так и московским товарищам, что не намерен сворачивать с избранного курса на массовые репрессии. В январе 1930 г. партийный руководитель Казахстана был твёрдо убеждён, что непреклонная суровость поможет преодолеть любые проблемы[796]. И полагал, что все необходимые материальные и кадровые ресурсы у него для этого есть. Альшанский и Голощёкин на упомянутом заседании в очередной раз недвусмысленно дали понять, как надо справляться с «непокорностью»: устранять не причины сопротивления, а его инициаторов.

Восстания не прекращались. В начале 1930 г. некий Асадулла Ибрагим[797] объявил, что идёт «священная война» и люди везде поднимаются против большевиков. В своей борьбе они не одиноки, это лишь часть широкого движения, уверял он слушателей: «Советской власти повсеместно приходит конец. По всей стране идут восстания. К нам на помощь придут войска из Афганистана. Советская власть пала не только в Средней Азии, но даже рядом, в Туркестане и Чимкенте»[798]. В аулах вокруг Сузака его призывы падали на благодатную почву. В районе формировались повстанческие отряды под командованием Султанбека Шолакова[799]. Как выяснило позже ОГПУ, Шолаков и его последователи тщательно спланировали свою операцию. Они воспользовались тем, что советские учреждения в районе существовали чисто формально, большинство из немногочисленных местных коммунистов смотрели на подготовку к восстанию сквозь пальцы, а вся районная милиция состояла из заговорщиков[800]. Поэтому, вынуждены были с досадой констатировать чекисты, среди местных товарищей не нашлось никого, кто активно противодействовал бы мятежникам или, по крайней мере, уведомил о них компетентные органы. Более того, когда восстание вспыхнуло, партийная организация оказалась «полностью деморализована». Коммунисты-казахи, державшиеся раньше в стороне, теперь переходили к мятежникам, которые, со своей стороны, гарантировали им безопасность[801].

Ранним утром 7 февраля 1930 г. больше 400 повстанцев прискакали верхом в Сузак. Там они соединились с членами своей группировки, которые уже несколько дней пробирались в село, вербуя там союзников. Всё мужское население Сузака, как говорилось позже в одном из докладов, раздобыв «примитивное оружие», вступило в «банду»[802]. Первым делом толпа освободила нескольких арестованных, затем бунтовщики ворвались в здания государственных и партийных органов, разгромили их, сожгли все документы. По меньшей мере 24 чел. — в основном коммунисты — были «зверски замучены до смерти»[803].

В отличие от похожих предприятий, когда бойцы быстро покидали захваченные населённые пункты, повстанцы попытались закрепиться в Сузаке. Шолаков, объявленный «ханом», собрал вокруг себя совет из двадцати человек, которому предстояло вершить судьбу общины. Самыми злободневными задачами являлись набор новых войск и производство оружия и боеприпасов, чтобы подготовиться к ожидаемой атаке красных отрядов. У повстанцев имелись не только подробные мобилизационные планы, но и мастерская по изготовлению винтовок и патронов. В то же время они разослали людей по близлежащим аулам — добывать оружие и склонять население к сотрудничеству.

Султанбек Шолаков начал своё недолгое правление с ряда публичных демонстраций, призванных показать, что власти коммунистов и европейцев настал конец. Над 15 партийными работниками и служащими советских учреждений устроили показательный суд. Тех, кто не соблюдал заветы шариата или одевался «по-европейски», прилюдно высекли[804]. Известных коммунистов заставили пройти по селу с белыми флагами, у всех на глазах читая молитвы. Похожие сцены разыгрывались и в нескольких аулах под Сузаком[805]. Белый цвет имел в этой связи особое значение. С одной стороны, он символизировал оппозицию повстанцев «красным». С другой стороны, в культурах Средней Азии, и особенно у кочевников, он считался цветом власти и элиты[806]. Таким образом, вынужденное шествие коммунистов под белыми флагами перед местными жителями наглядно подтверждало поражение красных и их символическое подчинение власти хана.

Новый правитель Сузака был набожным мусульманином, во всех своих действиях руководствовался нормами шариата, а обращения к населению облекал в религиозную форму. «Теперь же наступила пора защищать религию, — гласило, например, одно из распространявшихся им воззваний. — Каждый из вас или же агитацией, или же достоянием-скотом, или же собственной силой должны помочь в деле уничтожения и превращения существующей бедноты в светлое солнце; ибо в этом залог нашего благополучия в двух мирах, и бог в этом поможет»[807].

Чекисты отмечали, что жители Сузака явно ничего не имели против Шолакова и его людей, наоборот: бойцов радушно встречали и снабжали всем необходимым. Видимо, объясняли коммунисты позже, тут сыграли свою роль националистические и религиозные лозунги, а также «провокационные слухи» о возникновении ханств в других регионах[808]. В окрестных аулах, подконтрольных повстанцам, им могла добавить популярности раздача населению конфискованного скота и хлеба.

Через девять дней, 14 февраля 1930 г., правление Шолакова закончилось кровавой баней. Из Ташкента к Сузаку перебросили курсантов военного училища, которые взяли село за несколько часов. Более 300 повстанцев, включая «хана» и его ближайших соратников, погибли, ещё столько же попало в тюрьму[809]. У атакующих насчитывалось всего трое раненых. По мнению политотдела Среднеазиатского военного округа (САВО), который составил итоговый доклад о событиях, «быстрота и решительность действий отряда произвела огромное впечатление среди населения». «Население, — уточняли авторы доклада, — спряталось по кибиткам и не показывалось. Каждая кибитка была украшена красными флагами. После, уже несколько освоившись, население, вплоть до стариков, ходило с красными повязками и кричали: «Бога нет, я комсомол»… Характерно отметить, что точно так же кричали и группа бандитов, не выдержавшие натиска»[810]. Чтобы снова взять ситуацию под контроль, сразу после низвержения Шолакова из «остатков партячейки», бойцов добровольческого отряда и работников райисполкома был создан «революционный комитет» для управления делами района на первое время. Восстания в Сузаке и других регионах, в частности в западном Казахстане, обеспокоили партийцев. «Советизация аула», совершенно очевидно, потерпела полный провал. Но кроме призыва активистов на местах к революционной бдительности большевики мало что могли предложить для привлечения населения, особенно в кочевых районах, на свою сторону[811].

Повстанцы, занимавшие крупные посёлки и города, не представляли для красноармейцев серьёзной проблемы. Иначе обстояло дело в степи, где кочевники благодаря своей мобильности и знанию местности являлись крайне опасными противниками. Они могли в любую минуту рассыпаться на мельчайшие группы, которые трудно было преследовать и задержать. Чем больше казахов примыкало к таким свободным формированиям, тем сильнее нервничали коммунисты. Весной 1930 г. восстания приняли угрожающие масштабы, и коммунистические руководители в Алма-Ате перед лицом нескончаемых налётов «бандитов» и постоянно вспыхивающих заново конфликтов стали искать помощи. Они то и дело просили у САВО[812] и даже лично у Сталина для борьбы с кочевниками больше войск, автоматическое оружие, а главное — самолёты. Чтобы справиться с набирающим обороты повстанческим движением, указывали они, нужны хорошо обученные солдаты и превосходство в военной технике. Без пулемётов, с которыми один человек способен остановить большую толпу, и самолётов, позволяющих отслеживать перемещения в степи, подавить восстания будет невозможно[813].

Голощёкин лично обивал пороги в Москве, чтобы мобилизовать дополнительные силы[814]. Прежнюю практику применения против повстанцев добровольческих отрядов пришлось признать неудачной. Противник довольно легко уничтожал их ввиду недостаточной боевой подготовки добровольцев. К тому же коммунисты из этих так называемых комотрядов нередко при первой же возможности капитулировали перед «бандитами» и переходили к ним вместе со своим оружием. Таким путём, например, мятежникам Кзыл-Ординского округа достался пулемёт. В этой связи казахское партийное руководство предупреждало Сталина, что в ближайшем будущем ситуация вряд ли изменится, если не принять меры: «Крайком ставит ЦК в известность, что борьба с бандитизмом затрудняется отсутствием в Казахстане регулярных частей РККА. Обещанная организация дивизионов ОГПУ в Сырдарьинском, Актюбинском и Кустанайском округах до сего времени не осуществлена… Просим ускорить формирование частей на территории Казахстана»[815].

Такие просьбы имели под собой основания. Упомянутый выше Попков не оставлял сомнений в драматичности положения летом 1931 г.: «Есть случаи, когда целые наши отряды оказывались уничтожены (Туркмения, Жилая Коса)… Вывод отсюда таков, что для укрепления нашей мощи нужна сила, даже ввод частей Красной армии и до присылки партийных сил, и это делать нужно возможно скорей, а иначе будет поздно»[816]. Однако поставке оружия и выделению войск очень мешали конфликт полномочий и отсутствие инфраструктуры[817]. Кроме того, снабжение красноармейских частей зачастую оставляло желать лучшего. Бойцам приходилось обеспечивать себя верховыми животными и провизией за счёт местного населения, которое было этим «недовольно», как эвфемистически выразился один партсекретарь из Кармакчинского района в письме Голощёкину, не забыв добавить, что борьбу с «бандитами» сложно будет вести без дополнительной финансовой и материальной помощи[818].

Особой помехой для эффективных действий против кочевников служило отсутствие надёжной связи. Поскольку бои часто шли на территории, не уступающей размерами какому-нибудь европейскому государству средней величины, армейским частям нужно было контактировать, обмениваясь информацией о собственном положении и о позициях противника. Однако, жаловались военные, оперативного контакта между отдельными частями нет и быть не может, поскольку оснащение войск полевыми рациями не предусмотрено. Поэтому невозможно отдавать приказы частям, действующим небольшими группами в пустынях и степях. Здесь необходимы рации, которых не имеется, и самолёты, которых не дают, несмотря на неоднократные просьбы[819]. Когда самолёты всё-таки применялись, возникали другие проблемы. Если на земле не всегда удавалось понять, кому принадлежат те или иные конные группировки, то с воздуха тем более. Офицеры, стараясь помочь лётчикам опознать своих, придумывали разные знаки, которые следовало подавать с помощью платков и шинелей[820].

Против повстанцев выставляли сравнительно небольшие контингенты войск. Так, в распоряжении начальника особого отдела ПП ОГПУ в Казахстане Белоногова, которому поручили подавить сопротивление в западном Казахстане, находилось всего около 400 чел., сотрудников ОГПУ и добровольцев[821]. Поскольку им противостояли тысячи казахов, Белоногов затребовал подкрепление из Казахского национального кавалерийского дивизиона. Помимо того что это соединение представляло собой одно из немногих формирований Красной армии, дислоцированных в Казахстане, его бойцы нужны были Белоногову и по другой причине: в дивизионе служили в основном казахи. Участие в борьбе с повстанцами слишком большого количества «славян», опасался чекист, вызовет у местных жителей отрицательную реакцию и будет подталкивать их к отпору[822]. Тем не менее в Казахстан постоянно перебрасывали части из других советских республик. ОГПУ в том числе командировало туда войска из Азербайджана и со Средней Волги, сражавшиеся с казахами с переменным успехом[823]. Особая роль выпала курсантам из Ташкента, которых задействовали по всей Средней Азии, например в Сузаке[824].

В степных условиях выдержать вооружённые конфликты могли только группы, располагавшие постоянной возможностью раздобыть воду. Беспрепятственный доступ к водным источникам имел важнейшее значение прежде всего потому, что «повстанцы» часто представляли собой большие объединения кочевников, пустившихся в бега вместе с семьями и стадами. Без воды эти медленно кочующие группы были обречены на гибель. Потому самые ожесточённые сражения происходили у источников и колодцев. Повстанцы здесь окапывались, пытаясь отстоять жизненно необходимые им ресурсы[825]. Войска Красной армии и ОГПУ, пользуясь этим обстоятельством, специально проводили операции возле колодцев и оазисов, чтобы втянуть повстанцев в бой и заставить сдаться[826].

У кочевников было мало огнестрельного оружия. Большинство своих винтовок-трёхлинеек и револьверов они обычно отбирали у милиционеров или захватывали в мелких стычках. Помимо того, в ход шли охотничьи ружья и устаревшие модели времён Первой мировой или гражданской войны[827]. Чтобы драгоценные винтовки и ружья применялись как можно эффективнее, лучшее оружие доверяли лучшим стрелкам. Основная масса воевала пиками, копьями, топорами и саблями[828]. Перед боем люди разбивались на сотни, которые, в свою очередь, состояли из более мелких отрядов под командованием опытнейших бойцов. Как только кто-то получал хотя бы пустячное ранение, остальные забирали у него оружие и патроны, чтобы те не попали в руки врагу. Кочевники старались не вступать в сражения, ограничиваясь налётами и засадами. Если избежать столкновения не удавалось, они окружали противника, делая ставку на численное превосходство. Банды, докладывали военные, начали действовать совместно, большими массами. Они совершенно правильно оценили психологическое воздействие массы на маленькие красноармейские отряды и вдобавок используют к своей выгоде стадное чувство толпы, которая инстинктивно подчиняется отдельным предводителям и заражается их личным примером[829]. Впрочем, кочевники не только давили коммунистов массой: прекрасное знание местности давало им ещё одно преимущество, позволяя совершать и более сложные военные манёвры. Да и лошади у них были лучше, чем у большевиков. «Бандитские отряды именуют себя белой армией, хорошо вооружены, имеют командиров и ведут бой по всем правилам военного искусства, т.е. роют окопы, устраивают в горах засады. Наши же отряды по сравнению с ними ничтожны по численности и плохо к тому же знакомы с местностью, где безводная пустыня часто пугает смертью кроме боя», — писал Попков[830].

Увлечённые запущенной ими самими динамикой, коммунисты не замечали, как помогают раскручивать спираль эскалации. Насилие приобрело такие масштабы, что большевистская власть во многих местах зашаталась. В условиях продолжающихся годами волнений, в которых активно участвовали десятки, если не сотни тысяч человек[831], и вооружённых конфликтов, превращавших порой целые регионы в театр военных действий[832], коммунисты, по крайней мере временами, были вынуждены уходить в оборону[833].

«Ожесточение с обеих сторон дошло до предела», — говорилось в одном докладе о положении в степи весной 1930 г. Повстанцы дрались с мужеством отчаяния, а среди солдат ходили слухи о безмерной жестокости казахов: дескать, раненых они в плен не берут, всех пленных убивают, и в первую очередь «туземцев», над трупами земляков глумятся, отрезая им носы и половые органы и вспарывая животы, а во время последних боёв сожгли на костре догола раздетые тела убитых и вместе с ними двух тяжело раненных[834]. Сражались повстанцы яростно, многие не желали складывать оружие, даже когда битва уже была проиграна, и это, наряду с плохим вооружением, одна из причин их непропорционально больших потерь. Так, красноармейцы, настигшие 24 июня 1931 г. в местности Усть-Урт «банду» из 500 чел., 75 из них убили и больше 30 взяли в плен. Сами они при этом потеряли, как указано в донесении, трёх человек — двух солдат и начальника Гурьевского горотдела ОГПУ Фетисова[835].

Превращению насилия со всех сторон в беспредел способствовали события наподобие тех, что разыгрались в Шетском районе. Здесь чекисты в назидание населению публично казнили пленных повстанцев. Несколько сотрудников ОГПУ в апреле 1931 г. отправились по аулам, где расстреливали как беглых заключённых из Карлага, так и лидеров восстания, которое сотрясало район в марте[836]. Правда, даже по меркам ОГПУ эти люди хватили через край. Виновные были арестованы и вынуждены отвечать за свои дела перед бывшими коллегами[837]. В других местах агенты спецслужб пробовали совершать покушения на видных повстанцев. Подобную операцию удачно провернуло ОГПУ в Каракалпакии, сумевшее внедрить двух сотрудников в группировку некоего Клычбая. В ноябре 1929 г. товарищ Мархабай Уразымбетов и ещё один чекист получили задание завоевать доверие Клычбая, добиться, чтобы их приняли в его группировку, и, наконец, убить его. План чуть не провалился в самом начале. Когда оба агента пожелали вступить в банду, Клычбай вдруг засомневался и хотел отдать их другому влиятельному мятежнику[838]. Чтобы сделать легенду агентов убедительнее, ОГПУ арестовало нескольких родственников обоих, подвергло бойкоту их семьи и конфисковало часть их имущества. Недоверчивый Клычбай убедился, что имеет дело с единомышленниками, и принял их к себе. Но удобный случай представился диверсантам лишь через несколько месяцев. Однажды ночью в начале марта 1930 г. они прикончили шестерых главарей «бандитов», включая и Клычбая, а в доказательство успешного исполнения миссии предъявили начальству отрезанные головы своих жертв[839].

Учитывая специфические условия войны в степи, решение Уразымбетова показать заказчикам головы заказанных вполне логично. Большинство врагов, которые, по мнению большевиков, их окружали, если и обнаруживали себя, то поступками, в противном случае оставаясь невидимками: это обычные скотоводы, крестьяне или члены партии, становившиеся «врагами» в большевистском понимании лишь во время и в результате коллективизации. Составить чёткое представление о себе позволяли только предводители и вдохновители, такие люди, как легендарный Ибрагим-бек[840], влиятельный Джунаид-хан или Клычбай в приведённом примере. Поэтому большевикам было важно получить их головы в самом прямом смысле слова и предъявить их. Демонстрация мёртвого тела врага помогает утвердиться в собственной власти[841] и, можно добавить в данном случае, внушить себе, что ты всё ещё в состоянии «достать» вечно ускользающего противника. Михаэль Рикенберг указывал к тому же, что посредством определённых форм насилия (например, уродуя тела убитых врагов) противники заставляют друг друга признать себя равными — не по целям или положению, а по возможностям применения насилия[842].

Чем дольше продолжались волнения и бои, тем сильнее стиралось различие между «повстанцами» и «мирными кочевниками». Бегство и сопротивление часто шли рука об руку. В одном докладе ПП ОГПУ в Казахстане С.Н. Миронову[843] об откочёвке казахов говорилось: «В ряде районов края это сопротивление вылилось в форму вооружённой борьбы, организации банд, терактов… а особенно в форму откочёвок кочевого и оседлого казахского населения»[844]. К тем же выводам пришёл неизвестный автор справки для крайкома: «Укочевка — это одна из форм сопротивления классового врага развёрнутому социалистическому наступлению»[845]. Тысячи казахов пытались бежать от коллективизации и оседания в безопасные, по их мнению, районы; в то же время повстанцы зачастую кочевали вместе с семьями, стадами и всем имуществом, как правило, оставляя семьи без вооружённой защиты только на время проведения военных операций. Распознать издали, кто там бродит по степи и с какими намерениями, было невозможно.

Большевики исповедовали однозначный подход к неоднозначной ситуации: если бойцы и мирное население неотличимы друг от друга, то всех кочевников, мигрирующих в районах, «заражённых бандитизмом», следует подозревать в сопротивлении советской власти. Советские командиры даже в случае сомнений предпочитали трубить атаку, а не выяснять, кто перед ними, — тем более что многие красные отряды прибывали из европейской части СССР и практически ничего не знали о степи и её обитателях. Они применяли насилие против любых попадавшихся им группировок[846]. Встреча с представителями советского государства не вела автоматически к сражению, но всегда означала для беглецов конец пути, потому что у них конфисковали скот и прочее имущество, а их вожаков изолировали, допрашивали, арестовывали, порой и убивали[847]. В результате кочевники попадали в отчаянное положение. Без своих животных они теряли способность к передвижению, любые дальнейшие скитания в степи грозили им смертью. Тут наглядно проявлялось отношение советского государства к беглым кочевникам: раз они не желали беспрекословно ему подчиняться, то становились врагами.

Беспредельность насилия — типичная черта гражданских войн, когда из-за перманентного давления обстоятельств и постоянной опасности резко сокращаются горизонты планирования и сроки выполнения задач: «Люди готовы делать то, чего, вероятно, не делали бы, если бы не поджимало время»[848]. Харальд Вельцер и Зёнке Найтцель отметили, что солдаты, воюющие с иррегулярными формированиями или партизанами, часто склонны видеть потенциального неприятеля в каждом встречном, атакуя и уничтожая всех «подозрительных», то есть тех, чьё поведение можно расценить как враждебное[849]. Группа красноармейцев, запертая в мае 1930 г. несколькими сотнями казахов в селе Кзыл-Агач возле советско-китайской границы, выдержала осаду благодаря лётчикам В.Ф. Каминскому и И.М. Мазуруку (позже удостоенному звания Героя Советского Союза за подвиги в Арктике), которые доставляли им оружие и боеприпасы. Попутно «герои неба» обстреливали осаждающих из пулемёта. Под их огонь попадали не только вооружённые бойцы, но и сотни беженцев, просто пытавшихся уйти за границу в китайскую провинцию Синьцзян. Однако лётчики не делали между ними разницы. За участие в этой операции оба были награждены именными маузерами с надписью: «За успешную борьбу с контрреволюцией от коллегии ОГПУ»[850].

Чекистские руководители поощряли войска к подобным действиям приказами и директивами, не допускавшими двойного толкования. С.А. Бак, возглавивший Семипалатинский окротдел ОГПУ, велел чекистам, которые занимались борьбой с бандитизмом: «Провести ликвидацию этих групп только вооружённым путём. За переговоры с ними о сдаче буду виновных привлекать к ответственности, о чём всех предупредите»[851]. Но без переговоров красные отряды никак не могли установить, с кем имеют дело. Своим распоряжением Бак санкционировал массовую бойню кочевников, которая по завершении дела объявлялась «борьбой с бандитизмом». В одной из многочисленных директив районным уполномоченным ОГПУ Бак ещё добавил, что репрессивные меры надо применять не только против бандитов, но и против баев, «которые прямого участия в выступлении не принимали, но распространяли провокационные слухи»[852]. Очередной приказ, вышедший из-под его пера, требовал решить «вопрос с бандитизмом» в течение недели, грозя личной ответственностью тем, кто не последует указанию[853]. Директивы Бака типичны для войны красных с кочевниками. Расширяя круг объектов репрессивных мер, они одновременно усиливали нажим на чекистов районных отделов: чтобы показать себя хорошими работниками, те должны были дать «толковые» результаты, покончив с «бандитами»[854].

Растущий натиск советских войск подрывал сплочённость групп кочевников. Из допросов пленных казахов чекисты узнавали о внутренних трениях и конфликтах. В сообществах гонимых, объединившихся поневоле, возникали серьёзные разногласия. Например, казах Мукан Кевилев, взятый в плен в июне 1931 г., сообщил, что его группировка на грани раскола: больше пятидесяти человек хотят сдаться советским войскам, тогда как остальные готовы биться «насмерть»[855]. Подобные показания придавали чекистам отваги, тем более что, судя по донесениям агентов, начали портиться и отношения между казахами и йомудами в туркменской пустыне Каракумы. Когда воды в пустыне стало не хватать на всех, обострились противоречия между членами разных кланов[856]. Некоторые казахи, желая выйти из-под влияния йомудов, даже просили защиты у советских командиров[857].

Не все восстания заканчивались сокрушительным разгромом, и не всегда погибало большое число казахов. Порой велись переговоры. Как правило, к мятежникам отправлялись видные казахские коммунисты, чтобы открыть им глаза на бессмысленность их затеи[858]. Правда, обещания, которые давали эти переговорщики, часто оказывались пустыми словами. В большинстве случаев арестовывали не только предводителей, репрессии обрушивались и на рядовых «соучастников». Недаром казахи, «виновные» в сопротивлении против советской власти, попали в число первых заключённых только что созданного Карлага[859].

Вооружённые столкновения прекратились, когда у кочевников иссякла способность к сопротивлению. Распространяющийся все шире голод, большие потери скота, военное превосходство красных отрядов, стреляющих даже по беженцам, постепенно заставили казахов сдаться. Попытки спастись путём откочёвки заканчивались для них полным обнищанием. Они не могли долго противостоять ОГПУ, добровольческим отрядам и Красной армии и никогда не имели реальных шансов победить. После разгрома последнего и самого крупного восстания на западе Казахстана в сентябре 1931 г., которое доставило столько беспокойства товарищу Попкову, значительных вооружённых выступлений больше не случалось[860], хотя в некоторых районах и спустя годы всё ещё действовали мелкие группировки, промышлявшие воровством и разбоем.

Расширение зоны боевых действий — война на советско-китайской границе

С особым ожесточением фрагментированная гражданская война велась в советско-китайском пограничье[861]. С начала 1930 г. до середины 1932 г. по обеим сторонам демаркационной линии всё время кто-нибудь сражался: советские и китайские пограничные отряды, казахские беженцы, небольшие группы профессиональных контрабандистов и убеждённых противников большевиков. Запутанная ситуация ещё больше осложнялась тем, что в Синьцзяне разгорелась вооружённая борьба за власть над провинцией[862]. Сотни тысяч казахов пытались найти убежище на китайской территории. Красные пограничники, считавшие откочёвку «формой, сопротивления»[863], всё упорнее старались ей помешать. Среди беженцев росла готовность прорываться в Китай во что бы то ни стало. Оба фактора способствовали эскалации насилия.

По словам американского синолога Оуэна Латтимора, казахи не обращали внимания на государственные границы и «то и дело» перемещались из России в Китай и обратно в зависимости от политического положения[864]. Но о существовании и значении границ кочевники очень хорошо знали. Пересечение демаркационных линий стало для этих путешественников между мирами делом будничным и привычным[865]. Члены казахских и киргизских родов жили по обе стороны демаркационной линии, пользовались пастбищами и там, и там. Благодаря прекрасному знанию труднопроходимых горных районов Тянь-Шаня кочевники играли важную роль для процветавшей в пограничье контрабанды[866]. Нелегальная перевозка товаров и людей была немыслима без казахов, имевших здесь самые широкие и прочные сети и выигрывавших от того, что граница охранялась «пунктирно». Эта традиция, констатировала советская сторона, и сложившиеся исторически связи определённой части населения с живущими в Китае сородичами несомненно повлияли на некритичное, безответственное отношение населения к нарушению границы[867]. Но наряду с контрабандистами тут действовали бандиты и те, кого большевики относили к своим политическим противникам, вооружавшиеся на китайской территории, — явление крайне проблематичное и опасное, с точки зрения коммунистов. Ведь кочевники тем самым не только выходили у них из-под контроля: они устанавливали в пограничье свои структуры, имеющие явное превосходство над советскими[868].

Сбегая в Синьцзян, казахи следовали традиционной стратегии кочевых обществ — в тяжёлые времена уходить в безопасные, на их взгляд, районы. Уже после восстания 1916 г. сотни тысяч из страха перед местью русских крестьян и царской армии скрылись на время в эту китайскую провинцию[869]. Когда коммунисты в 1928 г. развязали кампанию экспроприации «богатых баев» часть восточно-казахского населения снова искала убежища по ту сторону границы. Чем радикальнее посягали большевики на социальный уклад кочевников, тем сильнее нарастал поток беженцев. К началу 1930-х гг. он достиг своего пика[870].

Большевики вообще проявляли маниакальную озабоченность в отношении своих государственных границ и пограничных районов[871]. Вдоль всех демаркационных линий была устроена 22-километровая пограничная полоса, в которой пограничные войска ОГПУ пользовались чрезвычайно широкими полномочиями[872] для обеспечения повышенного контроля и безопасности в этих особо важных местах. В 1920-х гг. ещё существовали планы сделать области проживания многочисленных национальностей и народностей, имеющих соплеменников по ту сторону границы, образцовыми, дабы пропагандировать советский строй за рубежом. Поэтому они пользовались множеством привилегий[873]. Но такая пропаганда могла бы работать только в случае свободного доступа иностранцев в страну и к её жителям. А поскольку вместе с чужаками на советскую территорию грозили проникнуть «антисоветские» настроения и шпионы, режим контроля постоянно ужесточался[874]. В итоге пограничные районы превратились в «институты изоляции»[875].

В начале 1930-х гг. повышенной бдительности от большевиков потребовала сложная обстановка в Синьцзяне. Напряжённость в этом регионе, неразбериха в вопросах власти и «дырявые» границы создавали идеальные условия для шпионов и прочих «врагов». Большевики были уверены, что за демаркационной линией кишат английские и японские агенты, которые только и ждут удобного случая, чтобы пробраться в советские пограничные районы для совершения диверсий. Кроме того, там до сих пор действовали остатки белых армий российской гражданской войны, да ещё поступали донесения о замыслах создания «великоказахского ханства», которое якобы могло рассчитывать на поддержку англичан. В одном письме председателю Средазбюро Зеленскому, например, говорилось: «Зап[адный] Китай является плацдармом казахской контрреволюции. Помимо этого, на территории Зап[адного] Китая, под усиленным давлением англичан и при их активном содействии, организуются диверсионные банды, которые в момент интервенции должны будут развернуться в большие диверсионные отряды для партизанской борьбы с советской властью на территории Семиречья и Ферганы и отрыва от СССР этих экономически важных районов»[876]. Отдельные участники синьцзянских конфликтов, наоборот, пытались привлечь Советы на свою сторону. Ма Шаою, с конца 1920-х гг. действовавший как самостоятельный военный правитель, уговаривал большевиков помочь ему в захвате власти над всей провинцией людьми и автоматическим оружием, суля взамен предоставить им широкие возможности влияния: «Он прямо заявил: тогда вы получите здесь то, что имеют японцы в Маньчжурии»[877]. Это давало законные основания вмешаться в конфликт.

Переход через границу в Синьцзян представлял собой опасное предприятие. Вдали от официальных и строго контролируемых маршрутов демаркационная линия пролегала в горной местности, непроходимой без опытных проводников. Когда с началом дебаизации в 1928 г. все больше людей стало стремиться покинуть «рабоче-крестьянский рай»[878], связи и структуры контрабандистов и постоянных нарушителей границы приобрели небывалое значение. Именно они вели беженцев через горы и защищали от советских пограничников. Чекисты об этом знали: «В абсолютном своём большинстве все укочевки казахского населения в Китай сопровождаются вооружёнными бандшайками нашего или закордонного формирования»[879]. Эти люди редко руководствовались альтруистическими мотивами. За свои услуги они требовали плату или пользовались случаем для налётов на советские колхозы и сёла и кражи скота[880].

Пограничники не позже весны 1930 г. обратили внимание на «международные» банды как на тяжелейшую проблему: «банды», по их словам, не только нападали на колхозы, отбирая у «мирного населения пограничной полосы» плоды их труда, но и «уводили» местных жителей за границу[881]. Командир Зайсанского погранотряда рассказывал в апреле: «Последние месяцы… знаменуются беспримерными по своему противозаконию и произволу нарушениями границы и бандитскими налётами со стороны пограничных районов Китая. Преступный элемент из наших пограничных районов… находит себе единомышленников в среде казахского населения китайской пограничной полосы… нападает и бесчинствует над нашим пограничным населением»[882].

Советский консул в Кульдже Колосов наблюдал то же самое с китайской стороны границы. «Банды», сообщал он, знакомы с местностью, великолепно организованы и имеют в регионе самые широкие связи, от бандитов на советской территории до китайской администрации. Беженцы обращаются к ним из страха перед советскими пограничниками. Многие бандиты на регулярной основе принимают «заказы» на доставку в Китай родственников, скота и другого имущества «клиентов». Главари этих группировок с лёгкостью вербуют себе новых подчинённых среди обедневших беженцев. Наряду с контрабандой людей и постоянными разбойными нападениями на «мирное население», Колосову казалось особенно опасным то обстоятельство, что бандиты пробуют себя в роли шпионов и собирают информацию о численности и размещении советских войск[883].

Существовала, к примеру, группа под предводительством Алимджанана Кутанова и Базарбека Нуртазынова — уроженцев Малай-Саринского района, регулярных нарушителей границы с давних пор. Кутанова в 1927 г., видимо за уголовные преступления, приговорили к 10 годам заключения, но он сумел вовремя улизнуть в Китай. В последующие годы его много раз видели на советской территории. Нуртазынов, в прошлом контрабандист, также был небезызвестен советским органам. В 1930 г. эти двое организовали в Синьцзяне вооружённую группировку, куда входили главным образом беженцы из их родных мест[884]. Они хотели помочь бежать в Китай родным и членам своего клана. В середине ноября их банда числом более 60 всадников пересекла границу и мелкими группами направилась в аулы района. Чекисты зарегистрировали ряд нападений на приграничные колхозы и совхозы, в которых винили людей Нуртазынова и Кутанова. В придачу имело место похищение нескольких местных функционеров, чья судьба осталась неизвестной. Сотни казахских хозяйств двинулись к границе, и даже стычки с добровольческими комотрядами не могли их остановить[885].

Пограничные войска выслали отряд с тяжёлым вооружением. Через несколько дней солдаты отыскали казахов. С пулемётами и гранатомётами пограничников кочевники сладить не могли. Только наступившая ночь спасла их от полного уничтожения. На следующее утро бой возобновился. Но теперь, по рассказам солдат, он принял гораздо более жестокий характер, поскольку казахи бросались на неприятеля с мужеством отчаяния. Один схватился с пограничником, не имея при себе ничего кроме ножа, раненный в суматохе рукопашной другим солдатом, вцепился в противника намертво и в конце концов откусил ему палец. Другой попытался стащить с лошади солдата, перезаряжавшего винтовку. Они боролись до тех пор, пока солдат не нанёс казаху смертельный удар прикладом[886]. Чекисты позже всячески подчёркивали эти два эпизода как «характерные» для всего хода столкновения. Но их же данные свидетельствуют, скорее, не об ожесточённой битве, а о массовой бойне казахов. Солдаты, по-видимому, перебили всех попавших к ним в руки мужчин. Все потери красноармейцев состояли из одного-единственного раненого бойца, двух раненых и двух убитых лошадей. У противника насчитывалось 243 убитых, в плен были взяты 50 женщин и 30 детей. Ни о пленных, ни о раненых мужчинах речи не шло. Притом пограничники изъяли 600 лошадей, 100 верблюдов и 200 вьюков груза[887]. Авторы итогового доклада о «ликвидации банды Кутанова и Нуртазынова», пытаясь затушевать очевидное, утверждали, будто «бандиты» понесли такие большие потери главным образом потому, что после первых мелких стычек с плохо воюющими комотрядами боевая мощь регулярных частей «застигла их врасплох»[888].

Суровость внутренних войск ОГПУ и подразделений, действующих внутри Казахстана, к беженцам имела несколько причин. Во-первых, защита границы и преследование её нарушителей являлись профессиональными обязанностями этих людей. Поэтому, вероятно, для многих из них было делом чести добиваться максимально «хороших» результатов и доказывать свою квалификацию. Те, кто хорошо воевал, получали награды и благодарности[889]. А главное, солдатам, упускавшим группы беженцев, грозили серьёзные последствия.

Во-вторых, московское и алма-атинское руководство дало исполнителям советской политики на границе широкие полномочия. Политбюро в феврале 1930 г. постановило конфисковать всё имущество у семей, пытающихся бежать за границу со своим скотом, и принимать «особо тщательные меры против угона скота за границу». Вместе с тем оно распорядилось командировать в наиболее неблагополучные приграничные районы Казахстана и других среднеазиатских республик «компетентных» товарищей, которым надлежало душить откочёвки в зародыше[890]. В апреле СНК КАССР принял решение о переселении не менее чем на 100 км вглубь страны всех баев и кулаков, уличённых в организации откочёвок. Это касалось и тех, кто уже переправил часть семьи или имущества за границу, и тех, кто отстал от сородичей при бегстве[891]. В последующие месяцы и годы такая участь постигла многих людей, например членов группы, которую вёл казах по имени Самий Сибенов. Перед тем как Сибенов рискнул в марте 1931 г. возглавить бегство пятидесяти с лишним семей в Китай, его за чересчур явные связи с местными баями сняли с должности председателя колхоза. Группу сопровождал отряд вооружённых казахов. Когда беглецов остановили пограничники, завязалась перестрелка, в которой один пограничник получил ранения. Было задержано в общей сложности 22 чел., в том числе семья предполагаемого организатора Сибенова. Сам он сумел ускользнуть. Поскольку власти опасались, что он попробует освободить родных и устроит новую попытку побега, семью депортировали во внутренние районы республики за несколько сотен километров от границы[892].

Пограничные войска в регионе были значительно усилены[893] и не церемонились с казахами, застигнутыми вблизи госграницы. Те, кого арестовывали, порой избивали и лишали имущества, могли почитать себя счастливчиками. Остальных пристреливали на месте. Пограничники не щадили даже женщин и детей. В одной (вероятно, неполной) справке о нелегальных переходах границы в 1930 г. ОГПУ в графе «Потери противника» указало 734 убитых и 38 раненых. Пограничники, написано в справке, потеряли всего 24 чел. убитыми и 15 чел. ранеными. Число пойманных за отчётный период — свыше 3600 чел.[894] Это заметный прирост по сравнению с предыдущим годом, когда при попытке пересечения границы задержали 250 хозяйств, то есть предположительно около 1000 чел.[895] Согласно другим источникам, в 1930 г. только в Илийской долине, где многие беженцы пытались перейти границу, насчитывалось более 1000 убитых[896]. Эти данные сопровождаются лаконичным замечанием: «Имея директивы всеми мерами препятствовать укочевкам в Китай — наши пограничники развили в этом направлении максимальную энергию, нередко допуская и серьёзнейшие перегибы при проведении мероприятий по задержке укочевщиков»[897]. Несмотря на такую бойню, бегство не прекращалось. Правда, беженцы сменили «тактику», как говорится в одном докладе Голощёкину: «Если раньше шли большими массами, то теперь, после понесения больших потерь, уходят мелкими группами и одиночками»[898].

Новые попытки бегства, как правило, уже не имели ничего общего с массовым уходом хорошо подготовленных и вооружённых групп, доставлявших столько проблем пограничникам. Речь шла об актах отчаяния обнищавших казахов, спасавшихся от голодной смерти. Мать казашки Назиры Нуртазиной на склоне лет вспоминала, как шестилетней девочкой весной 1933 г. проделала с родными тяжкий путь до Синьцзяна через горы. Они отправились туда вместе с ещё двумя семьями. Мужчины «решили идти в обход, потому что прямая дорога была опасна»: «Советские пограничники заставляли беженцев возвращаться или расстреливали». Дорога заняла у них больше пятнадцати дней, по обледенелым горам они передвигались только ночью. Маленькая девочка всё время шла пешком. С большим трудом, когда все припасы уже подошли к концу, беженцы всё-таки добрались до китайской территории[899]. Многие другие, пытаясь перейти границу погибали.

Вопреки всем опасностям, большинству казахов удавалось бежать. Правда, при этом они часто попадали из огня да в полымя, потому что в Синьцзяне бушевала гражданская война и со снабжением дело обстояло из рук вон плохо. Уже несколько лет провинцию терзали восстания и политические убийства, военачальники боролись за политическую власть[900]. Положение ухудшалось на глазах. Повсюду рыскали бандиты-мародёры, в некоторых районах начался голод. В 1932–1933 гг. казахи на китайской территории нередко умирали от голода, сжимая в руках советские деньги. Из-за острой нехватки ресурсов в Синьцзяне с таким трудом сбережённые купюры оказывались бесполезными. В ситуации крайней нестабильности казахские беженцы становились для провинции лишней обузой[901]. Тем не менее вернуться в СССР мало кто решался. Как объяснял один из тех, кто всё же рискнул, невзирая на сомнения, беженцы боялись мести советского государства. Один доклад подтверждает небезосновательность подобных страхов, указывая на «отдельные факты», когда какого-нибудь бедного крестьянина, прибывшего из Китая, тут же арестовывали. Кроме того, местные власти не оказывали репатриантам, в большинстве своём совершенно обнищавшим, ни малейшей помощи[902]. В 1933 г. СССР осуществил масштабную военную интервенцию в охваченный гражданской войной Синьцзян. На несколько лет провинция превратилась в марионеточное государство под советским контролем[903]. С тех пор этот выход был для кочевников закрыт.

О влиянии сложной обстановки на условия жизни казахских беженцев наглядно свидетельствует судьба казаха Кабимолды Жексембаева. После бегства он с большим трудом осваивался в новом окружении. Через некоторое время он всё-таки нашёл работу на маленькой фабрике. Однако весной 1934 г. её хозяин был арестован и бесследно исчез. Между тем родители и другие родственники Жексембаева, вместе с которыми он покинул Советский Союз, умерли от «какой-то болезни». «Ввиду тяжёлого экономического условия, ввиду сильной голодовки, постигшей округ, жизнь для эмигрантов стала почти невозможной, поэтому, не чувствуя за собой особой вины перед советской властью, [я] решил реэмигрировать», — рассказывал Жексембаев по возвращении в Казахстан допрашивавшим его пограничникам. Обратный путь стал для него и его спутников сущим мучением. Чтобы выжить в условиях голода, приходилось промышлять воровством. Они крали лошадей и другой скот, их самих обворовывали. Когда они наконец добрались до советской территории, у них не осталось практически ничего[904].

Пограничные войска ОГПУ не просто старались помешать «бандитам» и беженцам пересечь границу. Красные отряды не раз преследовали казахов уже на китайской территории и нападали на них там. Консул Колосов, информируя своё начальство в Москве о двух инцидентах подобного рода, не преминул приложить письмо от китайской администрации провинции, которая недвусмысленно предупреждала о последствиях таких нарушений границы. Что же случилось? В октябре 1930 г. китайский пограничный патруль наблюдал погоню группы красноармейцев за 200–300 казахами, углубившимися до 15 км на китайскую землю. Заметив преследователей, казахи в панике разбежались «во всех направлениях». Солдаты захватили часть их скота и вещей. После их ухода китайцы обследовали место происшествия и обнаружили «следы жестокой расправы красноармейцев с киргизами [казахами] — более 10 человек было убито ими на китайской территории»[905]. В начале декабря китайские солдаты нашли больше 50 мёртвых казахов, в том числе женщин и детей, убитых частью из огнестрельного оружия, частью сабельными ударами. Ответственность за это они опять возложили на красноармейцев[906]. Колосов заметил, что в обоих случаях офицеры советских пограничных войск ничего не отрицали. Заместитель командира соответствующего отряда сообщил ему, что в рамках декабрьской кампании убито свыше 300 казахов.

Колосов, как положено дипломату, указывал, что китайская сторона неоднократно подавала ноты протеста по поводу нарушения границы советскими войсками, которое расценивала как «фактическое нарушение суверенных прав дружественной страны»[907]. Вдобавок он постарался опровергнуть широко распространённое (в первую очередь в пограничных войсках) мнение, будто администрация Синьцзяна приветствует иммиграцию казахов. Совсем напротив, доказывал он, ему много раз сообщали о том, с каким беспокойством китайская сторона наблюдает за происходящим. Китайские пограничники даже получили распоряжение выдворять всех беженцев со своей территории. В результате только за весну 1930 г. свыше 2 тыс. чел. были вынуждены покинуть страну. Колосов не стал заострять внимание на том, что ввиду постоянно нарастающего потока беженцев это не произвело особого эффекта, но, говоря о пограничных войсках собственного государства, высказался прямо: «Никакие суровые меры борьбы пограничников с переходами границы не давали реальных результатов… а мероприятия борьбы были самые беспощадные»[908].

На границу не обращали внимания не только слишком ретивые солдаты в погоне за беженцами. Руководящие товарищи тоже считали вооружённые операции на китайской территории испытанным боевым методом. Молодой председатель киргизского Совнаркома Юсуп Абдрахманов в начале января 1931 г. вынашивал мысль о засылке за границу солдат, переодетых басмачами: «Это, пожалуй, единственный способ, который обеспечит разгром басшаек за кордоном»[909]. Советский генеральный консул в Кашгаре Постников строил ещё более смелые планы. Так как ряд басмаческих главарей более или менее свободно действовали на китайской земле, следовало, по его мнению, создать предпосылки для того, чтобы советские отряды без помех прямо там их и обезвредили[910].

Советские пограничники всё время требовали от своих китайских коллег ареста и выдачи известных по именам «бандитов». Но чаще всего их обращения пропадали втуне, судя по сердитому докладу в апреле 1930 г. Китайцы, по словам его автора, утверждали, будто им неизвестно местопребывание разыскиваемых, и чинили советской стороне препоны, в подробностях не описанные. Без поддержки местных военачальников и клановых вождей китайские органы власти, очевидно, мало что могли сделать: «Казахский князь Алень Жипысканов [живущий на китайской территории. — Р.К.] категорически отказался выполнить имеющиеся распоряжения о передаче обратно нашего населения, мотивируя тем, что это его братья»[911].

Из-за столь явных признаков слабости советские пограничники не особо рассчитывали на китайских коллег. Всё наблюдаемое ими издалека только укрепляло их в убеждении, что надо брать дело в собственные руки. В одном январском донесении 1931 г. о китайских погранпостах говорилось: «…несмотря на распоряжения китвласти о принятии строгих мер в отношении нарушителей границы, служба в деле охраны границы несётся слабо. Состав поста всё время проводит в азартных играх и раскуривании наркотических веществ, анаши и опия. При задержании нарушителей лица, переходящие границу в СССР, за взятки пропускаются свободно»[912]. В других материалах рассказывалось о плохом снабжении и убогих жилищах китайских пограничников; некоторые из них, по данным советских спецслужб, даже подумывали дезертировать в Советский Союз[913].

Советские военнослужащие обвиняли китайских (и в отдельных случаях наверняка не без оснований) в том, что они не только допускают переходы границы, но и активно помогают нарушителям. Это «недопустимо» и противоречит правилам взаимоотношений «дружественных государств», негодовал командир одного погранотряда, несколько беспомощно призывая советского консула к энергичному вмешательству[914]. Но реально помочь себе солдаты могли только сами. Нежелание видеть разницу между вооружёнными бандитами и отчаявшимися беженцами сыграло решающую роль в радикализации насилия и на китайской (может быть, особенно на китайской) территории. То обстоятельство, что государственность в Синьцзяне находилась в зачаточном состоянии, а китайское правительство имело там весьма ограниченное влияние, дополнительно развязывало руки советским войскам в этой провинции[915]. Если на западной границе СССР подобные действия были немыслимы, поскольку повлекли бы за собой непредсказуемые последствия, то слабым представителям китайской центральной власти приходилось довольствоваться бессильными протестами. Советские пограничники использовали вакуум власти по-своему: считая себя силой, призванной поддерживать порядок в регионе с неразвитой государственностью, они беззастенчиво злоупотребляли собственным превосходством. С их точки зрения, расширение зоны боевых действий являлось не нарушением границы, а законной формой самообороны.

В бегах

«Откочевники» — казахские беженцы от голода — стали главным признаком кризисных лет. В 1928–1932 гг. во всех районах республики большие и малые группы пускались навстречу неизвестному будущему, пытаясь убежать от невыносимого гнёта заготовительных кампаний, раскулачивания, оседания и угрозы голодной смерти. С лета 1930 г. остановить массовую миграцию было уже невозможно. Одни кочевники верили, что будут в безопасности только по ту сторону советской границы, другие пробовали укрыться со своими стадами в соседних регионах СССР — в Западной Сибири или среднеазиатских республиках (Туркмении, Узбекистане, Киргизии). Большинство же беженцев скиталось в пределах Казахстана.

Миграция в безопасные районы принадлежала к основным стратегиям выживания кочевых сообществ, когда, к примеру, засуха или «джут» грозили гибелью их скоту либо их самих теснил превосходящий в силе враг[916]. Но если чаще всего такие «традиционные» формы бегства были ограничены по времени и расстоянию, то в начале 1930-х гг. дело обстояло иначе. Коллективизация и оседание представляли опасность для самой кочевой культуры как таковой. «Казахами нет в Казахстане житья», — объяснял своё бегство один скотовод[917]. Теперь всё степное общество пришло в движение, и казахи стали народом в бегах[918].

В сентябре 1931 г. Ф.И. Голощёкин, не только жестокий властитель, но и безжалостный циник, в газете «Советская степь» изобразил волну бегства отрадным симптомом социалистического прогресса: «Казах, который никогда не выезжал из своего аула, не знал путей, кроме путей своего кочевания, теперь с лёгкостью переходит из района в район внутри Казахстана, включается в русские, украинские колхозы, переходит на работу, на хозяйственное строительство в Поволжье и Сибирь. Конечно, этот переход изменяет хозяйство, изменяет быт, разрушает старый быт, рушится старое хозяйство»[919]. Даже некоторые партийные работники не сочли подобную идею особо плодотворной. «Едва ли можно согласиться с такими путями переустройства быта и хозяйства», — писал один из них в Москву[920]. Между тем в главных пунктах Голощёкин был совершенно прав: кочевники перебирались в другие регионы Советского Союза, их «старый быт» и «старое хозяйство» при этом действительно разрушались. Бегство, однако, не столько способствовало строительству нового, сколько разлагало казахское общество на составные части. И уж ничто не могло быть дальше от реальности, нежели утверждение, будто люди «с лёгкостью» переходили с одного места на другое.

Степь кишела беженцами, ищущими крова и пропитания[921]. Никто не знал, сколько их. Летом 1932 г. руководство в Алма-Ате полагало, что число хозяйств, находящихся «в безостановочном движении», составляет от 180 тыс. до 200 тыс. Сотрудники ОГПУ оперировали гораздо более высокими (и, вероятно, более реалистичными) показателями. Согласно их данным, по степи кочевали примерно 280 тыс. хозяйств, или около 1.2 млн чел. В следующем году, когда административные структуры во многих местах оказались на грани распада, цифры ещё выросли[922]. В общей сложности за годы голода Казахскую АССР покинуло около 1 млн чел. Примерно 400 тыс. чел. позже вернулись в республику. Около 200 тыс. чел. простились с Советским Союзом навсегда[923].

В феврале 1933 г. в Москве на совещании, посвящённом вопросу беженцев, заслушивали представителя Казахстана. Он признался, что не располагает никакими количественными данными, поскольку в республике нет специальной системы учёта и надзора за движением откочёвывающих казахов и осуществлять такой надзор не представляется возможным[924]. Соседние с Казахстаном области были переполнены и сверх всякой меры обременены массами беженцев. В Западной Сибири государственные органы могли только констатировать, что их наплыв принимает все более широкие масштабы; точных цифр и здесь не знали. По наиболее конкретным оценкам, с 1931 по 1933 г. в Западную Сибирь бежали около 100 тыс. казахов, причём эти данные опираются на чрезвычайно ненадёжную статистику[925]. На Средней Волге в марте 1932 г. подсчитали, что за три последних года в край прибыло из Казахстана свыше 50 тыс. чел.[926]

Большое число откочёвок, о которых не удавалось узнать заранее, и нередкое участие в них местных советских работников показывали чекистам, насколько ненадёжен и плохо укреплён «низовой советский аппарат». Они с досадой констатировали, что партия даже на своих членов повлиять не может: «Бежит род, вместе бежит и рядовой коммунист. Родовые связи в ряде случаев оказываются сильнее партийных связей»[927]. Аульных должностных лиц, которые с помощью нужных печатей, справок и прочих документов старались придать откочёвке своего клана вид законной миграции, хватало с избытком. Зачастую эти люди даже самолично возглавляли бегство.

Во многих регионах казахов принимали с распростёртыми объятиями, пока их стада ещё не были полностью уничтожены или конфискованы. Так, власти туркменского Красноводского района, к большому неудовольствию казахского руководства, целенаправленно переманивали к себе казахов, желавших покинуть родину. Туркмены, жаловался туркменскому партийному руководству секретарь Мангистауского райкома, получили указание беспрепятственно пропускать в Туркмению всех казахов. Обратно их не выпускают, зато запрет на выезд в Казахстан не касается туркменских заготовительных органов, которые ведут работу на казахской территории и добиваются больших успехов, потому что платят больше, чем казахские заготовители. Соответственно его район потерял возможность выполнять планы заготовок, тогда как туркменским заготовителям достаётся лёгкая добыча. Те заявляют, что и Казахстан, и Туркмения — советские республики и они сами в конечном счёте работают на благо общего государства. А когда в Красноводск прибыла комиссия из Казахстана с целью установить местопребывание казахских беженцев и их скота, её членов арестовали и несколько недель продержали в заключении без объяснения причин[928]. Впрочем, при всех жалобах, товарищи из Мангистау сознательно опускали один аспект: адаевцы откочёвывали на юг ещё и потому, что больше не могли достать хлеб на северных рынках. Из-за радикальных заготовительных кампаний торговля там практически заглохла. Кочевникам это оставляло только два варианта выбора — либо забивать собственный скот, либо попробовать укрыться на юге[929].

Расчёт туркмен был очевиден: стада казахов падали в руки их заготконторам, словно спелые фрукты с дерева. Это позволяло выполнять планы, в любом ином случае совершенно нереальные, ибо красноводские товарищи (в этом заключалась их собственная проблема) полностью утратили контроль над обширной частью туркменской степи, и раньше не отличавшийся надёжностью. Если в Казахстане многие районы вряд ли стоило считать советизированными, то в Туркмении дело обстояло куда хуже. Там существовали целые области, где советской власти даже в начале 1930-х гг. практически не наблюдалось[930]. Прежде всего настоящее белое пятно (не только в этом отношении) представляла собой пустыня Кызылкумы на стыке границ Узбекистана, Казахстана и Туркмении, из-за чего многие беженцы с севера искали убежища именно здесь. В конце 1931 г. в пустыне, по прикидкам чекистов, находились более 3 тыс. хозяйств, в том числе 500 баев. Вдали от всякой цивилизации даже кочевники могли выжить лишь благодаря помощи родственников из Каракалпакии, которые снабжали их всем жизненно необходимым[931].

Чекисты осознали серьёзность положения, и А.Р. Альшанский, второй человек в казахском ОГПУ, обратился к Голощёкину с просьбой приструнить туркмен, которые всеми средствами стимулируют откочёвки[932]. Для озабоченности были все основания, поскольку на южной границе республики с Узбекистаном в августе 1930 г. возникли точно такие же проблемы. Казахский погранпост остановил там перекупщиков, пытавшихся угнать в соседнюю республику большую отару овец. Дело дошло до перестрелки, в которой приняли участие узбекские милиционеры — но на стороне «спекулянтов». Когда животных, чьи клейма бесспорно свидетельствовали об их принадлежности Казахстану, спустя несколько дней выставили на продажу на базаре, узбекская милиция пальцем не пошевелила, так как не получила соответствующих указаний. Руководство в Алма-Ате серьёзно отнеслось к случившемуся, направив гневные телеграммы в Средазбюро и узбекскому руководству. Однако ощутимых результатов они не дали[933]. Возможно, это не в последнюю очередь объяснялось тем, что с казахской стороны тоже вовсю действовали отряды, без зазрения совести конфискующие скот. Официально им поставили задачу пресечь угон скота в Узбекистан, но «политически неграмотные» и «плохо информированные» бойцы заодно обирали колхозников, которые не имели ни малейшего намерения покидать Казахстан, и хозяйничали на узбекской территории. Узбекские органы совершенно справедливо не принимали за чистую монету заверения казахов, будто это орудуют «обычные бандиты»[934].

Казахи высылали не только вооружённые отряды, но и агитаторов, которым надлежало убеждать беженцев вернуться в родные края. Нередко этих посланцев встречали ружейным огнём и прогоняли, причём соединёнными силами беженцев и местного начальства. Такое сотрудничество имело место, например, в Тамдинском районе Каракалпакии, где в ауле № 6 находилось множество откочевников из разных районов Казахстана. Отряд ОГПУ, который прибыл в аул, чтобы положить конец «беззаконию», наткнулся на вооружённое сопротивление, организованное местными партсекретарём и председателем совета. В соседнем ауле № 8 даже районный уполномоченный по заготовкам возглавил группу из 20 чел., которая совершала налёты на чекистов и на их линии снабжения[935]. Союзы между «милиционерами» и «скотокрадами» свидетельствуют о том, насколько тесно переплетались «государство» и «общество» на местном уровне. Вместе с тем о сплочённости и солидарности между отдельными республиками и регионами говорить особо не приходилось. В их взаимоотношениях, как в зеркале, отражались глубокое недоверие и нестабильность, царившие в степи.

Чем дольше казахские беженцы мыкались в среднеазиатских республиках, тем тяжелее становилось их положение. Усиливались трения между ними и местным населением. В районе узбекского города Камир, к примеру, происходило следующее: «Узбеки, человек 10–20, били палками казахов, работающих в кишлаках (местность для зимовки), немало казахов, будучи выведены из терпения подобными поступками со стороны узбеков, перекочёвывают из кишлака в кишлак. Некоторым казахам, работающим в кишлаках, отказали в работе и оскорбляют их, что казахи ели человеческое мясо»[936]. В местные сети и колхозы казахов обычно не принимали. К тому же, будучи кочевниками, они постоянно вступали в конкуренцию с другими группировками, ревниво охранявшими от чужаков свои исконные пастбища и водные источники. Беженцы теряли собственные стада: либо у них отбирали скот, либо им самим приходилось продавать его на базаре, чтобы выжить. Но к обедневшим казахам у государственных органов пропадал всякий интерес. Их привлекало только имущество беженцев. Надеяться на помощь от советов или партийных организация маргинализированные пришельцы не могли. Узбекские власти нисколько не беспокоятся о том, что происходит с беженцами в городах и районах, говорилось в одном письме Голощёкину[937].

В качестве нищих казахи моментально превращались в обузу для среднеазиатских республик. Их нужно было обеспечивать продовольствием, жильём и работой. Но такая солидарность стоила дорого и ставила перед советским аппаратом большие организационные проблемы. Помощь неимущим казахам оттягивала ресурсы, зачастую уже предназначенные на другие цели. Поэтому функционеры всех административных звеньев — от республиканского руководства до местных советов — имели веские причины для желания отделаться от обнищавших беженцев. По сути, в отношении этих людей администрация придерживалась двоякой стратегии: игнорирования либо изгнания. Пока казахи вели себя тихо и жили в полупустыне вдали от «культурных районов», они могли надеяться избежать внимания со стороны властей. Но, как только непрошеные гости оказывались на виду, нападая на сёла и колхозы или перекочёвывая ближе к населённым местам, вступал в действие знакомый механизм: чекисты принимались выискивать среди кочевников баев и прочих «классовых врагов».

В Западной Сибири казахские беженцы тоже влачили нищенское существование. В этом регионе, куда бежали десятки тысяч человек из северных и восточных районов Казахстана, население и должностные лица относились к откочевникам гораздо хуже[938]. В январе 1932 г. сводка ОГПУ подытоживала сложившееся положение: «Начиная с осени 1931 года наблюдается бегство казахов из Казахстана в смежные с Казахстаном районы Запсибкрая. За последнее время это бегство приняло массовый характер». В Баевском районе, писали чекисты, насчитывается до 1300 казахских беженцев, в Славгородском — до 10.000. «Прибежавшие казахи» живут в тесноте и грязи, способствующих появлению инфекционных заболеваний, многие ночуют на улицах. Они «не имеют никакого имущества, нигде не работают, и подавляющее большинство голодает». Среди них «широко развито нищенство, употребление в пищу мяса павших животных», конокрадство. Многие бросают детей на произвол судьбы, «имеются смертные случаи от истощения»[939]. Учёный-аграрий Эндрю Кэрнс, посетивший Западно-Сибирский край в то время, видел в Славгороде нищих казахов, которые со всеми признаками крайнего отчаяния выпрашивали хлеб[940]. Переполненные детские дома в сибирских городах были уже не в состоянии принимать сирот[941]. Работники партийных и советских органов не справлялись с ситуацией. Заведующая женотделом при Ключевском райкоме описывала, как к ней то и дело приходят замёрзшие до полусмерти женщины, часто с мёртвыми детьми на руках: просят дать им хоть немного хлеба и пристроить ещё живых детей на государственное попечение. «Тов. Востротина, что делать с этими беспризорными детьми казахов?» — в отчаянии спрашивала она в конце письма[942].

В сибирских сёлах на чужаков смотрели как на конкурентов, которые посягали на скудеющие ресурсы, требовали новых затрат и ставили под угрозу выживание здешнего крестьянства, не менее тяжко пострадавшего от кампании коллективизации[943]. Впрочем, сибирские крестьяне питали неприязнь к казахам не только поэтому. Свою роль играли языковые и культурные барьеры (очень немногие казахи говорили по-русски), этнически обусловленные предубеждения, которые поведение голодающих казахов отнюдь не помогало развеять. Пришельцев с юга били и прогоняли. Сибиряки считали казахов людьми второго сорта, ни на что толком не годными и не стоящими заботы. Председатель колхоза «Трудовик» в Усть-Пристанском районе, понимая, к чему это ведёт, дал указание: «Ввиду разницы наций [казахам] в приёме в колхоз отказать»[944].

Крестьяне главным образом боялись за свою скотину и припасы. Ничто не питало распространяющуюся все шире ненависть к казахам сильнее, чем приписываемое им скотокрадство. Число случаев кражи скота действительно резко выросло с притоком в Западную Сибирь беженцев от голода — в некоторых районах более чем на 1200%[945].

Обороняясь от опасных чужаков, крестьяне находили союзников в местных советских учреждениях. Районные и сельские партработники при полном одобрении и деятельной помощи крестьян объявили казахам войну. «Казахам террор, — приказал, например, секретарь Исилькульского райкома начальнику районной милиции, — они нас кражами одолели. Если дать поблажку, никогда от этого не избавимся». Другой функционер вторил ему: «Киргизы это такая сволочь, что почти все они преступники и способны только на преступления»[946]. В органы юстиции хлынули заявления от крестьян с требованием запретить всем казахам находиться на улице после заката солнца, а ещё лучше — выселить их из района. В обоснование своих требований заявители ссылались на огромный рост преступности в их сёлах. Кругом ходили многочисленные слухи и рассказы о нападениях, изнасилованиях и других преступлениях, якобы совершённых казахами против русских. В окрестностях Барнаула подобные слухи получили столь широкое распространение, что прокуратура сочла необходимым выступить в местной прессе с указанием на отсутствие для них всяких оснований[947].

Сторонние наблюдатели были шокированы, видя, как обращаются с казахами. На шахтах Ленинска в Западной Сибири множество беженцев работало в тяжелейших условиях за мизерную плату, рассказывал некий М.А. Калнин в письме Калинину. По всему городу бродят казахи, прося подаяния, однако местные власти не обращают никакого внимания на «это ненормальное, позорное в наших условиях явление»[948]. Дальнейшая судьба письма Калнина — красноречивый пример широко распространённого в советском аппарате пренебрежения к «лишним» людям. Правда, какой-то мелкий работник ВЦИК направил в Западно-Сибирский край запрос о том, как обстоит дело с описанными Калниным «явлениями», но, когда через пару месяцев в Москву пришёл ответ: «Запсибкрайисполком сообщает, что по улучшению быта казахов со стороны краевых и районных организаций меры приняты»[949], — чиновники благополучно поставили галочку и сдали дело в архив.

Реакция местного населения волновала функционеров гораздо больше. Когда, например, ОГПУ в справке о ситуации с голодом в разных регионах СССР сообщало, что «на политнастроения колхозников отрицательно влияют беженцы из Казахстана в ЗСК»[950], это было досадно. Ещё сильнее тревожились партийцы, слыша неудобные вопросы от собственной подрастающей смены. Курсанты лётного училища в Оренбурге, к примеру, не могли понять, почему так сложно разобраться с голодающими на улицах города: «Ежели эти националы принадлежат к баям, то их следует куда-то выселить, ежели это наши люди — бедняки, середняки, то необходимо принять меры против того бедствия, в котором они оказались»[951]. Своими наивными замечаниями молодые лётчики сыпали соль на рану. Обращение советского государства с беженцами шло вразрез с им же самим установленными категориями и ценностями, особенно на местах.

Представители государства и партии делали для беженцев мало, милиция порой игнорировала даже открытые нападения на них. В западносибирском городе Кемерово группу казахских рабочих, подвергшихся избиению, в ближайшем отделении милиции, куда те обратились за помощью, встретили холодно: «Приведите виновников сюда, а то мы не знаем, о ком идёт речь»[952]. А уполномоченный казахского Совнаркома в Средне-Волжском крае Молдагалиев отмечал: «Из-за исключительно бездушно-формального отношения районных работников к нуждам не трудоустроенных казахов многие откочевники-казахи находятся в весьма трудных условиях, главным образом переживают острую нужду в продовольственном хлебе и жилищах… В гор. Оренбурге неустроенные казахи голодают, многие из них опухли, есть случаи смерти от голода, классовые враги часто избивают голодных казахов, имеется случай [когда] двух застрелили, а при таком положении председатель горсовета тов. [нрзб.] упорно отказывается от трудоустройства казахов-откочевников и оказания какой-либо помощи»[953]. Местные власти вынуждены были признать, что избавиться от тысяч казахов им не по силам. В настоящий момент, докладывал председатель Оренбургского горсовета в ноябре 1932 г., в Оренбурге зарегистрированы 3 тыс. чел., уже высланные в Казахстан и опять вернувшиеся, что говорит о бесплодности подобных усилий[954].

Реальные шансы на работу и какое-то пропитание имели только трудоспособные мужчины. Их нанимали на «великие стройки социализма», на лесоповал и сибирские шахты, нередко маня перспективой заработать достаточно и для себя, и для своих семей. Но зачастую обещания оказывались ложными. У ослабевших от голода людей не оставалось сил, чтобы выполнять нормы выработки, они не обладали необходимыми специальными знаниями. Кроме того, языковой барьер затруднял общение между рабочими и бригадирами. Задавленные требованиями плана директора заводов и совхозов видели в казахах обузу, от которой охотно избавлялись при первой же возможности. То и дело завербованным в Казахстане рабочим, когда они после месячных скитаний прибывали к предполагаемому месту назначения, вообще давали от ворот поворот или использовали их на сезонных работах. В последнем случае зимой они всё равно теряли рабочие места. Предоставленные самим себе, они пытались как-то продержаться в суровую пору в собственноручно вырытых землянках, без достаточного запаса еды, но выжить в таких условиях удавалось очень и очень немногим[955]. Зарплата и, главное, продовольственные пайки зависели от индивидуальной производительности, а казахи нередко поступали на работу уже ослабленными и непригодными к тяжёлому физическому труду. Они попадали в порочный круг, из которого не было выхода: чем слабее они становились, тем больше утрачивали способность выполнять норму и тем меньше пайки получали[956].

Один из этих вынужденных трудовых мигрантов, казах Умургалий Аукеев, в заявлении в ЦК описал тяжёлое положение, в котором находились он и его товарищи по несчастью: «В Сибири в городах Барнауле, Бийске, Рубцовске казахи очень много ищут работы, кому найдётся, кому нет. В Бийске есть сахарный завод, отдел кадров этого завода откровенно сказал: «казахов на работу не принимаем», русских принимают, казахов гоняют. Некоторые предприятия принимают одиночек, семейных не принимают, поэтому рабочий-казах радуется, если у него умирает семья. Благодаря этим условиям жизни многие казахи убегают от своих семей, оставляя их без ничего и не жалея их»[957].

Летом 1932 г. ситуация настолько обострилась, что западносибирские партийные руководители уже не могли закрывать глаза на угрозу межнациональной напряжённости для безопасности края. В ряде газетных статей именитые авторы указывали на опасность «великорусского шовинизма»[958]. Р.И. Эйхе, первый секретарь Западно-Сибирского крайкома, потребовал от коммунистов покончить с ущемлением казахов и строже соблюдать принципы советской национальной политики[959]. Для таких призывов имелись все основания. Не только тревожные известия из городов и сёл вызвали вмешательство Эйхе: из Москвы тоже сыпались все более нетерпеливые запросы по поводу волнений в крае. Определённая ирония заключается в том, что именно партийное руководство Казахстана неоднократно пеняло Эйхе на несправедливое обращение со «своими» гражданами, «временно» пребывающими в Западной Сибири[960].

Затем дело дошло и до публичного осуждения уличённых в «великорусском шовинизме» на показательных процессах и собраниях. Судьи и ораторы бичевали участившиеся нападения на представителей казахского меньшинства, тем более когда целые сёла и совхозы грозили выйти из-под контроля, потому что десятки людей набрасывались друг на друга по ничтожному поводу. В Кемерово суд приговорил к большим срокам заключения двух мужчин и одну женщину, сыгравших ведущую роль в беспорядках в совхозе «Ударник» в августе 1933 г.[961] Но всё же такие процессы оставались исключением и мало помогали разрядить обстановку. Расследование нападений русских на казахов чрезвычайно затягивалось, особенно если речь шла о членах партии или должностных лицах, ополчившихся на последних без видимых причин. Ответственные товарищи в Любинском районе месяцами перекладывали со стола на стол изобличающие материалы на трёх совхозных руководителей, обвиняемых в том, что они без всяких оснований арестовали и жестоко истязали нескольких казахов. Хотя прибывающие извне уполномоченные неоднократно напоминали о срочности дела и требовали наказания виновных, понадобилось энергичное вмешательство посланца краевой прокуратуры, чтобы наконец был устроен показательный процесс и виновные получили приговор ко многим годам заключения[962].

В ноябре 1933 г. сотрудник аппарата партийного руководства Западно-Сибирского края подытожил предпринятые ранее усилия. Выводы у него получились не слишком лестные: советские органы не ведут работу среди казахов, последние живут в убогих жилищах, с ними плохо обходятся, их детей бьют в школах, а огромное число письменных жалоб на такие условия находится в резком противоречии с медленными темпами их рассмотрения. Хуже всего, однако, постоянный рост «шовинизма» среди рабочих, крестьян и служащих. И вряд ли тут что-нибудь изменится, поскольку эти проблемы никого не интересуют, а в соответствующих органах и учреждениях сидят неквалифицированные работники — даже в отделе по делам национальностей при крайкоме всего один товарищ владеет казахским[963].

Беженцы, и не только в Западной Сибири, оказывались меж двух огней. Вернуться на родину, разорённую голодом и гражданской войной, большинство не могло и не хотело. Но и на новом месте их ждали большие невзгоды. Сельское и районное начальство не чувствовало за них ответственности. Население относилось к ним враждебно. Многие беженцы от голода выпали из структур обеспечения советского общества. Они были вынуждены пытаться выжить на его обочине — как часть «тёмной массы», которая придавала советским городам тех лет их бедный и жалкий облик[964].