Светоч дружбы. Восточный альманах. Выпуск четырнадцатый

Гунгахак! Гунсагар! Гуннидхан!

Вот опять сквозь толщу прошлых лет

я прошел и у порога вашего стою.

Приносящие жертву, внемлите мне:

я хочу вам поведать о городах

и о людях,

которые в них живут,

между жизнью и смертью

считая дни.

Кто я?

Может, Ветала — бессонный дух,

в страшный час

вселяющийся в мертвецов?

Строки,

те, что раньше я написал,

затянули мне горло

шершавой петлей!

Гунгахак! Гунсагар! Гуннидхан!

Вашей милостью

память во мне живет.

Оказать еще одну милость прошу:

если я не сумею

вам голос дать,

дайте голос мне,

дайте голос

мне!

Эй, всадник,

как мне найти Магадху?

Я только что

из Магадхи вернулся,

и вот мне снова

нужно в Магадху.

Куда мне свернуть —

на юг, на север,

на запад,

а может быть, на восток?

Магадха то появляется,

то

вновь исчезает.

Я только вчера

покинул Магадху,

только вчера

ее жители мне говорили,

что я

зря оставляю Магадху.

И я им поклялся в том,

что вернусь

еще до захода солнца.

И вот Магадхи нет как нет.

Друзья,

а может, и вы ее ищете?

Впрочем, это не та Магадха,

о которой ты в книгах читал когда-то.

Это — Магадха,

которую ты,

как и я,

давным-давно промотали.

Магадхийцы

сортируют кости мертвых.

Вот — кости Ашоки.

А эти вот — Чандрагупты.

Нет, нет,

эти кости не Бимбисары,

скорее — Аджаташатру.

Так рассуждают магадхийцы

и утирают слезы.

Все правильно:

кто был знаком с человеком

живым,

признает его

и в мертвом.

А кто ни разу не видел живых,

что разглядит он

в мертвых?

Вчера еще видели магадхийцы

Ашоку,

скачущего в Калингу,

а потом проскакавшего из Калинги,

видели, как сам Чандрагупта

погоняет коня на пути в Таксилу,

помнят, как плачет Бимбисара

и как Аджаташатру

в ладоши бьет.

Все это видели магадхийцы,

видели

и позабыть не могут.

Все время помнят,

что видели тех,

кого сейчас — ищи не ищи —

уже никогда,

ни за что

не увидишь.

Ассамблея закончилась.

Все разошлись, разъехались.

То, что хотело свершиться, — свершилось.

Но почему ж мы не рады?

Что же мы хмуримся?

Боимся чего?

Ведь решений не принимали мы —

головами качать — не значит принимать решения,

а мы качали не думая.

Спорщики — те хоть спорили,

ну, а чем занимались мы?

Впрочем, разве мы виноваты?

Ведь не мы ассамблею созвали,

и не мы огласили решения.

Раз в году

съезжаемся в Каши

лишь для того, чтобы вновь заявить,

что мы не нуждаемся в ассамблеях, —

ибо все решения человека

приняты

еще до его рождения.

Вопрос задает Васавадатта:

что

до Косамби

было?

Васавадатта, знай:

до Косамби

был только

Косамби!

После Косамби

есть только

Косамби!

И вместо Косамби

может быть

только Косамби!..

Васавадатта желает узнать,

где Косамби находится.

А сам в это время

стоит в Косамби.

Задумайся

о человеке, который,

однажды приехав в Хастинапуру,

вдруг заявляет, что этот город

Хастинапурой не может быть!

Задумайся

о человеке, который

остался однажды один на свете,

разве он станет интересоваться,

была ли, нет ли на самом деле

война,

описанная в «Махабхарате»?

А еще

подумай о Хастинапуре,

за которую,

в общем совсем недавно,

воевали герои «Махабхараты».

До этой войны никому нет дела,

кроме того человека, который,

однажды приехав в Хастинапуру,

вдруг заявляет,

что этот город

Хастинапурой не может быть.

И снова я повторяю:

если не будет веры, то ничего не будет,

но меня же

никто не слушает!

Ибо обычая слушать в Хастинапуре нет.

Кто слушает,

либо родился глухим,

либо, слушая,

умеет не слышать.

А я повторяю опять и опять:

если исчезнет вера, то ничего не останется,

но меня же

никто не слушает!

Вы можете слушать или не слушать,

жители Хастинапуры!

Но берегитесь:

в Хастинапуре

врага вы себе растите — мысль!

Помните:

эта самая мысль

распространяется, как эпидемия.

Капилавасту днем слепит глаза,

а ночью

во дворцах безмолвно тонет.

И путник,

замерев от удивленья,

глядит с восторгом

на Капилавасту.

И женщины,

которым снится вечность,

вдруг вздрагивают,

обрывая сон.

В Капилавасту нету стариков,

а есть лишь страх пред старостью.

И только.

И все,

в ком этот страх холодный тлеет,

пытаются остаться молодыми.

Прошло в Капилавасту столько дней!

Нисколько

не прошло.

Махарадж! Лучше нам повернуть обратно:

вашу мечту разорить Удджайни

осуществить

невозможно.

Ведь Удджайни больше не существует,

там нет ни закона,

ни беззакония.

И Магадхи

не существует тоже,

все давно уничтожено,

все разбито.

Нет ни в ком милосердия,

никто себя не унизит

и думать ни о чем не желает.

(Если раз задумается,

то второй раз не станет.)

И в Каши такое же положенье:

в Каши сегодня считают трупы,

нет времени ни у кого

на живых.

А ежели кто-то имеет время,

он не отличает

живых от мертвых.

А возьмите Митхилу:

совсем недавно

правители-призраки правили ею,

а сейчас Митхилу

убивают сомнения

и праведность никого не волнует.

Где великие люди: Вишвамитра, Васиштха?

Никого, никого уже не осталось!

Все тленно, и никто не бессмертен.

Махарадж, если вы еще рветесь в поход,

то идите на Капилавасту!

Кто пойдет завоевывать Капилавасту,

из похода уже никогда не вернется,

никогда не достигнет он Капилавасту,

до конца своей жизни будет стонать:

Капилавасту!

О Капилавасту!

Певица,

которую любил Калидаса,

девушка, схожая с серной,

жила

в Удджайни.

Как все совпало:

Калидаса,

Удджайни

и девушка, схожая с серной!

Расположение звезд

было

очень счастливым.

Но кого же

мы ищем

теперь,

задавая вопросы

времени и пространству?

Та девушка,

схожая с серной,

да неужто

она

здесь жила?

Певица,

которую любил Калидаса

и которую он воспел, —

неужто

по улице этой

ходила?..

Постой!

А чей это труп

все дальше

уносит река?

Что было бы,

если бы ты вдруг сказал:

«Я не житель Магадхи,

я — из Аванти…»?

Тогда тебе сразу же было бы нужно

быть верным Аванти

и забыть про Магадху.

И если бы ты

не выбросил из головы Магадху,

то считался бы уроженцем Аванти,

оставаясь для всех чудаком…

Ты бы после сказал:

«Нет, я из Магадхи,

а не из Аванти!..»

Но никто бы тебя не понял.

А ты бы настаивал:

«Поверьте!

Я из Магадхи,

а не из Аванти!..»

Не старайся!

Теперь и в Магадхе тебя не поймут

и в Аванти

никто

не признает.

Послушайте, государь,

мы с вами

ведем войну за Паталипутру,

а другие считают,

что это — легенда.

Слышите, государь?

Говорят, что она того и не стоит,

чтобы тратить время на эту войну.

Даже спрашивают:

что это за Паталипутра?

Государь,

растолкуйте, пожалуйста, нам:

это что же, та самая Паталипутра,

за которую так до сих пор и воюют

Аджаташатру и Бимбисара,

Чандрагупта

да и мы с вами?..

Так ли это, о государь?

Вы слышите,

что они говорят:

«Вот дураки,

дерутся из-за легенды!..»

Махарадж,

это вовсе не та Амаравати,

эта Амаравати совсем другая.

Из-за этой

никто воевать не станет

и кричать не станет:

«Я все отдам

ради

Амаравати!..»

И никто горделиво

не выгнет ус:

«Вот и стала моею

Амаравати!..»

Махарадж,

сегодняшняя Амаравати

не та,

которая вашей была.

Нынче принадлежит она всем.

Истлели

ложа воспоминаний,

исчезли сказочные куртизанки,

канула в прошлое древняя сцена,

а с нею — актеры все

и актрисы.

Податель милостей!

Надо забыть,

что Вы

владели Амаравати.

А ежели даже такое было,

сейчас за нее

воевать смешно.

Лично я направляюсь в Таксилу.

А ты

куда идешь?

Нет,

этот путь

ведет не в Наланду.

Правда, когда-то

он

вел

в Наланду,

но сейчас уже

не ведет.

Наланда

путь к себе

изменила,

и теперь ты,

следуя этим путем,

придешь в Таксилу,

а не в Наланду.

Иди,

если хочешь попасть в Таксилу…

О вы, путешествующие в Наланду!

К сожалению,

так оно и бывает:

дороги приводят

совсем не туда,

куда мы прийти

стремимся.

…Как эта дорога

в Наланду.

Не тревожьтесь, о Раджан!

От тревоги

тает тело,

и становится душа

сморщенной,

и глохнет голос.

Не тревожьтесь —

так случилось,

что у нас во всей Митхиле

нет

ни одного поэта.

Вышло так, что в государстве

скульптора

в помине нет.

Все, что надо, есть в Митхиле,

но отсутствуют певцы.

Не тревожьтесь, о Раджан!

Бросьте!

Разве дело в этом:

есть певцы

иль нет певцов?

Главное, что есть министры,

армия и генералы,

есть забота о народе

и спокойствие в стране!

Например, в Аванти есть

и певцы, и музыканты,

и поэты —

ну и что?!

Правда, говорят, Аванти

именно они творят,

делают его нетленным.

Только потому

Аванти

есть сейчас

и будет вечно!

…Объясните мне, Раджан:

есть ли на земле Митхила?

Разве мы не существуем?

Почему Митхилы нет?

Аванти,

слышишь жалобу Матхуры?

Матхура жалуется,

что больше нет

Матхуры.

Аванти, слышишь? —

больше нет

Матхуры!

К ее рыданиям прислушайся,

Аванти.

Внимательно прислушайся,

Аванти.

Все жалуются,

всхлипывая громко.

Матхура,

что Матхурой не осталась,

Аванти,

что Аванти не остался.

Конечно,

мы оплакивать привыкли

те города,

что только в памяти живут.

Однако

ни Матхура,

ни Аванти

не могут быть воспоминаньем только.

А если бы они и были им,

то разве кто-нибудь

признался б в этом?

Сказал бы,

что Матхура и Аванти —

одно воспоминание,

не больше?

Кошала — республика, которую я придумал.

В Кошале живут несчастливые люди,

ибо не может быть счастлив народ

в выдуманной республике.

Граждане этой республики

целыми днями играют в разные игры.

А кто не играет,

тот дремлет.

Граждане этой республики

целыми днями о чем-то мечтают.

А кто не мечтает,

тот дремлет.

Граждане этой республики

целыми днями в плохом настроении.

А у кого настроенье хорошее,

тот дремлет.

Граждане этой республики

не устают восторгаться прошлым Кошалы.

А тот, кто уже устал восторгаться,

дремлет.

Кошала — республика, которую я придумал.

Махарадж победил!

Махараджу — слава!

Сражения не было —

сдался враг.

Но мы-то к бою были готовы:

четыре воинства непобедимых,

тысячи конников,

сотни слонов!

(И никто даже не был ранен.)

А если бы и разыгралось сражение,

мы все равно врагов разгромили б!

Ведь у них, у врагов,

не было конницы,

не было и слонов боевых,

да и оружия не было никакого!

Ну, а как безоружный

может сражаться с вооруженным?!

Каждый у них был сам по себе

да еще утверждал,

что каждый сам по себе и бывает.

Как бы там ни было,

победа за Вами, о махарадж!

Слава Вам, махарадж! Слава!

В благодарность богам

принесли Вы богатую жертву.

Вы — законный правитель.

А побежденные

задают

всего лишь один вопрос:

надолго ли это все,

если в Кошале

есть только сила,

а мысли — нет?

Выйдите к людям, о махарадж!

Выйдите к людям!

И пусть ваша слава

распустит

павлиний хвост.

Все спокойно в Кошале.

В Кошале —

полный порядок.

Не существует в Кошале

несчастных

людей…

Выйдите к подданным,

пусть они снова воскликнут:

«Счастливы мы, махарадж!

Счастливы мы!..»

Все это верно.

Но вот о чем

стоит подумать:

Можно ли быть

все время счастливым?

А?

Махарадж?..

Выйдите, махарадж,

похвалитесь

славой своею.

Все хорошо, махарадж,

но одно я сказать хочу:

настоящий порядок жизни

в том, что люди спорят и думают!

Жаль, что в Кошале

такого порядка

нет…

Как бы там ни было, о махарадж,

выйдите к людям.

Пусть они снова

о счастье своем

вам сообщат…

Впрочем,

что б они ни сказали,

вы им ответьте:

«О, мои подданные,

оставайтесь счастливыми

навсегда!..»

Всадник,

который скачет в Калингу,

разве он не из Калинги скачет?

Что говорят о всаднике люди?

Повезло ему

или нет?

Ждут его жены

домой с победами?

Или же он

потерпел пораженье?

Что происходит,

ответьте!

Всадник,

ты на каком пути?

Каждому,

кто едет из Кошалы в Магадху

или же из Магадхи в Кошалу,

задают один и тот же вопрос:

вы едете

из Магадхи в Кошалу

или же

из Кошалы в Магадху?

И каждый отвечает обычно:

— А не все ли равно! —

тем самым

пытаясь уйти

от дальнейших вопросов.

Но есть вопросы,

от которых уйти невозможно,

особенно ежели ты,

проживая в Кошале, ездишь в Магадху,

а проживая в Магадхе, стремишься

в Кошалу.

Суть вопроса в другом:

куда ты?

Куда?

Что тебя тянет

в Кошалу

или в Магадху?

И еще:

куда ты приедешь раньше —

в Магадху

или в Кошалу?

Истина в том,

что никто не знает,

во имя чего он стремится опять и опять

из Магадхи в Кошалу,

а из Кошалы в Магадху.

Что толку глядеть на привычный пейзаж?

Зачем, оказавшись в Магадхе,

славить Кошалу

и при этом

выкрикивать лозунги

против Магадхи?

Зачем,

возвратившись в Кошалу,

размахивать

знаменами ветхими

Магадхи?

Когда ниоткуда

не слышишь ответа,

начинаешь вместе со всеми

хватать приходящих и уходящих

и спрашивать:

вы из Кошалы в Магадху

или же

наоборот?

Друзья,

не старайтесь мне объяснить,

что я — безусловно — иду назад…

Вопрос: а вы-то куда идете?

Друзья,

не спешите меня упрекнуть,

что я чересчур тороплюсь за временем…

Весь вопрос: время тебя меняет

или ты меняешь его?

Друзья,

не пытайтесь не замечать,

что я добился, чего хотел…

Вопрос:

а вы-то чего хотите?

Только теперь я понял:

то,

что тогда находилось рядом со

мною,

не было тенью.

Я затопал —

она застонала.

Я позвал —

она огрызнулась.

Я ударил —

отпрянула

в страхе.

Приказал:

— Отстань! —

замерла.

Я занял место

в высоком собрании —

тихо

рядом села она.

Собрание,

закончив дела,

расходилось степенно…

Но то,

что осталось рядом со мною,

не было тенью!

Захотел бы — смог уберечься.

Впрочем, как бы я смог уберечься?

Кто бережется —

не пишет.

Сначала я в гневе все отрицал,

потом голосил истошно.

Захотел бы — и застонал.

Впрочем, как бы я смог застонать?

Кто стонет —

не ищет выхода.

Самобичеваньем не было это,

не было мученичеством

или карой.

Так что ж это было тогда?

Захотел бы — свалил вину на других.

Впрочем, как бы я смог это сделать?

Ведь тот, кто валит вину на других,

не пишет.

Половина — плачет, и половина — смеется,

обе половины живут в Аванти.

До чего же ты милосердна, эпоха!

Половина считает,

что быть половиной

так же достойно, как целым быть.

Половина считает,

что быть чем-то целым

так же глупо, как быть половиной.

Половина молчит, половина спорит,

и те и другие живут в Аванти.

До чего же ты милосердна, эпоха!

Половина убеждена, что Аванти

такая же половина,

как Каши.

Половина считает,

что там и тут

живут одни чужеземцы.

И те и другие завязли в софизмах,

и те и другие живут в Аванти.

Смеются

пандиты Каши над мудрецами Аванти,

а мудрецы Аванти — над проблемами Каши.

До чего же ты милосердна, эпоха!

Эта дорога только до Чампы.

И если вам нужно в другое место,

то туда ведет другая дорога.

А лично мы, отправляясь в Чампу,

не задаем никому вопросов:

до Чампы, нет ли, эта дорога?

Тому, кто знает дорогу в Чампу,

нет никакой нужды узнавать

ни о том, где находится эта Чампа,

ни о том, как доехать до этой Чампы,

ни о том, а что она, Чампа, такое,

и, конечно же, ни о том, что, по слухам,

Чампа теперь уже вроде не Чампа.

Эта дорога только до Чампы.

Братья и сестры, куда вы, куда?

Мы все

на пути в Каннаудж.

Мы все туда,

потому что нам всем

необходимо в Каннаудж.

Кто никуда не едет,

тот на пути в Каннаудж.

Тот, кто едет куда-нибудь,

тоже едет в Каннаудж.

Кому Каннаудж нравится,

тот на пути в Каннаудж.

Кому Каннаудж не нравится,

все-таки едет в Каннаудж.

Кто о Каннаудже знает все,

тот на пути в Каннаудж…

Но позвольте:

а кто не слыхал о Каннаудже,

он тоже

едет в Каннаудж?!

Так кто же не на пути в Каннаудж?

Когда я писал,

это было напрасно,

а когда не писал,

это было преступно.

Никто не охнет,

никто не застонет,

боясь нарушить покой

в Магадхе.

Раз уж Магадху

нужно беречь,

то необходим покой в Магадхе.

Никто не ахнет,

никто не вскрикнет,

боясь нарушить порядок

в Магадхе.

Магадхе порядок необходим.

Ибо если в Магадхе не станет порядка,

то где же

порядку этому быть?

И потом,

что тогда скажут люди?

А люди…

А люди и так говорят,

везде разговоры: Магадха! Магадха!..

Но в этой Магадхе

жить невозможно.

Боятся здесь беспокойства,

ибо

беспокойство

может войти в привычку

(а кое-кому и понравиться

может!..)

Так знайте,

смиренные люди Магадхи:

как осторожно вы жить ни пытаетесь,

вам беспокойства

не избежать.

Когда вокруг замшелый покой,

то даже похороны человека

несут в себе беспокойный вопрос:

во имя чего

человек

умирает?

Возмущенье в Магадхе —

не осталось в Магадхе правителей.

Те, кто были,

настолько погрязли в пороке, пьянстве и лени,

что они уже

недостойны

править

народом Магадхи.

И такое же возмущенье

в Аванти.

И в Кошале

такое же возмущенье —

власть,

утратив достойный облик,

так погрязла в пороке, пьянстве и лени,

что ее мы

уже не можем считать

настоящей

властью.

Ну и что же нам делать?

Ведь не будет правителей —

не будет закона,

а не будет закона —

не будет порядка,

а не будет порядка —

не станет порядочности,

а не станет порядочности — развалится общество,

а развалится общество —

не будет личности,

значит,

не будет нас!

Ну и что же нам делать?

Порвать законы?

Растоптать мораль?

Взорвать порядок?

Друзья,

перед нами есть два пути:

быть безнравственными,

при этом болтая

о нравственности,

совершать преступления,

прикрываясь фразами

о справедливости,

лгать в словах,

лгать в поступках,

лгать в жизни самой

или

во имя некой высшей истины,

сохраняя достойный вид,

не обращать ни на что внимания,

да и зачем? —

ведь в конце концов

все мы

умрем…

Но можем ли мы

впустую

прожить

свои жизни,

друзья?

Запомнил я,

как он однажды шел

по этой же дороге:

был не один он —

проходило войско,

шли кони,

шли огромные слоны,

шла музыка,

пылали колесницы,

и в такт шагам

качались паланкины.

И — посредине этого всего —

он

ехал на коне,

спокойный,

важный,

он ехал так,

как будто бы держал

в своих руках поводья вечной власти,

а всем другим,

все прочим

оставалось

подобострастно следовать

за ним.

Прошло лишь двадцать лет.

И я смотрю,

как едет он

по этой же дороге:

он едет не один —

проходит войско,

грохочут по дороге колесницы,

ржут кони,

тяжело идут слоны,

и легкие носилки в такт шагам

качаются,

и музыка проходит.

И — посредине этого всего —

он

едет на коне,

спокойный,

важный,

но едет так,

как будто бы поводья

уже

в руках другого,

а ему

лишь остается следовать

за кем-то.

Когда-то мальчишкой,

где б ни увидел я чистую стену,

на ней

я имя свое

царапал.

Однако наутро

все было стерто,

стена

опять становилась чистой,

будто и не было ничего.

Я спрашивал:

кто ж это все стирает?

Мне отвечали:

тот, кому надо.

Я

уже вовсе не молод.

Но до сих пор,

где ни увижу чистую стену,

по привычке

царапаю

имя свое.

Однако наутро

все стерто бывает,

стена опять становится чистой,

будто и не было ничего.

Но теперь, когда спрашиваю:

кто это сделал?

Сам себе отвечаю:

Время.

Прости меня, память, за то, что пришел

на праздник

без лавра и розы поэт,

что путь его рифмы кровав и тяжел…

Но море рождается в ней и рассвет.

Себе он прощенья не ищет,

когда оборвется струна

и ветер, огонь укрощающий, свищет…

Судьба не хотела. Не наша вина.

И все же…

Позор, торжествуешь ты рано!

Настанет рассвет, сумрак злобный гоня.

Пускай, федаин[15], революции раны,

как солнце, взойдут в сердце нового дня!

Стихи

с самых давних времен и доныне

глубокого смысла полны потому,

что прямо из мысли, подобно Афине,

они не родятся, рассеявши тьму.

Ведет революция их за собою,

и смело вступают они в гущу боя.

Они — в наступленье,

они — в наступленье…

Трусливо они не падут на колени!

Стихи понимают,

что в них скрыто завтра,

что честно и точно пророчить должны,

вещать, предвещать — в недрах тучи азартно

струящие новую силу дожди.

И плыть по теченью

нельзя им никак!

Они — это знамя,

они — как маяк…

Прости меня, память,

средь светочей стольких

скромны и бледны мои строки.

Но тайны у них на устах,

что на ухо шепчет солдат перед битвой

любимой…

О бедуинские слова,

бегущие со склонов гор,

из хижин — к солнцу человечности!

Для вас одна любовь — нова,

ритм сердца —

ваш живой простор,

вы — родники,

вы — слезы вечности!

Вас втаптывает дождь в пески,

но память в гроздьях строк

растет, как будто бы цветок

на берегу реки.

Слова, вы — звезды в небесах,

что в страсти зрелость обрели,

плоды…

Какая это сказка —

рвать с веток вас, забыв про страх,

как порождение земли,

как дар ее, в садах Дамаска!

Пусть слово человек берет,

оно из странствий к нам пришло, —

и дикий ураган замрет,

и станет на земле светло.

Слова, не памятники вы

и не музейная тоска,

вы — луны, бури, вздох влюбленный!

Как солнце в море синевы

вершит свой путь через века,

восходите вы неуклонно.

Слова, два разных смысла в вас,

вы — как две стороны луны:

любви сияет в вас алмаз

и ненависти вы полны…

Слова, вы — средоточье тайн.

Секрет дождя,

секрет огня

храните долгими веками…

Как пальма, смотрите вы вдаль,

все сущее в себе храня,

живете в розе и в вулкане.

Как федаинка, ты, строка,

храбра! Что оккупантский ад?

Конь-молния во все века

тебя несет в рассвет или в закат.

Скалы мои похитило море,

я стал лишь песком, — о, горе!

Тонут в нем волны.

Какие вы бедные,

отверженные острова любви!

Язык позабытый прекрасный ваш —

утренняя звезда,

надежда,

мираж.

Веками поэзию ждал Олимп…

О язык дерева,

как ты велик!

Сколько разрушенных облаков

на земле моей, на груди веков.

О, дерево слез!

На ветвях его —

я печаль вознес

и капли, что листьев зеленых жаждут, —

я их повесил тут однажды.

Дуновения памяти

раскачивают ветви мокрые.

Звук моего голоса плывет —

как утопленник в море.

Мой взгляд у горизонта убегающего порхает.

Я ищу тебя, как источник в Руб аль-Хали.

Образы от меня ускользают капризно.

Невозможно сетью поймать призрак.

Время года не помнит, как дождь плакал,

как радость солнца светилась ярко.

Над остатками ночи день рыдает,

его слезы высушил луч солнца горячий…

Я застиг ночь,

когда она освещала пути слепому дню.

Я был на распутье,

я не знал, как прийти к твоему огню.

Ни со днем, ни с ночью

дорога меня не свела.

Ты была моим днем, моей ночью была.

Ты была светом, который во мне затерялся,

тайной, в которой себе я признаться боялся.

А когда ты возникнешь,

паруса я свои разверну

и морем поэзии

поплыву в неведомую страну.

На языке, неизвестном, как будущее,

заговорю я…

На карте моей жизни —

только жизнь твоя.

Кто в те слова, в их небеса,

в земную силу их влюблен

всецело, не наполовину,

босым, разувшись, как Муса,

в поэзию пусть входит он,

в ее Священную Долину!

Салам, Москва!

Слова наполняют московские уста,

ароматные и сладостные слова.

Это то, что дарит миру Москва,

это от всего мира Москве привет!

Белые крылья голубей

вобрали чистейший свет.

Толпам молодежи

пожелала счастья весна.

Дружбу и мир

несет

ликующая волна!

И мы,

накрыты волною могучей,

повторяем —

и слов нет лучше:

«Песню дружбы запевает молодежь,

эту песню не задушишь, не убьешь!»

Вот мы встретились все,

и араб с арабом — тоже,

встретились со всем, что радует,

что тревожит!

Танцы,

песни…

И при встречах многоликих —

разговоры —

о разных прекрасных малостях

и о свершеньях великих…

О друзья,

руку к радостной встрече протягиваю я!

Открываю сердце песням правды,

и снисходит блаженства награда,

когда в колонне шагаю вперед,

зная, что песня во мне

никогда не умрет.

Эта песня — моей стране,

чья ладонь — на глубокой ране,

стране, что счастливой станет,

когда ослепит чудовище,

чьи глаза дикой злобой горят,

и вырвет из пасти жало,

с которого каплет яд!

Ночь в пожарах несется,

но поднимается солнце!

Любимая Москва,

для тебя

мы поем,

о непривычном для тебя, своем.

Белые перья голубка с улыбкой

подарила этой музыке зыбкой…

Салам, Москва!

Если чужой край — как собственный дом,

друзей сосчитаешь с трудом!..