Светоч дружбы. Восточный альманах. Выпуск четырнадцатый

Тому, кто объял Вселенную{1},

С пространством слился и временем,

Кто воплощает всезнание,

Постиг свою суть исконную,

Тому, кто, покоя исполненный,

Являет блистанье истины, —

Ему воздадим единому

Достойное прославление.

Мудрецы одурманены алчностью,

Обуяла гордыня властителей,

Все иные — во власти невежества,

И бессильно мое красноречие.

Легко невежду удоволить,

Намного легче удоволить мудрого,

Но даже Брахма{2} не поладит

С глупцом, уверенным в своих познаниях.

Возможно вырвать жемчуг

Из челюстей морского чудища,

И пересечь возможно

Бескрайний океан бушующий,

Возможно злобной коброй,

Как праздничным венком, украситься,

Но с дураком спесивым

Вовеки невозможно сладиться.

Силачу случается

Из песка хоть каплю масла выдавить,

И порою жаждущий

Губы увлажнит водою марева.

Даже некто, в странствиях,

За рога изловит зайца быстрого,

Но глупца упрямого

Удоволить — нет на свете способа.

Кто слона могучего

Стеблем лотоса связать пытается

И алмаз блистающий

Просверлить тычинками цветочными,

Хляби океанские

Каплей меда подсладить пчелиного —

Тот с наивным сходствует,

Мнящим гимнами наставить неучей.

Творец, лишь себе подначальный,

Для невежества создал укрытие.

Особенно в обществе мудрых

Украшается неуч молчанием.

Едва прикоснувшись к Познанью,

Я слону, что от гона в безумие впал, уподобился,

Уверил себя, ослепленный,

Что науки постиг и вполне обладаю всеведеньем.

Когда ж не спеша, постепенно,

Я в общенье вступил с мудрецами, познавшими истину,

Сознал себя попросту глупым

И меня лихорадка безумия напрочь покинула.

Ослиную тухлую кость,

Червивую, в липкой слюне,

Мяса вовсе лишенную,

Грызет с наслаждением пес

Бесстыдно, хоть рядом стоит

Божество наивысшее.

Ничтожество не смущено

Ничтожеством действий своих

И стремлений ничтожеством.

С небес на Шиву, на Стрелометателя{3},

А с темени Шивы — Зверовластителя,

На хребет Гималайский, на Земледержателя,

С хребта, к Океану — Водохранителю —

Низвергается Ганга, спешит к погибели,

Дробясь на сотни протоков униженно,

Подобно безумцу, рассудка лишенному.

Постигнувшие шастры{4} песнеслагатели,

Достойные учеников воспитывать,

Певцы и поэты, славой венчанные,

Властителями в нищете содержатся.

Цари такие подлежат осуждению,

Поскольку мужи, наделенные мудростью,

Должны и в бедности быть почитаемы,

А если теперь знатоки нерадивые

Столь низкой ценой самоцветы отметили,

То это вина не камней, но оценщиков.

Вовеки вор не расхитит ценностей,

Которые, что ни день, пополняются.

Хотя казна раздается жаждущим,

Но, прирастая, неисчерпаема.

Зовется наукой это сокровище,

И даже, когда времена окончатся,

Не сгинет, надежно от глаз укрытое.

Какое богатство с ним поравняется!

Отбросьте гордыню, цари и властители,

Пред мудрецом, овладевшим знанием!

Не гляди свысока на пандитов{5},

Наивысшим знаньем владеющих.

Для пандитов богатство — травинка,

Их не свяжешь презренным роскошеством

По вискам слоновьим сочится

Сок живительный, гоном исторгнутый.

Этих ярых слонов не удержишь

За оградой, сплетенной из лотосов.

Отнять у гуся{6} волен бог разгневанный

Убежище средь лотосовых зарослей,

Но не всесветной славы о способности

Из молока простую воду выделить.

Нет, не запястья, венцы{7},

Ожерелья лунножемчужные,

Не украшенья, цветы,

Прически затейные,

Только словес благолепье

Красит людей, совершенствует,

Тленны все украшенья,

Вечны лишь речи изящные.

Знанье — людей украшенье,

Клад, безопасно упрятанный,

Счастья и славы податель,

Превыше прочих наставников,

Друг в далеких скитаньях,

И божество наивысшее;

Чтут его даже цари.

Кто знанья лишен, тот животное.

Тем, кто знаньем богат,

Зачем доспехи защитные?

Тем, кто гневом палим,

Зачем противники надобны?

Тем, кто друзей не лишен,

Зачем волшебные снадобья?

Тем, кто имеет родню,

Зачем трепетать перед кобрами?

Если злодеи вокруг,

Зачем опасаться змеенышей?

Если ты знанья достиг,

Зачем отягчаться богатствами?

Если ты скромен душой,

Зачем украшения бренные?

Если ты истый поэт,

Зачем обладанье владычеством?

Те, кто в дружбе с родней,

К слугам добры, к бесчестным безжалостны,

Ценят чистых душой,

Осторожны с царями, ученых приветствуют,

К старикам терпеливы,

С женщиной смелы, с недругом доблестны,

Держится мир на мужах,

Что таких благородных обычаев держатся.

Изгнана глупость,

Речь насыщена истиной,

Дух превозвышен,

Грех истаял, развеялся,

Ум в упоенье,

Всюду слава разносится, —

Вот что обрящешь,

Внидя в круг добродетельных.

Постигшие ра́са{8},

Счастливцы, поэты великие,

Всегда побеждают

И страха смерти не ведают,

Не знают старенья,

Их плоть — это слава всесветная.

Пусть в нищете отощал,

Дряхлый, бессильный, в отчаянье,

Пусть кончается жизнь

И угасло былое величие,

Но жаждущий мяса слона,

От гона впавшего в бешенство,

Разве сено жевать

Согласится лев голодающий?

Если пес раздобыл

Кость, хоть мяса лишенную,

С жалким остатком хряща,

Он все же доволен и радостен.

Лев же сражает слона,

Презирая шакала бродячего.

Точно так человек,

С положеньем своим соответственно,

Не жалеет забот и труда,

Добиваясь награды заслуженной.

Виляя хвостом

И лапами землю царапая,

Валяясь в пыли

Вверх брюхом, кормильца приветствует

Угодливый пес,

Но могучий слон независимый,

Горделиво взглянув,

Поест, лишь стократ приглашаемый.

Умерший в мире изменчивом,

Любой — кто вновь не рождается?

Но тот рождается истинно,

Кто род возвышает рождением.

Точь-в-точь — у цветка нераскрытого,

У мудрого и просветленного,

Два разных пути, две возможности:

В миру расцветая, прославиться

Иль в дебрях увянуть отшельником.

Существуют пять-шесть планет,

Под рукой Брихаспати{9} сверкающей.

Даже Раху, противник божеств,

Не враждует с планетами этими.

Но Властителей Ночи и Дня,

Источающих свет ослепительный,

Вождь данавов глотает, гляди!

Хоть у Раху, амриту укравшего,

Разделенная с телом, одна

Голова лишь осталась бессмертная!{10}

На раздутых, тугих щитках

Тысяч голов своих

Шеша — Вселенский Змей

Миров череду несет;

Самого, посреди спины,

На чешуйчатом панцире,

Держит испокон веков

Повелитель всех черепах;

А его нескончаемо

Млечный Океан влечет{11}.

Вот деяния дивные

Сил небесных, божественных!

Лучше с жизнью расстаться

От разгневанной ваджры{12},

От индровой палицы,

Иссекающей искры

Без числа, без пощады,

Ударами тяжкодробящими,

Чем подобно Майнаке,

Сыну Снежной Горы,

Что, завидя страданья отцовские,

В страхе, чая спасенья,

Безоглядно нырнул в глубину

Океана Молочного!{13}

Коль под касаньем солнца мягким

Порой бездушный камень возгорается,

Как может человек достойный

Стерпеть от посторонних унижение?!

Лев с юности слонов сражает,

По чьим вискам стеноподобным катится

Ручьями пот во время гона.

У благородных подоплека доблести

Не опыт жизненный, не возраст,

Но таково их естество природное.

Джати{14} пусть низвергнется

В мир подземный, все же добродетели

Даже ниже этого.

Со скалы пусть рушится достоинство.

Да истлеет в пламени

Знатность, а геройство, под ударами

Ваджры, да развалится,

Лишь бы нам досталось вдоволь золота;

Как былинки, жалостны

Без него все доблести духовные!

Богатый — всегда благороден,

Он учен и знаток добродетелей,

Он красноречив, он красавец.

Эти свойства на золоте зиждятся.

Гибнет вождь от неправых советов,

Губят страсти мирские подвижника,

От невежества брахманы гибнут,

Лад семейный — от сына порочного,

Добродетель — от связей с бесчестием,

Земледелие — от небрежения,

Погибает любовь от разлуки,

Нравы скромные — от винопития,

Дружба — от недостатка доверья,

Благоденствие — от нерадивости

И богатство — от жизни беспечной.

Даянье, наслажденье, гибель,

Вот три пути богатства — нет четвертого.

Не наслаждающийся, не дающий

Дорогой третьей непременно следует.

Алмаз, ограненный на камне,

Ратоборец, покрытый в сраженье бессчетными ранами,

Река, обмелевшая в осень,

В пору гона измученный слон, обуянный безумием,

Круг луны, до серпа истонченный,

Дева, страстью объятая, навзничь бессильно простертая,

Хвалы и награды достойны,

Все блистают они, ибо часть своей сущности отдали.

Голодный вожделеет

Сухого ячменя, хотя бы горсточку,

Но, овладев богатством,

Былинкой мнит всю землю неохватную.

Богач дает оценку

Сокровищу большому или малому,

Сравнив с казной своею,

Зависимо от собственного уровня.

О повелитель!

Коль доить полагаешь ты

Землю-корову,

То корми своих подданных,

Как корова теленка,

И земля наградит тебя

Как кальпалата{15},

Разноплодное дерево

В Индровом небе!

Правда и лживость,

Неучтивость, ласкательство,

Милость, насилье,

Алчность вкупе со щедростью,

Траты без меры

И погоня за золотом —

Вот царские нравы,

Что на повадки похожи

Шлюхи продажной.

Слава и власть, о народе забота,

Пособия брахманам,

Мудрость правленья, к друзьям приближенным

Любовь и рачительность;

Ежели этих шести добродетелей

Нет у властителя, —

Что за расчет у державца такого

Искать покровительства?

Коль на лбу начертано,

Что тебе большое или малое

Суждено сокровище,

Ты в пустыне даже обретешь его,

Сверх же — ни крупиночки,

Хоть на Меру{16}, — на горе из золота.

Будь же несгибаемым

И у богачей не попрошайничай.

Из ручья ли черпаешь,

Из пучины моря необъятного —

В чашке твоей маленькой

Будет лишь вода, все та же самая.

Вздорная драчливость, жестокость,

Жен чужих увод, кража денег,

К добрым людям и родне отвращение —

Таковы у негодяя качества.

Бесчестных отвергни решительно,

Хотя бы украшенных знанием.

Змея самоцветом увенчана{17},

Но кто же змеи не пугается?

Называют скромного

Глупым, а в обетах неуклонного

Гордецом заносчивым;

Называют честного — мошенником

И жестоким — смелого,

Слабоумным дурнем — прямодушного,

И льстецом — учтивого;

Чванным называют благородного,

Болтуном — речистого.

Есть ли где на свете добродетельный,

Кто бы неминуемо

Не был опорочен негодяями?

Если жадность алчная

Существует — злодеянье нужно ли?

Если есть напраслина,

Для чего тогда убийство надобно?

И зачем правдивому

Становиться постником-подвижником?

Почему в паломники

Следует идти чистосердечному?

Добряку радушному

Разве в пользу родственники ближние?

Если есть величие,

То к чему уборы-украшения?

Истинному знанию

Не нужны богатства и сокровища.

Разве опозоренный

В смерти очищающей нуждается?

Луна, что в рассветном истаяла блеске,

Жена, что с годами утратила юность,

Затон, где отцветшие лотосы вянут,

Красавчика лик, не отмеченный мыслью,

Несметно богатый и жадный владыка,

Измученная нищетой добродетель,

Царем возвеличенный плут и пройдоха —

Семь стрел, что язвят мое скорбное сердце.

Не бывает бессменных наперсников

У несдержанных в гневе властителей.

Даже жрец, что творит всесожжение,

Опаляется жертвенным пламенем.

Молчун становится немым,

Речистый — болтуном неумным,

Приблизившийся — наглецом,

А отошедший — боязливым.

Кто терпит — трусом наречен,

Тот, кто не стерпит, — простофилей.

Служенья дхарме{18} — не постичь,

Она и йогам непонятна.

У князя, возносящего преступников,

О прошлой карме низкой позабывшего,

Возненавидевшего добродетели,

Владыкой ставшим лишь по воле случая,

Кто может жить вблизи такого счастливо?

Горячая — позже хладеет,

Развеселая — скучной становится,

Как тень под вечер и поутру,

Дружба с честными и с негодяями.

Газели, рыбе, доброхоту —

Трава, вода, отрада повседневная;

Ловец, рыбак, наветчик лживый —

Вот в мире первых трех — враги заклятые.

Общения с добротворцами жаждущих,

В других возлюбивших благие качества,

Являющих к науке преданность,

Почтенье к наставникам, страх пред наветами,

К своей супруге вожделение,

Преданность Шиве — Трезубценосителю,

Великую силу самообладания,

Отказ от знакомства и встреч с негодяями —

Подобных, достойных мужей добродетельных

Заслуженно славословят великие.

В беде неколебимый, сдержанный в удаче,

В собрании речистый, доблестный в сраженье,

Простой и скромный в славе, ревностный в науке —

Вот знаки совершенства чистых душ возвышенных.

В руке — достохвальная щедрость,

В голове — преклоненье к стопам благодатных наставников,

В устах — нелукавое слово,

В двух руках — равномерная сила непреодолимая,

В душе — чистота помышленья,

В ушах — неумолчно звучащие шрути{19} священные —

Вот все украшения мудрых,

По природе великих, хотя не владеют богатствами.

Отказ от убийства,

Истребленья живого,

Подавление зависти к тем, кто владеет богатствами,

Правдивое слово,

Подаянье по силам,

В пересудах о юных супругах чужих неучастие,

Алчбы укрощенье,

К существам милосердье,

Преклонение перед наставником-руководителем —

Вот правила жизни

Для достойных и мудрых,

Всеобщие, в степени равной пути благочестные.

Души мудрых во дни благоденствия

Уподоблены нежному лотосу.

В дни несчастья — горе уподоблены,

Каменистому кряжу могучему.

Правдой жить, не свершать злодеяний,

Даже если бы стойкость в добре жизни собственной стоила,

Не просить ни о чем недостойных,

Денег в трудные дни у друзей никогда не одалживать,

По примеру великих и мудрых

Дни беды и несчастья встречать с нерушимою стойкостью,

Кем закон этот строгий предписан,

Что подобен обету суровому «мечного лезвия»?{20}

Сотворяй подаяние втайне,

Твой порог преступившему гостеприимство оказывай,

О своем благотворстве — ни слова,

Про добро, для тебя совершённое, людям расписывай,

Не гордись, осчастливленный Лакшми{21},

О других возвещай без укора и без осуждения.

Кем закон этот строгий предписан,

Что подобен обету суровому «лезвия мечного»?

На раскаленном железе

От капли — следа не останется,

Но словно жемчуг сверкает

На листе благовонного лотоса,

И, в раковине очутившись,

На дне океана глубокого,

Эта капля в урочные сроки

Обернется жемчужиной подлинной.

В жизни подобно бывает,

Соответственно с кем ты встречаешься,

С низкой душою презренной,

Со средней или возвышенной.

Кто радует отца делами добрыми,

Лишь тот назваться вправе сыном истинным;

Жена лишь та, кто мужним благом занята,

Друг — только тот, кто в бедствиях и радостях

К тебе хранит приверженность надежную,

И вправе почитать себя счастливчиком,

Кому достались эти три сокровища.

Возвышенность обретшие скромностью,

Свои же подтверждают достоинства

Речами о мужах добродетельных,

Снискавшие себе процветание,

Терпением позору предавшие

Злодеев, сквернословов, хулителей.

Особы, что столь праведно действуют,

Рождая удивленье всеобщее,

Ужель не заслужили почтение?

Гнутся под гнетом созревших плодов деревья,

Тучи густые готовы дождем пролиться,

Делятся добрые люди своим достатком,

Это природа тех, кто другим помогает.

Не серьга красит ухо, но шрути,

Не браслет красит руку — даяние,

Не сандалом, но помощью ближним

Украшается муж сострадательный.

Под знойным солнцем лотос распускается,

Под лунным светом расцветают лилии,

Потоки влаги изливает облако,

Спешит на помощь людям добродетельный.

Вот из лучших лучшие,

О себе забыв, другим способствуют,

Вот простые смертные,

Не во вред себе другим содействуют,

Вот ракшасы{22} истые

Прочих губят ради пользы собственной,

Но людьми назвать нельзя

Разоряющих людей бессмысленно.

От зла отводит, побуждает доброму,

Молчит о тайнах, что ему поверены,

Но явной делает людскую праведность,

Не покидает в бедствиях негаданных,

Вот все приметы друга настоящего.

С водой смешавшись, молоко достойное{23}

Ей придает свои благие качества;

Терзанья молока не в силах вынести,

Вода в огонь спешит пролиться жертвенно,

А молоко в огонь готово кинуться,

При виде друга страждущего в пламени.

Лишь сочетавшись, оба унимаются.

Вот верный образ дружбы добродетельных!

Здесь почивает Кешава{24},

Здесь же асуры укрылись, Кешаве враждебные,

Горы здесь пребывают,

Когда-то крылатые, ныне защиты просящие;

Здесь же Вадавы{25} пыланье,

И тучи Пралайи{26}, вселенной грозящие гибелью.

О, сколь вещество Океана

Исполнено мощи, огромно и дивно выносливо!

Достохвально Курмы рождение,

Тяжесть мира несущей на панцире.

Достохвально Дхрувы{27} рождение,

Вкруг него звезды роем проносятся.

Но, родившись, гибнут несметные,

Никому помочь не способные

Существа, как мошки никчемные,

Что в плодах удумбары{28} заводятся.

Ненасытность выкорчуй,

Гордость уничтожь, взрасти терпение,

Страсть отринь греховную,

Ложь презри, последуй добродетельным,

Почитай достойнейших,

Убеждай врагов, хвали воздержанных,

Честь храни заботливо,

Сострадай — вот заповеди праведных!

Те, в чьем духе, плоти и слове

Неисчерпный нектар добродетели,

Трем мирам отраду приносят

Повторением благотворения,

А поступки ближних благие

Возвышают, хоть самые малые.

Ты помысли: таких доброхотов

Удивительных много ли ведомо?

Не почили боги в покое,

Завладев океанским сокровищем{29},

Но бесстрашно добыли амриту,

Небрегая ужасной отравою.

Так, стремясь к предназначенной цели,

Стойкий муж прибавляет старания.

Страшась препон, бездействует робеющий,

Посредственный не довершает замысла,

Но, преодолевая все препятствия,

Успеха достигает добродетельный.

Порой на земле заночуешь,

На роскошной постели порой доведется блаженствовать,

Порой поедаешь коренья,

Наслаждаешься вдоволь порой утонченными яствами,

Порой прозябаешь в лохмотьях,

Посчастливит порой облачиться в одежды бесценные,

Но к цели желанной стремится

Сильный духом, несчастье и счастье презрев одинаково.

Осудят ли, похвалят ли политики,

Отступит Лакшми или же приблизится,

Нагрянет нынче смерть иль в юге{30} будущей,

Но стойкий не сойдет с пути достойного.

Чье сердце защищенное противится

Глазам красавиц хитрых, стрелы мечущих,

Кого не жжет гневливость безрассудная,

Петлей не душит жажда наслаждения,

Тот все три мира одолеет стойкостью.

Кто стойкой душой обладает,

Таким и в опале останется;

Огонь, даже вниз обращенный,

Не вверх ли вздымается пламенем?

Желанней о скалы разбиться,

С горы крутоверхой низринувшись,

Желанней вложить свою руку

В змеиную пасть острозубую,

Желанней кинуться в пламя,

Чем сойти со стези добродетели.

Огонь водой становится,

Водохранитель — ямкой незначительной,

Вершина Меру — камешком,

Зверовластитель — ланью безобидною,

Змея — цветов сплетением,

Смертельный яд — амритою живительной,

Для всеми почитаемых

Людей, чья плоть сверкает добродетелью.

Надрубленное древо — живо,

И месяц убылой опять прибавится.

Так добродетельные мыслят,

Не поддающиеся злоключениям.

Незлобьем власть красуется,

Украшено геройство речью сдержанной,

Ученость — безмятежностью,

Покорным послушаньем — ученичество,

Богатство — подаянием;

Безгневностью украшены подвижники,

Владыки — милосердием,

А дхармы — беспристрастной справедливостью.

Но добродетель — высшее

Всех прочих украшений основание.

Хотя его оружие —

Всераздробляющая ваджра-палица,

А Небо — крепость твердая,

Наставник — Брихаспати, боги — воины;

Хоть Айравата — слон его,

А Хари{31} — покровитель опекающий,

Но Индра, Сокрушитель сил

Могущественный — проиграл сражение.

Тьфу на людскую суетность!

Надежду потерявшая,

Полуослепшая, полуоглохшая,

От страха обомлевшая,

Змея, недвижимо корзиной стиснута,

Но полночью, голодная,

Дыру прогрызла крыса и негаданно

Попала в пасть зубастую.

Змея, поев крысиной плоти досыта,

На волю вырвалась,

В дыру скользнув, прогрызенную крысою.

Так будьте добродетельны!

Единственно судьба — причина высшая

И взлета и падения.

Как мяч, о землю ударившись,

Взмывает после падения,

Так честный, судьбой поверженный,

Очнувшись, ввысь устремляется,

Бесчестный же, комом глиняным

Упав, лежачим останется.

Вот сосуд, изобильный амритой,

Предводитель растений целительных,

Врачевателями окруженный,

Ярко Шамбху{32} чело украшающий, —

Бедный месяц, увы, неспособный{33}

С неизбежной чахоткою справиться!

Кто же в силах от жребия скрыться,

Что судьба назначает, проклятая!

О друг! Негодяйка судьба,

Дубиной злосчастной долбит

Непрерывно, безжалостно.

Она, словно мастер-гончар,

Сминает, как глиняный ком,

Мою душу и, кинувши

На круг неизбывных забот,

Вертит ею, и невдомек,

Что предпримет с изделием!

От замыслов злых откажись,

Не мучь, не тревожь, не терзай,

О судьба неразумная?

Ты жаждешь узреть, как в беде

Лишается мощи былой

Дух мужей добродетельных.

В исходе времен и они

Покинут пути бытия,

Рухнут горы великие,

Моря пересохнут, но знай —

Останется стойким вовек

Дух мужей добродетельных!

То, что предназначено

В мире каждому судьбой владычною,

Должно стать желательным

Все равно, великое иль малое.

Хлещет пусть без устали

Ливень, исполняющий желания,

Но чатаке{34} жаждущей

Две-три капли только и достанутся.

Верховным богам поклонимся,

Но ведь ими, бесспорно, судьба управляет проклятая.

Судьбе поклонимся проклятой,

Но она лишь пожалует плод, предназначенный кармою!

Коль жребий от кармы зависит,

То пошто нам судьба и небесные боги верховные?

Восславим же мощную карму,

Ибо даже судьба-властелинка над ней не властительна!

Карма, что назначили

Брахме, словно гончару-горшечнику,

В мировом яйце пребывать{35},

Вишну властно обрекла на подвиги

В десяти аватарах{36},

Рудру-Шиву{37} к нищенству принудила.

Вместо чаши с черепом

Странствовать, для сбора подаяния,

Сурью{38} же заставили

В небесах скитаться нескончаемо, —

Будь она прославлена

Эта карма — строго справедливая!

Ту, что мигом делает

Чистых праведников — негодяями,

Дураками — умников,

Явным — тайное, амриту — мерзостью,

Алча награждения,

Чакрику{39} восславь, источник милостей,

И не тщись бессмысленно

К достиженью высших добродетелей!

Блеск чертогов княжеских,

Белого зонта сиянье царское,

Дивные красавицы, —

Это счастье нами обретается

Лишь по выполнении

Долгой вереницы добрых подвигов.

Стоит разорваться ей,

Как в любовных ссорах или шалостях

Рвется снизка жемчуга,

Вмиг по сторонам все разбегаются,

Словно было — не было.

Добрых дел череда иль недобрых,

Да осмыслит пандит пред свершением.

Зло от действий поспешных терзает

До кончины, как рана от дротика.

Кто в горшке бирюзовом

Готовит кунжут

На костре из поленьев сандаловых,

Кто, чтоб вырастить хлопок

На дереве арка,

Пашет плугом с лемехом из золота,

Кто ограду возводит

Вкруг сада и поля,

Вырубая деревья камфарные,

Тот пропал, если в мире,

Где царствует карма,

Не становится новым подвижником.

Ни внешний вид, ни род, ни благодушие,

Ни глубь наук, ни рвение служебное,

Но добрые деянья милосердные,

Накопленные в прежних воплощениях,

Вознаградят старанья беззаветные,

Как в должный срок деревья плодоносные.

В лесу, в наводненьях, в пожаре,

В океане, в горах и в побоищах,

В сне или яви от бедствий

Охраняют деяния добрые,

Свершенные в прежних рожденьях.

Опасный лес становится столицею,

Все люди — братьями, Земля — сокровищем

Для тех, кто в предыдущие рождения

Бессчетно совершал поступки добрые.

Газелеоким женам, обращаемым в рабынь,

В рабынь навечных, божествами главными,

Чье бытие, бескрайно, многолико

Людскою речью не передаваемо.

Страхом притворным, улыбками,

Мнимостыдливой повадкой,

В гневе глаза отвратив, но украдкой — заманчиво глядя,

Сладкой молвью, ревнивою ссорой, игривостью

Женщины нас полоняют

Такими любви проявлениями.

Хмурые или манящие взоры,

Бровями играние,

Нежные, ласковые уверенья,

Улыбки стыдливые,

Шаг своевольный — то резко порывный,

То вдруг замирающий —

Все это служит прикрасой для женщины

И всеоружием.

То хмурясь, то скромно зардевшись,

То от страха дрожа, то пленяя манящей улыбкой,

Окружный простор озаряют

Дивноликие девы, красавицы газелеокие,

Как будто все стороны света

Разукрасились ярким сверканием лазоревых лотосов.

Лик, прекрасней Месяца,

Очи, лотосы красой поправшие,

Кожа золотистая, цветом унижающая золото,

Кудри сине-черные,

Синеву пчелы превосходящие,

Груди, совершеннее

Плавности округлой лба слонового,

Лядвия роскошные,

Ласковая речь, повадка нежная —

Вот приметы дивные,

Молодым красавицам присущие!

Улыбки бесхитростной прелесть,

Обаянье очей, то лукавых, то нежнодоверчивых,

Поток уверений, несущий

Изобилье все новых и новых речений ласкательных,

Порывистость чистых движений,

Опьяняющий жар любострастных объятий сулящих.

Неужто немило все это

У пьянящей юности газелеокой красавицы?

Что всего достойней

Созерцанья? Лик подруги любящей,

Радостью охваченный:

Обонять желаннее

Лишь ее дыханье ароматное;

А для слуха нашего

Нет милей словес ее ласкательных;

Плоть ее роскошную

Осязать — всего наиблаженнее.

Выше нет мышле́ния —

Обсуждать с друзьями закадычными

Юную пленительность,

Шалости проказливой красавицы.

Запястий звоном, опояска звяканьем,

Постукиваньем драгоценных поножей,

Гусынь певучий клекот в стыд повергнувшими,

Заманчивыми взорами, подобными

Призывным взорам ланей перепуганных.

Чей дух не властны взволновать красавицы?

Дивной плотью в притиранье шафрановом,

Полной грудью, с ожерельем трепещущим

И стопами лотосоподобными,

На которых драгоценные поножи

Превосходят усладительным звяканьем

Гоготанье гусей благозвучное.

Так кого же не сумеет красавица

Обезволить обольщеньями этими?

Ошибочно поэты наилучшие:

«Вот слабый пол», — твердят нам о красавицах.

Как можно тех неправославить слабыми,

Кто Шакру{40} и других богов податливых

Сражают стрелами очей стремительных?

Почитается прекраснобровыми

Повеления их исполняющий

Бог с чудовищной рыбой на знамени{41},

Потому он на тех ополчается,

На кого устремляют красавицы

Стрелоносные взгляды разящие.

Волосы смиренные,

Очи, шрути вечные постигшие,

Блещут зубы чистые,

Перлы меж грудей твоих прекраснейших

Обрели убежище,

Но хоть плоть твоя полна спокойствия,

В нас рождает страстные,

Непреклонные желания!{42}

Хоть владеешь ты луком, красавица,

Мастерство проявляя великое,

Но сердца поражаешь не стрелами,

Но волшбой победительных прелестей.

Пусть пылают костры и светильники,

Пусть блистают Луна и созвездия,

Самоцветы сверкают бесценные —

Без моей ланеокой возлюбленной

Мир повергнут во тьму непроглядную.

Глаз блистанье влажное,

Груди полукруглые, тяжелые,

Дрожь бровей стебельчатых,

Губы как цветок нераспустившийся,

Страсти преисполненный,

Пусть они влекут меня,

Но как обещанье

Всеблаженства, что самим начертано

Цветолуким Камою{43},

Между бедер треугольник маленький

Завитков агатовых

Вожделенье распаляет яростно.

Ликом, сходным с камнями лунными,

Волосами агатово-смольными

И ладоней рубинами алыми{44},

Блещет милая, словно сокровище,

Самоцветов россыпь надежная.

Налитые груди тяжелые{45}

Мощью сходны с планетой Брихаспати,

Лунокруглый лик блещет солнечно,

А походка ее величава,

Словно поступь Шанайшчара мерная:

Вся она — как светила небесные.

Коль грудь ее упруга, бедра тяжелы,

Лицо прелестно — что же ты тревожишься?

Ты жаждешь их —

Так будь же добродетелен.

Без добрых дел

Не обрести желанного.

Пьянящее благоухание

Расцветающей юности,

Приступы страсти священные,

Пьянящий зачин всеблаженства.

Обещанье уплаты Смаре{46} всесильному выкупа,

Манящие телодвиженья,

Что надолго мужские сердца похищают властительно,

Красавицам газелеоким,

Их любовным уловкам искусным

Что может противиться?

Сладчайший, вдохновляемый

любовью, преисполненный

неукротимой страсти,

Ласкательный, пленительно

наивный, порождающий

желание объятий,

Бесхитростный, доверчивый

и Смары всемогущего

пророчащий победу —

О голосок прелестницы,

и кто же в час свидания

тобой не соблазнится?

В разлуке с любимой — о встрече мечтаем,

При встрече с любимой — объятий желаем,

В объятьях любимой — плотью единой

С ней, луноликой, остаться хотим.

Вначале: «Нет! Нет!» —

покуда в ней спит упоение,

но пробуждается

Исподволь страсть,

и жена расслабляется,

одолевая смущение,

Потом, осмелев,

предается игре,

изнемогающая от страсти, —

Вот счастье! Вот сласть!

Объятья супругов —

вот истинное наслаждение.

Недостойно и неуместно мужу

На склоне лет предаваться страстям любовным,

И широкобедрым, с одрябшей грудью

Женам также не должно потворствовать страсти.

О царь! Никому в этом мире

не преодолеть океана

желаний — и смысла не вижу

В несметных сокровищах мира,

коль скоро состарится наше

живое вместилище страсти!

Вернемся домой поскорее

к возлюбленным женам,

чьи очи, словно лотосы голубые,

Покуда еще не украла

и красоту их, и молодость

украдкой входящая старость.

Присущи ей страсти — причина

стократных и наитягчайших

страданий и адских мучений,

В ней морока семя, в ней туча,

мрачащая небо и светоч

владетеля истинных знаний,

Единственный друг ей — Кандарпа{47},

она средоточие многих

и разнообразных проступков,

И нет совокупности худшей,

цветущей всегда не на благо,

она именуется — юность!

Границ твоих, вселенная,

Легко достигнуть было бы,

Когда бы в мире не было

Очей столь притягательных.

Все радости порочные бессмысленны,

поскольку преходящи,

И этот мир достоин лишь презрения,

поскольку он порочен,

Но в этом мире дело наилучшее —

добро творить другому!

Но в этой жизни радость наивысшая —

любовь лотосооких!

Совсем беспристрастно и крепко помыслив,

О мудрые, ныне скажите нам прямо,

Что лучше — служение горным отрогам

Иль бедрам красавиц, крутым и прекрасным?

Пустые размышления!

О чем судить-рядить?

Два в мире равных поприща

открыто для мужей:

Служить изнемогающей

под тяжестью грудей,

Хмельной от страсти женщине

или лесам служить.

«Великолепная!»

«Широкобедрая!»

«О диво лотосоокое!»

«Прекраснобровая!»

«Высокогрудая!»

«О диво лотосоликое!»

Муж опьяняется,

муж восхищается

премудрый перед красавицей.

Пред ним же лежит

обветшалый бурдюк.

О ложь — порождение женщины!

Мне кажется амритою,

Когда близка, красавица;

Когда из глаз скрывается —

О зелье ядовитое!

О бучило непостоянства,

о святилище непокорства,

о вместилище безрассудства!

О скопище грехопадений,

о пашня с посевом мороки

и со всходами заблуждений!

О щеколда ворот небесных,

о ворота во град преисподней,

о всяческой лжи кладовка!

И кто тебя создал, игрушка? —

Ловушка для нас, двуногих,

яд, отрава под видом амриты!

Ведь лицо есть лицо,

лицо — не луна,

глаза есть глаза, а не лотосы,

И тело ее —

просто тело живое,

а не крупчатое золото,

Неужто и вы,

познавшие суть,

стихотворцами были обмануты

И служите сдуру

мясу с костями,

которое кожей обтянуто?

Игривы красотки затем, что игривы, —

Влюбленный в игривости видит влюбленность.

Цвет лотоса красный затем, что он красный, —

Пчеле же мерещатся страсти призывы.

С одним пренебрежительна,

С другим как бы смущается,

О третьем втайне думает.

Но кто ей вправду нравится?

От глаз ее, взывающих

кокетливо, пылающих

отравно, друг, спасайся! —

Она змея, по сущности,

очковая, несущая

любовной страсти жало.

Змея обыкновенная

ужалит — врачеватели

найдут противоядье.

Зато от яда женщины —

змеи лукавой — снадобья

и мантры{48} не спасут.

Уж лучше проворной,

излучисто зыбкой,

лучисто лазурной, как лотос,

Я буду ужален

змеей — но не взглядом

жены, уязвляющей насмерть.

От яда змеиного

во всяком селенье

противоядье найдется,

От молнии взгляда,

от прелести грозной

ни снадобий нет, ни спасенья.

Ни зельями лечебными, ни мантрами

не можно исцелиться,

Ни жертвоприношеньями стократными

нельзя развеять морок,

Что насылает Смара, — помрачение

ума и тьма, в которой

Своей не чуешь плоти после судорог

и голова кружится.

Дряхлому старцу

и слепорожденному,

калеке и прокаженному,

Уроду, ублюдку,

низкорожденному

и мужику деревенскому —

Всем покупателям

за грош отдающие

тело великолепное,

Разума стебель

разом срезающие —

кому вы нужны, продажные!

Из-под ресниц игривые

взоры мечете вы, красавицы,

Для чего? Бесполезное

бросьте, бросьте это занятие!

Мы не те уже — юность минула;

нас лесные обители

Ждут; развеялось марево:

мир для нас — былинка ничтожная.

«Зачем спешить, коль нет ее в живых?

Коли жива — так и спешить мне незачем!»

Так, созерцая череду рассветных облаков,

Решает путник, что домой он не воротится.

Пока глаза мне застило невежества

проклятье — Смары морок,

Вселенная, казалось мне, вся в женщине,

вся в ней, вся — без изъятья;

Теперь глаза мне излечило снадобье

раздумья и понятья,

И вот прозрел я: все миры пропитаны —

все без изъятья — Брахмой!

До той поры счастливец озарен

Непогрешимым светочем познания,

Доколь красоткой не погашен он —

Ресницами очей, как опахалами.

Есть могучие люди, долящие

и слона, обуянного

Страстным гоном, и зверя державного —

льва-царя разъяренного!

Слово твердое молвлю, сильнейшие:

нет на свете сильнейшего,

Кто гордыню Кандарпы сладчайшего

одолел бы усилием!

Когда, с ума сошедшие

От страсти, жены бесятся,

Тогда им воспрепятствовать

Сам Брахма не осмелится.

Бесхвостый, отощавший, запаршивевший,

кривой, хромой, безухий,

Блохастый, вшивый, шелудивый, струпьями

и язвами покрытый,

С кувшинным горлышком на шее — кажется,

сейчас кобель издохнет! —

Но чуть учует суку, сразу вяжется.

Все Мадане{49} подвластны.

Сам Вишвамитра{50},

с ним Парашара

и все прочие, воздух вкушавшие,

Зелень да воду, —

все сумасбродили,

чуть завидят лотосоокую.

Ну как же мужам,

вкушающим рис —

кашу масленую с простоквашею,

Как воздержаться?

Скорее уж горы

Виндхья по́ морю вплавь отправятся.

Вешней порою коялов{51} томных

Стоны и сладкий воздух Малайи{52}

Мучат влюбленных — тех, кто в разлуке:

В горе амрита горше отравы.

Цветы маканды{53}

воспламеняются,

как жертвенный жир, возливаемый

В пламя разлуки;

коялов самки

с вожделением смотрят на путника;

С гор сандаловых

ветерка дуновения,

как добычу — грабители,

Приносят паталы{54}

запах, дарующий

путнику отдохновение.

Умащенные маслом сандаловым,

жены с глазами газелей,

И цветы, и луна, и приятная

свежесть домашних покоев,

Крыша плоская, чисто метенная,

и дуновения ветра —

Вот что жаркой порою способствует

нашим играм и наслажденьям.

Земля вся в юной зелени,

все небо в облаках,

И ветер не надышится

дыханием цветов,

В лесах повсюду слышится

павлинов томный клич:

Кто счастлив, тот разнежился,

и кто несчастлив — тож.

Над головою — угрюмые тучи.

Пляшут павлины над кручей.

Опали цветы — вся земля в лепестках.

Взгляду не на чем отдохнуть.

Бывает, темнота столь непроглядная,

что даже неба в тучах,

Напитанных дождем и гордым грохотом,

средь бела дня не видно,

Но золотисто-ласковая молния

вдруг озарит дорогу —

И сладостная боль пронзит любимую

на полпути до дома.

Не могут красавицы

из дому выйти:

на улице ливни холодные,

Но от озноба

только жарче становятся

велеоких объятия,

И развеют усталость

от труда сладострастного

ветры с туманами —

Даже дни несчастливые

для влюбленных, похоже,

тоже счастливые.

Коль скоро на крыше укромной

минуло почти полночи

в бурных приступах страсти могучей,

Коли сладкая в теле истома —

похмелье любви, коли жажда

неодолимая мучит,

Лианной рукой, ослабевшей

возлюбленная наклоняет

кувшин с родниковою влагой…

Кто не пил воды этой чистой,

в которой луна раздробилась,

тот попросту — недоумок!

Прическу нарушил;

глаза понуждает

смежиться, как будто от страсти;

Одежду срывает;

все тело в мурашках;

и руки, и ноги трепещут;

И вздыхать заставляет,

и стонать; и целует —

аж до зубов пронизает!

Так зимней порою

вихрь обжигающий

любовника изображает.

Серпом, осенившим{55}

чело, лучезарным

Месяцем яро блистающий,

Сжегший играючи

Каму игривого,

как мотылька легкокрылого,

Прочь изгоняющий

морок незнания,

о истинный светоч знания,

Хара!{56} восцарствуй

в царственном здании —

в сердце подвижника истового.

Много скитался

по многим чужбинам

за малое вознаграждение;

Происхождение,

гордость унизил

бесплодным трудом услужения;

Жил у чужих

и кормился подачками,

словно ворона — оглодками;

Голод-прожора!

Ты злом не пресытился?

Не будет мне снисхождения?

Лона долинные

изрыл ради кладов

и руды в горах изыскивал,

Океан переплыл

и немалым трудом

умилосердил властителей,

Ночью над прахом

читал не однажды

заклятия — но ни единого

Грошика не́ дали

эти занятия!

Ты, Жажда, меня не покинула.

Мы всё претерпели:

мы, покинув дома,

семейного счастья не знаем,

Подобно подвижникам,

плоть изнуряем

то ветром ознобным, то зноем,

И мы воздыхаем —

но нет, не о Шамбху —

наградой нам видится злато!

Так мы исполняем

заветы мудрейших —

какая же будет расплата?

Любовь мы вкушали — любовь нас вкушала.

Мы плоть изнуряли — нас плоть изнуряла.

Мы тратили время — нас тратило время.

Мы страсть не убили — но страсть нас убила.

Давно угасли страсти, человеческой

в себе не чую сути,

Давно на небесах друзья-сподвижники —

любил их больше жизни,

Лишь посох мне опора, непроглядная

глаза мне застит сутемь,

Зачем же плоть — увы мне! — полумертвая,

как встарь, боится смерти?

Все преходяще — ничего хорошего

не вижу в этой жизни;

Грядущая награда добродетели —

о ней боюсь помыслить:

Великой добродетелью заслужены

великие услады,

Великие же беды уготованы

от тех услад вкусившим.

Сидят на коленах

у благословенных птицы,

вкушая умильные

Слезы прозревших

свет горний в пещерах,

восхи́щенных духом подвижников.

Мы же, увы,

на дворцы и пруды,

на палисады великолепные

Потратили жизнь,

на беседки, сады,

на прочие шутки затейные.

В день единожды пищу приемлю я —

подаяние скудное,

Мне перина — земля, а прислужницей

плоть мне служит единственно,

Две тряпицы стократно залатаны —

вот мое одеяние,

Почему, почему же по-прежнему

меня мучат желания?

Не знает мотылек, что сгибнет в пламени,

вот и летит на пламя,

Не знает рыба, что крючок губителен,

вот и берет наживку,

Тварь неразумная. А мы, разумные,

мы сами в сеть страданий

Идем, покорствуя своим желаниям.

О сила заблуждения!

Жена-страдалица

в застиранном сари,

а с нею детишки малые,

Вцепились бедные

в подол материнский,

в голос плачут от голода,

Иначе зачем же

муж уважаемый

шепчет, боясь унижения,

Сквозь слезы, чуть слышно:

«Подайте! Подайте!» —

Не ради ж брюха презренного.

Он, входящий в любые двери,

закопченные дымом жертвы,

приносимой согласно шастрам,

С чистой глиняной черепушкой,

что прикрыта белой тряпицей,

подаяния ради, нищий,

В поселении благочестивом

или в келье лесной, проситель,

уважения он достоин.

Уважения недостоин

вымогающий по привычке

у богатой родни подачки.

Уйдем же отсюда

к жизни желанной —

плодами кормись и кореньями,

Стели себе ложе

из нежной листвы —

уйдем же в лесные обители,

Где ты не услышишь

ни звука имен,

ни глоток, осипших от жадности,

Всех этих господ,

неспособных постичь

меж сутью и мороком разности.

Когда-то перед богатыми

и я пресмыкался в бедности,

Когда-то мне разум сладкое

дурманило вожделение,

Теперь же на ложе каменном

в пещере во время отдыха

Меж чистыми размышленьями

смеюсь над прошлым тихонечко.

Радость вовеки

не покинет того,

кто не знает неудовольствия,

Жажда вовеки

не покинет того,

кто духом погряз в ненасытности;

Не пойму одного:

для чего же творец

гору воздвигнул из золота,

Создал гору Меру,

средоточье богатств?

Что-то мне в этом не нравится!

В наслаждении — страх болезни,

в возвышении — страх опалы,

страх богатых — царская зависть,

Доброчестному страх — бесчестье,

многосильному страх — сильнейший,

а красивых пугает старость,

Страх ученого — ниспровергатель,

добросердый боится злого,

ну а тело боится смерти —

Страх всему сопричастен в мире!

Только тот не ведает страха,

кто отринул весь мир бесстрашно.

Стиснут, едва умещается

скорченный в три погибели

человек в материнской утробе;

В юности он наслаждается

любовью — любовь же отравлена

болью разлуки с любимой;

В старости он унижается

перед юностью — терпит презрение,

брань и насмешки красавиц.

Когда же, скажите мне, люди,

и где же, скажите, будет

человек воистину счастлив?

Как тигрица, неодолимая

старость подкрадывается,

Как убийцы, неумолимые

хвори накидываются,

Жизнь — вода, истекающая

из горшка расколовшегося, —

Что же люди, все это ведая,

другу друг зловредительствуют?

В доме, где жили многие,

не осталось в нем ни единого,

Вновь один, снова многие,

а в конце концов — ни единого:

Свет и Тьма забавляются,

Кала{57} с Кали{58} бросают косточки,

Мир — досочка игральная,

а людишки им служат фишками.

Давно осиротели мы — родители

ушли, детей покинув,

За ними вслед уходят наши сверстники

в края воспоминаний,

Остались мы, остались, одинокие,

привычно ждать кончины,

Как те деревья, у реки растущие

на берегу песчаном.

Век человека —

сто лет: половина

потратилась на сновидения,

Четверть — на юность

и четверть — на старость,

и почти ничего не осталось.

Годы уходят

на горе, на хвори,

на службу, на всякую всячину,

И только для счастья

в течение жизни

мы не находим мгновения.

Мелькнуло детство, промелькнула молодость,

исполненная страсти,

Богатство промелькнуло и растаяло,

а с ним ушла и роскошь,

И дряхлый человек — актер расслабленный, —

едва передвигаясь,

Из круга бытия идет под занавес

туда, в столицу Ямы.

Ты, царь, повелитель несметной

казны государства, а наше

сокровище — чистое слово;

Ты доблестен в единоборстве,

а мы укрощаем гордыню

противника словом искусным,

К тебе прибегает скопивший.

богатство, ко мне же приходит,

кто жаждет очиститься духом.

Пускай ты меня презираешь!

На это, о царь, я отвечу:

ты даже презренья не стоишь!

На мне рогожа рваная,

а ты одет в шелка,

Дана нам доля равная,

но каждому — своя,

Кто вечно недовольствует,

воистину тот нищ,

А кто доволен участью,

тот в нищете богат.

Мы подаяньем кормимся,

Пространством одеваемся

И спим на ложе лиственном —

И что нам до властителей!

Царями доброчестными

основанная некогда

великая держава,

Как сено, разворована,

отчасти завоевана,

поделена на части,

Теперь держав четырнадцать,

и в них царей четырнадцать,

и все достойны власти,

У каждого владения —

одно иль два селения.

Гордыня! — вот несчастье.

Ты где витаешь, глупая

душа? Пора смириться!

Что должно, то и сбудется, —

тому и должно сбыться.

Зачем мечтать о будущем,

зачем грустить о прошлом? —

Куда приятней радостью

нежданной насладиться.

Пред тобой сладкогласные

стихотворцы-южане с песнями{59},

За тобой с опахалами

девы страстно бренчат обручьями:

Если хочешь, испытывай

жизнь распутную, наслаждения,

Коли нет — в размышления

углубись, душа, в беспристрастные.

Как помыслишь о той беспредельности,

о превышнем, о вечности,

Именуемой Брахма, — окажется:

сколь ничтожны великие,

Порожденные неразумением

вожделения, помыслы

О господстве над миром и прочие

все мыслишки пустяшные.

Ради награды

веды твердим,

пураны{60} и шастры продлинновенные,

Обряды творим,

соблазняя свой ум

лачугой в небесном селении.

Все это похоже

на торг! Ничего

нет, кроме палящего Времени, —

В нем горе сгорит

бытия и душа

в себе обретет наслаждение.

Коль баснословная Меру расплавится

в огне вселенской смерти,

Коль испарится Океан, прибежище

подводных змей и чудищ,

Коли сама земная твердь обрушится,

лишившись гор опорных, —

Что говорить про нашу плоть, дрожащую,

как уши у слоненка.

Лесная опушка

прелестна, прелестно

лунного света плетение,

Беседа ученых

прелестна, прелестно

песносказителей пение,

Любимая в гневе

прелестна, прелестны

слезы разгневанной прелести,

Но все, что прелестно,

все непостоянно,

а это мне вовсе не нравится.

Когда же мы на берегу, над водами

реки небесной, в млечном

Сиянии луны среди безмолвия

ночей звенящих будем,

Грустя о бренности, но духом счастливы:

— «О, Шива! Шива! Шива!» —

Так восклицать, исполнясь умиления, —

когда же это будет?

Имущество раздарим, состраданием

сердца свои наполним,

О жизни па́мятуя и о прихотях

судьбы, несущих горе,

В благих лесах, луною озаренные,

сосредоточась, будем

До третьей стражи путь искать спасительный

к твоим стопам, о Хари!

Тряпица на бедрах,

другая — оплечь

тряпица, такая же рваная,

Еда безразлична,

где спать, все равно —

что в лесу, что на месте сожжения,

Всегда безгранична

свобода, в душе

спокойствие невозмутимое, —

Когда торжествует

йога благая,

к чему тогда власть над вселенною.

Рука-лиана — подголовье мягкое,

земной простор — лежанка,

Высокий потолок — вся твердь небесная,

дыханье ветра — веер,

Луна — светильня, а жена — бесстрастие,

что всех объятий слаще! —

Он спит, как царь! А царь в покоях царственных

не ведает покоя.

Легкой добычей

по воле создателя,

пищей бескровной питаются:

Воздухом — змеи,

травой и побегами —

прочие твари жующие;

Лишь человека,

чей разум способен

объять океан и вселенную,

Жизнь такова,

что душа истощается

ради прокорма насущного.

О Матерь-Земля!{61}

О Ветер-Отец!

О Друг мой Огонь! О любимые

Сестрица-Вода

И Брат-Небосвод!

Вам прощальное благодарение!

Вами взращенный,

прозрел я сияние

знания и в озарении

Бездны избегнул

незнания! Ныне

я жду с Парабрахмой{62} слияния.