VII Библиотека старинной поэзии
СКАЗАНИЕ О ПОХИЩЕНИИ СКОТА
«Сказание о похищении скота» из четвертой книги («Виратапарва») знаменитого индийского эпоса «Махабхараты» представляет значительный интерес для читателя в историко-литературном аспекте. Сюжет отражает такие черты первобытного строя, как родовые распри и войны из-за скота, свидетельствуя о том, что скотоводство в царстве Вираты было основным занятием. Эпизод угона скота не является одним из вставных мифов или преданий, которыми изобилует великий эпос, а находится на «главной магистрали» сюжета.
В «Сказании о похищении скота» внешняя сторона конфликта и его «глубинное» нравственное разрешение несоразмерны по своей значимости. Факт угона скота и военный конфликт бледнеют и отступают на второй план перед сложными человеческими отношениями, связывающими два противоборствующих рода — пандавов и кауравов. Благородство и отвага пандавов, их достойное поведение проявляются в постигшем сыновей Панду и царевну Панчалы несчастье. Эти цари и герои, скрываясь в изгнанье, не пренебрегают тяжелой работой и не считают ее унизительной для себя. Их духовность и морально-этическое превосходство над завистливым Дурьодханой, злобным Карной и бесчестным Шакуни, отнявшими у пандавов их царство посредством заведомо обманной игры в кости, приводит их к победе, а кауравов к позорному поражению.
Пять гордых пандавов, закончив лесные мытарства,
Явились к Вирате, владыке обширного царства,
И около года, в обличье чужом, с Драупади,
Они пребывали в его благоденственном граде.
Сушарман тем временем кшатриев грозных сословье
Привел, и тригарты похитили стадо коровье:
У Матсьи стотысячным было его поголовье.
С тригартами в сговор при этом вошли кауравы.
Но Кундали, царский пастух, избежавший расправы,
С повозки стремглав соскочил у дворца, где Вирата
В Собранье сидел на престоле из чистого злата.
«О царь, — закричал он, — худое везу я известье:
Тригарты тебе причинили урон и бесчестье!
Твой скот уведен, изувечены слуги царевы.
В загонах твоих ни одной не осталось коровы.
Старайся настигнуть Сушармана, царственный воин,
Покуда следы не потеряны, скот не присвоен».
Вирата, в надежде отбить у врага поголовье,
Велел снарядить колесницы и войско слоновье.
Он выставил ратников, лучников пеших и конных.
Горело, как жар, золотое шитье на знаменах.
И брат Шатаника, правителю матсьев любезный,
Надел изукрашенный золотом панцирь железный.
А брат Мадирашва булатную выбрал кольчугу
В украсах златых, озарявшую блеском округу.
Царь матсьев, чье сердце смутила богатства утрата,
Доспехи достал, испещренные брызгами злата,
Где солнц, и глазков, и кружочков, и крапинок сотней
Основа блистала стальная, — не сыщешь добротней!
И, в лотосах дивной чеканки, надел Сурьядатта
Свой панцирь тяжелый, отлитый из чистого злата.
Казалось, они, как живые, полны аромата.
А старшему сыну Вираты, в кольчуге, что сотней
Глазков златозарных усеяна, было вольготней.
Гордились возничие друг перед другом конями,
Что дивно сверкали на солнце златыми бронями.
И брату меньшому сказал повелитель: «На Канку
Взглянув, оцени благородную эту осанку!
А повар Баллава, Гопала, что посох пастуший
С достоинством носит? А Грантхика, главный конюший?
Походят героев десницы на хобот слоновий.
Подобным воителям гром колесницы не внове.
Поскольку и доблести хватит у них, и отваги,
Вели принести, Шатаника, оружье и стяги».
Скрывая свой облик, достойные воинской славы,
Доспехи надели могучие братья-пандавы.
В три дышла бамбуковых тут же Вираты возницы
С великой готовностью подали им колесницы.
И вслед за своим государем, храня хладнокровье,
Послушные матсьи направили войско слоновье, —
Свирепых самцов, у которых топорщились бивни,
С висками, под стать облакам, проливающим ливни.
На тысяче гороподобных разумных животных
Сидели воители в седлах удобных, добротных.
Сто тысяч коней быстроногих — наездников статных
Везли на себе для свершения подвигов ратных.
Гремя, восемь тысяч стальных колесниц вереницей
За ними неслись, озаренные алой денницей.
Красой и величьем блиставшее войско Вираты,
Чей скот без стыда угоняли его супостаты,
Пустилось вперед, руководствуясь теми следами,
Что в рощах оставлены царскими были стадами.
Но мигом — с другой стороны! — в опустевшее царство
Дурьодхана с братьями вторгся, являя коварство.
Нещадно избив пастухов, обливавшихся кровью,
Сыны Дхритараштры тотчас прорвались к поголовью,
И скот колесницами стали теснить кауравы,
Устроив на мирных животных подобье облавы.
В пастушьих стоянках слышны́ были раненых стоны,
И вскоре совсем опустели коровьи загоны.
Смотритель скота государева на колеснице,
Горючие слезы лия, устремился к столице.
И кинулся в ноги царевичу Притхивинджая,
Которому вверил державу отец, уезжая:
«Царевич прекрасный! Твой долг — защищать Упаплавью.
Ужель потакать мы должны кауравов злонравью?
Вирата изрек: «Мой наследник прекрасен обличьем.
Он предков достоин отвагой своей и величьем».
Хвалить свое чадо отцу было слаще нектара.
Да сбудется все, что в тебе он провидел, Уттара!
Но если ты впрямь повелителю нашему равен,
Как царственный матсья, ты мужеством должен быть славен.
Не мешкая, войско возглавь и отправься по следу
Скота, чтоб отпраздновать новую матсьев победу.
Шесть тысяч помножить на десять — число поголовья,
Что стало добычею кшатриев без прекословья.
Под стать вожаку, что в слоновье вторгается стадо,
Пронзить их ряды златоперыми стрелами надо,
Пускай, словно ви́на, вовеки с тобой неразлучный,
Средь вражеской рати твой лук зазвенит громозвучный.
Он ви́не сродни оттого, что струне ее главной
Подобен своей тетивою певучей и плавной.
Вдобавок для струн замечательной служат основой
Бамбуковый ствол и накладки из кости слоновой.
Пускай кауравы познают, в чужие пределы
Вторгаясь бесчинно, твои сладкопевные стрелы.
На битву с врагом выезжая из нашей столицы,
Коней серебристых запрячь прикажи, Лунолицый!
Как царственный символ величья, эмблема отваги,
Пусть лев златогривый блистает на шелковом стяге.
Да скроется солнце, когда ты, царям угрожая,
Начнешь оперенные стрелы метать, Бхуминджая.
О Индра, Врагов сокрушитель, в тебе кауравы
Увидят защитника стойкого нашей державы!»
Слова пастуха были сказаны в женских покоях.
При женщинах лестно юнцу оказаться в героях.
Он молвил: «Пуститься в погоню, как опытный лучник,
Готов я, однако мне нужен отменный сподручник.
И надо же было случиться подобной напасти:
В бою мой возница остался у Ямы во власти.
Теперь, вместо суты, что сделался смерти добычей,
Ужель не найдется достойный меня колесничий?
Пускай четверня серебристых коней, без натуги,
Помчит меня в битву, одета в златые кольчуги.
Узрев мой развернутый стяг, да поймут кауравы:
Невместно бояться мне их слабосильной оравы!
Они угоняют скотину, пока еще здесь я!
Сегодня, однако, собью с похитителей спесь я.
Великая доблесть моя их воскликнуть заставит:
«Сам Арджуна, Притхой рожденный, теснит нас и давит!»
Об Арджуне слово, — его почитая душевно, —
Услышала вдруг и зарделась Панчалы царевна.
Под видом сайрандхри, стыдливо от женского круга
Тогда отделилась великих пандавов супруга:
«Царевич, коль скоро тебе колесничего надо —
Взглянуть бы не худо, каков из себя Бриханнада.
По чести сказать, миловиден лицом этот малый,
А ростом — не меньше слона и воитель удалый.
Когда я жила у пандавов, герой дивнолицый,
Пхальгуна считал Бриханнаду искусным возницей.
Владел, как никто, этот женственный юноша луком
И был с малолетства привержен к военным наукам.
Теперь, — продолжала она, заливаясь румянцем, —
Сестрицу меньшую твою обучает он танцам.
Вели Дивнобедрой сюда привести Бриханнаду!
Пора наконец кауравам поставить преграду».
Царевну Уттару меж тем ожидал Савьясачин
В покое, что был для девичьих забав предназначен.
Гарема служителем дева считала пандаву.
Веселый и добрый, ей был Бриханнада по нраву.
А он, к дивноглазой царевне приставлен как евнух,
Искусен был в танцах, разумен в делах повседневных.
Сказала она: «Кауравов приструнить нам надо!
Они наше царство лишили скота, Бриханнада.
Мой брат поскакал бы в погоню, как доблестный воин,
Но в грозном сраженье возница его упокоен.
Сайрандхри, живя у пандавов и им услужая,
Узнала, что сутой своим тебя сделал Виджая.
Но если великого Арджуны ты колесничий,
Тогда покажи нам искусство свое и обычай».
Царевич возничего нового ждал с нетерпеньем.
Сказал Бриханнада: «О Доблестный! Пляской и пеньем
Тебя твой слуга по приказу готов позабавить.
Но разве мне в битве под стать колесницею править?»
«Танцовщик, певец, музыкант? Я подобного дара
В тебе не ищу», — Бриханнаде ответил Уттара.
Но девушек вздумал пандава развлечь и доспехи.
Как будто впервые, напяливать стал для потехи.
Он панцирь тащил через голову, и до упаду
Смеялась Уттара, глядевшая на Бриханнаду.
При виде подобного зрелища отпрыск Вираты
Надел на неловкого юношу панцирь богатый,
А сам облачился царевич в доспех златозарный,
Что в солнечный полдень светился, как пламень алтарный:
«Возницей ты был, когда, бога огня ублажая,
Священное Индры владенье возжег Дхананджая.
А если уменье твое оценил Венценосный,
Достоин ты править моей колесницей трехосной».
Он знамя с блистающим львом развернул над собою
И грозно велел Бриханнаде готовиться к бою.
На камне точенные стрелы, бесценные луки
Сложить в колесницу ему приказал Сильнорукий.
На быстрые братнины сборы с подругами глядя,
Царевна Уттара успела сказать Бриханнаде:
«Все куклы у нас обносились! Красивые ткани
Для них привези, возвратясь победителем с брани».
«Коль скоро царевич пригонит стада без урона,
И Бхишма ему покорится, и Крипа, и Дрона,
Тогда кауравов увижу поверженной рать я
И куклам твоим привезу разноцветные платья!»
С такими словами поводья зажал он в деснице
И сына Вираты умчал на его колеснице.
Гривастые кони, казалось, дорогой воздушной,
В златых ожерельях, неслись четвернею послушной,
Как будто узоры чертили они в поднебесье,
И вражеской рати вставало вдали густолесье.
Ряды кауравов, шумя, как валы океана,
Вздымали багровую пыль наподобье тумана.
Она застилала глаза и стеною отвесной
Вконец омрачила сиянье лазури небесной.
У места сожжения трупов, где дерево шами
В своей сердцевине скрывает волшебное пламя,
Царевич узрел копьеносцев и войско слоновье.
Премного его устрашило врагов родословье.
Он лик обратил к ослепительным Бхишме и Дроне:
«Они на своих колесницах сидят, как на троне!
Войска объезжающий с доблестным Крипой и Карной,
Закован Дурьодхана чванный в доспех дивнозарный».
А грохот ободьев, как ближнего грома раскаты,
В смятенье привел потрясенного сына Вираты.
И — матсьев царевич прекрасный, — поддавшись испугу,
Уттара сказал своему гордосильному другу:
«Я, вражеской рати узрев предстоянье на деле,
Почувствовал, как волоски шевелятся на теле.
Теперь нипочем с кауравами биться не стану!
Могу ли я меч обнажить против сына Шантану?
У Крипы и Карны не ведают промаха луки.
Никто лучше Дроны не знает военной науки.
Здесь Бахлика, Лунной династии царь многовластный, —
Так сетовал горько наследник Вираты злосчастный.
— Сподвижник Дурьодханы, Бахлики сын, Сомадатта,
С отцом прискакал, и страшусь я сего супостата.
В грядущем сраженье снискать не удастся мне славы.
Бессмертных богов устрашали всегда кауравы.
Их войско огромно! Свирепы они и лукавы.
Гляжу я на их боевые порядки — и худо
Становится мне, хоть беги без оглядки отсюда!»
Такие слова говорил, неразумен и робок,
Царевич, не зная, что с Арджуной скачет бок о бок.
«Оставлен отцом для защиты престольного града,
Я молод, неопытен! Как же мне быть, Бриханнада?
Боюсь кауравов я пуще родительской власти.
Назад, колесничий, гони четверню белой масти!»
«Царевич, твоим неприятелям видеть отрадно, —
Сказал Бриханнада, — что ты перетрусил изрядно.
Признаться, твое поведенье не слишком приглядно!
Отправиться в стан кауравов ты сам торопился,
Бахвалился и на угрозы врагам не скупился.
Что коршуны, что кауравы! Такой же обычай
У тех и других — завладеть незаконной добычей.
А ты надрывался: «Вези меня к ним, колесничий!»
Царевич! Когда ты хвастливо готовился к бою,
Мужчины и женщины вслух восхищались тобою,
Но если стада возвратить не сумеешь Вирате
И бегством постыдным спасешься от вражеской рати,
А царь правосудный лишится всего поголовья,
Ты общим посмешищем станешь и жертвой злословья».
Изрек Бриханнада: «Погибнуть в сраженье кровавом
Почетнее кшатрию, чем уступить кауравам!
И я, получив похвалу от сайрандхри-смуглянки,
Похищенный скот пригоню с кауравов стоянки».
Уттара сказал: «Пропади оно, матсьев богатство!
Меня не страшат зубоскальство, насмешки, злорадство.
На что мне карать кауравов за их скотокрадство?»
Серьгами сверкая, терзаясь боязнью жестокой,
Царевич стремглав соскочил с колесницы высокой.
Отбросил он лук и, неистовым страхом охвачен,
Помчался назад, но ему закричал Савьясачин:
«Опомнись, несчастный! Куда ты бежишь, Бхуминджая,
Вирату позоря и предков своих унижая?
Показывать спину — несвойственно кшатриев касте!
Премного достойней остаться у Ямы во власти».
В своем одеянье пурпу́рном похож на девицу,
Поводья швырнул Бриханнада и, став на ступицу,
Покинул за юным царевичем вслед колесницу.
И стали смеяться потомки великого Куру,
Увидя бегущей престранную эту фигуру.
Воителей шутки летели вдогон Бриханнаде.
Как пламя под пеплом, блистал он в багряном наряде.
Коса, заплетенная туго, смущала загадкой:
«Он — юноша или девица с мужскою повадкой?
Иль евнух? Но быть невозможно твореньем двуснастным
Герою, что храбростью с Арджуной схож многовластным!
Величья исполненный облик, могучая шея,
Постав головы говорят нам: «Идет Каунтея!»
Как Индра в кругу небожителей, — славу стяжая
Средь лучших воителей, — равен ему Дхананджая.
Был отпрыск Вираты оставлен в пустующем граде.
В опасный поход поскакал он ребячества ради.
Сын Кунти, возницею став под чужою личиной,
Мальчишку, что струсил, пытается сделать мужчиной».
Пока супостаты судили о нем втихомолку,
Уттару за кудри схватил он, как лошадь за холку.
Царевич злосчастный в слезах умолял Бриханнаду:
«Меня отпусти — и получишь большую награду!
Я дам тебе восемь камней драгоценных вайдурья
И сотню монет, отливающих златом, как Сурья.
Захочешь — возьми колесницу, где все золотое:
И кузов узорный, и древко для стяга литое.
Упряжку коней подбери себе чистопородных
И добрый десяток слонов-ярунов превосходных».
Меж тем Дхананджая, не радуясь щедрому дару,
Смеялся до слез и тащил в колесницу Уттару.
«Врагов Усмиритель, Вираты прекрасное чадо!
Ты — кшатрий! Не надо бояться, — изрек Бриханнада.
— А если трепещешь, как древо с сухими листами,
Поводья возьми и со мной поменяйся местами.
Я сам разгромлю кауравов, а ты, Дивнолицый,
Не вздумай робеть и в бою послужи мне возницей!
Прорвемся туда, где теснят колесницы и кони
Вираты коровьи стада, как в железном загоне.
Меня не страшит неприступная эта ограда.
Украденный скот пригоню я!» — твердил Бриханнада.
Силком в колесницу был втащен испуганный воин
И Арджуны речью разумной слегка успокоен.
С дороги свернуть приказал Бриханнада налево
И белых коней осадить у могучего древа,
Что шами зовется, безмерной полно благостыни,
И пламень скрывает священный в своей сердцевине.
«Могучие луки в листве, зеленеющей пышно,
Пандавы припрятали, — молвил царевичу Кришна.
— А луки отца твоего, хоть упруги и крепки,
Поверь, от натуги моей превратились бы в щепки!
На дереве шами хранятся знамена, и стрелы,
И лук несравненный гандива, что царства пределы,
По воле Виджаи, раздвинуть бы мог без помехи,
И доблестных Панду сынов золотые доспехи.
При этом гандива, ревущий под стать носорогу,
Вселяет в сердца несказанный испуг и тревогу.
Проворно взберись по зеленым ветвям, Сильнорукий,
И с дерева шами достань дивнозарные луки!»
Ответил Уттара: «Для царского сына не дело
Влезать по ветвям, где подвешено мертвое тело!
Что толку, взобравшись на дерево кшатрием истым,
Спуститься оттуда носильщиком трупов нечистым?»
Сказал Бриханнада: «Ты ложное слышал известье!
Неужто тебе нанести я способен бесчестье?
О царь над царями! Ты будешь, как прежде, безгрешен:
Неправда, что к дереву шами покойник подвешен!
В его густолиственной сени лишь полное славы
Оружье скрывают могучие братья-пандавы».
В алмазных подвесках, наследник властителя юный
На дерево влез, выполняя веленье Пхальгуны.
Пять луков достав, развязал бечеву Бхуминджая
И снял с них покровы, отделки красу обнажая.
Виясь и сверкая, как змеи с разинутым зевом,
Легли исполинские луки под кряжистым древом.
И вмиг волоски поднялись от испуга на коже
У царского сына, сдержать не сумевшего дрожи.
«Скажи, Бриханнада, кто дивного лука владелец,
Что сотнями шишек златых изукрасил умелец?
С концами, что загнуты крепко, блистающий яро, —
Какому он служит борителю? — молвил Уттара.
— А этот, ухватистый? На стороне его тыльной
Слоны золотые, что блеск излучают обильный.
А грозный, в котором сияют вкрапленья святые —
Хранимые Индрой его светлячки золотые?
А кем облюбовано это златое оружье?
Три солнца багряных горят на его полукружье.
А лук драгоценный, сандалом отделанный черным,
Где светятся тельца кузнечиков златом узорным?
Какому воителю с грозновеликою статью
Под силу поднять этот меч со златой рукоятью?
Клинка острие с головою лягушечьей сходно,
И в ножны из шкуры тигровой он входит свободно.
Владельцу другого меча со златой рукоятью
И впрямь по плечу переведаться с вражеской ратью.
К мечу колокольцев подвязана тьма всевозможных.
Булат без порока лежит в ослепительных ножнах.
А третий сверкающий меч со златой рукоятью —
Какой ратоборец отметил геройства печатью?
Нишадхской работы — в отменные ножны он вложен,
И шкура воловья пошла на покрытие ножен.
Никто в трех мирах не нанес бы такого удара,
Чтоб этот клинок раскололся! — воскликнул Уттара.
— С небесною синью поспорит оттенок булата,
Что спит в черепаховых ножнах, оправленных в злато.
Кому оружейник, явив мастерство и смекалку,
Клинок отковал, получивший такую закалку?
Какой гордосильный боритель, с мечом неразлучный,
Вложил в огнезарные ножны булат свой двуручный?
Я глаз не могу отвести от заветного клада.
Преславных воителей мне назови, Бриханнада!»
Уттаре с готовностью так отвечал собеседник:
«Сперва про гандиву спросил ты, Вираты наследник!
Рожденный из лотоса Брахма владел этим луком,
Что в битве пугает врагов оглушительным звуком.
Он тысячу лет был оружьем бессмертного бога,
И смахивал голос гандивы на рев носорога.
Божественной мощью дивя, ослепляя сияньем,
Отважного Арджуны сделался он достояньем.
А лук Бхимасены, что Партхе приходится братом, —
Вон тот, равнобокий, с чеканным златым перехватом.
На грозном оружии, на стороне его тыльной,
Слонов золотых разместить приказал Многосильный.
Златых светлячков мириадами лук превосходный
Велел изукрасить Юдхиштхира порфирородный.
А Накула юный, три солнца на луке носящий, —
Его обладатель, сын Мадри великоблестящий.
Царевич, последним ты снял с огненосного древа
Оружье, что спрятал в зеленых ветвях Сахадева!
Затейливо выложил мастер на луке горбатом
Узор из кузнечиков черным сандалом и златом.
Лишь Арджуна смелый такой наделен благодатью,
Что в силах поднять этот меч со златой рукоятью,
Чей острый булат, с головою лягушки, готовый
К сраженью, покоится в ножнах из шкуры тигровой.
А меч с колокольцами дивный — оружие Бхимы.
Как солнце, сияет клинок его неумолимый.
А это — Юдхиштхиры меч. Он до блеска отточен —
Не сыщешь зазубрины! Грозный булат его прочен.
Клинок, рукоятку и ножны из кожи воловьей
Сработало славно умельцев нишадхских сословье.
Булат в черепаховых ножнах, закалки чудесной,
Оттенком и впрямь синеве не уступит небесной.
Им Накула горд, как своим близнецом неразлучным.
Зато Сахадева мечом обладает двуручным.
Увесистый, гладкий клинок не боится удара
И в ножнах лежит позлащенных, блистающих яро.
На дереве шами отважные ашвинов дети
Доселе таили мечи несравненные эти».
Любуясь оружьем, исполненным блеска и славы,
Уттара спросил: «Где скрываются ныне пандавы?
И где пребывает, скажи, если ты с ними дружен,
Царевна Панчалы, прекраснейшая из жемчужин?
Она с проигравшими в кости свое государство
В леса удалилась, терпя добровольно мытарства».
«Далёко искать нам с тобою пандавов не надо.
Я — Арджуна! — молвил Уттаре в ответ Бриханнада.
— Юдхиштхира — в кости с Виратой играющий Канка,
Меж тем как царевна Панчалы — сайрандхри, служанка.
Ты помнишь, Врагов сокрушитель? Убитым наутро
Был найден желавший ее соблазнить Сутапутра.
Могучего Бхиму увидишь на кухне дворцовой:
Он — повар Баллава, что славен стряпней образцовой.
Отважного Накулу, нашего младшего брата,
Поставил конюшим твой славный родитель, Вирата,
Поверив при этом его близнецу Сахадеве
Свой скот, находившийся в каждом загоне и хлеве.
А доблестный Накула и Сахадева удалый
Теперь прозываются Грантхикой и Тантипалой».
«Я верю тебе, но привел ты в разброд мои мысли.
Врагов истребитель, свои имена перечисли!
Ведь их существует не меньше десятка в Подлунной!» —
Учтиво промолвил царевич прекрасный и юный,
«Ты прав! Я зовусь Дхананджаей, Бибхатсу, Пхальгуной,
Притом Шветавахана я, и Киритин, и Джишну.
Но, будучи смуглым, еще откликаюсь на Кришну.
Природой самой оберучно метать предназначен
Я стрелы. За это прозвали меня Савьясачин.
И Арджуной (Ярким) — тебе это имя известно, —
Боритель изрек, — величают меня повсеместно».
«Отныне, — воскликнул Уттара, — я твой колесничий,
И волю твою выполнять повелел мне обычай!
О Арджуна! Меч обнажи со златой рукоятью
И белых коней четверню с горделивою статью
Мне гнать прикажи; я не дрогну пред вражеской ратью».
Ему Венценосный ответствовал, полон приязни:
«Врагов сокрушитель! Не вижу причин для боязни.
В боях искушенный, разумнейший отпрыск Вираты!
Мы скот отвоюем, и вспять побегут супостаты.
О матсьев правитель предбудущий, златовенчанный!
Спеши приторочить к моей колеснице колчаны.
Ее золотое сиденье — теперь твоя крепость.
Охраной послужит ей Арджуны мощь и свирепость.
Когда загремят, барабанам подобно, ободья,
Не трусь, мой прекрасный, натягивай крепче поводья!»
Воскликнул царевич: «Я только юнец маломудрый!
Ты — Индра в бою или Кешава ты дивнокудрый?
За что немужская природа тебе воздаянье?
Иль в жизни минувшей свершил ты худое деянье?
Откуда у воина женоподобная внешность?
Ты, может быть, в прошлом рожденье утратил безгрешность?
Ответь, бранолюбец, откуда взялась эта кара?
Ты — Шива, носящий трезубец? — промолвил Уттара.
— Иль ввел в заблужденье меня Шатакрату всевластный,
Что, странствуя, вздумал придать себе облик двуснастный?»
«Царевич, я вовсе не евнух, — изрек Савьясачин. —
Мне волею старшего брата искус был назначен.
Суровый обет соблюдал я в течение года,
Хотя воздержанья не терпит мужская природа».
Ответил Уттара: «Ни гордый властитель престола,
Ни доблестный воин не могут быть среднего пола.
Твоя благосклонность, Врагов устрашающий лучник,
Отвагой мне душу наполнила. Я — твой сподручник!
У лучших мужей обучаясь искусству возницы,
Коней четверню я сдержу напряженьем десницы.
Сын Кунти! Мне на руку это уменье: похоже,
Что Даруку я превзошел бы и Матали тоже!
Твоей колесницею с дышлом тройным из бамбука
Достоин я править, Владетель ревущего лука!
Пристегнутый к правому дышлу скакун твой ретивый
В неистовом беге сравнится с двужильным Сугривой.
А конь супротивный, — побежкой отменною славен
И с облаком схож, — Мегхапушпе волшебному равен.
Породистый, к заднему дышлу пристегнутый слева,
Сверкающий, словно его заковал Васудева
В броню огнезарную, — Сайнью затмив быстротою,
В сраженье красуется сбруей своей золотою.
Подобен Балахаке, умный, строптивого нрава,
Порывистый, к заднему дышлу пристегнутый справа,
Несется последний, как будто грозу вызывая,
По небу стремительно туча летит грозовая,
Копыта гремят, развеваются конские гривы.
Своей колесницы достоин Владетель гандивы».
Снял Арджуна с рук золотые запястья и пару
Надел нарукавников ярких, дослушав Уттару.
И ткани куском белоснежной кудрявые пряди
Он, ради удобства, связал туго-на́туго сзади.
Затем натянул тетиву, повинуясь порыву,
И что было силы, донельзя напряг он гандиву.
Откликнулось гулом в горах тетивы натяженье,
Как будто скала со скалою вступила в сраженье.
Врагам подсказало трясенье земли: «Выезжая
На бранное поле, свой лук напрягает Виджая».
Уттару-царевича Арджуна сделал возницей,
И, стяг с обезьяной подняв над своей колесницей,
Он царского сына со львом благородное знамя
Сложил у подножья священного дерева шами,
И, в раковину затрубив, кауравов каратель,
На север пустился — туда, где стоял неприятель.
Воинственный звук оглушил скакунов белой масти.
Колени у них подломились от этой напасти.
Был сильно испуган Вираты сынок лунолицый
И, полон смятенья, свалился на дно колесницы.
Меж тем Каунтея, при виде такого невзгодья,
Коней четверню поднимает с колен за поводья.
С отеческой лаской Уттару берет он за плечи:
«Врагов истребитель, бояться не надобно сечи!
Наследник Вираты, не чуждый военной науки,
Ты слышал и гром барабанов, и раковин звуки.
С младенческих лет любовался ты войском царевым,
Внимая слонам боевым, разражавшимся ревом.
Едва затрубил я — скажи, мой прекрасный, на милость,
Зачем, как простой человек, ты впадаешь в унылость?»
(Подарена Арджуне а́суров зодчим когда-то
Была громозвучная раковина девадатта.)
«Знакомы, — царевич ответил, — мне раковин звуки,
Но столь устрашительных я не слыхал, Сильнорукий!
Испуг у меня волоски поднимает на коже:
Боюсь я гандивы, что рев издает носорожий!
Пойми, Венценосный, сдержать невозможно мне дрожи.
Твой стяг, с обладающей львиным хвостом обезьяной,
Всецело затмил надо мной небосвод осиянный».
Но Партха воскликнул: «Нам съехаться должно с врагами!
Когда затрублю я — упрись в колесницу ногами,
Да помни уловку — вертеться двойными кругами».
Царевичу дав наставленье, как младшему брату,
Опять Каунтея подносит к устам девадатту.
Сопутствовал трубному звуку и рев носорожий,
И грохот ободьев, на гром барабанов похожий.
Земля затряслась, но под грозный призыв девадатты
Бесстрашно поводья натягивал отпрыск Вираты.
Военным искусством владеющий, Дрона стал мрачен:
«Видать по всему, кауравам грозит Савьясачин!
Невеселы кони, и глянец оружьем утрачен.
Жрецами зажженный, не светится пламень алтарный,
И справа парит над знаменами коршун коварный.
При этом, сквозь наши ряды, с отвратительным воем,
Оскаливший зубы шакал пробежал перед боем.
Поскольку живым, без урона, ушел он отсюда,
Такая примета вещает воителям худо!
Где гордая ваша осанка для битвы рожденных?
Зачем вы заранее приняли вид побежденных?
И впрямь кауравам едва ли прибудет отваги,
Когда воронье то и дело садится на стяги».
Хвастливое слово меж тем было сказано Карной:
«Мне, кшатрию, с поля бежать не дозволено варной.
Сужденье об Арджуне Дроны обидно мне вчуже.
Но он убедится, что я Дхананджаи не хуже!
Пускай лишь наступит счастливое это мгновенье,
Когда колесницы придут меж собой в столкновенье,
И натиск врага разобьется, как волны с разбега
Ударившись гребнем о стену скалистого брега.
Как дерево рой саранчи облепляет висящий,
Так стрелами будет покрыт Диадему носящий.
Вся в жальцах златых, светлячками сверкающей бездной,
Заблещет небесная твердь, как в ночи многозвездной.
И в Арджуны тело вползут, как змея в муравейник,
Тех стрел острия, что на камне точил оружейник».
Хотя в трех мирах был прославлен Держатель гандивы,
Равнял себя с Арджуной выкормыш суты чванливый.
«Я недруга жизни лишу, — повторял он угрозу, —
Чтоб вырвать из сердца Дурьодханы эту занозу!»
Его без труда сокрушить похвалялся он сдуру
И хвост, как павлин, распускал пред потомками Куру:
«Я нынче Дурьодхане долг возвращу неоплатный.
Да будет мне в этом порукой клинок мой булатный!»
Хоть людям разумным претили его небылицы,
Грозился он сбросить пандаву долой с колесницы.
«Он в битве подобен стреле громовой Шатакрату,
Но я раздавлю его, спуску не дав супостату.
Друзья кауравы! Со мною для Арджуны битва
Закончится, как для слона — с головнями ловитва.
Стада оградив колесницами, к Хастинапуру
Гоните! — сказал он потомкам династии Куру. —
— А если хотите, останьтесь — и подвигом трудным
Великого Карны любуйтесь, как зрелищем чудным!»
Но, трубному звуку внимая и реву гандивы,
Такие слова Ашваттхаман изрек справедливый:
«О Карна! Мне, право, смешон разговор твой хвастливый.
Мы разве достигли уже кауравов столицы?
Похищенный скот без зазренья теснят колесницы,
Но царства Вираты его окружают границы.
Еще не успели войска изготовиться к бою.
Зачем же ты уши нам всем прожужжал похвальбою?
Скажи мне, Радхея, неужто героев обычай
Учил нас кичиться отвагой своей и добычей?
Как вечное солнце безмолвно сиянье дарит нам,
Так пищу издревле безгласное пламя варит нам.
Неся на себе и несчетных людей, и животных,
И птиц беззаботных, что водятся в чащах дремотных,
И горы, и реки, бегущие неудержимо,
И все, что подвижно, и все, что стоит недвижимо, —
Молчит величаво земля». Но, себя унижая,
Расхвастался Карна: «Теперь трепещи, Дхананджая!»
Достойно ли кшатрия — в кости выигрывать царство?
Он выкажет этим коварство одно и фиглярство!
Кичиться подобным поступком сдается мне странным:
Не вздумает хвастать мясник плутовством и обманом!
В каких поединках ты отнял, являя злорадство,
У Арджуны, Накулы и Сахадевы богатство?
В сраженье каком одолел ты Юдхиштхиру с Бхимой
И как завладел Индрапра́стхою несокрушимой?
А битва, когда ты в собранье тащил Драупади,
Над нею глумясь, победитель, не склонный к пощаде,
Одежды срывая с нее в исступленье и злости,
Ее называя рабыней, проигранной в кости?
И род сильнорукого Панду, тебе ненавистный,
Рубил ты под корень, как древо сандала, корыстный.
Но, волю давая своей сумасбродной натуре,
Зачем, криводушный мучитель, не внял ты Видуре?
Промолвил он: «Речью тебе не отделаться пышной!
Покуда ты выполнишь замысел свой никудышный,
Мы будем убиты Врагов истребителем, Кришной».
На горе сынам Дхритараштры, сюда Савьясачин
Примчался, неистовой жаждою мщенья охвачен.
С гандивой — он Индре подобен, с мечом — Васудеве.
В сраженье бросается он, словно Гаруда в гневе.
Бесплотным врагам угрожая оружьем небесным,
Оружьем земным с естеством расправляясь телесным,
Кто с Арджуной мог бы сравниться, великого мужа
Достойную доблесть и силу в себе обнаружа?
Воинственный, смелый, учителя гордость и слава,
Как отпрыск единственный, Дроне любезен пандава.
Игральных костей плутовски направлял ты движенье,
Теперь понадейся на это с пандавой в сраженье!
О Карна, ты хитростью отнял чужую столицу
И в залу собраний втащил, как рабыню, царицу!
Бесчестный твой дядя по матери, Шакуни, в гости
Придумал царей приглашать и обыгрывать в кости.
Пускай он испробует подлую эту затею:
Возможно, удастся ему победить Каунтею!
И вправду могло бы случиться подобное диво,
Когда бы игральные кости метал в нас гандива!
Но лук Богоравного мечет не криту с двапарой:
Он тучей отточенных стрел разочтется с Гандхарой!
Их жальца пронзают утесы с кремнистой верхушкой,
А перья стервятника служат их древкам опушкой.
Тем временем Арджуна обращается к юному вознице:
«Ты слышишь ли грохот ободьев, колесные скрипы?
К сраженью готовится рать красноглазого Крипы.
Под стягом лазурным, потомок великого Куру
Глядит с колесницы, одетый в тигровую шкуру.
Гони златосбруйных коней, облаченных в доспехи!
Мы луком владенье покажем ему без помехи.
А вот и камандалу: неподалеку отсюда,
Я вижу на знамени, блеск золотого сосуда.
Ты зришь колесницу наставника нашего, Дроны.
В искусстве военном по воле богов умудренный,
Пандавов из лука стрелять с кауравами вместе
Учил он: я тоже такой удостоился чести!
Стоящего на колеснице своей величаво,
Ты должен объехать борителя слева направо,
И, если он первым пронзит мою плоть, — по закону
Стрелу с тетивы не зазорно отправить мне в Дрону.
Под стягом, что лука украсило изображенье,
Наставника сын, Ашваттхаман, к себе уваженье
Снискавший, застыл, собираясь ввязаться в сраженье.
Теперь, мой бесценный, направишь ты ход колесницы
Туда, где с повадкой надменной застыл Грознолицый.
И стяг со слоном на подножье из чистого злата
Над ним укреплен, осеняя чело супостата.
Ведь это — Дурьодхана, царь и воитель преславный.
Отборнейшей ратью своей окружен Диконравный.
Им Дрона гордится: в бою одолеть его трудно.
Увертлив и ловок, оружьем владеет он чудно.
Но в этом ему состязаться со мной — безрассудно!
Подпруга слоновья сияет на знамени Карны.
Возничего сын возлюбил этот стяг дивнозарный.
Радхеи в бою опасайся: он враг злоковарный.
Пять звезд, на лазоревом поле блистающих яро,
Я вижу — и сердце мое замирает, Уттара!
Воителя лук, златозарный шелом его вижу
И зонт белоснежный[70] над мудрым челом его вижу!
В нем Бхишму узнал я: он дед наш и отпрыск Шантану.
Но я поначалу к нему приближаться не стану.
Обязан Дурьодхане тем, что сидит на престоле, —
Безропотно Бхишма его покоряется воле.
Дабы не препятствовал мне гордосильный наш предок,
Мы лучше, царевич, подъедем к нему напоследок.
Вези меня к войску могучего Дроны, чье знамя
Украсил алтарь золотой, воссиявший, как пламя.
Конями наставника правит искусный возница,
И шерсть на его скакунах чистокровных лоснится.
Гнедых с красниною коней восхитительный глянец
Деревьев коралловых напоминает багрянец.
Такие пурпу́рные кисти, расцветшие пышно,
В саду Громовержца украл расшалившийся Кришна.
Но Рукмини и Сатьябхама отрадных для взора
Цветов поделить не сумели, и вспыхнула ссора…
Где блещет алтарь золотой на лазоревом стяге
И реют, его окружая, атласные флаги,
Где муж в колесницу запряг, в добродетели твердый,
Гнедых, запрокинувших и́скрасна-медные морды, —
Туда, где меня дожидается сын Бхарадваджи,
Помчимся не мешкая, отпрыск великого раджи!
Владетель бесчисленной рати, он мудростью равен
Ушанасу и, Брихаспати под стать, добронравен.
Наставник Бессмертных, он славится духом величья,
И мощью божественной, и красотою обличья.
Послать в неприятеля, тайностям битвы причастен,
Оружье небесное — и отозвать его властен,
Усвоивший веды святые, приверженный благу,
Являет он лучника и копьеносца отвагу».
В златые кольчуги закованы, белые кони
Помчали стремглав многосильного Арджуну к Дроне.
Точь-в-точь, как навстречу сопернику слон возбужденный,
К Бибхатсу неистово ринулся Дваждырожденный.
Он в раковину затрубил, и под стягом лазурным
Взыграли полки, океаном плеща многобурным.
Столкнулись, как будто гонимые волей единой,
Гнедых четверня с четверней белизны лебединой.
И те, и другие летели со скоростью мысли.
Сцепившись, они на бамбуковых дышлах повисли.
Меж тем кауравов несметное войско глядело
На двух ратоборцев, постигнувших бранное дело.
Снискал добротворный наставник у всех восхищенье,
Как тот, непоборный, что был у него в обученье.
Когда, загремев колесницами, Арджуна с Дроной
Столкнулись, приветствовал старшего муж златобронный.
Восторгом охвачен, отнюдь не смутясь этой сшибкой,
Сказал храбрецу Савьясачин с приятной улыбкой:
«Минула изгнанья пора, протекавшая в чащах,
Для братьев-пандавов могучих, оружье носящих.
Тому, кто глумился над нами и нашей царицей,
За все униженья теперь мы отплатим сторицей!
Но ты на пандавов не гневайся: славного Дрону,
Наставника мудрого нашего первый не трону!
А если, меня упреждая, ты бросишься в сечу —
Тогда на удар я, по праву, ударом отвечу».
Наставника честь оказалась, как видно, задета,
И стрел два десятка он выпустил вместо ответа.
Но Арджуна, муж ловкосильный, в боях наторелый,
Умел на лету рассекать оперенные стрелы.
Их тысячи тысяч в соперника стал светоносный
Бестрепетный воин пускать с колесницы трехосной.
Цари в изумленье со смешанным чувством глядели
На двух ратоборцев, что равным искусством владели,
На двух несравненных метателей стрел пламенистых,
Чьи жальца отточены были на скалах кремнистых.
Войска утверждали, что, кшатрия верен закону,
Сын Кунти по праву считает противником Дрону.
А если не Арджуна — разве отыщется воин,
Который с наставником был бы сразиться достоин?
Учителя лук, изукрашенный золотом дивно,
На камне точенные стрелы метал непрерывно,
Что в быстром полете сестер оперенных касались
И взору сплошной бесконечной стрелою казались.
Но, хватку от Индры усвоив и ей подражая,
Натягивать левой рукой тетиву Дхананджая
Умел в совершенстве, и так напрягал он гандиву,
Что с криком: «Прекрасно!» — давались воители диву.
Огнистые Арджуны стрелы, мелькавшие в битве,
Отточены были подобно летающей бритве.
Одни с остриями секирообразными были,
Другие искрились, как будто алмазными были.
Их без передышки метал Диадемой Венчанный,
Но сами собой у него наполнялись колчаны.
Имелись в запасе у воина, сильного духом,
стрелы свирепые, схожие с вепревым ухом.
Обильные блеском, отделанные прихотливо,
Спорхнув с тетивы, уносились они торопливо.
И стрел мириады, которые в ярости Дрона
Обрушил на Арджуну, тот рассекал без урона.
С гандивой в руках, испускающим рев носорожий,
Стоял Каунтея прекрасный, на Индру похожий.
У Брахмы учился он гибкости пальцев завидной
И острые стрелы с насадкой любил серповидной.
Со скоростью ветра он их посылал оберучно.
Притом тетива отзывалась ему громозвучно.
Казалось, не будет конца этих стрел изобилью,
А купол небесный затянут был мраком и пылью.
Весьма походил осыпаемый ими в ту пору
Боритель бестрепетный на исполинскую гору,
Где пламенем ярым по склонам горит густолесье,
И дым, поднимаясь оттуда, плывет в поднебесье.
Но сын Бхарадваджи воинственный был озадачен,
Увидя, как яростно стрелы метал Савьясачин.
И стал стреловержец, наставник богов благородный,
С нездешнею мощью свой лук напрягать превосходный.
При этом пугающий звон издавало оружье,
И пламенем грозным светилось его полукружье,
В то время, когда Сокрушитель врагов престарелый
Одну за другой рассекал Венценосного стрелы.
И треску горящего в роще сухого бамбука
Подобен был звук тетивы огнезарного лука.
Три мира укрыл златопёрыми стрелами Дрона
И солнечный диск заслонил посреди небосклона.
И стрел мириады, гонимы воителем гневным,
Затмили небесную синь со светилом полдневным.
Златым опереньем в подоблачной выси блистая,
Стремглав проносились они, словно коршунов стая.
Пхальгуна и Дрона — борителя два супротивных
Точеные стрелы метали из луков предивных.
Их жальца златые, свеченьем отмечены грозным,
Пространство надземное ливнем заполнили звездным.
Их древки оснасткой обязаны были пернатым:
Павлинам, окраской богатым, и цаплям хохлатым.
Не перьев лебяжьих кичились они белизною,
Но, в быстром полете, гордились его прямизною.
Казалось, не стрелы, гонимые властной десницей,
Но гуси в осенних просторах летят вереницей,
Как будто они, упиваясь лазурным привольем,
Несутся над мирно лежащим внизу пустопольем.
Как два супротивника, стрел посылающих ливни,
Как в течке слоны, что вонзают в соперника бивни,
Как с яростным Вритрой — богов повелитель всеправый,
Сражались мужи непоборные — Дрона с пандавой.
И были киншукам подобны в цветенье пурпурном
Воителей двое, в сраженье сойдясь многобурном.
Съезжается с Карной сын Кунти, исполненный гнева:
«Ты яд изливал, как змея из разъятого зева!
Бранящийся грубо, отринувший благоприличье,
Пандавам, Радхея, свое показал ты обличье.
Явить попытайся на деле свое превосходство,
Коль скоро тебя побуждает к тому сумасбродство».
Глаза налились у великого Арджуны кровью:
«Я в зале Собранья внимал твоему срамословью!
Царевну Панчалы подвергнув бесчестью, злодеи,
Теперь пожинайте плоды вашей подлой затеи!»
И начал он стрелы метать, чтоб доспех огнезарный
Пробить и пронзить нарукавники яркие Карны.
Но ливнями собственных стрел этот лучник могучий
Гасил Савьясачина стрелы, как пламень летучий.
Неистовых два стреловержца их сыпали градом,
И жальца златые искрились в очах звездопадом.
Стремительный натиск Радхеи с трудом отражая,
Его скакунов быстроногих сразил Дхананджая.
Как бритвой, стрелы острием, Диадемой Венчанный
Свирепому Карне ремень перерезал колчанный.
Когда он сафьянные метко пронзил зарукавья,
Стерпеть был не в силах Радхея такого бесславья.
Вот пясть пробивает стрелою сын Радхи приемный
Пандаве, и тот разжимает кулак преогромный.
Хоть брызнула кровь, когда вырвал стрелу он из пясти,
Но лук супостата рассек Дхананджая на части.
Метнул в него Карна копье, но, удар отражая,
На древко обрушил несчетные стрелы Виджая.
Радхеи сподручники, бывшие с ним кауравы,
На Арджуну кинулись, но одолел их Всеправый,
Приспешников Карны послал в Дхармараджи обитель,
Гандивой владеющий метко, Врагов истребитель.
Его тетиву натянул Венценосный до уха,
Чтоб Карны коням распороть белоснежные брюха.
И белые кони, стрелой серповидной Пхальгуны
Сраженные, пали, утратив свой блеск сребролунный.
Стрелу из колчана достал Каунтея другую,
И что было сил тетиву натянул он тугую.
Стрелы наконечник, сквозь панцирь из красного злата
Пробившись, вонзился в широкую грудь супостата.
И сердце зашлось у приемного сына возницы,
И морок застлал потрясенного Карны зеницы.
Меча удержать не умея в слабеющей длани,
На север с позором Радхея бежал с поля брани.
И Арджуна с юным царевичем — сына возницы
Хулили вовсю с высоты боевой колесницы.
Сказал Каунтея: «Не медли, сподвижник мой славный!
Со мною сразиться желает наш дед богоравный.
На знамени сына Шантану, как солнце блистая,
Складным опахалом развернута пальма златая.
Отважному Бхишме, хоть он ополчился на внука,
Я вмиг рассеку тетиву златозарного лука».
Взял отпрыск Шантану, боритель, в боях поседелый,
Свой лук превосходный, свои златопёрые стрелы.
Местам уязвимым они угрожали особо.
Казалось, таится в их жальцах змеиная злоба.
Вскипала несметная рать океаном безбрежным.
Сын Ганги безмолвно стоял под зонтом белоснежным
И, схожий с могучим утесом в сиянье денницы,
Осматривал войско с высокой своей колесницы.
Как Бали — Бессмертных царю, громоносному богу,
Пхальгуну узрев, преградил ему Бхишма дорогу.
На белых конях приближаясь к враждебному стану,
С восторгом встречал Шветава́хана сына Шантану,
Как туч грозовых вереницу, беременных влагой,
Гора на себя принимает с веселой отвагой.
С восьми ослепительных стрел, словно змеи, свистящих,
Начало берет поединок Великоблестящих.
И с древка, где Арджуны знамя красуется рея,
Ревущую там обезьяну сбивает Гангея.
Но зонт белоснежный стрелой с острием серповидным
Срезает Пхальгуна, задетый поступком обидным,
А Бхишмы коней и его защищающих с тыла
Возниц поражает, исполненный бранного пыла.
Те стрелы, что воина два без пощады метали,
Как в пору дождей светлячков мириады, блистали.
Однако наследник Шантану, божественный лучник,
Не мог превзойти Каунтею, что был оберучник.
То правой, то левой он стрелы пускал, и ретиво
Вращался, как огненный обруч фигляра, гандива.
Но стрелы, что пущены были великим пандавой,
Рассеивал Бхишма, отмеченный воинской славой.
При этом они оседали, как берег размытый,
Хотя их метал стреловержец весьма именитый.
С воинственным кличем, с колчанами стрел серповидных.
Явился Дурьодхана грозный в доспехах завидных,
Окинувши Арджуну взором очей злоехидных.
Стрелу наложил он и лук свой напряг до отказа
И в лоб Дхананджаи всадил ее с первого раза.
Как ствол одинокий бамбука на горной вершине,
Торчала стрела, что метнул каурава в гордыне.
У Арджуны алая кровь заструилась из раны,
Как будто надел он венок золотисто-багряный,
Дурьодханы плоть Истребитель врагов разъяренный
Пронзает язвительным жальцем стрелы оперенной.
Такое узрев злополучье, примчался в ту пору
Викарна, чей слон буйнокровный был с добрую гору.
И каждую ногу его, как военный обычай
Велит, охранял на своей колеснице возничий.
Но в лоб исполина слона, седоку угрожая,
Меж выпуклых шишек нацелил стрелу Дхананджая.
Вошло копьецо, и торчали стервятника перья,
Лишая кичливого ратника высокомерья.
И рухнул в мученьях, владельцу теперь бесполезный,
Сей царственный слон, сокрушенный стрелою железной.
Викарна не медля покинул в опасности брата,
И в грудь ему Партха отправил стрелу из булата.
Мужей оробелых и мертвую тушу слоновью
Увидел Дурьодхана, сам истекающий кровью.
И, вспять повернув колесницу, он, словно в тумане,
Охвачен смятеньем, назад поскакал с поля брани.
«Куда ты бежишь на своей колеснице трехосной? —
Ему в посрамленье Пхальгуна сказал светоносный.
— Победные трубы твои погрузились в молчанье,
Точеные стрелы твои отдыхают в колчане.
О доблестный воин! Еще их запас не истрачен,
А спину твою между тем увидал Савьясачин!
Тебя величали Дурьодхана (Неодолимый).
Куда ты несешься, неистовым страхом гонимый?
Герой-ратоборец из рода великого Куру!
Спасай от пандавы свою драгоценную шкуру».
Дурьодхана, Арджуны речью пристыжен поносной,
Назад повернул на своей колеснице трехосной.
И кинулся вспять, оскорбленный врага красноречьем,
Израненный Карна, сияющий дивным оплечьем.
Но Крипа могучий, под стать громоносному богу,
И царственный Дрона пустились ему на подмогу.
А Бхишма, коней златобронных стремглав погоняя,
Помчался обратно, Дурьодханы тыл охраняя.
И ну с колесниц, полукружьем составленных тесным,
С великим пандавой сражаться оружьем небесным.
Но сбитые с толку, недвижностью скованы странной,
Попадали навзничь враги, сражены саммоханой.
Так пущен был в ход Савьясачином дар Шатакрату.
Притом Венценосный к устам приложил девадатту.
Когда раздались эти браннопризывные звуки,
У многих повисли, как плети, безжизненно руки.
На землю роняли они драгоценные луки.
Сказал Каунтея: «Для кукол царевниных платье
Сними с кауравов, лежащих, утратив понятье!»
Уттара ответил: «Достану я куклам одежды
Быстрей, чем герои успеют открыть свои вежды».
Сын Кунти промолвил: «О доблестный муж, без препоны
Наряд белоснежный возьми у наставника Дроны.
Лазурный найдешь у Дурьодханы, светло-янтарный,
Врагов сокрушитель, добудь у свирепого Карны.
Что Бхишма в сознанье пришел, утверждать я не стану,
Но ты опасайся могучего сына Шантану!
Хоть нашему деду несвойственно в битве зловредство,
Но против оружья такого он ведает средство».
Царевич Уттара, стремглав соскочив с колесницы,
Собрал дорогие одежды для кукол сестрицы.
Коней четверню белой масти, закованных в латы,
Погнал, увозя Венценосного, отпрыск Вираты.
Но Бхишма, воинственный старец и лучник умелый,
В обоих пускал, осердясь, оперенные стрелы.
В ответ Каунтея расправился с Бхишмы конями,
Что рухнули наземь, гремя золотыми бронями,
И стрел засадил ему в ребра не меньше десятка,
Поскольку была у Пхальгуны отцовская хватка.
Пробился сквозь тьму колесниц Не Подверженный Страху
И вышел, как солнце — из пасти свирепого Раху.
Он лук натянул — и увидели Куру потомки
Дурьодханы дивный венец, превращенный в обломки.
Разбитое войско с трудом выбиралось из чащи,
И этих несчастных узрел Диадему Носящий.
Их мучили голод, и жажда, и страх, и усталость.
К ним Арджуна добросердечный почувствовал жалость.
Ладони сложившим он молвил: «Домой без боязни
Ступайте! Грешно предавать безоружного казни.
В цветущих лесах есть плоды, и коренья, и влага.
В пределы свои возвращайтесь, да будет вам благо!»
Когда предводители ратей, стыдясь пораженья
И очи потупив, покинули поле сраженья,
Сказал Венценосный: «Взгляни, без богатства и славы,
Оставшись ни с чем, удалились от нас кауравы!
Утешь, мой бесценный, родителя радостной вестью:
Несметные матсьев стада отвоеваны с честью!»
Между тем Вирата при помощи доблестных сыновей Кунти — Юдхиштхиры, Бхимасены, Накулы и Сахадевы — победил тригартов и, отняв у них похищенный скот, вернулся в свою столицу. Узнав о битве с кауравами, царь матсьев с нетерпением ждал прибытия сына.
Однажды Вирата призвал скрывавшегося у него во дворце под личиной брахмана Канки Юдхиштхиру, дабы по обыкновению сразиться с ним в кости.
Откликнулся Канка: «В игральных костях мало проку.
Корысть и горячность нередко приводят к пороку.
Юдхиштхиру вспомни, любившего эту забаву!
Дурьодхане он проиграл безрассудно державу».
Тем временем кости приносит сайрандхри, смуглянка,
И нехотя воле царя покоряется Канка.
Уттарой гордясь, начинает правитель беседу:
«За войском Дурьодханы сын мой пустился по следу.
Похищенный скот возвратив, одержал он победу».
Но Канка ответил: «Врагов сокрушит мириаду
Любой, если будет возницей иметь Бриханнаду!»
И вспыхнул Вирата: «А кто он таков, этот евнух?
Откуда он взялся — прислужник простой при царевнах?
Ты большую доблесть узрел в межеумке двуполом,
Чем в сыне моем, что владеть предназначен престолом!
Он матсьев правителем станет по мне многовластным!
Бесстыжий! Кого с плясуном ты равняешь двуснастным?»
И брахмана Канку со злостью, в царе не похвальной,
Как раз в переносицу костью ударил игральной.
Тут и́з носу хлынула кровь — и сосуд золоченый
Поспешно внесла Драупади, чтоб муж удрученный
Свой лик освежить ей дозволил водою холодной,
На землю кровинке пролиться не дав благородной!
Меж тем, умащенный душистым сандалом, въезжая
В столицу отцовского царства, блистал Бхуминджая.
Любуясь торжественным ходом его колесницы,
Народ у нее на пути расстилал плетеницы.
Ушибленный костью игральной, облившийся кровью,
Пандава печальный, персты прижимавший к надбровью,
Предстал перед взором Уттары, когда он к престолу
Отцову явился, склонившись почтительно долу.
«Кто поднял на брахмана руку? — воскликнул Уттара. —
За этот поступок жестокий грозит ему кара!»
«Его я ударил, — Вирата признался с досадой, —
За то, что он царского сына сравнил с Бриханнадой!
Тебя, что династию нашу победой прославил,
Хулитель бессовестный с евнухом рядом поставил!»
«Старайся задобрить его, ибо нет вероятья,
Что он, осердясь, не использует силу заклятья!» —
Царевич изрек, и — обидчик, боящийся мщенья, —
Вирата спешил испросить у пандавы прощенья.
Сын Кунти, похожий на пламень, под пеплом горящий,
Сказал: «На тебя не сержусь я, Великоблестящий!
Издревле известно одно: чем сильнее мужчины,
Тем больше бывает жестокости в них без причины».
Уттара промолвил: «Чужой мне не надобно славы!
Не я победил, когда скот увели кауравы.
Напуганный видом внушительным вражеской рати,
С высокой своей колесницы я спрыгнул некстати.
Когда б моя воля, поверь, не боясь униженья,
Бежал бы я с поля еще до начала сраженья.
Но в пурпур одетый, сияющий, как небожитель,
От бегства меня удержал богоравный воитель.
Взойдя на мою колесницу, как сам Шатакрату,
Он голосом чудным, под стать громовому раскату,
Изрек: «Я стада отвоюю, но ты, Лунолицый,
В бою с кауравами будь мне отважным возницей!»
Сей царственный лев, на зверей нападающий в чаще,
Меж недругов рыская, ужас внушал леденящий.
Единой стрелою слона-исполина Викарны
Он сразу пронзил, несмотря на доспех златозарный.
И слон, под своим седоком колыхавший боками,
Всей тушей обрушился, в землю зарывшись клыками.
Звучит и поныне в ушах у меня девадатта.
Пандаву я чту, как любимого старшего брата.
Кому, как не Арджуне, должно воздать славословье?
Разбив кауравов, он матсьям вернул поголовье!»
Братья-пандавы, облачившись в белые одежды, впятером явились к Вирате, в зал Собрания, и уселись на царских тронах, блистая, как великолепные слоны.
«Да возьмет мою дочь Уттару себе в жены наилучший из людей, Дхананджая Савьясачин», — произнес Вирата.
Но Арджуна ответил: «Я прошу твою дочь, о царь, не в супруги себе, а в невестки!
Прожив целый год во внутренних покоях дворца под именем Бриханнады, я ежедневно видел царевну Уттару, доверявшуюся мне, как дитя — родному отцу. Во избежание кривотолков и в доказательство ее нравственной чистоты я беру безгрешную дочь Вираты в жены своему сыну Абхиманью. С малолетства искусно владеющий оружием, этот богоравный юноша достоин быть зятем повелителя матсьев и супругом его прекрасной дочери.
Пусть матсьи и бхараты в дружеском благоволенье
Пребудут, как братья, судьбы выполняя веленье!»
ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ
Адиратха — возничий.
Арджуна («Яркий во всем»). Другие его имена — Бибхатсу («Испытывающий отвращение к дурному»), Виджая («Всепобеждающий»), Джишну («Победоносный»), Дхананджая («Завоеватель богатств»), Киритин («Увенчанный диадемой»), Кришна («Смуглый»), Пхальгуна («Рожденный под созвездием Пхальгуни»), Савьясачин («Ловкий и на левую руку»), Шветавахана («Разъезжающий на белых конях») — один из главных героев «Махабхараты», сын Кунти и бога Индры, приемный сын Панду.
Асуры — противники богов, демоны.
Ашваттхаман — см. Дрона.
Ашвины — братья-близнецы, божества вечерней и утренней зари.
Бапахака — конь Вишну.
Боли — демон.
Баппава — см. пандавы.
Бибхатсу — см. Арджуна.
Бриханнада — см. пандавы.
Брихаспати — бог мудрости и красноречия, духовный наставник небожителей.
Бхарадваджа — мудрец, отец Дроны.
Бхишма — общий дед пандавов и кауравов, сын Шантану.
Бхуминджая — см. Уттара.
Вайдурья — драгоценный камень.
Васудева — имя Хранителя вселенной — Вишну.
Варна — сословие.
Видхсая — см. Арджуна.
Видура — дядя кауравов и пандавов.
Викарна — сын Дхритараштры, брат Дурьодханы.
Ви́на — древний музыкальный инструмент (семиструнный), род лютни.
Вирата — царь матсьев, именуемый также Матсьей.
Вритра — демон.
Гангея — см. Бхишма.
Гандива — волшебный лук Арджуны, издающий звук, подобный реву носорога.
Гандхара — царство, которым владел дядя кауравов с материнской стороны, бесчестный игрок в кости, Шакуни. Он носил также имя Гандхары.
Гаруда — царь пернатых, истребитель змей.
Гопала — см. пандавы.
Грантхика — см. пандавы.
Дарука — возница Кришны.
Двапара — игральная косточка с двумя очками.
Девадатта («Богом данная») — божественная раковина, подаренная зодчим асуров Арджуне.
Драупади — дочь Драупады, царя панчалов; супруга пяти братьев-пандавов. Ее эпитет — Кришна, т. е. «смуглая».
Дрона (отец Ашваттхамана) — брахман, знаток воинского искусства, наставник кауравов и пандавов.
Дурьодхана — предводитель кауравов, старший сын Дхритараштры.
Дхананджая — см. Арджуна.
Дхармараджа («Царь закона») — эпитет бога Ямы.
Дхритараштра — царь кауравов, отец Дурьодханы.
Индра — бог-громовержец, повелитель молний, царь небожителей.
Индрапрастха — столица пандавов; находилась на месте современного города Дели.
Камандалу — священный сосуд.
Канка — см. пандавы.
Карна — сын Кунти и Сурьи, бога солнца, приемный сын возничего (суты) Адиратхи. Эпитет Карны — Радхея, является производным от Радхи, его приемной матери.
Каунтея — см. Кунти.
Каурава, кауравы — потомки Куру, царя лунной династии, сыновья Дхритараштры, двоюродные братья пандавов. В широком смысле прозвище потомков Куру распространяется и на пандавов — сыновей Панду и племянников Дхритараштры.
Кешава («Прекрасноволосый, кудрявый») — эпитет Кришны, сына Васудевы.
Киншука («Бутеа фрондоза») — «пламя леса», или «попугаево дерево», цветет красными цветами.
Крипа — знаток оружия и военного искусства. Родственник Дроны.
Крита — сторона игральной кости, помеченная четырьмя очками.
Кунти (Партха) — супруга Панду и мать троих из пяти братьев-пандавов, Юдхиштхиры, Бхимасены и Арджуны, чьими эпитетами являются Партха, Притха и Каунтея.
Куру — царь лунной династии, предок Дхритараштры и Панду.
Кшатрии — представители сословия воинов и правителей.
Мадирашва — брат Вираты.
Мадри — младшая супруга Панду, мать Накулы и Сахадевы.
Матапи — возница Индры.
Матсья — народ, населявший страну, расположенную на территории близ нынешнего Джайпура. Его правителем был царь Вирата (Матсья).
Мегхапушпа («Цветок-облако») — конь Вишну.
Накула — см. пандавы.
Нишадхи — племя, населявшее страну Нишадх. Согласно преданию, царем их был Нала (Наль), известный нам из сказания «Наль и Дамаянти» в переводе В. А. Жуковского.
Пандавы («Сыновья Панду»). — Их подлинные имена: Юдхиштхира, Бхимасена, Арджуна, Накула и Сахадева. Имена вымышленные, под которыми они скрывались при дворе царя Вираты, соответственно — Канка, Баллава, Бриханнада, Грантхика и Тантипала (Гопала).
Панчала — страна, отождествляемая с нынешним Рокхилькхандом.
Партха — см. Кунти.
Притха — см. Кунти.
Притхивинджая — см. Уттара.
Пхальгуна — см. Арджуна.
Радха — приемная мать Карны.
Радхея — см. Карна.
Рукмини — супруга Кришны.
Раху — демон, поглощающий луну и солнце.
Савьясачин — см. Арджуна.
Сайнья — конь Вишну.
Сайрандхри — наемная служанка в женских покоях.
Саммохана («приводящее в замешательство» или «сбивающее с толку») — неотразимое оружие, полученное Арджуной от Индры.
Сатьябхама — супруга Кришны.
Сахадева — см. пандавы.
Сугрива — конь Вишну.
Сурья — бог солнца.
Сурьядатта — воин-герой, сподвижник Вираты, сражавшийся на стороне матсьев и пандавов.
Сута — представитель воинской касты, возница.
Сутапутра («Сын возницы») — эпитет Кичаки, военачальника Вираты, убитого при попытке соблазнить Драупади.
Сушарман — царь тригартов.
Тригарты — народность, населявшая район современного Джаландхара.
Упаплавья — столица матсьев.
Уттара — одинаковые имена царевича и царевны, сына и дочери Вираты; у царевича Уттары было также два эпитета — Притхивинджая и Бхуминджая — «Покоритель земли».
Ушанас — наставник асуров.
Хастинапура (Нагапура) — столица кауравов.
Шоми — название породы дерева, якобы содержащего огонь; применяется для разжигания священного пламени.
Шантану — царь, потомок Куру в седьмом поколении, прадед кауравов и пандавов.
Шатакрату («Свершитель ста жертвоприношений») — эпитет Индры.
Шатаника — брат Вираты.
Шветавахана — см. Арджуна.
Яма — бог смерти.
В. Потапова
ЛЕГЕНДА О КУНАЛЕ (из «Гирлянды легенд о царе Ашоке»)
Легенда о царевиче Кунале живет в индийском народе уже более двух тысячелетий. Любовь молодой жены царя Ашоки к его юному праведному сыну Кунале, который отверг эту греховную страсть, за что был ослеплен по приказу мачехи, — это полное драматизма старинное предание явилось сюжетом для множества произведений индийской литературы с древнейших времен и до наших дней.
Одной из замечательных средневековых версий этого сказания является «Куналавадана» («Легенда о Кунале»), которая послужила основой для данного поэтического перевода. Она представляет собой одну из глав большого санскритского произведения «Ашока — авадана мала» («Гирлянда легенд о царе Ашоке») — собрания нравоучительных рассказов об этом знаменитом древнеиндийском правителе, причем глава о злоключениях его любимого сына Куналы выделяется своей особой красочностью и поэтичностью. Составитель, а возможно — составители этой «гирлянды легенд» (которые отчасти могли быть и ее авторами) почти полностью использовали стихотворную «Легенду о Кунале», созданную выдающимся санскритским поэтом XI века Кшемендрой, но при этом значительно расширили и обогатили текст его поэмы многочисленными вставками — лучшими эпизодами, а иногда и отдельными яркими строфами, взятыми из других поэтических произведений на эту же тему. Таким образом, данный санскритский текст следует считать одной из самых полных, а также и самых богатых в художественном отношении классических версий «Легенды о Кунале».
Будучи выдающимся произведением индийской классики, «Легенда о Кунале» заслуживает внимания широкого круга читателей. Сквозь внешние наслоения буддийской дидактики нетрудно увидеть подлинную народную мудрость и благородные гуманистические идеи, которыми проникнута эта поэма. Наряду со многими литературными достоинствами это произведение обладает и немалой познавательной ценностью, давая обильный исторический и этнографический материал, полезный не только специалистам-востоковедам, но и всем, кто интересуется богатейшей многовековой культурой индийского народа.
Было это в далекие, очень далекие годы:
сын царя Ашоки, юноша мудрый — Кунала{165}
Возмужал и созрел, и тогда, получив посвященье,
был объявлен наследником древнего царского трона.
Был на чистое зеркало светлой душой похож он,
в чьей живой глубине все богини наук отражались,
А для всех искусств — для их молодых побегов —
стал весеннему, пышному празднику он подобен.
Да, прекрасен был мудрый Кунала — для лотосов славы
был светлей восходящего месяца он молодого.
От слуги до вельможи — всеми людьми любимый,
всем желал он блага, творил добро неустанно.
Был подобен он зайцу в объятьях владыки созвездий{166},
и не мог насмотреться Ашока на два его чистых,
Два огромных лотоса-глаза, чьим влажным блеском
восхищались с волненьем трепетным брови-пчелы.
Многих стран, островов и земель цари-властелины
за него, одаренного честью, умом, красотою,
Выдать замуж своих молодых дочерей стремились,
что блистали, как перлы из ожерелья Кандарпы{167}.
Но женою Куналы, чей облик рождал восхищенье,
молодая красавица стала — Канчанамалика{168},
Луноликая и длинноглазая, словно земное
Как-то раз, царевича рядом с отцом увидев,
мудрый старец Яшас, достойный глава общины,
У царя получив разрешенье, младого Куналу
пригласил в обитель — в святое уединенье.
Этот йогин, шести высочайших знаний{171} достигший,
видел ясно, что скоро погибнут глаза Куналы,
И, желая избавить его от близких мучений,
состраданья исполнясь, так говорить ему начал:
«Твои мысли полны сознаньем судьбы высокой,
дружит юность твоя с метателем стрел цветочных{172},
Красотой ты легко посрамишь даже месяц надменный,
и, однако, я вижу предвестья большого несчастья.
Ведь невечно зрение наше, не так ли, царевич?
Ведь непрочно счастье, рожденное нашим зреньем?
Кто во власть его попадет, верный путь теряет
и срывается в бездну, которой имя — Желанье.
Из-за этих огромных, как два лепестка раскрытых
голубого лотоса, светлых глаз человека,
Все быстрей его индрии{173} кружатся в том океане,
что подобен логову змей — страстей и желаний.
Счастлив стойкий духом, себе не имеющий равных,
чьи воспитанные добродетелью, чистые взоры
Смотрят ясно и строго, не распаляясь жаждой,
увидав напиток хмельной — красоту земную».
Со вниманьем царевич выслушал эти речи,
приводящие душу к благому умиротворенью,
Согласился с ними, пред мудрым старцем склонился
и домой направился, погружен в раздумье.
С той поры, вспоминая о тех наставленьях архата{174},
царский сын всей душой размышлениям предавался
Во дворце прекрасном, в безмолвном уединенье…
Время шло — и сладостная Весна явилась.
Шла она под хвалебное пенье роев пчелиных,
красотою сияя одежд из цветов багряных,
Гордым душам достойнейших жен нанося удары,
опьяняя слонов ароматом ша́рад{175} цветущих.
Сразу в каждом саду молодые побеги растений
разрастаться начали буйно, и все беспощадней
Стали жечь страданья сердца одиноких женщин,
а особенно тех, что вспыхнули новой страстью.
Месяц чайтра{176} пришел первым натиском победоносным
разрушая стойкость, рождая волненье и радость,
И, как трепетные листки посланий любовных,
листья чампаки{177} на ароматном ветру закачались.
А под сенью приветливых веток весеннего манго,
там и сям, средь цветов, улыбающихся шаловливо,
Стали пчелы роиться, страстным своим жужжаньем
вознося славословья другу весны — Камадэве.
И в один из таких весенних дней пышноцветных
молодая царица по имени Тишьяракша{178}
Увидала Куналу-царевича, в уединенье
размышлявшего над наставленьем святого старца.
И представ перед дивносложённым, широкоплечим,
длинноглазым красавцем, сиявшим яркой луною,
Молодая мачеха — с сердцем, полным нектара
разгоревшейся страсти — царевичу так сказала:
«О царевич! Подобен ты новому воплощенью
бестелесного бога{179}, чьи стрелы — цветы огневые!
Красота твоих глаз — драгоценней всего! Чью стойкость
не похитит блеск этой прелести необычайной?
Как узрела я облик твой дивный, чарующий взоры,
и твои глаза прекрасные, юный царевич,
Сразу сердце мое со всех сторон запылало,
будто дерево в жарком огне лесного пожара!»
Так сказав, отбросила стыд молодая царица
и со страстною силой его обвила руками,
А ее украшенья откликнулись звоном дрожащим,
будто грешницу остеречь, удержать пытались.
«Хоть она только мачеха мне, но сердечной, доброй,
как родная мать, бывала всегда со мною!» —
Так подумал Кунала, не чувствуя подозрений,
и к ее ногам склонился в низком поклоне.
Но ведь если женщину страсть опьянит, если сердце
в ней покой потеряло, сраженное богом желаний,
То такую, как бурные волны, ничем не удержишь —
все равно, ослепленная, в бездну она стремится.
Чистота поведенья, достойная царской супруги,
отступила пред этим бесстыдством и безрассудством
И в минуту паденья ее в греховную бездну
прочь бежала, как будто боясь запятнаться позором.
«Мил ты мне, о царевич! — ему Тишьяракша сказала. —
И не мать я тебе, а сверстница и подруга!
Дивно тело мое, достойно твоих объятий,
пусть оно испытает с тобой наслажденье и счастье!
Да, конечно, знаю: неслыханное бесстыдство,
если женщина так сама себя предлагает,
Но как быть, милосердный, если давно всем сердцем
от желанья томлюсь я с тобою соединиться?
Если нет на груди, чьей красой любуются бусы,
если нет на бедрах, охваченных поясом пестрым,
Ни следа от ногтей любовника, то не вправе
ни одна из цветущих красавиц счастливой зваться.
В этом мире, о мой царевич, сердца всех женщин
преисполнены втайне безумного любопытства:
Не устанут они обращаться все к новым желаньям,
а их взоры жадно все к новой красе стремятся!»
Так она говорила, дрожа всем прекрасным телом,
тяжело воздыхая сквозь нежные губы-лианы,
Не заметив, что тилака{180} смыта горячим потом,
целиком подчинясь приказаниям Камадэвы.
А меж тем, услыхав ее дерзкие, мерзкие речи,
что вонзались в уши, как раскаленные иглы,
Глядя в землю, поник царевич, словно пытаясь
прочь прогнать этот грех, стоявший перед глазами.
Головою склонясь, как объятый стыдом и печалью
незапятнанный лотос, не в силах был юноша глянуть
На ее лицо, что весенней луной казалось,
а теперь грехом запятналось и загрязнилось.
Его серьги, игравшие блеском камней драгоценных,
задрожали в страхе пред столь ужасным пороком,
И казалось: их яркий огонь вошел в его уши,
чтоб очистить их от услышанных слов греховных.
Чтоб не слушать больше, к ушам он прижал ладони,
а потом, блеснув красотою зубов жемчужных,
Произнес слова, что мгновенно, как волны Ганги,
могут скверну любую смыть и с души, и с тела:
«Мать, одумайся! Так говорить тебе не пристало!
Следуй верным путем, прекрати, прерви эти речи!
Возроди поскорей свою гибнущую добродетель,
что сама ты сейчас по небрежности поколебала.
Страсть к чужому добру, легкомыслие, высокомерье,
грех рождающая устремленность к земным предметам —
Вот врата, раскрытые настежь в минуту смерти,
что ведут человека навстречу адским мученьям.
Для чего богатства тому, кто забыл про щедрость,
для чего святые слова воспылавшему злобой?
Для чего красота отказавшимся от благочестья,
да и знатность к чему погубившим свою добродетель?
Отвратись же, о мать, от непрочности этого мира!
Сбереги свою славу, сиявшую, как полнолунье!
Возвратись к своему добродетельному поведенью,
сохрани чистоту и честь почтенного рода.
Изгони даже мысль о грехе! Ибо грешников жалких
по дороге в тот мир ожидают ужасные муки:
Будут слышать они безутешные вопли умерших —
бесконечно терзаемых адским огнем ревущим!»
Хоть и слышала строгие эти слова царица,
не смогла одолеть она демона жгучей страсти —
Ведь к упавшему в темный колодец — во мрак ослепленья,
не проникнет солнечный луч наставленья благого.
И с умом помраченным, с плотью, горящей от страсти,
истомленная богом любви, терзающим душу,
Молодая царица, прерывисто, жарко вздыхая,
как воровка, негромко, бессвязно пролепетала:
«Ты читаешь мне справедливые наставленья,
но, сраженная богом любви, ничего не слышу,
Никакими словами могучий огонь не потушишь —
пламя страсти с его обжигающими языками!
Даже в щедрой стране, где журчат прохладные воды,
можно встретить бесплодные, выжженные пустыни.
Даже солнечным утром для тех, кто измучен страстью,
край земли как будто затянут густою тьмою.
Ты, всегда милосердный, не хочешь следовать долгу —
ты страдалицу-женщину поддержать не хочешь,
Но не грех ли подобное неисполненье дхармы{181},
о которой так строго твердят мудрецы святые?
Для холодных, благоразумных твердая дхарма —
это правило жизни, что служит на благо их душам.
Но возможно ли даже помыслить, что средство найдется
удержать того, кто пылает, объятый страстью?
Я впервые впадаю в грех! Посмотри: я гибну.
Так яви состраданье — меня поддержи в несчастье!
Словно лунной прохладою, ласковым прикосновеньем
успокой неизбывную боль моих мук палящих!
Если зной прогоняет луна, если тьму разгоняет солнце,
а от стужи огонь избавляет, — грешно ли это?
Так, скажи, о постигший все шастры{182}, ясную правду:
где не благом считают спасенье сраженных страстью?
Нашу тайну никто не увидит, никто не нарушит —
это место безлюдно, укрыто от взоров нескромных,
И счастливец, кто встретится с женщиною молодою,
покорившейся своеволью внезапной страсти!
Да, счастливец, кто сможет лотос лица увидеть
утолившей страсть любовницы утомленной,
Чьи уста искривились, бледны лепестки-ланиты,
распустились локоны, капельки пота блещут.
Ради женщин прекрасных одни бросаются в битву —
прямо смерти в пасть, где клинки-языки сверкают,
А другие готовы в прибой морской устремиться,
устрашающий стаями злобных, зубастых чудищ.
Сколько горьких мучений, трудов иссушающих нужно,
чтоб богатства достичь! И как тяжко отдать богатство,
Чтобы дхарму исполнить!..{183} Недаром зовут наслажденье
самым лучшим плодом исполненной нами дхармы!»
На ее слова взволнованные отвечая,
так сказал царевич: «О мать! Три прекрасные цели{184}
Пред собой мы видим, но помнить при этом надо:
лишь от корня благого родятся плоды благие.
Не сокрыть греха, совершенного даже в безлюдье, —
все равно очевидцами будут незримые боги.
Так и тень, постоянною спутницей став человеку,
знает все о нем, подобно верной супруге.
Самый тайный поступок свой плод неизбежно приносит —
не исчезнут последствия ни одного поступка.
Разве яд смертельный не принесет нам смерти,
если выпит он будет в темном, безлюдном месте?
От рожденья печать греха на любой из женщин,
тем ужасней преступная связь с чужою женою.
Даже муж не коснется супруги, в ней мать увидев{185},
хоть бы стала браниться она, ослепленная страстью!..»
И тогда истомленная и посрамленная Тишьяракша
прекратила мольбы напрасные и вскричала:
«Я клянусь, твою гордость — глаза твои — уничтожу!» —
а затем продолжала, пылая жестоким гневом:
«Если ты не желаешь меня, влюбленную страстно,
если ты отвергаешь к тебе пришедшую тайно,
То недолго тебе этот мир многоцветный видеть
да и жить недолго осталось, глупец несчастный!»
Услыхав такие слова, благородный Кунала
не смутился духом, спокойствия не утратил,
Поклонился с почтительно сложенными руками
и ответил разгневанной мачехе Тишьяракше:
«О почтенная мать! Лучше буду смертью настигнут,
но остаться хочу добродетельным, твердым в дхарме.
И чего мне бояться? В этом непрочном мире
разве кто-нибудь есть, кто может избегнуть смерти?
Если я свою жизнь наполню дурными делами,
если будут меня презирать достойные люди,
То не вижу смысла в такой недостойной жизни,
потому и причины нет горевать напрасно!»
Эти полные стойкости, мудрые речи услышав,
опозоренная и отвергнутая Тишьяракша
Прочь пошла с поникшим лицом, потеряв надежду
и все жарче пылая ненавистью и гневом.
С той минуты решила отмстить молодая царица —
навредить царевичу случай удобный искала.
А меж тем властелина — блистательного Ашоку
начала все сильней болезнь непонятная мучить.
И как раз в эти дни в столицу пришло известье,
что в подвластной царю провинции Уттарапатхе{186}
Оскорбленные произволом наместников жадных
взбунтовались жители города Такшашилы{187}.
Был большим этот город — и, весть услыхав дурную,
восхотел сам великий Ашока поход возглавить;
Вознамерился с войском двинуться в Такшашилу —
победить правителя и покорить непокорных.
Но, узнав об этом поспешном решенье царском,
старый, мудрый сановник по имени Радхагупта,
Пред славным Ашокой представ и склонившись низко,
так сказал своему блистательному владыке:
«О мой царь! Не к лицу столь великому государю
самому походом идти в этот дальний город.
И ужели решится народ твоей Такшашилы
поддержать бунтарей презренных жалкую кучку?
У тебя, о мой царь, наследник есть ясноглазый —
все сердца людские радующий Кунала,
Вот его и отправь в непокорную Такшашилу
и увидишь, как быстро он усмирит злодеев!»
И тогда, с остальными вельможами посовещавшись,
властелин ответил согласием благосклонным,
Поспешил к себе дорогого любимца вызвать
и повел с ясноглазым Куналой такие речи:
«О мой сын-наследник! Надежда моей державы!
Отправляйся в поход, царевич с геройским сердцем, —
Победи, усмири правителя Такшашилы
и под нашу власть поскорей верни этот город.
Надлежащий обряд соверши, дающий удачу,
а потом, преисполнясь мужеством и отвагой,
Отправляйся туда, о сын мой, с доблестным войском,
в путь победный тебя всей душою благословляю!»
Вняв словам государя-отца, поспешил Кунала
дать согласие, радостно в ноги ему поклонился,
Совершил надлежащий обряд, дающий удачу,
преисполнясь отвагой, выступил с мощным войском.
А властитель еще накануне велел горожанам
разукрасить главную улицу славной столицы
И устроить в городе пышный, великий праздник,
чтобы этот поход был успешным, победоносным.
Вот отправился царь проводить молодого любимца
и, гордясь своим сыном, высокой его душою,
Вместе с ним на одну колесницу взошел боевую
и торжественно выехал из родной столицы.
По дороге царь повернул лицо на мгновенье
и царевичу прямо в глаза лучезарные глянул,
И внезапно, за шею обняв своего любимца,
так ему сказал, задыхаясь от горьких рыданий:
«Да, поистине благословенны взоры счастливцев, —
только их и можно зрячими звать по праву, —
Чьи глаза всегда с восхищением видеть могут
этот дивный лотос — лицо твое, мой царевич!»
И тогда предсказатель придворный, что с государем
и красавцем наследником ехал в одной колеснице,
Увидал внезапно, что скоро должны погибнуть
ба ясных глаза Куналы и так промолвил:
«Даже царь любуется чистотой лучистой
дивных глаз молодого царевича, — и однако
Вижу ясно, что эти глаза, достойные счастья,
очень скоро и неизбежно должны погибнуть.
Весь наш город, подобно небу, объят восторгом,
потому что счастлив царевича зреть молодого,
Но как только его глаза погаснут, исчезнут,
будет вся столица охвачена тьмой и скорбью!»
Пораженный тем, что вещал ему предсказатель,
царь уже порешил отправиться вместе с Куналой,
Но советниками и вельможами был удержан
и печально, медленно двинулся в путь обратный.
А прекрасный Кунала с послушным, могучим войском,
затмевая солнце громадным облаком пыли,
Дальше двинулся, приступом взять решив Такшашилу,
усмирить правителя дерзкого — Кунджаракарну.
Вот приблизился к городу он — весь мятежный город,
как живой стеной, окружил боевыми слонами,
Трубный рев их как будто раскалывал надвое землю,
словно тяжкий рокот взволнованного океана.
Услыхав этот рев, увидав могучее войско,
устрашился правитель, забыл о дерзкой гордыне,
Сообщил немедля, что вместе со всем народом
отдается под милосердную власть Куналы.
А затем, пред царевичем юным склонясь смиренно,
одарил его мудрый, одумавшийся правитель
И конями, и драгоценностями, и слонами
и с большим почетом сопроводил в свой город.
Вот привел он царевича в свой дворец прекрасный,
усадил смельчака молодого на пышное ложе
И тогда, почтительно перед ним склонившись,
не сводя с него глаз, повел покаянные речи:
«Ты помилуй, царевич! Противиться мы посмели
не отцу твоему: мы все — его верные слуги.
Но наместники алчные грубым своим произволом
нас в конце концов принудили к возмущенью».
Был царевич обрадован этим правдивым признаньем,
и тогда правитель с учтивостью и радушьем
Стал отменными блюдами потчевать знатного гостя
и ему оказывать всяческое уваженье.
Окруженному этим почтеньем царскому сыну
задержаться пришлось на много дней в Такшашиле,
Потому что все небо затмили густые тучи{188},
переполненные благодатною, свежей влагой.
А меж тем у царя Ашоки, чью душу снедала
боль-тоска по сыну, по лотосам глаз его чистых,
Из-за этой тоски, по другой ли какой причине
непонятные, острые боли возникли в чреве.
Увидав, что недуг царя с каждым днем сильнее,
собрались на совет и решили его вельможи
Самых лучших врачей призвать, умудренных, искусных,
чтобы средство нашли исцелить больного владыку.
Вот явились врачи — исцелители всех болезней,
осмотрели царя, истомленного жгучим страданьем,
Стали снадобья пробовать — мази, припарки, отвары,
но ничто от мучений страдальца не избавляло.
Возле ложа владыки врачи день и ночь сидели,
хоть какое-то новое средство придумать пытались,
Но затмились их лица тоской, порожденной сомненьем,
что возможно понять недуг его непонятный.
Не скрывая волненья и страха, сидели жены,
на цветных поясах колокольчики их умолкли,
Неотрывно глядели они на царя больного,
неподвижные, будто взирающие на картину.
А другие жены, сидевшие рядом с ложем,
опахалом белым обмахивали страдальца,
И при каждом взмахе, шурша, опахало вздыхало,
словно тоже охвачено было тоской безутешной.
Устремив свой взор на сосуд с холодной водою,
горьких трав настой с презрением отвергая,
Стал гневливым царь от бессонницы и от болей,
и лишь злили его любые благие советы.
Исстрадавшись от приступов этой презренной болезни,
ненавидя свое изнуренное болью тело,
Царь приник к груди любимой своей Тишьяракши,
слабым голосом так говоря молодой супруге:
«Что за прок в этих горе-врачах, лишенных познаний,
в их ошибочных средствах, несущих лишь новые муки?
Для того, кто страдает от кармы{189} своей злосчастной,
нет леченья вернее, чем наставленье в дхарме.
Ах, отправилось тело мое в долину страданий,
много лет оно было вместилищем наслаждений,
Но, не в силах теперь наслажденьями наслаждаться,
для меня превратилось в орудие тяжких пыток.
Ибо счастье, которым возможности нет наслаждаться, —
это самое горестное из проклятий жизни,
Пусть прекрасно оно, но своей недоступностью мучит,
как слепого томит лицо прелестной подруги.
Для того, кто палим постоянным огнем страданья,
даже если слаб тот огонь, но горит непрерывно,
Как бы жить он ни жаждал, но если нет исцеленья,
счастье — скорая смерть, это лучше долгой болезни!
Видно, подлую эту болезнь — обманщицу злую,
омерзительную в беспощадном своем упорстве,
Это скрытое в теле зло уничтожить можно
лишь в костре прощальном — в пламени погребальном.
Забавляются наши дурные деянья тем, что стремятся
в нас жестокими противоречиями проявиться:
Так здоровых телом терзает всю жизнь их бедность,
а богатых мучит всю жизнь нездоровье тела.
Бесполезно, бесплодно рожденье того, в чьем сознанье
не сияет разум, стремящийся к размышленью,
И презрение разуму, если себя не украсит
украшеньем блистательным — слушаньем слов священных.
Но что толку в самых святых речах многословных,
если душу нашу они не приводят к счастью,
И что толку в счастье, что толку в пышном богатстве,
если нам не дано наслаждаться счастьем здоровья.
Приведите скорей любимого всем народом
молодого царевича! Хватит гостить в Такшашиле!
Где он? Видеть хочу! Не Запятнанному Грехами
я сегодня же передам всю мою державу!
И когда над ним царский зонт белоснежный поднимут,
и когда я венец на него возложу с любовью,
Пусть увидят в нем горожане меня, но только
омоложенного эликсиром святых деяний!»
Услыхав эти речи царственного супруга,
содрогнулась душой коварная Тишьяракша,
Переполнена завистью, страхом, низостью, злобой,
в ослеплении так государю она сказала:
«Я могу здоровье вернуть тебе, повелитель!
Ты послушай меня: применю я особый способ!
Но дурных врачей отошли с их мерзким искусством —
получать награду, губя людей неповинных.
Эти злые невежды, готовые к подлым убийствам,
губят время свое, а с ним и больного губят,
Восхваляя себя, с важным видом шепчась и споря
и притом вредоносные снадобья предлагая.
И не надо державу, о царь, отдавать даже сыну —
все, полученное другим, вызывает зависть.
Из отринутых нами богатств и удач родятся
сотни бедствий, жгущих мучительным сожаленьем.
Если царь свой венец при жизни вручает сыну,
он сейчас же теряет всеобщее уваженье, —
А для подданных дерзких приказы былого владыки
сразу станут презренными, жалкими, как былинки!»
Убедив государя, ушла Тишьяракша поспешно,
разузнать обо всех больных приказала срочно
И, найдя пастуха, страдавшего той же болезнью,
заманить его тайно сумела в безлюдное место.
Там, жестокая, с помощью столь же свирепой служанки
пастуха убила она и, не ведая отвращенья,
Вскрыв живот мертвеца, увидала причину болезни —
безобразного, гадкого, злого червя увидала.
Осмотрев червя, что в кишках продолжал копошиться,
и решив узнать, чем его умертвить возможно,
Стала разные снадобья пробовать Тишьяракша —
предложила червю видангу, маричу, хингу{190}.
Хоть лекарства эти и едки, и ядовиты,
гнусный червь не погиб — их вытерпел преспокойно,
Но как только к нему прикоснулись ломтиком лука,
он задергался, замер, лишился признаков жизни.
Вот таким путем обнаружив нужное средство,
всей коварной душой возрадовалась Тишьяракша —
Поспешила к царю, тайком дала ему лука{191},
и от этого средства простого царь исцелился!
Там, где даже острейший меч затупится скоро,
там, где даже сильнейший яд потеряет силу,
Там, где даже страшнейший огонь слабеет и гаснет,
все равно исполниться могут желанья женщин!
И тогда благодарный царь, преисполнен любовью,
восхищен исцеленьем своим — возвращеньем к жизни,
Даровал Тишьяракше то, что она попросила:
на семь дней передал ей власть над своей державой.
В ту же ночь приснился властителю сын любимый:
изнуренный, иссохший, былую красу потерявший,
Шел к нему Кунала, густой бородой обросший
и без глаз — их вырвал когтями жестокий коршун.
Видел царь, как измученный сын покидает город,
как один он скитается, бедами одолеваем.
Вздрогнул царь — и опять уснул, и другой увидел
нехороший сон: у него выпадают зубы.
Эти сны вспоминая, взволнованный царь проснулся
и с лицом расстроенным, с сердцем, полным тревоги,
Сел, печально голову подперев руками,
разгадать пытаясь смысл своих сновидений.
Так сидел он, терзаясь сомненьями и тоскою,
и, увидев в таком состоянье царя-супруга,
Испугалась, спросила хитрая Тишьяракша:
«Что случилось с тобою, о господин, скажи мне?»
И тогда, томясь неотвязной, тревожной думой
о грозящих последствиях этих снов недобрых,
Поглядел государь на прекрасную Тишьяракшу
и о вещих виденьях поведал ей откровенно.
Стала жадно слушать взволнованная Тишьяракша
полный горькой тревоги рассказ государя седого
И, заранее зная страданья, что ждали Куналу,
уговаривать так принялась своего супруга:
«Не тревожься, великий! Что может дурного случиться?
Разве правдой бывает то, что во сне мы видим?
Ожидает счастье любимого нашего сына!
Не терзай, господин мой, душу свою понапрасну!»
Но встревоженный царь призвал к себе самых лучших
толкователей снов, рассказал им свои сновиденья
И, томясь опасеньями, их попросил, чтоб смело
эти странные сны до конца они разъяснили.
Сны царя узнав, толкователи поняли сразу,
что несчастье грозит царевичу, и сказали:
«Если выпали зубы твои, о царь, это значит,
что ослепнет или погибнет твой сын-наследник!»
Услыхал это царь и, за милого сына тревожась,
на колени упав, смиренно сложив ладони,
Стал склоняться на все четыре стороны света
и с горячей мольбой ко всем божествам обратился:
«Да хранят Куналу все божества на свете,
да хранят его жизнь величайшие в мире муни{192},
Все, кто чтит и дхарму, и Проповедника дхармы{193},
и его идущую к светлой цели общи́ну!»
Так, предавшись раздумьям о трех сокровищах{194} мира,
день и ночь о судьбе любимого сына тревожась,
Истомленный душою и телом, великий Ашока
навсегда, казалось, утратил привязанность к жизни.
А меж тем, получив на семь дней правленье державой,
в Такшашилу с послами отправила Тишьяракша
Для правителя города много чудесных подарков
и письмо, скрепленное царской большой печатью.
Взял правитель письмо со смиренным низким поклоном,
увидал печать — знак царского повеленья —
И строка за строкой, внимательными глазами
сам прочел приказ, изложенный твердо и ясно:
«Мир и благо тебе!{195} И славной Паталипутры{196}
повелителю Такшашилы — Кунджаракарне
Шлет посланье великий царь — достославный Ашока,
всем врагам несущий мученья и пораженья.
Шлет посланье тебе победитель недругов злобных,
посрамивший их гордость своим богатством и счастьем,
Что ему даровала Праматерь-земля всеблагая,
в белоснежных одеждах, в гирляндах цветов ароматных.
Шлет посланье могучий, чья несравненная доблесть
и величье побед стали славой, достигшей моря,
Шлет посланье премудрый, чье имя гневным проклятьем
прекращает забавы развратных вражеских женщин.
Пишет тот, под чьими стопами, как чистый лотос,
золотая скамеечка, вся в самоцветах, сверкает,
Отражая лица несчетных владык подвластных,
перед ним склоненных с верностью и любовью.
Пишет светлый царь, как владыка дня{197}, благотворный
для расцветших лотосов — дружественных династий,
Пишет лев могучий династии Ма́урьев славных,
что начало ведут от бессмертного бога Сурьи!{198}
Прибыл к вам зовущийся сыном моим, — но знайте:
он, увы, не сын мой, а враг в обличии сына,
Он бесстыден, нечист, со злом и грехом сдружился,
навсегда потерял души чистоту былую.
Знайте: лотосы глаз его — это чаши с ядом,
ядом похоти, устремленной к женам отцовским,
Вся его красота, отвага и юность служат
только этим преступным, нечистым, грешным желаньям.
Так пускай этот змей, даже мать свою возжелавший,
будет тут же из города изгнан, как жалкий нищий,
Пусть его глаза, драгоценные только с виду,
будут тотчас же вырваны — вот мое повеленье!
Сим письмом, властитель земли, великий Ашока
отдает приказанье правителю Такшашилы
У преступника этого вырвать глаза беспощадно,
ибо он опозорил Маурьев род старинный!»
Поражен столь грозным письмом с ужасным приказом,
был в смятенье правитель города Такшашилы.
Разрываемый жалостью, мучился он, колеблясь
меж любовью к Кунале и страхом пред царским гневом.
«Если может он сына родного так ненавидеть,
да к тому же столь доброго, праведного, святого,
Разве может владыка такой, не знающий состраданья,
пощадить того, кто приказа его не исполнит?»
Так мучительно думал правитель добросердечный
и не мог ни слова вымолвить от волненья,
Лишь глядел с любовью и ужасом на Куналу,
ясноглазого, стройного, с чистым лицом и сердцем.
Посмотрел на правителя юный, зоркий Кунала,
увидал, что в слезах он стоит, с лицом омраченным,
И тогда, встревоженный, полный дурных опасений,
взял письмо у него и сам прочитал посланье.
Размышляя о непостижимом приказе владыки,
чей внезапный гнев был по ложному руслу направлен,
Не смутился стойкой душой правдивый Кунала,
не страшась несчастья близкого, так подумал:
«Грех нарушить волю отца, а правителя-друга
я избавить должен от страха пред царским гневом.
Ведь когда государь негодует по ложной причине,
не смягчить его сердце и самой искренней речью.
Пусть расстанусь безропотно я с моими глазами,
но в отце погашу смертоносное пламя гнева,
И пускай не постигнут властителя Такшашилы
ослушаньем моим порожденные, тяжкие беды.
В этом хрупком и тленном теле наш глаз блестящий —
только капля влаги, на миг получившей форму.
Разве он, что не дольше горит, чем соломенный факел,
может стать добродетелей наших крепкой основой?
В этом мире все люди глаза потерять страшатся,
потому что жаждут видимость мира видеть,
Но ведь зримый облик вещей — только зыбкий призрак,
только тень, отраженье, смутное, как сновиденье!»
Долго думал об этом безгрешный царский наследник
и решил со своими глазами немедля расстаться,
Хоть и спорил правитель, ему не желавший мучений,
хоть в слезах и другие его удержать пытались.
Попросил привести палачей благородный Кунала,
а когда пришли палачи, одарил их златом
И смиренно, с почтительно сложенными руками
обратился к ним с такой небывалой просьбой:
«Помогите мне повеленье отца исполнить —
оба глаза вырвать прошу у меня немедля,
И не будет на вас вины за мое страданье,
это плод неизбежный прошлых моих деяний!»
С изумлением выслушав, что говорил царевич,
палачи преисполнились страха и состраданья,
На Куналу взирали с испугом и недоуменьем,
а потом до земли склонились и так сказали:
«Недостойны тебя эти речи, мудрый царевич!
За любую плату глаза мы твои не вырвем!
Пусть твое лицо лишит этих глаз лучистых
тот безумец, что блеск отнять у луны способен!»
Но в ответ на это снял с головы царевич
золотой венец, предложил палачам в подарок
И опять все настойчивей их уговаривать начал,
чтобы вырвать его глаза они поспешили.
Той порой, о жестоком приказе царском прослышав,
появился чандала{199} — мерзкий, с темной душою
И, сказав: «Я вырву глаза у тебя, царевич!» —
перед юношей встал, на злое дело готовый.
В тот же миг Кунала, разумом стойкий, вспомнил
наставления мудрого Яшаса — старца святого
И с душой просветленной, с радостным сердцем молвил,
перед гнусным злодеем склонясь и сложив ладони:
«Сделай, друг, это дело! Теперь наконец-то вижу:
обо всем заранее знал мой мудрый учитель,
Вот зачем говорил он в своем святом наставленье
о непрочности счастья, невечности этого мира.
Да, поистине были моими благими друзьями
те, желавшие мне настоящего, вечного счастья,
Те, постигшие силу расплаты за прошлые жизни,
что меня наставляли в дхарме — святом законе.
И поскольку постиг я невечность земных явлений,
просветлен, укреплен наставленьями мудрого старца,
Не страшусь я, друг, чтоб глаза у меня ты вырвал,
ибо вижу непрочность мира, обманность зренья!»
Так сказав и решив повеленье отца исполнить,
преисполненный мыслью о бренности мира земного,
Вновь сложил со смиреньем руки свои Кунала,
вновь к жестокому чандале с просьбою обратился:
«Слушай, добрый друг! А теперь я прошу: не медли,
и как только выполнишь ты половину дела,
Протяну я ладонь — ты мой глаз на нее положишь,
чтоб Богине-матери в жертву его принес я!»
Согласился с этою просьбой злодей презренный,
пожиратель собак, нечестивец, чандала мерзкий:
К ясноглазому, юному праведнику подступил он,
у него собираясь глаза-самоцветы вырвать.
И увидев, что этот изверг, жестокий грешник
у царевича вырвать решил его глаз лучистый,
Зарыдали все, что стояли в зале дворцовом,
зарыдал и правитель, исполненный состраданья.
Через миг содрогнулись и застонали люди:
увидали они, как мучитель жестокосердный
Вырвал правый глаз у безропотного Куналы,
положил этот глаз на ладонь младого страдальца.
И тогда Кунала, держа на раскрытой ладони
окровавленный, вырванный глаз, навсегда померкший,
Долго-долго смотрел на мертвый этот комочек
И, вздохнув, с лицом опечаленным так промолвил:
«Почему ж ты теперь, о ничтожный комочек плоти,
больше видеть не можешь видимые предметы?
Как грешны и обмануты тьмы неразумных страдальцев,
что тебя так ценят, в тебя, как в истинность, верят!
И не ранят страданья лишь тех, что всегда бесстрастны,
осознавших, что ты, сочетаньем причин порожденный,
Как пузырь на воде, только миг блестишь и сияешь
и от зримых форм, отраженных в тебе, зависишь!»
Так царевич, слова вспоминая святого старца,
размышлял в душе о невечности этого мира
И достиг наконец той степени просветленья,
что «плодом вступленья в поток»{200} среди мудрых зовется.
А затем, глубину благородных истин{201} узревший,
превозмогший страданье, очистившийся душою,
Вновь сложил со смиреньем руки свои Кунала,
вновь к жестокому чандале с просьбой обратился:
«Слушай, добрый друг! А теперь тебя попрошу я:
не боясь, не колеблясь, глаз и другой мне вырви,
Протяну я ладонь — этот глаз на нее положишь,
и тогда до конца исполню отцовскую волю!»
Тут опять содрогнулись и застонали люди:
не боясь, не колеблясь, чандал исполнил просьбу —
Вырвал левый глаз у праведного Куналы,
положил этот глаз на ладонь младого страдальца.
И тогда, оба мертвых глаза держа в ладони,
к «трем сокровищам» всею душой обратился царевич,
И склонился смиренно, и, вняв своему желанью,
посвятил Богине-матери эту жертву.
И едва лишился он своих глаз телесных,
сразу вспыхнуло новое в нем, духовное, зренье,
Очи мудрости{202} — чистые очи в себе ощутил он,
и, обретший новое зренье, сказал царевич:
«Я лишился невечных глаз — моих глаз телесных,
но в душе у меня очи мудрости вечной открылись.
Пусть мой царь и отец от меня решил отказаться,
но отныне стану я сыном Владыки дхармы{203}.
Пусть навек потерял я свой сан и земное богатство,
но зато приобрел богатства высшего знанья!» —
Так царевич твердил — и трем сокровищам вечным
просветленной душой он служить решил беззаветно.
Новым зреньем узрев, что не царь виноват в его муках,
а добычею стал он коварных дел Тишьяракши,
Понял мудрый Кунала, что это — плоды его кармы,
и со всею искренностью душевной молвил:
«Много лет пусть живет и здравствует Тишьяракша,
что сумела добиться своей потаенной цели, —
Это ей отныне я должен быть благодарен,
что свершилось то, чему надлежало свершиться!»
И слова эти молвив, стройный и нежнотелый,
ослепленный корыстным злодеем, ушел Кунала,
Был похож на пруд он лотосовый, откуда
беспощадный слон все лотосы дерзко вырвал.
А меж тем дивноликая, юная, верная сердцем
получила недобрую весть Канчанамалика,
Прибыла в Такшашилу, полна любви и тревоги,
и, супруга слепым увидав, потеряла сознанье.
А придя в себя, начала рыдать безутешно,
и тогда, просветленный, невечность земного постигший,
С кроткой ласкою молвил царевич верной подруге,
что так пылко всегда красоту его глаз любила:
«О прекрасная! Стойкою будь, побори волненье!
Не сдавайся отчаянью в горе и ослепленье!
О, не мучайся, робкая! Знать ты должна, что каждый
неизбежно плоды вкушает своих деяний.
Буду нищим слепцом я бродить по земной пустыне, —
разве, нежная, сможешь ты вынести эти невзгоды?
В дом родных возвратись! И не надо скорбеть: ведь в жизни
неизбежна разлука со счастьем и наслажденьем.
Сознавая, что мир и превратен, и неразумен,
что с рожденья все люди обречены на страданье,
Что разлука с радостным — жизни закон извечный,
не должна ты, любимая, лить понапрасну слезы!»
Но подруга дрожать продолжала, страшась разлуки,
горячими, черными от сурьмы слезами
Молодую грудь окропляла, словно писала
договор о том, что себя продает страданьям.
«Не покину тебя, благородный! — она отвечала. —
Неужели жена — а тем более знатного рода —
Может бросить в беде израненного супруга,
добродетель отринуть свою — украшенье женщин?
Лишь пока мужчина удачлив, богат и знатен,
может верность блюсти легкомысленная гетера,
Но для верной жены всегда супруг драгоценен,
а случись беда — для нее он еще дороже.
Да, для мужа во дни утрат, на пути тернистом
лучшей спутницы нет, чем жена, хранящая верность:
Как надежный посох она в непроглядном мраке,
как послушная тень — среди всех невзгод и печалей!»
Так, обняв его ноги, жена молодая молила,
так супруга любимого уговорить пыталась,
И тогда вместе с нею, слепой, в одежде убогой,
но по-прежнему стойкий, отправился в путь Кунала.
Такшашилу покинув, все дальше медленно брел он,
нежнотелый и кроткий, в дороге измучился вскоре,
Шел с покорной женой день за днем, от селенья к селенью,
у порога чужих домов просил подаянья.
Петь умел царевич под звуки звенящей ви́ны{204} —
этим пеньем себе он в пути добывал пропитанье,
Ведь из всех достояний прекраснее нет, чем искусство, —
наслажденье счастливцев и хлеба кусок для несчастных.
Весь пропитан напевами сладкострунной вины,
как нектаром звучащим, как звоном пчел опьяненных,
Заходил он в дома со своею верной супругой,
ради жалкой награды пел свои дивные песни.
Если гневом старших сраженное гибнет величье,
будто солнце, проглоченное ненасытным Раху{205},
Если мучимый несправедливой обидой страдалец,
будто месяц в ночь новолунья, теряет дорогу,
Если в сердце, что грех против праведников допустило,
будто жемчуг потерянный, блеск добродетелей гаснет,
Если в силу дурных деяний потухнет зренье,
будто пламя свечи под ударом холодного ветра,
Если кто-то богатств лишился, чей блеск обманный —
будто вспышка молнии в темной, огромной туче,
То лишь трудной ценою святых заслуг и страданий
он прозрение вновь обретет — размышленье о дхарме.
Так, слепой, но очами мудрости наделенный,
песни людям пел, подаяньем питался Кунала.
Шел и шел он в столицу отцовскую Паталипутру,
на жену опираясь, будто на верный посох.
И заметив слепца молодого со звонкой виной,
чье лицо, словно лотос, увяло от стужи и зноя,
И, красавицу видя с ним, изумлялись люди:
То не бог ли Манматха{206}, изгнанный к нам на землю?
Наконец, он добрался до царских садов обширных,
отдохнуть захотел в прохладной тени деревьев,
Но, предвестьем дурным появленье его считая,
не впустила скитальца жестокая, грубая стража.
Наконец бесприютный слепец и его подруга
попросились, ища приюта, в царский слоновник.
Разрешил им войти кормивший слонов надсмотрщик,
пожелав развлечься напевами звонкой вины.
Тут старейший из царских слонов, которым павлины
выражают восторженным танцем свое почитанье{207},
В этом нищем скитальце внезапно узнал Куналу
и к нему повернулся с приветственным трубным ревом.
Увидав, что не вздрогнул от этого мощного рева
неизвестный пришелец — остался тверд и спокоен,
Удивился надсмотрщик, вскричал, к другим обращаясь:
«Да ведь он отважен, как благородный кшатрий!»{208}
Повернулась к слону и младая Канчанамалика
и, нахлынувших слез не сдержав, глубоко вздыхая,
Сразу вспомнила счастье, почет и величье былое
и припала в тоске к ногам дорогого супруга.
А потом, к слону величавому обращаясь,
так ему сказала: «О царь слонов многомудрый!
Страстно ждущие туч перед тобой трепещут павлины,
услыхав твой рев, подобный раскатам грома.
Но вот этот павлин несравненный, что происходит
из прекрасного, гордого рода павлинов Кумары{209},
Остается спокойным и твердым даже при мощном,
устрашающем реве твоем, о владыка стада!»
Вот, подобная женщине страстной и непостоянной,
все спеша омрачить, Богиня сумерек вышла,
Как в порыве ненависти, схватила солнце —
светоч жизни украла, мир затопила тьмою.
Увидала пруд, где в разлуке с солнечным счастьем
лица лотосов нежных стали тускнеть, закрываться,
И запела она протяжно, как рой пчелиный,
песню, полную горестных дум о судьбе неизбежной.
Закатилось солнце — алмазный светильник мира,
и его одного, целый день блиставшего в небе,
Сотни тысяч ночных светильников не заменили,
ибо блеск великих себе не имеет равных.
Но столица с дворцами из золота и самоцветов
яркоцветно сверкала и в наступившем мраке,
Словно сердце достойной жены, что даже в несчастье
добродетелью блещет и верностью чистой сияет.
Наконец темнота поглотила все без остатка,
весь огромный видимый мир невидимым сделав,
Но затем отступать стала медленно, будто в страхе
перед близким восходом полуночного светила.
Вот полночным лотосам возвещая радость,
а дневные лотосы их красоты лишая,
Светлый месяц взошел, испещренный, словно посланье,
прихотливыми строчками — сетью из черных знаков.
И все выше всходил ослепительный серп, все шире
расстилал лучи, как побеги лотосов юных,
А когда поднялся к зениту, весь мир наполнил,
как безбрежной славою, чистым своим сияньем.
Стала ночь клониться к рассвету, померкший месяц
над землей повис, и тогда, сердиты с похмелья,
Поднялись надсмотрщики — с грубостью бесцеремонной
пробудили слепого царевича и приказали:
«Эй, вставай, певец! Да спой нам новую песню,
только звонкую вину к груди прижимай покрепче,
Пусть от пальцев твоих задрожит она, как красотка
от ногтей любовника… Ну, запевай живее!»
И Кунала-страдалец, как следует не отдохнувший,
пробужден голосами, полными пренебреженья,
Вину хрупкую взял и задумался на мгновенье,
уязвлен насмешками неучей этих грубых.
Страшно, если тебя окружила свирепая стая
беспощадных тигров, почуявших запах крови,
Но еще страшней, если ты очутился во власти
пьяных царских слуг, глумящихся над тобою.
Горше нет судьбы, чем служение низким людям!
Разрушает счастье оно, угашает надежду,
Повергает в жестокий стыд,
причиняет чуткой душе несчетные муки.
Так о низких душах на миг подумал Кунала,
опаленный огнем мучительного униженья,
И вздохнул, и, решив скоротать тоскливое время,
начал медленно петь, пробуждая чуткие струны:
«Как, увы, беспощадна сансара:{210} дурных людей побуждает
насмехаться, глумясь над потерей богатств огромных,
И мучительны их оскорбленья, как злые занозы,
что впиваются, жгучие, в самое нежное место.
Но еще тяжелей, чем любые из этих мучений,
от рожденья к рожденью вечные наши блужданья,
Прихотливы они — извилисты, будто лианы,
чьи побеги взметает жестокий, порывистый ветер.
И вот эти блужданья, которым конца не видно,
помраченье прискорбное лишь укрепляют в людях,
Да притом их счастье изменчивей вспышки молний,
что порой скопления туч дождевых пронзает.
Но и в бездне страданья, измучен утратой счастья,
даже глаз лишенный, хромой и немой изгнанник
Все равно блистает, коль в нем тверда добродетель —
лучезарный нектар, защита от всех несчастий.
Где земля, где вода, мне узнать помогает посох,
или звук, или запах, или мое осязанье,
А во всем остальном мне вполне достаточен разум:
услыхав, что путь затруднен, другой избираю.
Как доверчив тот, кто о страшных мученьях ада
по своей слепоте не думает, знать не знает!
Пусть кому-то смешон слепец, — но тогда смешнее
тот глупец, что слеп от неведенья и неразумья.
Тот мудрец, что понял истинную природу
глаз телесных и прочих опор земного сознанья,
Только он от сансары способен освободиться,
озарив свой путь чистейшим светочем знанья.
Если мысль твоя, закосневшая в лжи и скверне,
истомилась в сетях страданий этого мира,
Если блага желаешь себе, то скорей избавься
от опор земного, обманчивого сознанья!..»
И пока все громче, взволнованней пел царевич
о своей судьбе, о печалях мира земного,
В этот час предрассветный проснулся в дворцовой спальне
старый царь Ашока, прислушался и подумал:
«Я живу, непрестанно охваченный тайной тревогой, —
мне увиденный сон дурной не дает покоя:
Почему мой сын, пребывающий в Такшашиле,
до сих пор мне оттуда письма не прислал ни разу?
Мог ли тот, о ком ни мгновенья не забывал я,
позабыть меня ради тех, кто сейчас его окружает?
Да, не зря говорят, что за время долгой разлуки
между самыми близкими узы любви слабеют!
Вот я слышу звуки — протяжные струнные звуки,
это сладкое пение дивнозвучащей вины,
Вот я слышу голос, — он так приятен для слуха,
словно льется из мира гандхарвов — певцов небесных.
Но ведь этот сладостный голос — голос Куналы!
Почему же скрывается он? Не пойму, в чем дело!»
Так подумал царь — и, сомненья прогнать желая,
одного из усердных слуг поскорее кликнул:
«С давних пор я люблю чудесное пенье Куналы
и его сладкозвучной вины чистые звуки.
Полагаю, мой сын-царевич домой вернулся,
но пока никого почему-то не хочет видеть.
И, однако, его выдает искусство игры и пенья,
не забыть, как играет на струнах он дивной вины,
Я взволнован их звоном, как слон бывает взволнован,
если видит, что гибнет любимый его слоненок.
Так ступай быстрей и ко мне приведи немедля
человека, чье пенье так схоже с пеньем Куналы!»
Поспешил слуга, — вот вошел он в царский слоновник
и слепого странника с виной в руках увидел.
Посмотрев на него, изнуренного стужей и зноем,
потерявшего всю свою красоту былую,
На слепого певца, изувеченного, худого,
поспешил обратно слуга к своему государю.
И когда, возвратись во дворцовую опочивальню,
вновь предстал слуга перед мудрым царем Ашокой,
В знак почтенья склонясь и смиренно сложив ладони,
так сказал властелину посланец его усердный:
«О великий царь! Я своими глазами видел:
то совсем не прекрасный Кунала — твой сын любимый,
А слепой певец, побледневший от стужи и ветра
и утративший юных лет красоту былую.
Изнуренный, несчастный, со спутницей жалкой своею
приютился в дворцовом слоновнике тот скиталец, —
Это он всю ночь поет так протяжно, грустно,
это он играет на сладкозвучной вине…»
Слыша это, скорбеть стал Ашока, мудрый правитель,
и с душой глубоко потрясенною так подумал:
«О, не зря видел сон я — предвестье большого горя,
это — мой Кунала, глаза у него погибли!»
Так решив, зарыдал, опасеньем страшным томимый,
и тому же слуге опять приказал властитель:
«Поскорей ко мне приведи слепого скитальца,
не дает мне покоя мысль о несчастьях сына!»
Услыхавший такие речи слуга усердный
повеленье царя поспешил немедля исполнить
И, опять в слоновник войдя, подойдя к Кунале,
так расспрашивать начал слепого певца-скитальца:
«Ты откуда, как звать тебя, чей ты сын, пришелец?»
И ответил слепец: «Вся земля, что вокруг мы видим,
Пребывает под мощною властью царя Ашоки
из великого рода Маурьев достославных.
Я был сыном царя, было имя мое — Кунала,
а теперь я сын властителя дхармы — Будды!»
Изумился слуга ответу слепца-пришельца
и повел его с верной женою к царю Ашоке.
Увидал государь пришедшего вместе с женою
молодого слепца, иссушенного зноем и ветром,
И воскликнул рыдающим голосом: «О благородный!
Не Кунала ли ты? Умоляю, скажи мне правду!»
И, услышав голос отца, склонился Кунала
и ответил смиренно: «Ты прав, государь великий!
Я — Кунала, твой сын! Я ослеп, но обрел прозренье —
сыном стал величайшего из величайших муни!»{211}
Поглядел царь Ашока сыну в лицо родное,
что осталось без лотосов-глаз, красоты лишилось,
И Куналу узнал, и жену его молодую,
и не вынес их вида несчастного — чувств лишился.
А придя в себя, опять взглянул на Куналу —
на померкший лик его с вырванными глазами
И опять без сознанья упал потрясенный Ашока
с безутешным сердцем, сжигаемый скорбью о сыне.
Наконец, приведенный в сознанье водой благовонной —
ледяною водой, что в лицо ему брызгали слуги,
Обнял царь долгожданного, вновь обретенного сына
и не мог успокоиться — долго скорбел и плакал.
А чуть-чуть успокоясь, но все еще тяжко вздыхая,
он руками шею обвил любимого сына
И, ладонью погладив лицо молодого страдальца,
так ему сказал с безутешным, горьким рыданьем:
«Я когда-то Куналою сына назвал, потому что
были яркими глазки его, как у птицы куналы.
Как же ныне, о сын мой, тебя назову Куналой,
если дивные эти глаза навсегда погибли?
Ах, увы, мой сын, всем живым ты радовал взоры,
почему же теперь так плачевен твой жалкий облик?
И куда подевались лотосы глаз прекрасных,
чьи лучи соблазняли даже небесных красавиц?
О казна добродетелей, мыслей высоких обитель,
о любимец Сарасвати{212}, доблестей клад бесценный!
Почему, словно заросли лотосов, схваченных стужей,
красота увяла твоя и куда, заблудясь, удалилась?
Как теперь совместить твою знатность и это несчастье,
красоту твою с нестерпимым для взора уродством?
Не пойму, как еще мое сердце не разорвалось?
Кто его научил быть твердым в таком страданье?
Где же люди, что были с тобой во дни процветанья?
Ведь осталась верна из всей многолюдной свиты
Лишь твоя жена, достойная славного рода,
сохранившая даже в несчастье светлую стойкость!
Расскажи, прошу, о мой сын, кто же сделал незрячим
молодое твое лицо с чарующими глазами,
Сделал темным его — подобным темному небу,
если вдруг на нем и луна и звезды исчезнут?
О, скажи мне об этом скорей, пока не погибла
моя старая плоть, палимая пламенем скорби,
Эта бренная плоть, что пылает, как лес, горящий
от удара молнии, павшей из черной тучи!»
Услыхав эти речи рыдающего государя,
пропускающего слова от слез и волненья,
Из объятий отцовских высвободясь осторожно,
пал пред ним на колени и молвил стойкий царевич:
«Не скорби, о владыка! Мудрый страдать не должен,
ибо сущность того, что зовут неизбежностью люди,
В том, что бдит она день и ночь, в любое мгновенье,
чтобы всех — и высоких, и низких — губить беспощадно.
Мощь, богатство тех, кто увенчан короной счастья,
красота их тел, украшенных тилакой славы, —
Это все мгновенно, легко, как будто играя,
волны кармы уносят — могучие волны возмездья.
Если б в мире земном, чью призрачность мы постигли,
собралось бы хоть что-нибудь истинное по природе,
То навряд ли премудрые муни тогда б уходили
жить в безлюдье лесном, покинув все наслажденья.
О мой царь! Не следует сожалеть об ушедшем!
Разве слов ты не слышал великого прозорливца:
Даже тем, кто достиг и победы, и света, и знанья,
не укрыться от кармы, упорно за ними идущей.
Получают плоды своих дел и обычные люди,
хоть, увы, все равно продолжают дурные деянья.
О плоде, что своими поступками сам породил я,
как скажу, что он людьми порожден другими?
Ни клинки, ни молнии, ни огонь, ни змеи
неизменному небу боль причинить не могут;
О мой царь, лишь имея мишень постоянную — тело,
могут в нас попадать удары злых испытаний».
Услыхав слова своего правдивого сына,
государь, сжигаемый пламенем тяжкой скорби,
Посмотрел опять на лицо слепого Куналы
и опять о случившемся стал вопрошать, рыдая:
«Кем же вырваны были глаза моего любимца?
кто немедля расстаться готов со сладостной жизнью?
Пламя скорби могучее жжет мое старое сердце.
Молви, сын мой, скорей: кого покарать я должен?»
И скорбящему властелину-отцу отвечая
о причинах несчастья, ему рассказал Кунала,
Что погибли его глаза по приказу, который царица
сообщила в посланье, скрепленном царской печатью.
Услыхав о таком вероломном, жестоком поступке,
ибо так даже с теми, что в самом дурном виновны,
Обращаться нельзя, вновь упал без чувств повелитель,
словно ветвь, топором отсечённая у основанья.
А придя в себя, осознав бесчестные козни
Тишьяракши злой, наказать ее царь задумал,
Даже грех убийства женщины он совершил бы —
даже это мог в ту минуту счесть справедливым.
И разгневанный государь, чье сердце сжигала
скорбь о сыне его несчастном, велел немедля
Привести эту сверхзлоумышленницу Тишьяракшу,
а когда ее привели, сказал, угрожая:
«Почему до сих пор не провалишься ты сквозь землю?
Отрублю тебе голову я ударом секиры,
Отрекусь от тебя, злотворящей, как должен разумный
от богатств отказаться, к неправедности ведущих.
Я глаза твои вырву, я прикажу, чтобы слуги
истолкли твое тело пестами, живьем искрошили,
Я велю, чтоб тебя палачи посадили на кол,
я твой дерзкий нос отрежу острым кинжалом.
Я тебе язык отпилю, самым страшным ядом
отравлю тебя, на горящих углях поджарю!» —
Так Ашока-царь восклицал, ослепленный гневом,
много пыток и казней мучительных перечисляя.
И тогда милосердный Кунала, прервав эти речи,
обратился к царю-отцу: «О внемли, владыка,
Женщин грех убивать, — даже если неблагородно
поступила она, то да будешь ты благороден!
Равных нет плоду, порожденному великодушьем,
вас, владык, не учил ли терпимости Благоушедший?»{213} —
Так, склонясь почтительно перед своим государем,
откровенно сказал царевич доброречивый.
Удержать стараясь отца от жестокой мести,
что его привела бы к невыносимым страданьям,
Продолжал говорить Кунала, в своем несчастье
неизбежное следствие видя собственной кармы.
Но, охваченный болью, сжигаемый скорбью и гневом,
возразил ему государь: «Зачем в ослепленье
Говоришь ты в защиту жестокой и неблагородной,
оправдать готов злоумышленницу такую?
Как назвать человеком того, кто ко всем одинаков —
ненавистник пред ним или связанный с ним любовью?
Как поверить добродеянью того, чью душу
гнев не жжет при виде свершенного злодеянья?»
Говорившему это с рыданьем и воздыханьем,
исстрадавшемуся отцу отвечал Кунала:
«О мой царь! Я ничуть не мучусь, не жжет мне душу
гнев за этот поступок, страданья мне причинивший.
Если чисто сердце мое, если в нем обиды и злобы
нет ни к матери, ни к тому, кто глаза мне вырвал,
Пусть немедленно — в подтверждение этой правды —
на лице у меня оба глаза, как прежде, будут!»
И как только эти слова произнес царевич,
у него мгновенно два лотоса-глаза раскрылись,
В людях веру в обет правдивости порождая
и саму Владычицу красоты{214} красотой чаруя.
Блеском глаз он у подданных вызвал восторг и радость,
но, поняв, что душой от престола он отвратился,
Старый царь Ашока не стал принуждать Куналу,
а назначил наследником сына его — Сампрати.
А затем, перестав жене готовить отмщенье,
что равно бы ее злодеянью ужасному было,
Царь в себе погасил нестерпимое пламя гнева —
всех простил: и ее, и правителя Такшашилы.
И тогда чистоглазый Кунала, узревший воочью
красоту и сияние благородных истин,
Жизнь свою служению «трем сокровищам» отдал —
встал на путь, ведущий к высшему просветленью.
Между тем, о событиях этих чудесных прослышав,
в изумленье пришли святые странники-бхикшу{215}
И, полны любопытства, спросили с должным почтеньем
у премудрого Яшаса — праведника святого:
«О, скажи, досточтимый! Какое дурное деянье
мог в прошедших рождениях совершить Кунала,
За которое был так жестоко наказан царевич —
были вырваны оба его лучезарных глаза?
И еще нам скажи: какое благое деянье
мог в прошедших рождениях совершить царевич,
За которое ныне так награжден чудесно —
вновь обрел глаза, еще лучезарней и чище?
И какие святые заслуги имел царевич,
если смог так безгневно, стойко снести страданья
И служению «трем сокровищам» стал привержен?
О наставник всезнающий! Правду об этом поведай!»
На их просьбу ответил согласием благосклонным
досточтимый глава общины — премудрый Яшас,
Посмотрел на всех собравшихся странников-бхикшу
и неспешно начал правдивое повествованье:
«Жил когда-то в Варанаси злой, жестокий охотник,
очень склонный к убийствам. Однажды в лесах Гималаев
В дни дождей он пошел на охоту, чтоб вольных тварей
крепкой сетью ловить, а потом убивать беспощадно.
Там пятьсот зверей сумел изловить охотник,
от его погони спрятавшихся в пещеру,
А потом всем зверям он глаза безжалостно вырвал,
ноги им связал, а сам домой возвратился.
После этого в горы начал ходить охотник,
всякий раз забирая одну из несчастных тварей,
Притащив же домой, убивал, продавал их мясо —
так он долгую жизнь в немалом довольстве прожил.
Но, конечно, поступок такой породил возмездье,
и в расплату за столь греховное преступленье
Злой охотник ослеп и терпел бесконечные муки,
после смерти по многим ужасным адам скитаясь.
Лишь спустя очень долгое время, он вновь родился
в нашем мире людей, получив безобразный облик,
На земле пятьсот мучительных жизней прожил,
ибо каждый раз у него глаза вырывали.
Вам понятно, о странники-бхикшу, кто был тот грешник,
тот жестокий охотник, наказанный столь жестоко?
Это был Кунала в одном из давних рождений!
Это именно он! Говорю вам чистую правду.
За старинный грех еще был остаток возмездья,
потому даже этот высокорожденный царевич
Сам себя наказал — оба глаза вырвать позволил,
свой последний долг оплатил последним страданьем.
А еще вам открыть хочу, что в другом рожденье
вырос дерзкий сын у купца-старейшины Мугдхи{216}, —
Этот сын с мечом обнаженным явился в чайтью{217}
и священную статую по глазам ударил.
Но, свой грех осознав и в огне раскаянья мучась,
вместо прежних глаз, ударом клинка разбитых,
Чудотворной статуе, благоговенья исполнясь,
вставил новые он — из редкостных изумрудов.
А потом с почтительной преданностью и верой
стал поклоны класть, смиренно сложив ладони,
Стал прощенья просить у священного изваянья,
обращаясь с такими искренними словами:
— Поклоненье тебе, о владыка наш и защитник!
Снизойди и смилуйся, о справедливый учитель!
Прозорливый, благоволи простить мое преступленье,
на которое я, слепец и глупец, решился! —
Так прозрел сын купца-старейшины и, раскаясь,
с той поры предался служенью священной чайтре,
Жить отныне решил под защитою «трех сокровищ»,
стал приверженцем верным истинного ученья.
Вам понятно, о странники-бхикшу, кто был тот грешник —
сын купца, сперва неразумный, потом прозревший?
То был тоже Кунала в одном из прежних рождений!
Правду вам говорю. Это мне рассказал мой учитель.
Значит, тем были вызваны все страданья Куналы,
что у тварей лесных он глаза вырывал когда-то
И что в чайтье святой разбил глаза изваянью, —
вот за это во всех воплощеньях он глаз лишался.
Но потом, претерпев наказанья, в злодействах раскаясь
и священной статуе сделав глаза-изумруды,
Дивноликим рожденный, в последний раз ослепленный,
долг последний выплатив, снова прозрел Кунала.
Так путем «вступленья в поток» чистейшее зренье
в этом новом рожденье смог обрести Кунала
И посредством святого бесстрастья развил способность
постиженья сияющих, благородных истин.
А со временем силой святых заслуг и деяний
он поистине состоянья будды достигнет!..»
Так закончил старец свой мудрый рассказ о Кунале,
и собранье внимавших ему пришло в изумленье.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги