Та, далекая весна

ПРОЩАЙ, «БУЛЬДОГ»!

Ну что же — лекции так лекции.

Хотели собрать в субботу побольше народу. Да то ли банный день помешал, то ли интереса у людей не было, но собрались в Совете все те же: комсомольцы, Кузьма Мешалкин, Говорок да Вукол. Еще присутствовал сельский сторож Евсеич. Он сладко дремал, даже всхрапывал по временам, но, когда Иван закончил пересказ лекции и спросил: «Вопросы будут?», Евсеич встрепенулся:

— Стало, нет бога?

— Нет, Евсеич, нет, — заверил его Иван.

— Ну, и бог с ним, — удовлетворенно махнул рукой Евсеич и снова задремал.

Тимофей Говорок не утерпел — рассказал несколько смешных, не совсем приличных историй о попах. На этом разговор, по существу, и закончился. Все без спору согласились, что бог — одна морока и нечего на него время тратить.

Хотя народу было и немного, да и те неверующие, но Иван испытывал чувство удовлетворения: значит, доводы лекции настолько убедительны, что и спорить против нельзя. И еще — он, Иван, может читать лекции. Никакого труда в этом вовсе нет. Но не знал он, что впереди на этом пути ждало куда более серьезное испытание.

Комсомолец из совхоза Ефим Пестов, с которым Иван познакомился по дороге в город, не обманул и в конце ноября появился в селе. Он поговорил с Кузьмой Мешалкиным о сезонной рабочей силе для совхоза. Потом долго толковали они с Иваном о комсомольских делах. В разговоре Иван похвалился, что в городе прослушал хорошую антирелигиозную лекцию и уже пересказал ее в своем селе.

— Вот здорово! — обрадовался Ефим. — А у меня по антирелигиозной части, понимаешь ли, прорыв. Будь другом, перескажи эту лекцию у нас в совхозе для рабочих. Мировое дело сделаешь! Идет?

— Идет, — сразу согласился Иван.

Ему даже лестно было, что его приглашают в совхоз читать лекцию. Пускай Власов вперед не попрекает, что крутогорские комсомольцы оторвались от масс и не ведут пропагандистской работы…

Зима легла вдруг и накрепко в ту самую ночь, когда Иван возвращался из города. Установились крепкие морозы. Снегу навалило щедро, и уже пробили по нему санный первопуток.

Идти по укатанной дороге в теплых валенках легко и ходко, не то что тогда, в промерзших лаптях, по колено в снегу. По пути в совхоз Иван успел еще раз повторить про себя всю лекцию. Он не сомневался — перескажет все гладко, убедительно. Уверенность в себе бодрила, а быстрая ходьба на свежем морозном воздухе подогревала эту уверенность.

В небольшой комнате собралось человек пятьдесят. Скамей на всех не хватило, и некоторые примостились на корточках у стен, другие сидели прямо на полу. Свет керосиновой лампы едва пробивался сквозь клубы табачного дыма, оставляя в темноте дальние углы. Спертый воздух пропах махоркой, по́том, сырой овчиной.

Вначале Ефим рассказал собравшимся о последних событиях: о разгроме белогвардейцев и интервентов на Дальнем Востоке и присоединении его к Советской России, о Четвертом конгрессе Коминтерна, где Ленин выступил с докладом о российской революции, о начавшейся Лозаннский конференции. Видно, такие сообщения Ефим делал постоянно и к ним уже привыкли. Слушали внимательно.

Потом наступила очередь Ивана.

— Секретарь Крутогорской ячейки РКСМ Иван Бойцов прочтет вам лекцию «Как человек создал себе бога», — объявил Ефим Пестов.

Дрогнула Иванова самоуверенность: что ни говори, а выступать перед чужими, незнакомыми людьми, да еще с лекцией, приходится впервые. Иван как мог успокаивал себя. Ну и что? Чего трусить: как начать — он заучил твердо, а потом, если что и вылетит из головы, можно в тетрадку заглянуть — она в руках.

И все же спокойно говорить Иван не мог. Что-то мешало, раздражало. Наконец понял, отчего это чувство: прямо на него в упор смотрели зло прищуренные глаза. Иван узнал Панютина, сына мелкого помещика. До революции этот помещик числился попечителем школы и немало попортил крови матери постоянными придирками. Потом попечитель куда-то исчез, а сынок его прижился в совхозе. Он, кажется, окончил университет, а служит всего только счетоводом.

Панютин не отрывал от Ивана колющего взгляда. Тонкие губы его под редкими бесцветными усами кривились в презрительной усмешке.

«Ну и пускай смотрит!» — обозлился Иван и продолжал говорить, стараясь не глядеть в сторону Панютина.

И его слушали внимательно. Вот молодой паренек в треухе, сползшем на затылок, сидит на полу и, ловя каждое слово, не спускает с Ивана добрых, жадных глаз; пожилой, бородатый Акимыч из Крутогорки держит в руке потухшую цигарку и слушает; тоже немолодой, не знакомый Ивану рабочий присел на корточки у стены, усиленно дымит махоркой и по временам лохматит и без того растрепанную бороду.

«Слушают! Интересуются!» — мелькнула радостная мысль.

Ивану хочется проще, убедительнее пересказать людям все, что недавно узнал сам. Они обязательно должны понять, что бога нет, а религию придумали для себя сами люди. Иван старается изо всех сил, но взгляд его против воли снова натыкается на злое лицо Панютина. Тот, криво усмехаясь, что-то, видно, обидное для Ивана шепчет на ухо сидящему рядом благообразному старичку, бухгалтеру совхоза.

Иван добросовестно пересказал все, что было у него записано, и закончил:

— Вот так наука доказывает, что ничего божественного в природе нет. Религию создали в древние времена сами люди, а попы воспользовались этим и стали наживаться на людской вере.

— Так! — выдохнул с клубами дыма рабочий с взлохмаченной бородой. — Стало быть, морока одна?

— Факт, морока! — подтвердил паренек с добрыми глазами.

Убедил! Но не успел Иван порадоваться, как послышался въедливо-скрипучий голос Панютина:

— Имею к докладчику вопрос. Откуда вы, молодой человек, извлекли все истины, что так складно изложили нам?

Его издевательский тон, злая усмешка презрительно скривленных губ разозлили Ивана, и он решительно рубанул:

— Из науки. Из нашей пролетарской науки, гражданин Панютин.

— Не затруднит ли вас ответить, кто же из уважаемых пролетарских ученых преподал вам сии истины?

Что мог ответить Иван? Признаться, что только добросовестно пересказал услышанную лекцию? Не будет этого!

— Энгельс… и Маркс тоже.

— Вы читали их труды?

«Чего он привязался? Какое ему дело, что я читал?» — подумал Иван и сердито бросил:

— Что надо, то и читал.

— Очень хорошо! — подленько усмехнулся Панютин. — А известно ли вам, молодой человек, что великий ученый Чарлз Дарвин был глубоко верующим христианином?

Ну и что? Кто такой Дарвин, Иван не знал. Может, и был такой, но раз он верующий, кому он нужен?

— Дарвин — ваш ученый, буржуазный, а Маркс и Энгельс пролетарские — они в бога не верили.

— Дарвин — великий естествоиспытатель, и некоторые из его положений, если я не ошибаюсь, вы приводили в своем докладе.

— Мы берем из буржуазной науки то, что верно, — вспомнил Иван слова городского лектора.

— Или что вам выгодно?

Теперь Панютин говорил без злобы: он просто издевался, унижал Ивана перед всеми его же невежеством.

— Согласен, Маркс и Энгельс — видные экономисты, но есть большие гиганты философской мысли. Гениальный мудрец Лев Толстой в основу всей жизни ставил величие божественного духа в противовес ограниченности материализма.

— Чего же попы отлучили Толстого от церкви и предали анафеме? — обрадовался Иван возможности сразить противника.

— Его отлучили церковники, — спокойно, даже снисходительно пояснил Панютин. — Вокруг религии напластовалось много нелепого, чуждого истинной вере. Гениальный ум Толстого очистил религию от суеверия, выгодного церковникам, и они прокляли его. Но высшая истина — в его учении, в его глубокой вере в божественное начало…

Панютин говорил уже не Ивану, не с ним спорил, а разъяснял свои «божественные» мысли всем собравшимся. Его вредную агитацию слушали не менее внимательно, чем Иванову лекцию.

Иван с ужасом понял, что, зная больше его, Панютин скорее может убедить слушателей, повести их за собой. До боли в пальцах Иван сжал в кармане полушубка шершавую ручку «бульдога». Хотелось выхватить револьвер и всадить все пять пуль в ненавистную рожу врага.

Но разве это убедит кого-нибудь в его правоте, докажет, что бога придумали люди?

Перед Иваном новый, сильный враг. Это не кулак Макей, не бандит Русайкин — револьвер против него бессилен. Нужно другое, более могучее оружие — знания. А он, Иван, комсомольский вожак, стоит безоружный, бессильный перед наглым, самоуверенным врагом.

А Панютин все говорил:

— Можно согласиться с докладчиком, что суеверия, вера в домовых и леших созданы самими людьми, но помилуйте, какое это имеет отношение к подлинной вере! Миром правит не материалистическая теория, а божественная идея, высший дух, которому подчинены все мысли и поступки людей…

— Дело мудреное насчет духа-то, — пробасил Акимыч. — Вон здесь какой крепкий дух — хоть топор вешай, а бога чего-то не видать.

Многие рассмеялись. А бородатый рабочий встал и, глядя то на Ивана, то на Панютина, требовательно спросил:

— Вы нам прямо скажите: есть бог или нету? По его, — ткнул он пальцем в Ивана, — выходит, вроде как нет, а по его, — указал он на Панютина, — обратно, вроде дух какой-то имеется.

— Нет никакого бога! — торопливо выкрикнул Иван.

— Это доказать надо! — Лицо Панютина перекосила злоба, а глаза остервенело сверлили Ивана. — Надо доказать! А вы можете это сделать? Есть у вас научные доказательства? Нет у вас ничего, потому что вы невежественны и ничего не знаете.

— Знаем! — прервал Панютина звонкий голос Ефима.

Он примостился на окне позади Ивана. Во время лекции Иван раза два оглянулся на него и видел — доволен. Но когда разгорелся спор с Панютиным, Ивану стыдно было обернуться и встретиться с укоряющими глазами Ефима. Стыдно, что не в силах он срезать Панютина знанием, пришибить его метким словом…

Ефим выдвинулся вперед, встал рядом, плечом к плечу с Иваном.

— Знаем! — повторил он. — Хорошо знаем вас, гражданин Панютин. Рабочим эти ваши духи ни к чему. Они только вам нужны, чтобы людям мозги затуманивать.

Одобрительно зашумели рабочие. Видно, уважали комсомольца Ефима Пестова и верили ему.

А Панютин только рукой махнул, сел и в сторону отвернулся.

«Хорошо Ефиму — он партийную школу кончил, — с завистью подумал Иван, — а я ж ничего не кончал… И сам виноват!»

Снег скрипел и взвизгивал под ногами. Где-то вдали обозленно выл с голоду одинокий волк.

Иван шел и проклинал себя за то, что не мог найти нужные слова, чтобы отстоять правду, за то, что ничего не знал, ничего дельного к шестнадцати годам не прочитал.

«Другое теперь время», — не раз говорили ему. И сейчас Иван понял: не «бульдожкой» махать нужно, а знать, очень много знать, чтобы сражаться с такими панютиными, а их немало, и нельзя отдать им революцию…

Вдруг впереди, ближе огоньков села, сверкнули другие — зеленые двигающиеся.

Волки!

На момент Иван приостановился. По спине пробежал холодок. Но, выхватив из кармана револьвер, Иван очертя голову зашагал еще быстрее вперед. И когда опять блеснули на пути зеленые волчьи зрачки, Иван выпустил по ним все пять зарядов.

Гулко грохнули выстрелы, всполошили тишину глухой ночи, охнули и замерли вдали.

На смену угнетенности пришло чувство какого-то безотчетного подъема. Иван шагал, не думая о волках, сжимая в руке разряженный, не нужный теперь никому «бульдог», и повторял себе:

«Знать надо про Дарвина, дурак! Читать Маркса надо! Учиться надо!»