Таро на троих

Глава 10

По первости меня не покидало ощущение надвигающегося подвоха. Наша придурковатая троица, и вдруг застыла в идиллической прострации.

Тёмыч развалился на диване рядом с левым подлокотником. Спина утопала в широкой подушке, ноги широко расставлены и вытянуты вдоль кофейного столика. Я сидела к нему вполоборота, игнорировала настойчивое покалывание в том месте, где соприкасались наши плечи. С тем же успехом абстрагировалась и от того, что ступни мои лежали на бедре у Зара, который вальяжно расположился на другом конце дивана и изредка поглаживал мои пальчики или рисовал на подошвах щекотные узоры.

Экран телевизора мерцал яркими красками, шла уморительная комедия «Крысиные бега». От романтики я отказалась наотрез, забраковала даже фильмы с рейтингом 12+. Мало ли как отреагируют демоны на сцены с розовыми сопельками.

Попкорном хрустели все втроём, а спустя полчаса осмелились заговорить.

Первым нарушил тишину, естественно, Тёма.

— Так почему ты выбрала профессию кибер-чаровницы?

Зар покосился на меня, но головы не повернул. Изобразил отсутствие интереса.

— Потому что юриспруденция — это про логику, правила и доказательства, а гадание — про свободу, фантазию и создание своей реальности, — честно призналась и даже победно улыбнулась, когда светловолосый демон всё же не выдержал и посмотрел на меня с любопытством. — Я всегда любила нестандартные решения и не хотела ограничиваться чужими рамками: здесь я сама себе начальник, могу быть творческой и при этом помогать людям — только без бюрократии и строгого протокола.

Диплом юрисконсульта с отличием — не ошибка прошлого, а мой секретный козырь: он научил меня побеждать и мыслить стратегически. Но жизнь слишком коротка, чтобы всегда играть по чужим правилам. Так что я выбрала путь, где можно слушать не только разум, но и сердце, — и делать людей счастливыми с улыбкой и щепоткой волшебства.

— Ты хотела сказать, щепоткой обмана, — поправил зануда Зар.

— А ты никогда не обманываешь?

— Стараюсь избегать лжи.

— Заливает ведь, да, Тём?

— Ну, как тебе сказать. Чаще всего он и впрямь выдаёт правду в глаза, из-за чего частенько влипает в неприятности. Особенно в отношениях с отцом.

Поёжилась при упоминании этого мерзкого типа. И хоть братьям удалось меня уверить, что ни в каком аду я не была, а пытки и близкое знакомство с Асмодеем и его прислужниками мне только пригрезилось, настроение сразу вильнуло к отметке минус двести пунктов.

— Я тут краем уха слышала ваш разговор о матери. Она нездорова?

Зар застыл с занесённой над моей лодыжкой рукой. Метнул взор на брата, тяжёлый, запрещающий, но тот только отмахнулся и зачастил.

— Её зовут Лирия, и когда-то она была ведающей — не демоницей, не созданием из преисподней, а той, кто держал равновесие между мирами. Она знала языки ветра и камней, умела читать следы теней и врачевать не только тела, но и души. С Асмодеем она встретилась не в аду, а на границе — там, где реальность истончается. Он пришёл за знанием, она дала его не за плату, а за взгляд, за слово, за обещание. Родились двое сыновей: старший — словно отголосок отцовской власти, младший — отражение её собственной светлой упрямости.

Я слушала, затаив дыхание, и следила за странной реакцией Зара: он сжимал и разжимал кулак и так интенсивно стискивал челюсти, что доносился хруст зубов.

— Но равновесие рухнуло. Лирия попыталась удержать то, что держать было нельзя: вмешалась в сделку Асмодея с иными силами, хотела спасти то, что должно было сгореть. В ответ на её дерзость ей подарили проклятие — не смерть, а распад памяти и воли. Её сознание стало трещать по швам: вспышки ярости, как отголоски чужих воли и боли, провалы в ничто, как плата за попытку переписать судьбу. Её поместили в клинику, где стены глушат эхо миров, а ритуалы-фиксации лишь временно скрепляют её рассыпающуюся суть.

— О какой сделке идёт речь? И что пыталась спасти ваша мать? — не сумела сдержать любопытства.

— Асмодей заключил сделку с Тем, Кого не называют вслух. С Тенью Бездны. Не просто с демоном — с сущностью, что старше самих преисподних чертогов. Он хотел Источник Искажений — силу, что ломает законы миров, перекраивает судьбы, как бумагу. А платой должна была стать… наша мать.

Отец говорил ей: «Это лишь ритуал. Формальность. Мы возьмём силу и будем править». Но она узрела истину. Не слова — суть. «Когда три луны сойдутся в кольце огня, и ведающая коснётся сердца Источника… Врата откроются. А плата будет взята без звона монет». Отец полагал, это значит — после. Мама поняла: сразу. Её душа была ключом, а тело — каналом.

Она отказалась от сделки. В основном из-за нас, её сыновей. Она увидела, что станет с нами, во что мы превратимся. «Не наследники — сосуды» — эту фразу она повторяет по сей день. Наши сущности могли раствориться в потоке, стать частью Тени. Такого она допустить не могла.

Во-вторых, её заботила судьба миров. Источник не просто даёт силу — он разъедает границы. К тому моменту она уже видела плеши дьявольского плана отца: сны, что оживают; мёртвые, что шепчут сквозь стены; время, что течёт вспять в отдельных местах. Если бы Источник пробудился полностью — всё бы смешалось. Наступил бы хаос.

Лирия попыталась запечатать его, используя древний обряд ведающих. «Моя кровь — это зам О к» — ещё одна излюбленная её фраза. Она хотела скрыть сыновей, разорвать их связь с отцовской кровью. Хотела успеть.

Не успела.

Ритуал сорвался, но сделка живёт до сих пор. Источник активировался частично. Он тянет силу из всего живого. А маму поглотили отголоски Тени. И теперь она внутри неё. Растёт. Рвёт сознание на части.

Асмодей назвал её предательницей. Он не убил — оставил в живых. Как напоминание. Как позорный столб, а вовсе не из сострадания, которого не ведает.

Попыталась переварить историю несчастной женщины...

— Несчастной? — аж подскочил на месте Зар. — Ты хоть понимаешь, что она могла натворить? Она не жертва, а та, кто позволила с собой это сделать. Добровольно! Она должна была выбрать силу, а не милосердие; должна была выжить, а не рассыпаться. Её уязвимость — это позор, её просьбы о помощи — признак того, что она перестала быть той, кем я всегда восхищался. Она защитила нас от страшной участи, но при этом перестала существовать сама, чем развязала подонку-папаше руки!

Он вскочил на ноги, метнулся к балкону, настежь распахнул дверь, подставляя бледное до синевы лицо лунному свету, и глухо взвыл. То был не рык ярости, а отчаянный вопль человека, которого сжирала изнутри неимоверная боль.

Не смогла удержаться на месте и сделала попытку приблизиться. Тёма поймал меня за руку и отрицательно помотал головой, не стоит, мол.

О, я прекрасно понимала, сколь опасен его хладнокровный родственничек, но дурацкое стремление обогреть всех страждущих пересилило сигналы инстинкта самосохранения. Встала у демона за спиной, просунула руки под мышками и обняла за грудь, прижавшись щекой к лопаткам. Голые ноги лизнул декабрьский холодок.

Слов у меня не было. Не могла вообразить, какое детство выпало на долю сыновей Асмодея, однако догадывалась, что хорошее встречалось им крайне редко.

Потом вдруг вспомнилось, как Зар ходил за мной по пятам и раздавал указания, когда сестра скинула на меня заботы о своих детях. Демон явно не понаслышке набрался опыта в общении с двухлетними малышами.

Он ответил моим мыслям. Хм, как всегда.

— Я не искал этого опыта. Он нашёл меня сам — тогда, когда я меньше всего был к нему готов.

Первые сто лет я провёл в чертогах отца. Там нет места детской наивности: в аду каждый учится выживать, а уроки жестоки. Я впитывал знания, как губка: изучал древние гримуары, разбирал механизмы сделок, оттачивал искусство манипуляции. Для меня дети были… абстракцией. Слабые, доверчивые, уязвимые. Не то что мы — рождённые в пламени и тени.

Когда я наконец вырвался на поверхность, мир ошеломил меня. Не красотой — хаосом. Люди жили так, словно каждый день мог стать последним, но при этом умудрялись находить радость в мелочах. Я наблюдал, изучал, пытался понять их логику. И однажды… однажды всё изменилось.

Я поёжилась от холода. Ступни стали казаться заиндевелыми, они потеряли чувствительность. Зар замолчал, стремительно вывернулся в кольце моих рук и внезапно улыбнулся. Не соблазнительно, порочно или нахально, а как-то по-простому, дружески, что ли. Ловко поднял меня на руки, подхватив под коленями и лопатками, усилием чёртовой телепатии закрыл балконную дверь и, не спуская странно тёплого взгляда с моего лица, понёс в спальню.

— Это было в старом приюте на окраине города, — заговорил он вновь, когда укутал меня в одеяло едва ли не до самой макушки, и сел рядом с задубевшими ногами. — Дождь лил как из ведра, а я прятался под навесом, обдумывая следующий шаг в своих планах. Вдруг дверь приюта распахнулась, и наружу выбежал мальчик лет семи. Он не заметил меня — просто стоял и смотрел на дождь, раскинув руки. Потом засмеялся. Искренне, безоглядно.

Я замер. Этот смех… он пронзил меня насквозь. Не было в нём ни страха, ни расчёта, ни горечи — только чистое, незамутнённое счастье.

Он заметил меня, стушевался, но не убежал. «Ты мокрый», — сказал просто. «Как и ты», — ответил я. «Но мне нравится», — улыбнулся он.

Мы проговорили час. О дожде, о звёздах, о том, какими бывают на вкус разные сорта яблок. Он задавал вопросы — десятки вопросов — и слушал мои ответы с таким неподдельным интересом, словно я рассказывал величайшие тайны мироздания.

В тот момент я понял две вещи: первое, дети видят мир иначе — сквозь призму любопытства и доверия, которых так мало осталось во мне; и второе, именно это доверие делает их невероятно хрупкими.

С тех пор я стал приходить в тот приют. Сначала редко, потом чаще. Научился слушать, а не только говорить. Научился отвечать на вопросы, которые ставили меня в тупик: «Почему небо голубое?», «Что чувствует кошка, когда её гладят?», «Как выглядит любовь?»

Я учил их читать, рассказывал истории (конечно, слегка приукрашивая), помогал решать мелкие конфликты. И они… они научили меня видеть. Видеть не схемы и расчёты, а живые эмоции, искренность, способность радоваться малому.

Иногда, глядя на них, я думал о матери. Как она могла оставить нас? Как могла предпочесть свою миссию семье? В эти моменты ярость вскипала во мне, но дети… они словно гасили этот огонь. Их доверие, их вера в добро заставляли меня сдерживаться, искать ответы не в гневе, а в понимании.

Теперь я знаю: дети — это не слабость. Это сила. Сила, которую нужно защищать. И если мать не смогла защитить нас, то я, по крайней мере, могу защитить их.

Гнетущая тишина повисла между нами. Всё ёрничество и нахальство, направленное в его адрес, вдруг показалось мне каким-то кощунственным. Подумать только, демон, плоть от плоть одного из самых ужаснейших порождений преисподней, вдруг оказывается покровителем сиротского приюта, любимцем детворы и тем, кто умеет растолковать назойливой ребятне, как выглядит любовь.

— А как она выглядит, Зар? Любовь, я имею в виду. Ты вообще когда-нибудь любил?

Он не поднял глаз. Похлопал меня по ногам, после чего вышел из спальни. Вернее будет сказать, сбежал.

Зато на свободном краю развалился Тёмка. Вытянул крепкие ноги, подпёр голову рукой и заговорил без предисловий:

— А я боготворю нашу мать. Для меня она — последняя нить к чему-то настоящему. Я помню её руки, лечащие раны; её голос, рассказывающий сказки на языке древних духов; её улыбку, когда она ещё помнила, как ею пользоваться. И верю, что в промежутках между приступами она всё ещё там, вместе со всей её любовью и внутренним светом. И если остальные отступили, я всегда буду приходить, держать её руку, шептать имена звёзд, пока она снова не вспомнит, кто она. Для меня она не разваливается — она собирает себя, и я готов быть тем, кто подберёт каждый осколок.

Забалтывая, он придвинулся почти вплотную, прижался губами к моему виску и доверительно сообщил:

— Ты очень напоминаешь мне её, Стась.

Так я и заснула, убаюканная ласковым шёпотом Тёмы и встревоженная душевными ранами Зара.