Таро на троих

Глава 18

Такси снова привезло нас к кованому забору, за которым скрывался двухэтажный особняк.

— О, нет-нет-нет! — запротестовала с ходу. — Зачем мы приехали к твоему брату?

— Ну не тащить же тебя в фургон, Стась! Там из удобств только скрипучий матрас, да и тот оставляет желать лучшего.

— Давай поедем в хостел!

— У тебя есть лишние деньги на гостиницу? — весомо спросил Тёма.

— Нет, но...

— Вот и у меня перебой с финансами. Это всего на несколько дней. Завтра дадим представление, мне оплатят сразу четыре выступления. Что-нибудь придумаем, — он крепко обнял меня и поцеловал в волосы. — Всё устаканится, не трясись. Найдём деньги и на ремонт, и на вещи первой необходимости. Я всё возьму на себя, тебе ни о чём не придётся беспокоиться. А сейчас, пожалуйста, Стась, пойдём в тепло. Выпьем по стакану горячительного. Вот увидишь, тебе сразу полегчает.

К входной двери плелась, как на заклание. Мало того, что было неловко вламываться в дом к малознакомому человеку посреди ночи, так ещё этот самый человек в прошлом произвёл на меня слишком сильное впечатление. Заворожил и заморозил одновременно.

Вот и сейчас съёжилась, когда заприметила мощную фигуру мужчины, подсвеченную из-за спины безжалостным электрическим светом.

— Станислава, — Зар кивнул в знак приветствия, пожал руку брату и посторонился, пуская нас в просторный холл. — Сочувствую вашему горю. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Хотите чего-нибудь выпить?

Аккуратно убрала вещи в шкаф, пугливо глянула на радушного хозяина, избегая при этом глаз, и покачала головой.

— Ванная комната дальше по коридору. Там я приготовил вещи, чтобы вы смогли переодеться. Надеюсь, вас не смутит, что они мои. Ничего более подходящего не нашлось.

Меня вдруг разобрал смех. Надсадный, с острыми позывами к икоте. Обрядиться в то, что хранит на себе его запах?! Чудненько.

— Зар, а ты по-людски разговаривать обучен? Строишь из себя дворянина при церковной гимназии — с души ж воротит, — сделал замечание Тёма, и я мысленно присоединилась к его тираде.

И впрямь воротило. От всего случившегося.

Понуро пошлёпала в указанном направлении. Туалетная комната была воплощением винтажной роскоши: чугунная ванна на витых латунных ножках, резное зеркало в тёмной дубовой раме, стены, облицованные кремовой плиткой с рельефным узором и фризом из майолики в тонах охры и умбры. Пол выложен шестигранной плиткой, такой же, как в холле, в шахматном порядке (бежевый чередовался с терракотовым), с тонкими свинцовыми прожилками. В углу находился мраморный умывальник с латунным краном и кованым полотенцедержателем в виде виноградной лозы; на деревянных полках стояли фарфоровый мыльный набор с позолотой и стеклянный графин. Освещение создавали бра-подсвечники с имитацией пламени; воздух был пропитан ароматами сандала, воска и лаванды.

Смывать макияж пришлось при помощи мыла. Ни ватных дисков, ни каких-либо кремов я не нашла, поэтому убирала потёкшую тушь и намертво въевшийся под кожу чёрный карандаш для глаз в несколько этапов.

Запах геля для душа неожиданно породил целую вереницу красочных картинок. В них я то лежала на кровати с задранными кверху руками, то распласталась на столе, а по моему телу туманной дымкой струился этот дурманящий аромат. И было так волнительно. Мне хотелось, чтобы он пропитал меня насквозь, вошёл под кожу и завладел всем...

— Простите, что беспокою, — прервал поток странных видений приятный баритон хозяина. — Я вдруг вспомнил, что в этой ванной нет полотенца. Если позволите...

— Да, конечно, — отозвалась громко и статуей застыла за плотной душевой занавеской. — Спасибо за заботу.

— Я сварил глинтвейн. Присоединяйтесь ко мне на кухне, она справа от столовой.

Затем он вышел, плотно притворив дверь, а я наспех смыла пену, промокнула кожу белоснежным махровым полотенцем и с любопытством взяла с тумбы вещи, что лежали аккуратной стопкой. Простая хлопковая футболка и мужской банный халат. Белья, само собой, не было. Одеваться в то, что пропахло сажей и копотью, мне не хотелось, поэтому на эту ночь решила пренебречь правилами и влезла в мужскую одёжку.

Из футболки вышло подобие ночной рубашки. Длиной она доходила до колен, края рукавов болтались в области локтей — сгодится. Куда явственнее меня взволновала мысль, что эта самая вещь когда-то облегала тело Зара. Крепкое, мускулистое...

Запахнула поверх халат и отправилась на поиски кухни.

Меня с порога окутал густой, пряно-сладкий аромат только что сваренного глинтвейна: ноты корицы и гвоздики переплетались с цитрусовой свежестью апельсина и глубоким, бархатистым шлейфом красного вина.

Просторное помещение делилось на две зоны: светлая — с глянцевыми фасадами из массива дерева, тёмная — с насыщенными, почти бархатными оттенками, создававшими интригующий контраст. Над рабочей поверхностью в светлой части тянулся фартук из крупного кафеля, уложенного по диагонали, а в тёмной мерцала мелкая мозаичная плитка. В центре стоял массивный стол-остров с мраморной столешницей, над которым висела кованая люстра в форме венка из переплетённых ветвей — в её «листьях» скрывались матовые стеклянные плафоны, излучавшие мягкий, рассеянный свет. Высокие окна были плотно зашторены, а вместо подоконников — дополнительные столешницы. Под деревянными фасадами незаметно разместились современные приборы: индукционная плита с сенсорным управлением, встроенный пароконвектомат, холодильник с зеркальной дверцей; на одной из поверхностей остывала кофемашина с погасшим дисплеем, рядом стояла компактная соковыжималка из матовой стали.

Зар сидел на высоком барном стуле рядом с кухонным островом и задумчиво крутил в руках кружку с ароматным глинтвейном. При моём появлении он улыбнулся и жестом пригласил занять место напротив.

— А Тёма?

— Отправился спать. Он у нас по натуре жаворонок, а я — глубокая сова.

— Как и я.

— Угощайся, — он придвинул ко мне вторую кружку, над которой ещё курился дымок. — Ничего, если мы перейдём на «ты»?

— Если вам... то есть тебе так будет комфортно. Ещё раз спасибо за то, что приютили. То есть приютил.

Я отчего-то нервничала. Смотрела на его длинные пальцы, ласкающие ручку кружки, и думала о каких-то откровенно глупых вещах. Мне понравились его руки: ухоженные, с аккуратно обстриженными ногтями. Ровные длинные пальцы.

— Не стоит благодарности. Дом большой, всем места хватит. Темир сказал, ты потеряла всё.

— Да, теперь я официальный бомж без роду, племени и документов. На восстановление наверняка уйдут годы и километры нервов. — Новый глоток бодрящего напитка развязал язык, и я принялась плакаться абсолютно постороннему человеку. — Но жальче всего фотографии. Вся история семьи пошла прахом. Память о маме и бабушке.

— Их больше нет в твоей жизни?

Помотала головой. Всхлипнула, но слёзы сдержала, хотя что-то изнутри так и подбивало припасть к широкой мужской груди и как следует прорыдаться.

И тут во мне заговорил глинтвейн:

— Знаешь, я часто задаюсь вопросом: откуда во мне эта привычка всё держать в себе? Наверное, с тех самых пор, как осталась совсем одна — по-настоящему одна, несмотря на то что где-то там есть сестра.

Мама… Она пахла шаурмой — не смешно, нет, это был её запах, её жизнь. Она вставала в пять утра, чтобы к открытию рынка всё было готово: мясо на вертеле, свежие овощи, фирменный соус. Руки у неё всегда были в мелких порезах — то от ножа, то от тёрки, а на запястье — старый браслет из бусин, который она никогда не снимала. Говорила, что он «на удачу». Удача ей была нужна — она в одиночку тянула нас с бабушкой, крутилась как белка в колесе, улыбалась покупателям, а по вечерам падала на диван и шептала: «Ну всё, завтра точно отдохну…» Завтра никогда не наступало.

Бабушка… Ох, бабушка! Вечная война с соседями: то ей показалось, что они слишком громко включают телевизор, то мусор не туда выкинули, то смотрят косо. Кричала, хлопала дверьми, грозилась жаловаться в ЖЭК. А потом, когда никто не видел, тайком оставляла им на пороге банки с вареньем — мол, «пусть возьмут, им нужнее».

Два характера, две судьбы — и обе ушли. Мама — от внезапного инфаркта, прямо у прилавка. Бабушка — ровно через год, будто не смогла жить без своей вечной «мишени» для споров.

— Сколько тебе было на тот момент?

— Восемнадцать, я только-только окончила первый курс. После второго ушла бабушка.

Отца я вовсе не знала. Мама никогда о нём не говорила. Только однажды, пьяная от усталости, бросила: «Он бы тебя не потянул. И меня не потянул». Вот и весь разговор.

Уже позже, после похорон и поминок, я вдруг поняла: никто не придёт, не обнимет, не скажет «всё будет хорошо». Есть сестра, да. Старшая. Но я помню, как она всегда морщилась, когда я приходила к ней с проблемами. «Опять ты со своими слезами», — говорила. Она поможет, конечно, если попросить. Но с таким видом, будто я её обременяю. И каждый раз после её «помощи» остаётся ощущение, что я ещё и виновата осталась.

Поэтому я и не подумала обратиться к ней, когда прижало. А Тёмка, наоборот... Вы с ним ладите?

— В большинстве случаев — да. Если вопрос не касается женщин.

Я встрепенулась. С ужасом осознала, что приговорила целых две кружки хмельного напитка, и поймала себя на лёгком головокружении.

— Я, пожалуй, отправлюсь спать. Усталость, стресс и алкоголь — очень плохое сочетание.

— Я провожу, — живо откликнулся Зар и помог мне спуститься с высокого стула.

На мгновение его руки оказались на моей талии, а мои повисли на сильных плечах. Лица разделяло не более сантиметра. Во рту пересохло. Вспомнилось, что на мне совсем нет белья, и бёдра ласкает воздух, напитанный ароматами пряностей.

— У тебя очень красивые глаза, Станислава. И невероятно изящные губы.

Глупо заморгала, отстранилась. Зар без лишних слов выпустил меня и решительно зашагал впереди, показывая дорогу к спальне. Пока поднимались по лестнице, в поле зрения мелькал его крепкий зад, обтянутый чёрной тканью домашних брюк. Я старалась не смотреть, но получалось не очень. Слишком манящей казалась эта часть его тела. Руки сами тянулись пощупать, да заодно проверить, такая ли она упругая на ощупь.

У двери в спальню Зар остановился, пропуская меня вперёд, опустил ручку вниз, потом резко передумал и рванул меня на себя.

— Сил нет держаться, Станислава, — рыкнул мне в лицо, со всей дури впечатал меня в стену, обездвижил своим телом и набросился на губы.

Он не целовал. Обгладывал, вылизывал, завладевал моим ртом. Тут же запустил под халат обе руки. Одной ухватил за бедро и, царапая кожу, двинулся вверх под тканью футболки, а другую втиснул между ног и протолкнул внутрь сразу два пальца. Я только сейчас заметила, как возбудилась. То ли алкоголь спутал все карты, то ли меня, как полоумную, замыкало на принуждении, однако всё происходящее рёвом отдавалось в ушах и кипятило кровь.

Я сопротивлялась лишь мысленно, потом в мозгу щёлкнуло некое узнавание, и меня скрутило в приступе возбуждения. Раскрыла губы и позволила ему хозяйничать у себя во рту. Потираться о мой язык, прикусывать нижнюю губу, хрипло вбивать в меня своё обжигающее дыхание.

— Ты возненавидишь меня, если возьму тебя впервые прямо в коридоре, да?

Пальцы, что двигались во мне ритмично и жёстко, требовали ответить отрицательно. Разум вообще снял с себя всю ответственность. Так что промычала что-то нечленораздельное и припала губами к его шее, слизывая мельчайшие капли сводящего с ума запаха. От него исходил неповторимый, почти мистический аромат — словно древняя восточная лавка, где на углях жаровни тлеют благовония. В этой густой, обволакивающей симфонии сплетались воедино: дымная глубина ладана, терпкость выдержанного рома, едва уловимый оттенок сушёного тимьяна и тёплый, почти звериный мускус — не кричащий, а вкрадчивый, будто шёпот на грани слышимости. Этот запах не просто манил, он гипнотизировал, пробуждая в душе что-то древнее, необузданное: в его присутствии я теряла сдержанность, превращаясь в существо, охваченное жаждой прикосновения, взгляда, слова.

— Тогда я приберегу твою ненависть на потом, — шепнул мне в ухо и добавил ещё один палец.

Я взвилась от удовольствия. Сама нашарила у него выпуклость под штанами и запустила руку под ткань.

— Зааааар, — простонала, полностью признавая своё бессилие перед этим мужчиной. — Возьми меня, пожалуйста, возьми.

Он ударился лбом в стену сбоку от моей головы и глухо зарычал.

— Не могу. Не хочу так.

И тут всё рассеялось. Хриплые стоны, срывающийся шёпот, влажные звуки, с какими его пальцы вколачивались в меня.

Остались только мы вдвоём посреди дремлющего коридора и приоткрытая дверь спальни. Полностью одетые, вдали друг от друга.

— Спокойной ночи, Станислава, — вежливо пожелал Зар и скрылся за дверью комнаты напротив, пока я глупо хлопала ресницами и пыталась сообразить, что сейчас произошло.

У меня галюны такие красочные? Или в глинтвейн некто блондинообразный подсыпал порошок, совершенно не похожий на зубной?!

Крадучись, добралась до постели, прижалась щекой к Тёмке и глубоко задышала. А внутри всё ещё саднило от вторжения чужих пальцев. Фантомные ощущения?