Таро на троих

Глава 32

Тёма напирал со всей горячностью, свойственной его натуре. Ласковые касания губ сменились жадным рывками, язык вторгался в мой рот всё быстрее и интенсивнее. Я цеплялась за его плечи и не могла чётко отследить перемещение рук. То они гладили поясницу, то спускались к попе, то собирали распущенные волосы в пучок на затылке и оттягивали голову назад до лёгкой боли, а потом мяли сквозь одежду грудь.

— Да нет же, Арс! Нет! — прервал нас властный голос Зара, и я приоткрыла один глаз.

Он стоял у стола, хватался руками за край как человек, сдерживающий наихудшие порывы. На нас не смотрел. Сверлил свинцовым взглядом чертежи и схемы. Дышал тяжело, прерывисто и раз в две или три секунды дёргал разнесчастный узел галстука, а потом и вовсе сорвал его с шеи и швырнул поверх бумаг.

Тогда же решился приблизиться. Встал у меня за спиной, накрыл ладонями мои локти и с ворчанием прижался губами к макушке.

— Как же я по тебе тосковал, — прошептал в отчаянии, опутал длинными пальцами моё горло и без усилий освободил о лобызаний брата.

Отклонил мою голову назад так, что если бы на мне была шапка, она бы свалилась на пол, и долго сканировал рентгеновским взглядом.

— Зар...

— Теперь Игорь. Привыкай, Станислава. Игорь Станиславович Назаров, твой непосредственный начальник.

Выдав эту нелепицу, он раскрытыми губами прошёлся по моему лицу от виска к подбородку, лизнул губы и впечатал в своё тело, складывая руки в замок на моём животе.

— Господи, как? Где вас носило? Целых два года! — возмутилась, но как-то чересчур вяло.

— Поверь, раньше было просто никак.

— Мы обеспечивали твою безопасность.

— Да, пришлось пойти на мировую с отцом.

— А взамен он потребовал два века безупречной службы на благо преисподней.

— Зато теперь мы вольны как ветер.

— И никаких печатей, заметь.

— Но что-то всё же удерживает нас рядом с тобой.

— Это любовь, Гар.

— Да хоть людоедство, мне безразлично.

Так, тихо переговариваясь, они сместились и встали по обеим сторонам от моих рук. А дальше повторилось всё то, что в прошлом сводило меня с ума. Они распаляли меня оба. Одновременно. Беспощадно. Пока один кипятил кровь, высекая искры из моих уст, второй напропалую драконил поцелуями шею или грудь. Рукам они вовсе ничего не запрещали, разве что не рвали на мне одежду, и сами оставались при полном параде.

Наконец я нашла в себе силы дать отпор и решительно шагнула вперёд, выныривая из концентрированного наваждения. Упёрлась бёдрами в стол, поправила чуть съехавшую на бок юбку и придержала грудь, силясь вспомнить, каково это — дышать, а не жалобно стонать.

— Объясняйте всё! Живо!

— Обожаю, когда она включает босса, — с придыханием заявил Тёма.

— Не лучшее место и время, не находишь? — Зар протёр лицо пятернёй и кивнул в ответ на замечание брата. — Давай отложим этот разговор на вечер.

— И ночь! — с энтузиазмом воскликнул Тёма.

— Молчи лучше, — одёрнул Зар. — Я хоть и не слышу больше её мыслей, неплохо читаю их по глазам. И там сейчас горит неоновая вывеска: «Берегите яйца».

— Так вы не демоны? — вскрикнула громко.

— А ты больше не шарлатанствуешь? — ехидно уточнил Зар.

— Да ладно тебе. Кто старое помянет, того девушка прокатит. Была в нашей юности такая поговорка, помнишь?

— На память не жалуюсь, брат, — лже-Игорь вскинул руку и посмотрел на запястье. — До обеда каких-то полчаса. Может, перекусим где-нибудь поблизости? Заодно поговорим. Ты как?

Разумеется, я была согласна. А ещё оглушена эмоциями, их внешним видом и всеми теми ощущениями, что считала давно позабытыми.

Кафе оказалось приятным: тёплые древесные тона стен, мягкие кожаные диваны вдоль окон и ненавязчивая джазовая мелодия, плывущая в воздухе. Большие панорамные окна открывали вид на суетящийся деловой центр, но здесь, внутри, время словно замедлялось. На столиках — лаконичные белые скатерти, крошечные вазочки со свежими фиалками и приглушённый свет настенных бра, создающий уют даже в разгар рабочего дня.

Зар заказал для всех троих три порции салата «Цезарь», два стейка средней прожарки для себя и брата и филе лосося в лимонном соусе для меня. На гарнир мы взяли картофель по-деревенски и овощную смесь на гриле. Когда блюда принесли, стол словно расцвёл яркими красками: румяные ломтики мяса, нежно-розовый лосось, пёстрые овощи. Мужчины с аппетитом набросились на еду, а я бестолково ковыряла листья романо и золотистые гренки.

— Арс, заводи болтологию. Мы её теряем, — вдруг с улыбкой подначил Зар и пихнул Тёму локтем в бок.

— Было бы сказано, — тёмненький одним глотком проглотил невообразимую мешанину из картошки, мяса и салатной курицы, запил всё минералкой и затарахтел со скоростью пулемёта. — Давай начнём с твоих вопросов по порядку.

— Да, ей интересно, где нас носило два года.

— А-а-а, так это проще простого, Стасенька, в аду мы чалились за грехи непомерные. Видишь ли, Асмодей, — если помнишь, так зовут нашего дражайшего папеньку, — в два счёта вычислил, что ты не только наша присная, но и единственная, ради кого мы охотно согласимся пройти огонь, воду и медные трубы.

— Труб не было, вроде, — усмехнулся Зар и отправил в рот аккуратный ломтик стейка.

— Зато прочих прелестей с достатком. Короче, мы подписали с отцом контракт: два столетия службы в...

— Не сгущай, — прервал повествование Зар и покосился на младшего, делая ему беззвучное внушение.

— Да что там сгущать? Так, ерунда полная. Отец вызвал нас в свой тронный зал — место, где даже тени кажутся слишком серьёзными. Стены из чёрного базальта, пламя не горит, а дышит, и каждый шаг отдаётся так, будто сама бездна считает твои грехи. Асмодей восседал на троне из скрученных костей — есть в нём золотая жилка пафоса, знаешь ли, — и взгляд у него… ну, ты вполне можешь вообразить. Один такой взгляд — и ты уже мысленно составляешь завещание, хотя демонам, строго говоря, ничего передать потомкам.

— Вы разочаровали меня, — произнёс он. — Вы — инкубы. Ваше предназначение — искушать, ломать, доводить до безумия. А вы… якшаетесь с людьми. Влюбляетесь в них. Даже, — тут он сделал паузу, от которой у меня внутри всё сжалось, — потворствуете их желаниям.

Мы переглянулись. Зар пожал плечами, как будто говорил: «Да начхать мне с такой-то колокольни!» Я же попытался улыбнуться. Глупо, конечно.

— В наказание, — продолжил Асмодей, — вы будете служить в…

Как бы это назвать… отделе клиентского сервиса!

Сначала мы не поняли. Отдел клиентского сервиса? В аду? Но отец пояснил: оказывается, даже здесь есть те, кому нужна «поддержка». Души, которые никак не могут смириться со своей участью, демоны-новички, запутавшиеся в иерархии мучений, иногда некоторые высшие сущности, у которых «возникли вопросы». И вот теперь мы должны выслушивать их жалобы, успокаивать, объяснять правила и… да, доходило до абсурда, извиняться, если «процесс наказания прошёл с нарушениями».

Первое время мы думали: «Ну, не так уж плохо. Поговорим, пошутим, может, даже поможем кому-то». Но ад, моя сладкая, не терпит доброты.

Наш кабинет — если это можно так назвать — находился в самом низу седьмого круга. Комната без окон (хотя откуда им там быть?), стены покрыты письменами на языке, который даже мы не могли прочесть. Две стойки, два стула, два монитора, показывающих… ну, скажем, потоки страданий. — Зар кашлянул в кулак, и Тёма закруглился с подробностями. — И стационарный телефон, который не замолкал ни на мгновение. Круглые сутки. Бесконечный поток жалоб.

Первый клиент — душа некоего купца, который уверял, что его наказали несправедливо.

— Я всего лишь обманывал покупателей! — вопил он. — Это же бизнес! В моём мире все так делали!

Мы с братом переглянулись. «Ну, в принципе…» — начал было я, но тут же осекся. Нельзя соглашаться. Нельзя сочувствовать. Нужно цитировать устав ада, пункт 47-бис: «Любой обман, приведший к страданию души, карается вечными муками».

— Понимаете, — сказал тогда брат максимально вежливо.

Ты ведь помнишь, Стась, каким душкой он умеет быть, правда? А представь степень его сострадания после месяца бессонницы, помножь на тоску по любим...

— Арс, я тебе язык укорочу по самые гланды, — зловеще предупредил Зар, и поток откровенностей моментально сменил русло.

— У нас тут система, — сказал купцу Гар без тени улыбки. — Правила. Вы нарушили…

— Правила?! — Торговец вскочил. — Да вы сами тут всё нарушаете! У меня сосед вообще людей убивал, а его отправили в… в… ну, туда, где огонь не такой горячий!

И так продолжалось день ото дня. Души, уверенные, что их наказали незаслуженно. Демоны, которые не могут разобраться, кто у них в подчинении. Даже один архангел названивал (как он там оказался — отдельная история), который требовал «пересмотра дела» какого-то грешника.

Самое жуткое — это когда ты понимаешь, что начинаешь верить им. Вот сидишь, слушаешь историю какого-нибудь бедолаги, и в голове: «Да ладно, ну правда же, это не так страшно…» А потом взгляд на стену, где мы вывесили портрет Асмодея с подписью «Справедливость — это боль», и ты такой: «А, ну да, точно. Вечные муки. Понятно».

Брат пытался сохранять оптимизм. — Тёма обдал старшего нежным взглядом, что следовало трактовать как сарказм. — Он даже придумал шуточный слоган для нашего отдела: «Ад слушает. Чем мучить вас сегодня?» Но я видел, как он иногда замирает, когда очередная душа начинала рыдать.

Однажды к нам пришла… ну, скажем, сущность, которая раньше была ангелом. Она не кричала, не обвиняла. Просто тихо сказала:

— Я знаю, что заслужила это. Но можно ли, хотя бы раз, просто поговорить с кем-то, кто не будет меня осуждать?

И тут я сломался. Вместо того чтобы процитировать пункт 113-тер («Сочувствие грешникам — грех»), я просто… кивнул. И мы поговорили. О жизни, о свете, о том, как всё могло бы быть иначе.

Когда она ушла, Гар посмотрел на меня с ужасом.

— Ты понимаешь, что только что сделал? — прошептал он.

Я понимал. И в тот момент мне стало по-настоящему страшно. Не за наказание. Не за гнев отца. А за то, что, возможно, мы уже не те демоны, которыми должны быть.

Асмодей, конечно, всё прознал. Пока находились там, я, порой, чувствовал его взгляд — он наблюдал. И ждал. Ждал, когда мы окончательно выберем: остаться собой или стать настоящими демонами.

Так что в те два столетия я только и жил ожиданием, когда наш отдел клиентского сервиса переформируют в… ну, скажем, управление экстренных мер.

— Достаточно, я полагаю, — Зар хлопнул брата по плечу и взглядом указал на стоящую передо мной тарелку с салатом. — Всё было не так уж паршиво. Мы достигли своей цели, и это самое важное.

— Какой?

— Нам выдали заслуженный отпуск длинною в человеческий век, — просиял Тёма и набил полный рот картошки. Блаженствуя, прикрыл веки, и принялся тщательно пережёвывать, словно забыл истинный вкус пищи.

— То есть вы стали людьми не навсегда?

Только сейчас обратила внимание на их руки. Зар ещё перед обедом снял пиджак и закатал рукава рубашки. Тёма так и остался с обнажёнными запястьями. У обоих пропали татуировки. Бросила короткий взгляд на шею блондина и сразу же вспомнилось, как вторила диковинному узору на его горле губами, как выписывала жёсткие линии кончиком языка и вдыхала запах его кожи, от которого жаркий ком ворочался в животе. Рисунок был на месте.

— Мы состаримся вместе с тобой, — восторженно объявил Тёма.

— Или только один из нас, если ты вдруг решишься выбрать, — с толикой горечи заявил Зар.

— А это?.. — ткнула себя пальцем в горло.

— Мне она тоже нравилась. Вернул в обычном тату-салоне.

— Двести лет, — пробурчала себе под нос. — Когда же вы успели? И что случилось два года назад? Я помню, как мы обсуждали вашу идею стать людьми, потом явился ваш отец, а дальше я очутилась у себя дома! В сгоревшей квартире, которая совсем не походила на таковую. Как вы это объясните? Что было вымыслом?

— Стась, не пыли, — Тёма потянулся и доверительно взял меня за руку. — Мы знатно накосячили, признаём. Подправили кое-какие воспоминания тебе и твоим друзьям. Хотели полностью выжечь себя из твоей памяти...

—...Но твои чувства к нам этого не позволили, — не без бравады разъяснил Зар.

— Да, слишком глубинные эмоции. Мы, выходит, знатно наследили у тебя в душе. — Они самодовольно переглянулись и снова уткнулись в тарелки, тихо переживая миг ликования.

— Арс, растолкуй ей насчёт времени. Как мы двести лет впихнули в два года.

— Да в лёгкую, братка. На самом деле мы управились за два месяца. Тебе ведь известно, что в аду время течёт несколько иначе?

— Два месяца? — изумилась.

— Остальное время ушло на восстановление.

Зар вдруг встал, пересел на мой диван и в отчаянии припал ухом к моей груди, вслушиваясь в мерное биение сердца. Я застыла в нерешительности, потом запустила пальцы в мягкую шевелюру и перебирала пряди, пока их обладатель делился ужасами, так непохожими на фантастический рассказ брата.

— Я до сих пор помню тот день, когда мы вышли… нет, не так — когда нас выплюнуло обратно в мир живых. Два столетия в аду — и вот мы на пустынном берегу, голые, дрожащие, с кожей, будто пергамент, исписанной болью. Ни силы, ни огня внутри — только гул в голове и вкус пепла на губах.

Первое время мы вообще не понимали, как дышать. Не в буквальном смысле, конечно. Но каждый вдох казался чужим: воздух был слишком мягким, слишком сладким, слишком… живым. Мы забыли, как существовать без вечного жара, без скрежета проклятых душ, без тяжести цепей, которые стали второй кожей. Арс всё время оглядывался, словно ждал удара. Я же просто смотрел на волны и пытался вспомнить, как выглядит солнце.

Мы заново учились быть людьми. Звучит смешно, да? Но это было именно так. Мы разучились делать простейшие вещи: держать чашку, не раздавив её (привычка к когтям давала о себе знать); есть не спеша, а не глотать куски, будто боясь, что отберут; спать без кошмаров, в которых плети снова рвут нам спины.

Первые месяцы мы прятались. Находили заброшенные дома, забивались в углы, как раненые звери. Любая громкая фраза на улице заставляла нас вжиматься в стены. Мы боялись людей — тех самых, которых когда-то соблазняли и губили. Теперь они казались нам непостижимо сильными, потому что умели… жить. Просто жить.

Реабилитация души — это не про молитвы и не про покаяние. Это про то, как однажды ты замечаешь, что не сжимаешься от звука детского смеха. Про то, как впервые за два века чувствуешь запах цветов и не видишь в нём намёк на тление. Про то, как смотришь в зеркало и не ждёшь, что оттуда выглянет безобразная тварь.

Зар умолк, скрестил руки у меня на боку, зарылся лицом в волосы и медленно задышал, напитываясь чем-то таким, что усмиряло.

Тёма без труда подхватил нить рассказа:

— Мы начали с малого: выстроили режим. Заставляли себя есть в одно время, спать в темноте, вставать с рассветом. Тело помнило ритм ада, и нужно было переписать его заново.

Практиковали тактильность. Приучали кожу к прикосновениям: сначала к собственной коже, потом — к шершавой ткани, к прохладе металла, к теплу чашки. Однажды Гар взял меня за руку и сказал: «Мы ещё сможем касаться кого-то, не причиняя боли».

Пересмотрели лексикон. Мы разучились говорить без яда. Пришлось учиться заново: просить, благодарить, извиняться. Первые «пожалуйста» звучали пыткой, но мы справлялись всё лучше.

Быт выстраивали по крупицам. Нашли работу — самую простую: я грузил ящики на складе, брат чинил крыши. Платили копейки, но это было наше. Мы копили на квартиру — крошечную, с окнами во двор, где росли тощие клёны. Когда впервые заперли дверь изнутри и поняли, что никто не ворвётся, не начнёт истязать, не станет смеяться над нашей слабостью — вот тогда мы впервые заплакали. По-настоящему. Не от боли, а от облегчения.

— Арс, ты заговариваешься, — Зар нехотя отодвинулся от меня и зыркнул на брата.

— Хорошо! Это я пустил нюни, Стась. Расчувствовался, как чёртов бесёнок, у которого отобрали любимую игрушку.

Зар вернулся на своё место подле Тёмки, и мне отчаянно захотелось сесть между ними и утешить каждого. Я и не представляла, через что им пришлось пройти ради этого момента.

— Затем мы задумались о карьере, — сказал Зар. — Звучит это смешно, конечно, но мы всеми силами стремились к нормальности. Я пошёл на курсы бухгалтеров — там нужны были внимательные, а у меня память демона всё ещё работала. Арс увлёкся чертежами: говорил, что в схемах видит мир таким, каким он должен быть — без трещин и крови. Мы хватались за любую возможность доказать себе: мы больше не обитатели бездны.

А потом пришло время подумать о тебе. О той, ради которой мы вырвались. Но я смотрел на свои руки — бледные, дрожащие, всё ещё помнящие, как сжимать чужие души — и понимал: нельзя. Нельзя являться к тебе такими. Ты заслуживала кого-то цельного, а мы были разбиты на тысячи осколков.

Слушая, я не сумела сдержать всхлипа и спешно спряталась от братьев за стаканом минеральной воды. Осушила его залпом. Промокнула салфеткой глаза.

— И мы продолжили собирать себя, — нарочито радостно заговорил Тёма. — По кусочкам. Через панические атаки, через ночи, когда казалось, что ад зовёт обратно. Через стыд за то, что когда-то были демонами, которых желал видеть Асмодей.

Сейчас, спустя полтора года, я могу сказать: мы живы. Не целиком, не до конца, но — живы. Мы готовим завтрак, смеёмся над глупыми шутками, боимся опоздать на работу. И каждый день — это победа. Маленькая, тихая, но наша.

— Мы репетировали эту фразу долгие месяцы, поэтому она может прозвучать неискренне...

—...Но она от чистого сердца, Стась.

И хором произнесли:

— Мы вернулись. И мы — люди.

Я вздрогнула и пожалела, что не могу просто взять и запрыгнуть на обоих, затеряться в их объятиях и залечить их раны. А потом огляделась по сторонам и решительно встала. Перелезла через колени Зара, втиснулась на сиденье между ними и обняла обоих за плечи.

— Я так скучала по вам. Словами не передать.