Таро на троих

Глава 15

Детей мы развезли на такси. Оба прощались с Тёмой, как с лучшим другом: жали руки, острили в ответ на его шутки. Как и на протяжении всего вечера. Фокусник умудрялся охмурять всех, кто имел неосторожность бросить на него взгляд, но губительнее всего действовал на меня.

Возле подъезда сестры он вдруг приобнял меня за плечи и с энтузиазмом предложил:

— А давай прогуляемся? Снежок накрапывает, луна — загляденье, мороза почти не чувствуется. Чего мять булки в душном салоне такси?

— Полнолуние на тебя точно никак не влияет?

— Честное пионерское.

— Забавно слышать о честности из уст иллюзиониста.

— Фальшивая гадалка укоряет меня в неискренности? — он рассмеялся, соорудил небольшой снежок из ближайшего сугроба и пригрозил им.

Вот дёрнул чёрт признаться, чем промышляю в свободное время!

— Я предпочитаю звать себя таро-психологом. За порчи не берусь, исцелить никого не обещаю. Так, выслушиваю довольно однообразные проблемы, утешаю и отправляю в добрый путь, вооружив амулетом. Поэтому вреда от меня куда меньше, чем от тех же коллекторов. А что можешь сказать ты в своё оправдание?

Попутно мы забрели на пустую детскую площадку, обменялись парой снежков — Тёма засадил мне один в живот, а другой умудрился затолкать за шиворот, поэтому следующие пару минут слушал мои визги.

— Я вырос в семье бродячих артистов. С пяти лет жонглировал апельсинами, в десять уже показывал фокусы на ярмарках. Учился у старого мага в Индии — он показал мне секреты обращения с огнём и невидимыми нитями.

— Постой-постой, невидимыми нитями?

Мы застыли посреди тротуара, освещённые рекламной вывеской салона красоты.

Тёма улыбнулся, достал из внутреннего кармана парки небольшой шёлковый платок и небрежно перекинул его через руку. Сделав несколько плавных движений, он словно бы случайно стряхнул платок, но тот не упал, а завис в воздухе, медленно колыхаясь, будто подвешенный на невидимых нитях. Он провёл рукой под платком, затем поверх него, демонстрируя отсутствие какой-либо опоры. С лёгким щелчком пальцев он заставил платок тряпицу подняться выше, совершить изящный виток в воздухе и, наконец, опуститься прямо в мою протянутую ладонь изумлённого зрителя.

— Это и есть невидимые нити, — он подошёл почти вплотную, мягким движением сомкнул мои пальцы, оставляя ткань в зажатом кулаке, и чуть разомкнул губы. Смотрел при этом на мои. — Ты очень красивая, Стася, — шепнул доверительно. — И мне до безумия хочется тебя поцеловать.

Позволение ему не требовалось. Я уже прикрыла веки и готовилась ощутить нечто поистине грандиозное. Недаром. Яркий вкус лета взорвался на языке. Малиновый мусс и капелька знойного солнца. Кожу шеи обожгло нежное касание мужской ладони.

Тёма оказался чуть выше меня и целовал с таким напором, будто прожил столетия в серости в ожидании этого самого момента, которое, наконец, вдохнуло в него краски.

— Уф, я...

— Да, и я, — он с трудом отстранился, потом чмокнул ещё раз, словно не насладился как следует, и мы продолжили этот бодрящий танец двух языков.

В конце концов я вынуждена была отступить. Лёгкие жгло, в животе ворочался клубок ползучих букашек, разум заволокло красной дымкой.

— Тогда продолжаем разговор, — Тёма счастливо рассмеялся, подхватил меня под локоток и вернулся к своему рассказу о первых шагах на поприще циркового артиста. — Сейчас кочую по городам: устраиваю уличные шоу, иногда работаю на детских праздниках. Живу в фургончике, который сам украсил зеркалами и гирляндами.

— А семья у тебя есть?

— Семья? Все мои близкие — это зрители, которые улыбаются, когда я достаю кролика из пустого ящика! Хотя есть ещё старший брат.

Последнее было сказано с какой-то странной интонацией: восхищение пополам с раздражением.

— Вы не в ладах?

— Нет, почему, вполне сносно общаемся. Просто он... сноб, каких свет не видывал. Педант и самодур, а одна моя знакомая... Ты только не подумай чего, действительно просто знакомая. Девушки у меня нет, сердце абсолютно свободно. Было. До этого вечера.

— Намекаешь, что теперь оно принадлежит мне?

— Всецело, — с лёгкостью ответил балагур. — Можешь им распоряжаться по своему усмотрению.

— Я учту на будущее. А как зовут брата?

— Того, которого моя знакомая кличет «занозой в заднице»? Да всё просто, Светозар.

— Необычное имя, — задумчивое ответила, и некий внутренний голос отозвался эхом: «Зар». Дрожь пробежала по телу от этого сочетания звуков. — А Темир — это псевдоним?

— Нет, настоящее. Наша матушка — та ещё выдумщица. Я непременно тебя с ней познакомлю.

На этой волне, беззаботно молотя языками, мы добрались до моего подъезда. Встали у дверей, держась за руки, как парочка смущающихся подростков. Взгляды сцепились в прочный союз. Я буквально таяла от пляшущих огоньков в тёплых радужках цвета топлёного молочного шоколада.

— Дашь мне свой телефон? — с надеждой спросил Тёма.

— Я наизусть не помню цифры, а сам мобильник остался дома, — коряво изобретала я предлог к продолжению вечера. — Может, поднимешься вместе со мной? Угощу тебя чаем с малиновым вареньем.

— Чёрт возьми, вынужден согласиться, но только ради варенья. Предупреждаю сразу, если у тебя что развратное на уме — я пас. Подобные отношения практикую только после свадьбы.

— Святые бурундуки, ты поди триста тысяч раз женат был.

— Вовсе нет. Перманентно холост.

— Тогда девственник?

— Разгадала! Скажи, что меня выдало? Волнение? Техника поцелуя?

— У тебя везде пробелы.

— Да быть того не может! Я ж на помидорах тренировался!

Мы глумились до самой прихожей, а потом я щёлкнула рычажком замка, потянулась рукой к выключателю и была поймана в крепкие мужские объятия. Столкнулись губами. Искры посыпались из глаз и агрессивное тепло заструилось по позвоночнику. Я рванула вниз молнию на его куртке, запустила ладони под ткань и с опаской прикоснулась к груди. Твёрдой, рельефной, немыслимо горячей, что чувствовалось даже под слоями одежды.

Раздевались мы лихорадочно. Каждый стаскивал что-то с себя, помогал другому, и всё это безумство сопровождалось хаотичными поцелуями.

Тёма уложил меня на кровать, навис надо мной сверху. В свете луны, пробивающейся к нам сквозь прозрачную занавеску, он казался ещё более прекрасным. Выверенные черты, идеально растрёпанные волосы, отливающие синевой. Бархат кожи, под которым проступали весьма крепкие мускулы. В нос била ядрёная смесь самых изысканных ароматов: древесные нотки, сандаловое масло, шлейф цитруса (то ли бергамота, то ли горьковатого грейпфрута) и тёплый оттенок амбры, который словно примешивался к естественному запаху загорелой кожи.

Меня скрутило от вожделения. Ноги сами собой разошлись в стороны, чтобы обхватить этого невероятного мужчину и слиться с ним в единое целое.

— Я вообще-то никогда не сплю с парнями на первом свидании, — поделилась частью мыслей.

— Тоже девственница? — Тёма усмехнулся и оставил на моей шее смачный засос. — Не парься об этом. Для меня ты — самое чистое создание во вселенной. Никогда не встречал более прекрасной девушки. И если ты скажешь мне проваливать прямо сейчас, я так и сделаю. Только позволь мне подарить тебе маленькое удовольствие.

Его рука сместилась на бедро, подобралась к резинке трусиков и тут же накрыла кружево прямо над тем местом, где всё нешуточно пульсировало в унисон с диким биением сердца.

— Можно?

— Да-а-а-а.

Выгнулась от первого же касания. Губы со вкусом малины вобрали в себя торчащий из-под бюстье сосок. Я заметалась по покрывалу. Хотелось найти опору, уцепиться за что-то, чтобы сохранить связь с реальностью. Удовольствие граничило с обмороком.

Каждая его ласка и незначительное движение ошпаривали. Он мял грудь губами и мягко поглаживал пальцами влажные складочки, а мне мерещились запредельные грани.

— Такая вкусная девочка, — прошептал он голосом демона-искусителя и с наслаждением облизал пальцы, что ещё миг назад ублажали меня, дразнили и раззадоривали.

Я потянулась к его губам и упёрлась обеими руками в плечи, вымаливая право оказаться сверху. Тёма подхватил меня за бёдра и со смехом взвалил на себя. Откинул голову на подушку, задрал вверх подбородок, поросший колючей щетиной, и предложил себя в полное и безраздельное пользование.

Я оседлала его бёдра, вздрогнула, когда самая выпирающая часть его тела оказалась прямиком между ног. Качнулась, желая ощутить трение между нами, и мы оба глухо застонали.

Пока целовала невероятно вкусное тело и водила языком по всем рельефным участкам, всё время вращала бёдрами, уже не просто распаляя, а готовясь испытать самый мощный оргазм в своей жизни. Вот так просто, лишь на стадии прелюдии, где ласкали не меня, а я — уму непостижимо, но факт налицо. Меня не на шутку возбуждало всё происходящее. Впервые на моей памяти.

— Я хочу тебя поцеловать, — выдохнула ему в живот, сползая к коленям.

— О, ни в чём себе не отказывай, моя девочка, — с придыханием сказал Тёма и вздрогнул, едва я взялась за резинку белья, чтобы освободить член.

Без лишних слов мазнула языком по головке. Тёма зашипел и ударил кулаком по подушке, беспощадно пожирая меня глазами, в которых мерцали искры чего-то красного. Должно быть, отблески уличных фонарей или что-то подобное. Вобрала своё лакомство в рот, а остальное обхватила рукой.

Тёма задохнулся. Подался мне навстречу. Накрыл ладонью макушку, но не с тем, чтобы надавить и глубже войти. Он вплёл пальцы в пряди и погладил затылок, как бы поощряя.

Я избрала собственный ритм и двигала губами и рукой, чувствуя, как разжигает меня то, что раньше вызывало отторжение. Он казался очень вкусным и так открыто выражал удовольствие, подначивал меня стонами, не стеснялся хвалить:

— Да, вот так. Сладкая моя. Не останавливайся. Ты просто умница. Я так хочу трахнуть твой ротик.

Его шёпот, сотканный из стонов и хриплого дыхания, чудился самыми сексуальными звуками на свете, поэтому я даже расстроилась, когда Тёма отобрал у меня столь полюбившуюся игрушку и опрокинул на спину.

— Прости, ягодка, больше не могу терпеть.

Он сорвал с меня последнюю частичку одежды, поцеловал внутреннюю сторону бедра и без промедления наполнил собой. Не рывком, а очень медленно, настороженно. И я мысленно поблагодарила за такую деликатность, потому что размер у него оказался не маленький.

Мы замерли одновременно. Я забыла, как дышать или думать, только таращилась в переливчатые глаза и считала оттенки от густо-черного до кораллового.

— Ты в порядке? — заботливо спросил он, чуть отступая.

— Более чем. А ты?

— А я с ума схожу от того, какая ты волшебная.

Он почти полностью вышел, затем мягко вернулся и повторял, повторял, с каждым разом всё наращивая темп. Шорох простыней, звук, с которым наши тела соприкасались и тихие стоны рождали поистине трогательную симфонию.

Я уплывала. Чувствовала всё в разы острее. Каждое его движение отзывалось во мне миллиардом крошечных проколов, которые баламутили нервные окончания и посылали сияющие импульсы мозгу. Это было не просто прекрасно, а... Невероятно? Одуряюще? Блаженство в чистом виде.

Тёма закинул мою ногу себе на локоть, раскрывая меня ещё сильнее, и под этим углом всё усилилось настолько, что пришлось перейти от скромных охов к крикам обезумевшей самки.

— Да, покричи для меня, Стася. Не сдерживайся.

Я и не пробовала. Рвала ногтями кожу на его спине и падала в бездну. К кульминации продрала голосовые связки, охрипла и закашлялась, но продолжала сипло выдавать рулады мартовской кошки.

Мы затихли почти одновременно. В пьяный мозг шарахнула молния: мы ведь даже не предохранялись, но почему-то это меня ничуть не смутило. Утром сгоняю в аптеку и выпью экстренную таблетку. О болячках и вовсе не вспомнила.

Тёма перекатился на спину и потянул меня за собой. Прижал к своему боку, поцеловал в висок и тёплой ручищей прошёлся вдоль всего тела.

— Тебя смутит, если скажу, что хочу ещё? — спросил сбивчиво, всё ещё стараясь выровнять тяжёлое дыхание.

— Я сама хотела предложить. А то как-то не поняла, я кончила или сознание потеряла.

— Тогда заползай сверху, я проконтролирую, чтобы ты не отключилась.

— Обещаешь?

— Клянусь богом, — с улыбкой ответствовал он и напустил дурмана, когда направил в меня эту великолепную штуковину.

Больше я не теряла связь с разумом. Она попросту атрофировалась, а мне остались только крики и бесконечное путешествие по берегам рек Эйфория и Экстаз.

Страшно подумать, что за чудовище я приволокла в свою постель, но выпускать его не намерена. Ближайшие лет эдак сто.