Тайна на шестерых

НАПАДЕНИЕ ПРОИЗОЙДЕТ НОЧЬЮ

Было воскресенье. Последнее воскресенье перед началом сенокоса; до сих пор лишь немногие одулейцы, пробуя косы, вымахали прямоугольные заплаты в сочной зелени низинных лугов. Кончался самый привольный отрезок лета; теперь уж не будет больше свободных дней до поздней осени, пока не выкопают всю картошку, не заквасят капусту, не кончат трепать лен.

Сегодня у Инты с Нолдом тоже полная свобода: иди куда сердце зовет, делай что хочешь. Нельзя, конечно, сказать, что у них в последующие дни не будет ни одной свободной минутки. Когда, например, молнии полосуют небо, а громы без перерыва ухают своими тяжелыми молотами по небесной наковальне, какая уж тогда работа! Непогода разгонит по домам и пастухов, и косцов. Но что за радость от такого вынужденного отдыха, рядом с насупленными взрослыми, которых одолевают мрачные мысли о намокших копнах и прокосах, а то и о затопленных затяжным дождем посевах! Лучше уж с утра до ночи на воздухе со скотом.

Сегодняшний свободный день для молодых Думбрисов как нельзя более кстати. Спасибо дедушке — это он добровольно взял на себя все заботы о скоте! Впрочем, чуть ли не во всех дворах Одулеи начальствование над коровами и свиньями на целые сутки перешло в руки самых старших: пусть ребятня позабавится денек перед началом нелегкой летней страды…

Инта задумчиво смотрит на тонкую тетрадь в синей обложке — в нее вписаны новейшие сочинения Полара. Поэт доверяет ее вкусу, она первый читатель и ценитель его творений, и, надо сказать, ценитель строгий.

Вот девочка запнулась на выражении «крылья ветра», обозначающем у Полара стремительную быстроту. Что ей помешало? Ведь это довольно распространенный поэтический образ.

В том-то и дело! Раньше, когда все передвигались только пешком или на лошадях, так вполне можно было говорить: крылья ветра. Люди того времени не могли представить себе ничего быстрее ветра. А теперь? Поезда, самолеты… Или телефон. Вон даже в одулейском сельсовете стоит аппарат: сними трубку, крутни ручку разок-другой — и уже Зилпилс. А радио? «Говорит Москва!» — и слышно во всех уголках земли!

Нет, пожалуй, устарели «крылья ветра»…

Нолд нашел сестру под ее любимой яблоней. Подбежал, запыхавшись:

— Уф! Мчался, как мотоцикл!.. Пошли в школу!

— А что там?

— Приехала новая пионервожатая. Ну! Вставай же!

Но Инта и не думала вставать:

— Не пойду… Бежать, глазеть на человека. Что она — слон? Некрасиво!

— Так она же сама хочет познакомиться с нами.

— С тобой и со мной? Кто тебе сказал?

— Ой, какая ты!.. Сама, сама она сказала, что надо бы познакомиться с ребятами постарше. Теперь довольна?

Нет, Инта не была довольна и теперь.

— Но она же не просила, чтобы ты позвал к ней именно меня?

Нолд сдвинул кустистые брови, точь-в-точь как во время недавних ссор.

— Говорят тебе, идем! А свою гордость спрячь вот сюда. — Он указал пальцем на кротовую нору. — И землицей сверху присыпь обязательно. А то найдут и удивляться станут: чья это такая большая?

Донял он все-таки сестрицу! Инта мигом вскочила на ноги.

— Значит, я гордячка, да? Значит, зазнайка?

— Уж и пошутить нельзя. — Нолд, не желая ссориться, миролюбиво взял ее за руку. — Пойдем, я тебя очень прошу.

В пути Инта спросила:

— Ну, а теперь без выдумок: кто же тебе все-таки про пионервожатую сказал?

— Лиените Леинь. Знаешь какая проворная! Уже полсвета обежала со своей новостью…

Когда Инта и Нолд пришли на школьный двор, там уже собралось немало ребят.

Вéлта Вáйнаг стояла у окна и смотрела, как на школьный двор один за другим подходят школьники.

В укоме комсомола не ахти как обрадовались ей, с виду такой несильной, пожалуй, даже хрупкой. «Знаешь ли ты, что от Зилпилса до Одулей тридцать километров? И сообщения никакого: на попутных и на своих двоих… А знаешь ли ты, что там за ребята? Сплошные переростки — в войну школа долго не работала… А еще, знаешь ли ты, как там опасно? Уж какую бедовую девицу мы послали туда прошлой зимой. И что думаешь — удрала!»

Велта слушала и улыбалась едва заметно. Эмму, с которой они рядом сидели в школе, тоже называли бедовой. Статная, сильная, голосистая, за словом в карман не полезет… Как-то в общежитие прибежала учительница: «Ой, девочки, у моей мамы сердечный приступ. Вот рецепт. Пожалуйста, поскорей в аптеку!»

А на улице гроза. Гром леденит душу: удар за ударом. И бедовая Эмма уткнулась лицом в подушку: «Не могу, не могу! Убьет меня, убьет!»

Вздохнула тогда Велта, накинула на плечи старенький плащик и попросила: «Дайте, пожалуйста, жестяную коробку какую-нибудь, рецепт положить, чтобы не размок»…

В укоме комсомола попугать попугали, но, увидев, что Велта Вайнаг не очень-то испугалась, возражать не стали: нельзя ведь школу и на этот год оставлять без пионервожатой. К тому же в укоме знали, что Велта из батрацкой семьи, хлебнула горя в детстве. У ее родителей ни кола ни двора, всю жизнь прожили по батрацким каморкам. И шестеро детей! Вот и ломай себе голову, чем наполнить шесть мисок хотя бы два раза в день. И какое счастье, если кто с шеи долой! Куда? Известно куда: в пастухи или — если еще повезет! — в няньки к чужим детям.

Но зато и живучи они, эти Вайнаги! Кто в школе, кто самоучкой — так и пробивались к знаниям, к свету. Двое младших учились здесь, в Зилпилсе; средние двое — в Риге, в профтехшколах; старший брат окончил курсы трактористов. Ну, а Велта — Велта твердо решила стать учительницей. Но поскольку в уезде не хватало пионервожатых, она, не задумываясь, попросилась в вожатые.

В уездном комитете комсомола ее напутствовали так: «Поезжай осмотрись до начала учебного года. Но потом — не хныкать!»

Вспомнив эти слова, Велта упрямо отбросила со лба светлые пряди волос. Смотря что такое хныкать! Во всяком случае, спокойной жизни вы от меня не дождетесь, товарищи из укома, подступлю, что называется, с ножом к горлу: помогите благоустроить пионерскую комнату; позаботьтесь о пионерском инвентаре; раздобудьте где хотите знамя, горн, барабан; приезжайте, навещайте, помогайте! Но если слово «хныкать» равносильно у вас понятию «улизнуть с работы», то нет, не будет этого! Я не бабочка, которая порхает с цветка на цветок. Где нужно работать, там и буду!

Хватит раздумывать! Пора спускаться во двор. Вон сколько уже ребят подошло. Вероятно, они и будут первыми пионерами.

Все смеялись и шутили; один только Нолд Думбрис стоял с озабоченным видом в стороне, у грядки с цветной капустой. Наконец он подошел к Велте:

— Я хотел попросить… Мне поговорить нужно…

— Вот придумал! — зашумели ребята. — Вожатая даже не передохнула с дороги, а он уже пристает со своими штучками!

Нолд вежливо, но твердо пояснил:

— Мы, лесовики, просим вожатую к себе на один только час. А потом вы, озерские, сможете беседовать с ней хоть до самого вечера.

Одулея делилась на две части: лесную и озерную. Если сердцем лесной части было Шершенище, то озерная получила свое название от небольшого Кританского озера, воды которого омывали здесь крестьянские земли. Между той и другой сторонами шло негласное соперничество, и если лесовики души не чаяли в своем Шершенище и слегка презирали озерских за то, что они лишены лесной красоты, то те, в свою очередь, чувствовали превосходство над лесовиками, лишенными возможности ежедневно купаться и удить рыбу.

И вот теперь, когда решительно все лесовики присоединились к просьбе Нолда Думбриса, озадаченные озерские не знали, что и делать: то ли злиться и спорить, то ли отнестись снисходительно к бедным лесовикам, которым кажется, что нет на свете ничего важнее какого-нибудь звериного следа или муравьиной кочки. Ничего, они, озерские, завтра покажут пионервожатой, какие щуки водятся в их озере, и тогда еще будет видно, чьей стороне она отдаст предпочтение…

Велта позволила себя уговорить, и лесовики торжественно повели ее на Кивитскую горку.

Была ли Велта Вайнаг поражена тем, что здесь услышала? Не очень. Ведь в Зилпилсе ее предупреждали. И она радовалась, что местные школьники, которые полушутя называли себя «почти пионерами», оказались такими смелыми и упорными.

Ребята терпеливо ждали, что посоветует новая вожатая. И очень удивились, когда Велта неожиданно потребовала от братьев Алвиков:

— Пращи выбросьте! Это я вам запрещаю строго-настрого. Знаете, какие бывают несчастные случаи.

Все грудью встали на защиту братьев. У кого угодно могут быть несчастные случаи, но не у Алвиков. Они же такие серьезные парни! Потом, конечно, можно и запретить, но теперь, пока бандиты не пойманы… Нет, нет, братьям с их грозным оружием нужно непременно оставаться на посту.

Велта не знала, что сказать: ребята были так уверены в своей правоте. И это у них не игра, нет!

Не выдержав томительной паузы, Лиените прошептала:

— Но мы же все-таки правильно действовали?

Велта ответила так же тихо:

— В общем, да. Но, понимаете… У вас и у меня тоже просто не хватит сил, чтобы справиться с такими хищниками… Сегодня в сарае у Гауэров будет собрание хуторян. Приедут товарищи из волисполкома, может быть, из города…

Ребята переглянулись; Инта озадаченно потерла лоб.

— А если из сельсовета приедет Приедайс?

— И что? — спросила Велта.

— Говорят, он такой маленький и слабый, что свободно может утонуть в рюмке водки…

Нолд придвинулся к вожатой вплотную.

— Пожалуйста, не говорите об этом деле ни с кем — только с парторгом!

— Другим ты не доверяешь?

Нолд ответил не сразу; ему хотелось сказать что-то очень убедительное, и нужно было хорошенько подумать.

— Знаете, у нас Полар любит читать пьесы. Недавно он мне тоже дал одну — «Победители». Очень интересная пьеса! Там у одного генерала жена. Старая коммунистка, врач, майор. Но, когда к нему приходят другие генералы поговорить о боевых делах, он даже свою жену просит выйти из кабинета. А ведь он ей доверяет!

Велта удивилась: до чего же логично говорит паренек!

— Хорошо, я согласна: только парторгу! Если же его не будет, завтра поеду к нему сама.

Велта собралась уходить. Затянув потуже платочек, оглянулась.

— Сколько же вас? Один, два три… восемь.

— Как так — восемь? — Лиените уже не сиделось на месте — она вьюном крутилась вокруг Велты. — Нас девятеро. Кого же недостает… Байбы! Куда же она девалась?

— Вероятно, скот пасет, — подумал вслух Гирт Боят.

— Нет, не пасет, — сразу отозвался Янка Силис. — В поле с их скотом старушка крестная.

— Забралась, наверное, в какой-нибудь овраг и читает себе!

Трудно было понять, хвалит Лиените Байбу за это или порицает.

Пионервожатая стала прощаться. Неожиданно Лиените заглянула ей в глаза.

— А вы не удерете?

Велта даже растерялась:

— Куда, почему?

— Непонятно?.. Ну, испугаетесь… Скажете, а ну ее, Одулею, со всеми этими лесными бандитами!.. Вот смотрите, вы только чуть-чуть повыше меня.

— Давай тогда убежим вместе.

— Нет, мне никак! У меня же тут вся родня.

— Тогда и мне никак. У меня тут тоже вся родня. На одной только Кивитской горке сразу восьмеро!

В то время как на Кивитской горке имя Мада было произнесено по меньшей мере раз пятьдесят, перед самим парнем, обдав его горячей пеной, снова вскипел дьявольский котел.

Скрутулиха давно уже поклялась, что домик Лапиней для нее все равно что разбойничье логово, от которого дорога ведет прямо в пекло. Никогда в жизни нога ее не ступит на эту проклятую богом землю, и единственное, что она себе позволит, так только плюнуть в сторону Лапиней.

Но в лихой час взял да испортился сепаратор для молока. Кое-что соображал и Том — постучать молоточком, подкрутить гайку. Но тут его малое умение не помогло: сколько он ни пыхтел над сепаратором, из обеих трубок продолжало струиться одно молоко. А ведь какая добропорядочная хозяйка допустит пропажу сливок!

Так как вблизи был один только мастер, то пришлось Скрутулихе поступиться своими клятвами. Повязав голову толстым шерстяным платком и заботливо укутав в мешки сепаратор, как больное дитя, гордая Дарта завернула на телеге к Лапиням. Могла ли она знать, что ее там ждет…

Позднее Скрутулиха так изобразила перед своими домашними это неприятнейшее происшествие. У Лапиней ее чуть было удар не хватил. Руки и ноги уже стали неметь. Лишь в последнюю секунду она опомнилась и взмолилась: «О господи, спаси меня, старую рабу твою!» И тогда он, великий и милосердный бог, возвратил жизнь ее рукам и ногам, а заодно вернул на место и очи, которые уже было выскочили из глазниц.

Да, женщина с более слабым характером наверняка отдала бы богу душу. Надо же пережить такое: только Дарта Скрутул въезжает к Лапиням, как сразу ей на глаза попадается — кто бы вы думали? Покойник Мад!

Прошло всего лишь немного дней, а как дьявол преобразил Мада: надел на парня фиолетовую майку, длинные серые штаны, на ноги напялил черные ботинки, на голову нахлобучил солдатскую фуражку. С лица Мада исчезли синие пятна: вместо них расцвели веснушки, — и как она только признала этого выродка!

Когда миновал первый смертельный испуг, что оставалось делать хозяйке? Да то, что сделали бы на ее месте все, почитающие бога, а не дьявола: насупила грозно брови, сжала кулаки и двинулась прямо на Мада. А он, как увидел хозяйку, сразу задрожал, зашатался, схватился за козлы, выпустив из рук пилу — парень как раз был занят распиловкой дров.

А хозяйка в эту минуту почувствовала себя сказочной героиней, попавшей в пещеру к чудовищным драконам. Только вот самих драконов не видать… Тем лучше!

Соскочив с телеги, Скрутулиха цепко ухватила паренька за плечо. На лице у того отразился ужас. Скрутулиха прорычала что-то непонятное ей самой и поволокла к телеге разом обмякшего Мада. Еще минута, одна коротенькая минутка, и хозяйка со своей добычей покатила бы так, что пыль столбом…

Но все погибло из-за непредвиденных обстоятельств. Заговаривая Мада, отгоняя от бедного мальчика одолевшую его нечистую силу, Скрутулиха забыла о мощи своей луженой глотки, и из нее вырвались такие громкие звуки, что их не могла не услышать старуха, мать главного дракона; самого его, очевидно, дома не было.

Дальше события развивались трагически. Старуха выскочила во двор и, быстро уяснив обстановку, схватила коромысло и пошла на незваную гостью.

— Ах ты, кулацкая ведьма! — Она съездила коромыслом Скрутулиху по плечам. — Сейчас же верни парня!..

Так нечистая сила восторжествовала. У Скрутулихи теперь уже не глаза грозили выскочить из орбит, а само сердце рванулось вон из груди. Она так хлестала коня, что телега понеслась вскачь по ямам и кочкам, сепаратор выкатился из мешков и разбился окончательно…

При въезде в собственный двор Скрутулиха в звериной злобе, скрежеща зубами, пустила коня напрямик, через цветочные клумбы, сломала куст жасмина. Затем, оставив вконец загнанного коня, бросилась к колодцу. Сопя и кряхтя, вытащила ведро с водой и завопила:

— Ульрих!.. Ульрих!..

Заспанный парень, зевая, выполз из дома. Схватив за шиворот, мать с силой пригнула его к ведру, как теленка:

— Пей!

Ульрих помертвел. Все домашние знали, что на милую мамочку время от времени находят припадки черного безумия. В злой час умопомрачения она может совершить самые дикие вещи: изрезать ножом подушку, а пух пустить по ветру, разбить стенное зеркало, выбросить в окно посуду; может прибить самого сильного. В такое время с ней шутки плохи. Лучше всего подчиниться без разговоров, а потом улизнуть потихонечку.

— Ну!..

Ульрих пил через силу, однако мать по-прежнему бушевала:

— Чего сосешь, как комар? Пей, сказано!.. «Смердит, смердит»! Мерзкие твари, откуда такие взялись! Из-за вас только коня зря мучила, гоняла за водой к соседям…

Чем громче вопила Скрутулиха, тем острее ее опаляла злоба. Заскочив в дом, она выволокла во двор Айну и самого Тома:

— Пейте, пока не лопнете!

И без жалости совала их головы в воду.

Под вечер Инта, собрав букет цветов, подкралась к задумавшемуся над чем-то Нолду и, весело смеясь, набросила ему на голову венок из одуванчиков.

— Хватит тебе размышлять в одиночку, мудрец! Бежим лучше к Леиням, там скоро начнутся всякие игры.

— Не могу. Некогда мне.

— Подумаешь, какой занятой! О дяде Петере можешь больше не беспокоиться, вожатая сама договорится обо всем со взрослыми. — Инта выпрямилась, протянула руки по швам. — Полковник Нолд Думбрис, вы уволены в отставку… А ведь тебе, наверное, жаль, что дело так и не дошло до рукопашной, а, признайся?

Брат в ответ пробормотал что-то непонятное: то ли «жаль», то ли «отстань».

Инта убежала, и Нолд в одиночестве продолжал прясть длинную нить размышлений. Он, в отличие от сестры, считал, что ничего не изменилось: вожатая еще только собирается сообщить товарищу Иокуму об опасности, угрожающей дяде Петеру, следовательно, пока за него в ответе «Одулейские ребята».

Сегодня общее собрание граждан начнется в восемь вечера. Поздновато, наверное, потому что ожидают кого-нибудь из города. Собрание назначено на озерной стороне, в просторном сарае Гауэров. По большаку уже протопали один за другими несколько соседей. Отец Нолда тоже стал обуваться — до Гауэров неблизко.

Паренька давила смутная тревога. Дядя Петер вернется домой в темноте; раньше полуночи такое большое собрание никак не кончится. Про мост Нолд знает все; на мосту у тех ничего не получится. А если они задумают подложить мину еще где-нибудь?..

Смотри-ка: куда конь с копытом, туда и рак с клешней! По большаку в сторону озера шагали трое Скрутулов — сам, сама и Ульрих. Трое? Непонятно! В Одулее на всякого рода собраниях из каждой семьи обычно присутствует один, редко двое. А тут Скрутулы сразу втроем!

Раз так, стал себя успокаивать Нолд, то опасаться нечего. Дома у Скрутулов осталась одна Айна. Какой бы гадиной она ни была, но напасть или даже организовать нападение — нет, это ей не под силу! Ясное дело, ее оставили охранять усадьбу.

Однако сколько Нолд ни уговаривал себя, тревога не только не проходила, а, наоборот, даже усилилась… Странно, очень странно: все взрослые из одной семьи, причем такие, которым совсем нет дела до забот мелких землевладельцев, ни с того ни с сего заинтересовались собранием, где пойдет речь именно об этих заботах!

И вдруг Нолда осенило. Если ночью с дядей Петером случится несчастье, Скрутулов ни в чем нельзя будет обвинить. Они были на собрании, вместе с другими пошли домой; все их видели, любой может подтвердить. Они даже слезу пустят по поводу несчастья: ах, ах, что за изверги бродят еще по свету!

Нолд, взволнованный своим открытием, лежал, покусывая губы, между огуречными грядками. На дворе уже чернели вечерние тени. Сегодня опасность придвинулась к дяде Петеру вплотную. Что делать, куда бежать, с кем посоветоваться?

В эту минуту за сараем кто-то тихо свистнул. Парнишка бросился за угол и столкнулся с Байбой.

Байба выглядела очень усталой и тоже взволнованной. Не проронив ни слова, она потащила Нолда подальше от построек, заставила присесть в высокой траве возле озимых и сама села рядом.

— Я сегодня раскрыла тайну следов. Ну, тех, знаешь…

Нолд рот открыл от изумления:

— Ты?!

— Тише!.. Утром, чуть посветлело, я заметила, что в Шершенище крадется Айна Скрутул…

— Как же ты там оказалась, возле Скрутулов?

— Я дежурила.

— Как?! Сама? И никому ничего не сказала? — Нолд был просто ошеломлен.

— А что говорить? Вам, мальчишкам, своих дежурств вот так хватает.

— Да уж, достается, — признал Нолд.

— Я и подумала: попробую сама. И начала со Скрутулов. Почему-то решила, что они, особенно эта воображала Айна, смогут навести на след. Пришлось несколько дней раньше вставать и позже ложиться. Я так рассчитала: если что и будет, то либо на рассвете, либо поздно вечером.

— И здорово рассчитала! — Нолд не мог скрыть своего восхищения. — Но ведь поля Скрутулов за минуту не обегаешь, — пришло ему в голову. — Пока ты дежуришь на одном конце, они свободно могут сделать, что хотят, на другом.

— А я выпросила у дяди Лапиня его «машину»…

Нолд покраснел:

— Разыгрываешь! Уговорились вместе с дядей Петером меня на пушку поймать? Не выйдет! Нет такой машины на свете!

— Нет? А вот!

Байба вытащила из своей пастушьей торбочки довольно объемистый предмет, бережно завернутый в платочек.

— Так это же полевой бинокль! — воскликнул Нолд. — Вот так штука! А я-то считал — какая-то выдуманная машина. Дай посмотреть!

Он схватил бинокль обеими руками, явно не намереваясь его отдавать.

— Потерпи немного, — сказала Байба, не повышая голоса. — Неужели тебе не интересно узнать про следы?

И парнишка, устыдившись, тотчас же вернул ей бинокль.

— Значит, Айна идет, я тихонечко за ней. Вошла она по тропинке в лес, там, под корни ели, спрятала письмецо — и сразу обратно. Я письмо вытащила, переписала…

— Ну? Ну? — торопил Нолд в нетерпении.

— Опять положила под ель, отыскала в кустах удобное местечко и затаилась там. Решила: никуда не пойду, пока не дождусь того, кто придет за письмом.

— А если бы не дождалась? Ждала бы целые сутки — и никого?

— Осталась бы на вторые.

— Без хлеба? Без воды?

— Ну, немного еды у меня с собой было… И потом, я не понимаю! — Байба стала сердиться. — Тут борьба не на жизнь, а на смерть, а я должна, по-твоему, уйти с пустыми руками? Только из-за того, что захотелось есть?.. Но мне уже в первый день повезло. Просидела-то я долго, с самого утра… И вдруг у меня за спиной затрещали сучья. Едет верхом! Съежилась в комок — а ну если увидит!.. Оставляет коня в гуще, а сам прокрадывается к ели — у них там вроде как почтовый ящик. Вытащил листочек, прочитал и тотчас же ходу… На, здесь слово в слово.

Нолд стал читать:

«Сегодня, в воскресенье, на озерной стороне, у Гауэров, будет собрание. Все вернутся поздно, в полночь. Приедет какой-то большевик, будет разводить агитацию. Самое время пустить на воздух хромого дьявола. Езжай на велосипеде (на коне слишком много шума) и устрой ему бесплатный полет. Угрозы не помогают, больше ждать нельзя».

Никакой подписи, разумеется, не было.

Значит, бандит явится! Значит, нельзя терять ни минуты! Надо действовать, и как можно быстрее.

Когда ужалит пчела — болит? Болит. А шершень? Еще сильнее! А если ножом рассечь палец? О, тогда до потолка подскочишь!

Но отчаяние тоже, как и боль, имеет много ступеней. Нолд прошел все — от первой до последней. У него одеревенели руки, першило в горле, стучало в ушах… Что делать? Что делать?

Байба смертельно устала за день; она еле втащилась в сарай и сразу заснула. Инта как умчалась на игры, так и пропала. Из домашних мог бы помочь отец, но он уже отправился на озерную сторону.

К кому же побежать за помощью? Как назло, ребята неизвестно где, а взрослые, кто посильнее, тоже все на собрании.

Туда бежать? Далеко! Пока добежишь, бандита и след простынет. А его надо обязательно взять. Не вспугнуть, не прогнать — взять! Вряд ли еще раз представится такой удобный случай.

Нолд прижался к березке на краю выгона. Белая шелковистая кора приятно холодила разгоряченную щеку. Хоть бы Инта скорей приходила! Вдвоем уже что-то можно предпринять. Но она все не идет и не идет. А тем временем смеркается все больше…

Рядом протарахтела повозка. Щелкнул кнут, рассек со свистом воздух.

— Тпру!

Нолд, вытаращив глаза, уставился на возницу.

— Ослеп, что ли? Родного брата родной матери не признаешь?

Час от часу не легче! Прибыл неожиданный гость — крестный Криш Цинит. Он так редко бывает у них, в иной год совсем не показывается. И угораздило его именно теперь, в эту минуту!

— Что ж ты, Нолд, такой негостеприимный? Словно не дядя в гости приехал, а сборщик налогов… Вообще-то я больше не к вам, а к соседу.

— К какому соседу? — спросил Нолд скорее из приличия, чем из подлинного интереса.

— Да вот познакомился тут недавно с Петером Лапинем, знаешь такого? Ершистый мужик, не все душе мило, что он говорит. Но головастый, ей-богу, головастый! Так вот, захотелось поспорить с ним обо всем на свете, начиная с сотворения мира, — спорить так спорить, чего уж мелочиться! Но, понимаешь, не повезло мне. Дома со старухой своей поругался: отпускать не хотела. Сюда приехал — Лапинь, оказывается, на собрание какое-то отбыть изволил. Глянь, и темнеть начинает. Дай, думаю, переночую у родственничков, что ли. И опять не везет: племянничек кислый-прекислый…

У Нолда голова шла кругом. Что делать? Может, сказать дяде Кришу? Он ведь еще в той войне воевал…

Решившись, он спросил:

— Крестный, как по-твоему, дядя Лапинь — человек стоящий?

— О да!

— Думаешь?

Криш даже обиделся.

— Не такой уж я чурбан, чтобы не отличить честного мужика от навозного жука.

Эти его слова решили все.

— Послушай, крестный…

Да, не удалось Кришу Циниту отсидеться в своем улиточном домике! Как он ни старался держаться в стороне, а жизнь снова взяла да и втянула его в свой круговорот.

Ночь была теплой, но темной. Лунный рог покажется только после полуночи — к часу, ко второму. Все дороги как вымершие: идет собрание, там кипят страсти.

Темно, тихо; лишь изредка послышатся лесные шепоты. И вот на большаке появился велосипедист. Он ехал медленно и бесшумно, словно привидение. На повороте притормозил, внимательно осмотрелся и направил свой велосипед на дорогу к Лапиням.

Незнакомец ничем не рисковал. В записке было точно указано: вся Одулея будет находиться в сарае Гауэров, по крайней мере, до полуночи.

У канавы незнакомец соскочил с велосипеда, что-то снял с багажника и склонился над мостиком; вскоре все было готово.

Ночное привидение понемногу осмелело. Самое главное уже сделано, опасности никакой. И бандит вытащил папироску, чиркнул, не таясь, спичкой.

Но тут спокойный ход событий внезапно прервался.

Бывает же такое: какой-то жучок или муравей вполз Витауту Алвику в самую ноздрю. Тот не удержался, чихнул. Храбрец на мостике, бросив папиросу, тотчас же вскочил на велосипед и хотел задать стрекача.

Но было уже поздно.

Выскочив из засады, Витаут метнул свой снаряд. Он попал точно в цель. Камень хватил бандита так, что тот пошатнулся. Однако опасность придала ему силы, и он что было мочи нажал на педали. В спину угодил еще камень, еще…

Бандит продолжал мчаться вперед. Но вдруг перелетел через руль и головой врезался прямо в кучу гравия.

Все правильно! Беглец налетел на веревку, которую, предвидя всякие неожиданности, ребята протянули через дорогу.

Из темноты понеслись крики:

— Сдавайся!

— Не уйдешь!

Шатаясь, бандит стал подниматься с земли… Небольшая собачонка беззвучно вцепилась ему в бедро. Раздались проклятия, а затем прогремел выстрел из пистолета.

Собачонка, отчаянно взвизгнув, отпустила преступника. Но тому легче не стало — в тот же миг на него навалился сильный мужчина. Это был Криш Цинит. Натруженными пальцами он схватил незнакомца прямо за горло.

Бандит выронил пистолет. Со всех сторон на него наскочили маленькие подвижные фигурки. Кто схватил за руки, кто за ноги. Какой-то парнишка угрожающе размахивал вилами:

— Тихо! А не то… Мы такие!..

Незнакомец сдался и позволил себя связать. А что было еще делать? Он шевельнуться не мог.

Собрание в сарае Гауэров шло полным ходом, когда туда, возбужденно блестя глазами, вбежала девочка.

— Дядя Петер! — громко, так, что всем стало слышно, шепнула она с порога.

Петер Лапинь недовольно посмотрел в ее сторону:

— Позже, Инта, позже!..

Но девочка не унималась:

— Дядя Петер!

— Некогда мне, не видишь? — Ему было неловко перед собравшимися, и оттого он говорил сердитым тоном. — Ну, чего тебе, чего?

…Часа через два в доме Скрутулов царила паника. Скрутулиха торопила мужа, почти выталкивала его:

— В лес, Том! В лес, тебе говорят!

— Нечего мне там делать, — ворчал старик. — Кто меня, честного человека, тронет?

— Большевики проклятые, вот кто! Так они и поверили твоей честности! Этот Кюзул выдаст тебя со всеми потрохами.

— А с чего ему меня выдавать? — вдруг ощетинился старик. — Ты с ним вела все дела, ты и собирайся в лес. Карга старая! Ненасытная утроба! Все из-за тебя!

— Нет, из-за тебя!..

При ссоре присутствовала одна Айна — Ульрих выскользнул в погреб подкрепиться пивом. Не понимая серьезности положения, она заявила родителям, гордо вскинув голову:

— Вам нечего беспокоиться! Да, Кюзул попал в ловушку. Но все равно, он благородный рыцарь, он никого не выдаст, можете быть уверены.

Эти слова Айны лишь подлили масла в огонь. Отец и мать дружно накинулись на нее:

— Рыцарь?! Жулик с прогнившими мозгами — вот кто такой твой Кюзул! Мать родную продаст, не то что нас!

Дарта перешла от угроз и проклятий к мольбам:

— Придется уж тебе, муженек, на себя все принять, если что случится плохое. Ты же все-таки мужчина, глава дома. Терпеть тебе недолго, с годик–другой. А там, бог даст, власть переменится, и ты снова предстанешь перед миром, да еще как: герой!

— Ишь чего захотела! Нет уж, иди сама в героини!

Даже в свой последний час Скрутулы, потеряв от страха и злобы человеческое подобие, кусали и терзали друг друга, как пауки в банке. Они все еще считали, что смогут где-то спрятаться, куда-то скрыться… Напрасные надежды. До прибытия работников милиции их дом был взят под наблюдение — никому не выбраться!

В последующие дни всюду только и говорили об «Одулейских ребятах». Но сами они оказались настолько скромными, что со всех ног удирали от мамаши Понтаг, которая, переваливаясь с боку на бок, бежала вслед за ними и уговаривала:

— Куда вы, куда, миленькие? Остановитесь! Да я прославлю ваши достойные имена на юг до самой Литвы, а на север до Даугавы…

Последуем же и мы их примеру и тоже, особо не расписывая заслуг ребят, из скромности опустим здесь занавес. Ведь все свои добрые дела они совершали не ради многословных похвал, а как подсказало им сердце.

…Петер Лапинь, улыбаясь, хлопнул Нолда по плечу:

— Ну, молодой человек, чем я могу вас отблагодарить?

Нолд выглядел почти грустным, словно ему было жаль безвозвратно ушедших и уже ненужных теперь бессонных ночей.

— Дядя Петер, если набежит свободный часок, пожалуйста, выточите для нас шахматные фигурки.

И добавил чуть встревоженно:

— И еще одно: не говорите никому, что через Кривое болотце налажена переправа, ладно? У меня есть план…

Явился фотограф. Пришлось ему изрядно попотеть, прежде чем удалось рассадить эту необычную группу: шестерых горластых пареньков, трех смешливых девочек, дядю Петера, дядю Криша, парторга товарища Иокума, Мада, Велту Вайнаг. Да еще, вдобавок ко всему, черного Морица.

Правда, Мориц был, пожалуй, самым смирным из всех — где уж тут скакать и прыгать, когда ранена и перевязана передняя лапа!

Когда все наконец расселись, началась процедура умиротворения. Пришлось фотографу прикрикнуть на кое-кого из ребят. Досталось и Лиените Леинь, и Янке Силису, и Гирту Бояту, который и здесь завел свое: «Спокойнее нас, Боятов…»

Но вот утихомирились и они. Фотограф, вытирая носовым платком потный лоб, поспешил к своему аппарату.

— Поверните ко мне лица!.. Все, все! Товарищ парторг, и вы тоже! — Фотограф был в отчаянии. — Ну, нельзя же так, товарищ парторг!

Но Иокум как завороженный не отводил глаз от Мада — единственного робкого человечка в этой шумной компании. Все остальные поддержали фотографа:

— Дядя Иокум! Пожалуйста, повнимательнее. У нас сегодня еще много дел!

Тот, однако, ничего не слышал и не видел. Смотрел широко раскрытыми глазами, не двигаясь, словно окаменевший, на одного только Мада. И вдруг как закричит:

— Линард!..

Теперь вздрогнул и Мад. Давно уже не слышал он своего прежнего имени, которое Скрутулы велели ему забыть. Его бледное лицо еще больше побледнело, но затем стало постепенно розоветь, как небосклон на рассвете.

— Отец!

И они кинулись друг другу в объятия…

Тут из усадьбы Скрутулов вернулся лейтенант, который участвовал в раскопке гроба.

— Что в том гробу? Бомбы? Мины? — градом посыпались на него вопросы.

— Бомбы? — переспросил лейтенант. — Было там немного патронов, на самом дне.

— А что еще?

— Еще что? Расчески, одеколон, пудра, зонты… — Лейтенант усмехнулся, глядя на недоумевающие лица. — Да, да! Недавно в Бауске сообщники лесных бандитов ограбили склад. Так вот гроб доверху набит галантерейной всячиной. И судить будем ваших знатных и гордых богатеев, помимо всего прочего, еще и за укрывательство краденого…

Лишь спустя час вспотевший до пятен на рубашке фотограф снова стал отдавать свои команды: «Внимание!.. Раз, два…»

И опять он пришел в отчаяние:

— Эй, вы… которая длинноногая! Разве это улыбка? Вместо вашего лица получаются одни зубы. Понимаете: одни только зубы, от уха до уха!

Инта прыснула.

— Сейчас, сейчас! Просто мне пришло в голову… Как же так? Месяц уже кончается, а никто даже не вспомнил, что в июне у меня день рождения! И я сама тоже…

Больше никаких помех не было, и фотограф наконец смог беспрепятственно завершить свое важное дело.