Тайна на шестерых

БАНДИТЫ УГРОЖАЮТ ПЕТЕРУ ЛАПИНЮ

Благодаря наделенной Советской властью земле, Думбрисы выпрямили спину. Жить стало легче, и отец без ворчания отсчитывал мелочь на газеты и журналы. А Нолд на почту теперь спешил, как в гости; куда чаще и охотнее Инты.

Нельзя ли укоротить путь до Лоцинской почты? Сильно мешало извилистое болото — его прозвали Кривым — длиной с добрый километр, узкое, вытянутое, как змеиный язык, коварное и опасное. Когда-то давно тут было озеро, и до сих пор о нем в народе, как угольки, тлели всякие были и небылицы. Косари обкашивали оба его берега, но заходить вглубь, а тем более перебираться через него никто не решался. Ближе к середине Кривое болото было зыбким и топким, летом разве один только заяц мог без особого риска скакать через гнилые «чертовы бельма», подернутые мутно-коричневой пеленой.

А вот Нолд решил твердо: «Я переберусь через Кривое болото!» Понятно, другим он не сказал об этом ни слова — засмеют, если не получится. Мол, хвалился петушок: всем наседкам на зависть высижу орла!

Он долго присматривался к болоту, отыскивая наиболее подходящее место. Наконец рассчитал: вот от этой толстой черемухи до лозняка вполне можно соорудить проход длиной всего в три-четыре метра.

Нолд сначала испробовал камни: натаскал и перебросал их целую кучу. Но они проваливались в темно-ржавую жижу и исчезали бесследно. Тогда парнишка махнул на камни рукой и решил использовать другой строительный материал — сучковатые колья. Но и колья проходили в ил, как нож в мягкое масло. «Бездонная бочка какая-то!» — думал Нолд с досадой. И тут же загорелся новой идеей: раз бочка без дна, значит, надо его вставить.

Целых два дня Нолд и в свирель не дул, и читать не читал — все соображал да прикидывал. И наконец сообщил, ликуя, своим свиньям и овцам:

— А я все-таки достану дно у Кривого болота!

Вот что он надумал. Нужно на толстые концы жердей прибить дощечки, вроде крестовин к новогодним елкам. Тогда жерди, хоть и увязнут в иле, а все же в конце концов задержатся. Как ни жидок ил, однако не то что вода. Есть в нем и корешки трав, и мох, и сучки, и комочки торфа…

Теория была тут же проверена на практике… Ура, получается! Теперь осторожно, терпеливо натыкать побольше жердей, и по ним можно смело переходить на другую сторону: не напрасно Нолд выбирал жерди с крепкими сучьями, они под ногой не треснут.

Работа предстояла нелегкая. Первые жердины надо было крепко-накрепко привязать бечевкой к толстой черемухе, а остальные скрепить между собой лозовыми перевязями. Совершенно сухим перейти, конечно, вряд ли удастся, ноги будут мокры по щиколотку. И все-таки Нолд станет первым, кто переберется через это гадкое болото, — летом все обходят его стороной.

Вдруг парнишка вздрогнул: позади него, у елочки, кто-то громко и весело хохотал.

Это был Петер Лапинь — хозяин Идали, сестриной любимицы. Нолд почему-то считал, что их сосед-инвалид обязательно должен быть мрачным и холодным, как ноябрьская ночь. Но вот теперь тот от души смеялся, да так еще, что кончики черных усов дрожали, а деревянная нога глубоко ушла в корни багульника.

— Молодец! Лейтенантом будешь, капитаном, а может, и маршалом! Гляжу на тебя вот уже сколько дней — и радуюсь не нарадуюсь.

— Это вы шутите! — У Нолда кровь прилила к лицу. — Не могли вы меня видеть.

— Ошибаешься, дружок! — Дядя Петер с трудом вытащил увязшую ногу. — Все видел, с первого же дня.

У Нолда невольно вырвалось, совсем как у дедушки:

— Не люблю, когда люди хвастают…

— Мне и самому пустобрехи не по нутру. Но тут уж ты не спорь, если не хочешь попасть впросак. Говорю, видел, значит, видел. Откуда ты знаешь, может, у меня такая машина есть?..

— Какие у нас, в Одулее, машины! Швейные да молотилки!

Нолд нарочно прикидывался простачком. Не лезьте же с расспросами; захочет — сам скажет.

Однако и Лапинь умел беречь слова. Присев на кочку, он поинтересовался:

— Скажи, для чего тебе все это потребовалось?

Мальчик посмотрел на него исподлобья:

— Усядусь на жердь и буду удить. В такой трясине уж что-нибудь выужу.

— Что, дружок, обиделся? Ну, не сердись, не сердись! Может, я тебе сгожусь? Как-никак старый солдат.

Вот это уже мужской разговор! Нолд прямо-таки расцвел.

— Понимаете, я часто хожу в Лоцину за почтой; если напрямик, через Кривое, будет куда ближе.

— Здорово придумано! Что ж, давай тогда уговоримся: я тебе помогу, а ты мне. Идет?

— Идет! — Нолд пожал протянутую руку. — С вами можно, вы не кулак.

— А с кулаками нельзя?

— Отец говорит: на болоте хлеба не сей, с кулаком дела не имей.

Лапинь рассмеялся, обнял паренька за плечи.

— Хитер мужик!.. Ну ладно, тебя, верно, не убудет, если иногда и мне газеты поднесешь?.. Видишь вот, с ногой у меня нелады!

— И все? — удивился Нолд.

— Сам ведь сказал: не кулак я…

Хоть дядя Петер и пострадал на войне, однако силенка у него еще водилась. Он натаскал изрядное число добрых жердин, а потом приволок и крепкую пеньковую веревку. Посоветовал Нолду привязать ее на одной стороне к черемухе, на другой — к лозняку. Держись себе за веревку, как за перила, и перебирайся, ничего не боясь, через болото!

Дружба возникла быстро, но чуть было так же быстро и не расстроилась.

Лапини в Одулее поселились только в прошлом году. У них был небольшой домик и крошечный хлев, в котором могло ютиться только такое кроткое создание, как Идаля. Корова с другим характером давно бы разнесла ветхие косяки.

В самом домике один угол занят рабочим инструментом: пилы, рубанки, стамески, щипцы, напильники, молотки… У окна примостился токарный станок. Это был чудесный мир; тут даже самый заядлый бездельник не смог бы остаться равнодушным, а про Нолда и говорить нечего! У него так и чесались руки: вот бы испытать в деле все это богатство, хоть раз нажать бы ногой педаль токарного станка! Но дядя Лапинь, приняв у него газеты и пробормотав довольно равнодушно «спасибо», тотчас же отвернулся: мол, сматывай поскорее удочки.

Он, конечно, так не сказал, но и без слов все было ясно.

И парнишку разобрала такая злость, что хоть беги к Кривому болоту и ломай все эти чужие жердины. Раз ты такой — без тебя обойдемся, без твоих жердин и веревки!

Все же, взяв себя в руки, Нолд решил сначала поговорить с кем-нибудь, разузнать все про соседа.

Но с кем, как не с дедушкой? И, дождавшись удобного момента, Нолд молча потянул старика за рукав.

Они зашли за клеть и присели у канавки.

— Сколько Лапинь платит, что мы пасем его Идалю и овец?

— За такую послушную коровушку, как Идаля, нам самим следовало бы приплачивать, чтобы другим пасти не отдал.

— Тебе все шуточки! А вот Скрутулам хоть золотую корову на пастбище отдай — все равно гони монету!

Старик долго разжигал свою трубку.

— Брось ногами болтать, привыкнешь, начнешь еще при гостях дрыгать, а это нисколько не лучше, чем язык высовывать… Да, верно, Лапини нам ни копейки не платят.

Нолд прибрал ноги, зато сердито нахмурил брови.

— Петер Лапинь — с берегов реки Мемеле, — продолжал дедушка. — Всю жизнь на других спину гнул, что заработает, то и съест. Когда в сороковом буржуев скинули, его первого в Совет. Ох и взялся он рьяно, всем сразу помочь хотел. Но вот напали гитлеровцы — жене его пуля, дочке пуля. Да еще жене, говорят, бедной, руки-ноги перед смертью переломали. Э, не буду рассказывать, еще приснятся страшные сны…

— Мне?

— И тебе, и мне… Сиди спокойно, кому сказано!.. А вернулся Петер без ноги из госпиталя — одну только мать-старушку и разыскал в нашем уезде. Ну и остался здесь, подальше от тех горестных могил…

Дед замолчал; положил на заскорузлую ладонь божью коровку, полюбовался ею.

— Наша бабушка хоть и глуховата, но не свихнулась она, не думай, нет. Как-то раз подсмотрела, что у Лапиня овцы на привязи у колышка да и для Идали пастбище с лоскуток. Вот она возьми и скажи: давайте заберем всю их скотину к себе на пастьбу… Но с чего это ты вдруг расспрашивать стал, а, парень?

— Просто… — Нолд смутился. — Спросишь у тебя, как дерево или там трава зовется, — это пожалуйста. А человеком поинтересуешься — тут уж сразу: «С чего это ты?»

— Смотри не вздумай его обижать! — Старик говорил непривычно строго. — И не приставай! Увидишь, поздоровайся вежливо, и ничего больше. Тошно у человека на душе — понимать надо…

Рассказ дедушки взволновал Нолда. Выгнав в поле свое небольшое стадо, он прилег среди желтеющих лютиков и, заложив под голову руки, обдумывал только что услышанное. И тут заметил, что один ягненок — вот пострел! — забрался в клевер через дыру в ограде. Парнишка вскочил, хотел уже бежать к нарушителю порядка, но, сделав шаг, вдруг остановился:

— Ах да, ты же лапиньский! Ладно уж, сорви, сорви что-нибудь повкуснее…

На Лоцинской почте прилавок, как в магазине. В данную минуту на него навалился всей грудью Том Скрутул. Злыми глазами наблюдал он за начальником почты — тетей Даце, которая, раскладывая перед Нолдом газеты и журналы, тянула певучим голоском:

— Петеру Лапиню — «Циня»[8], «Падомью Яунатне»[9], «Большевик Советской Латвии», «Правда»…

Волостные кумушки судачили, будто вымуштровала Скрутулиха своего мужа, бывшего одулейского «туза», как нужно вести себя на людях, — в первую очередь, держать язык за зубами, в крайнем случае, лишь «да» или «нет». Однако Скрутул, как видно, был нынче под хмельком. Теребя бородку и гримасничая, он гнусавил:

— Ишь сколько денег швыряет на всякую чепухистику! Заглянул бы лучше в молитвенник: «Не за горами конец мой…», голодранец несчастный!

У Нолда руки сами собой сжались в кулаки. Чтобы гнев не вырвался наружу, он презрительно повернулся к Скрутулу спиной, подчеркнуто сердечно попрощался с начальницей почты: «До свидания, тетя Даце!»

Да, Нолда в школе и дома всегда учат быть вежливым со старшими. Но тут уж — извините! Вредный Скрутул никогда не дождется от него вежливых слов.

Дядя Петер сегодня встретил своего юного почтальона веселым вопросом:

— Как, инженер, мост еще держится?

— А что мосту сделается! Шапку-то я несу в руках — все ему полегче, — обрадованный Нолд ответил шуткой.

— Ха-ха-ха!.. Ну, а другим показал?

— Другим? Нет, нет! — решительно заявил парнишка. — Другим нельзя!

Лапиню это не понравилось.

— Вот не ожидал, что ты такой… такой единоличник.

Нолд покраснел:

— Да нет же! Совсем другое…

— А что — секрет?

— Болтают тут… Вроде из-за океана пойдут на нас войной… Вот тогда партизаны и ударят через Кривое им в тыл!

— Знакомые песенки, с кулацкого голоса напеты, — сразу помрачнел бывший солдат. — Ты не бойся, дружок! Враги больше никогда не будут топтать нашу землю. Если ты только этого опасаешься, смело можешь перерезать ленту и открывать движение по своему новому мосту.

— Немного позднее. Вот пойдут экскурсии, переходы разные… Тогда я всех удивлю!

Обрадованный, что дружба восстановлена, Нолд пустился было домой вприпрыжку, но дядя Петер остановил его:

— Погоди, Нолд, а пионеров у вас в школе много?

Нолд потупился.

— У нас… у нас пионервожатой нет.

— Нет? — переспросил дядя Петер. — Как же так?

— С осени была… Только недолго…

— Вот те на! Просто не верится!

Мальчик опустил голову.

— Испугалась и уехала.

— Кого же она испугалась? Вас, что ли?

— Разное говорят… Вроде подбросили ей письмо от бандитов из лесу. Убирайся, значит, поскорее, иначе убьем.

Петер Лапинь насупился. Нолд добавил торопливо:

— А так у нас многие почти пионеры.

— Как это — почти пионеры?

— Пионерские газеты читаем, «Будь готов!» говорим… Не думайте, мы не трусы, мы ничего не боимся.

— Я и не думаю.

— Учительница сказала, скоро к нам из Зилпилса пришлют настоящую вожатую.

— Не удерет?

— Я же говорю — настоящую!.. Ну, дядя Лапинь, ведь и в армии тоже…

— Это верно, всякое случалось. В нашей роте был один. Ростом до потолка, а душа заячья…

Только у большака Нолд сообразил: эх, разиня, разиня, такой удобный момент упустил! Можно ведь было все инструменты осмотреть, даже в руках подержать. Или упросить показать ту «машину», которая, как говорит дядя Петер, помогла ему разглядеть отсюда все Кривое болото.

Если только он не шутит!

Прибирая комнату, мамаша Лапинь обычно погружалась в безрадостные думы. Медленно разматывался тугой клубок воспоминаний.

В тот страшный день она, полумертвая от ужаса, лежа в куче хвороста и поминутно теряя сознание, стала свидетельницей двойного убийства… Что же теперь, рыдать и рвать на себе волосы до скончания дней? Нет! Ведь ее глаза и тогда остались сухими — жажда мести высушила все слезы. Так, с горящими от ненависти глазами, и пришла она в отряд литовских партизан…

И теперь ей тоже нельзя быть слабой. Ради сына, ради Петера. Рубанок, долото и пила — это для него второстепенное дело, лишь средство заработать на пропитание. А главное, ради чего он живет, чем дышит, — побуждать пахарей Одулеи к новой жизни, к коллективному труду. Чтобы разогнулись спины, чтобы больше стало зерна в закромах. И еще — это, пожалуй, важнее всего! — чтобы люди научились видеть дальше своего носа, чтобы собственный клочок земли не заслонял от них весь мир.

Мамаша Лапинь щадила сына, никогда не рассказывала ему подробностей гибели жены и дочурки — ни к чему! И он тоже, жалея старую мать, не докучал излишними расспросами, не упоминал при ней о тысячах и тысячах убитых, расстрелянных, повешенных, сожженных на Смоленщине и в Белоруссии, в тех местах, которые он вместе со своими товарищами по оружию освобождал от гитлеровской нечисти. Молчал, чтобы лишний раз не тревожить исстрадавшееся сердце…

— Петер, не повесить ли нам снаружи, вон хотя бы на той липе, почтовый ящик? Соседский паренек сможет складывать туда газеты, не заходя в дом.

— Мама, я вижу тебя насквозь! — Петер Лапинь ласково обнял старую женщину. — Ты права! До сих пор, как увижу веселых смеющихся ребят, так сразу вспоминаю свою Ильзочку, ее милые шутки: «Пап, а пап, как больнее: в лоб или по лбу?.. А что белее: уголь или сажа?..» И все-таки, мне кажется, мы с тобой — да, да, мы оба! — напрасно мы с тобой избегаем детей…

Мамаша Лапинь торопливо вышла в кладовку — пора готовить полдник. Там, в одиночестве, она позволила себе уронить горькую слезинку. Да, Петер угадал: беспечные детские голоса причиняют ей острую боль. Никак не уймется скорбь по маленькой Ильзе. Сейчас она была бы уже совсем большой. Бегала бы в школу, после уроков помогала бы по дому, играла, веселилась… Гибель ребенка — всегда страшное горе, а уж если его убивают у тебя на глазах…

Утерев слезу, мамаша Лапинь еще задержалась в кладовке. Бедный Петер! Легко ли ему было, когда, обливаясь кровью, упал, тяжело раненный осколком вражеского снаряда? А ведь даже потеря ноги не идет ни в какое сравнение с тем, что его ожидало позднее с вестью о гибели всей семьи.

Но жизнь, как бы ни было трудно, все равно идет дальше. Нельзя вечно тосковать о погибших. Раны должны зарубцеваться, человек должен жить и трудиться…

Петера Лапиня в это время тоже одолевали невеселые мысли. Ах, матери, сколько выпало на вашу долю горя и мук!

Но хватит! Неисчислимые жертвы не пропали даром. Народ сдвинул тяжелое колесо истории — и навсегда!

Мамаша Лапинь сидела на крылечке, штопала носки.

— Здравствуйте, — поздоровался, подходя, Нолд.

— Здравствуй, здравствуй, сынок. — Она протянула к нему руку. — Можешь газеты оставить у меня.

— Нет, бабушка. — Лицо Нолда излучало радость. — Сегодня лично ему! Письмо, первое письмо! Сказано: в собственные руки.

И он проскочил мимо — мамаша Лапинь не успела и глазом моргнуть.

— Взгляните-ка, — ликовал Нолд, потрясая желтым конвертом. — Сегодня и для вас письмецо! И какое красивое!

Пока хозяин распечатывал конверт, Нолд с тайной надеждой поглаживал токарный станок. Уж сегодня-то…

— А знаешь ли, молодой человек, кто шлет мне это красивое письмо?.. Бандиты!

— Ой! — не удержался парнишка от испуганного восклицания.

На узкой полоске бумаги было выведено кривыми печатными буквами: «Ты, дьявол колченогий, если будешь еще болтать людям насчет своих обществ и артелей, получишь пулю между ребер. Сиди смирно в своей халупе, не суй нос куда не следует. Последнее предупреждение — другого не будет!»

— Дядя Петер, — прошептал Нолд, словно кто-то мог их подслушать, — они же вам угрожают! Это же всерьез!

— А я разве спорю? Для шуток время не слишком подходящее.

— Но ведь тогда… тогда… — У Нолда сперло дыхание, он не знал, что сказать.

— Ничего, дружок. Раз уж на войне нас вражьи полчища не испугали, то теперь и подавно бояться нечего.

— Они вас… укокошат!

— Как сказать… — Бывший солдат бросил взгляд в окно. — Днем они сюда не полезут. Вот ночью — другое дело, ночью и шакалы храбреют… Нет, а здорово все-таки мы их поприжали! — Он стукнул по столу кулаком, глаза у него заблестели. — Ведь еще в прошлом году при дневном свете врывались, гады, на хутора, убивали людей. А теперь попрятались по болотам, затаились в норах. Там и сгинут! И колхозы на нашей земле расцветут, и пионеры зашагают под красным знаменем — ничего им с нами не сделать, ничего!

Нолд решил, что пора уходить. Стал понемногу продвигаться к дверям. Но Лапинь задержал его кивком головы.

— Ни слова моей матери! Она и так всего натерпелась, бедная…

По дороге домой у Нолда один за другим рождались смелые планы. Что делать? Прежде всего организовать охрану: придется ему и другим одулейским ребятам понаблюдать за домиком Лапиней. Не отдавать ведь бандитам дядю Петера! С оружием в руках, с хорошо обученными псами они будут дежурить с вечерних сумерек до рассвета.

Вот каким образом у Нолда, так же как и у Инты, появилась своя тайна. Вот зачем ему, так же как и сестре, вдруг срочно понадобился черный Мориц.