Тайна на шестерых

БЕСНОВАТЫЙ МАД

Утром, с восходом солнца, мать, как заведено в семье Думбрисов, захлопала в ладоши:

— Ну-ка, ребята, вставать, вставать!

Ее услышал только Нолд, который обычно спал прямо на земле, ниже уровня пола, как шутили домашние. Инта же забиралась повыше: на сеновал, под крышу, а когда подходила осень, все чаще зарывалась в солому.

Нолд охотнее всего отправился бы в ночное — как интересно с лошадьми в поле под темным небом! Но у Думбрисов такая лошаденка — куда на ней поскачешь. Вот Нолд со своим тюфячком и устраивался где-нибудь на воздухе: то под дровяным навесом, то у западной стены дома, чтобы солнце на заре не мешало спать, то забирался под ягодный куст.

Когда проходит беззаботное детство и становишься семиклассницей, то есть вполне сознательным человеком, то это вовсе не означает, что ты должна вскочить пружиной, едва услышав, как тебе спозаранку кричат: «Вставай!» А как просыпается брат: трудно ли, легко ли? — этого Инта не знала, но факт оставался фактом: на ногах он всегда был первым. Может быть, потому, что спал в более доступных для матери местах? Бежал к сеновалу и гудел, сложив руки трубой:

— У-у-у! Проспишь все на свете! Скидывай шубенку!

И ведь Инта открывала глаза при первом же зове матери. Однако отяжелевшие веки слипались снова; в голове копошились, поблескивали, не желая уходить, обрывки сновидений — какие-то точечки, звездочки, жучки, травинки…

А Нолд орал во весь голос:

— Слушай мою команду! Рота, пли! Вперед! В штыки!

Как-то Инта попросила:

— Не кричи, лучше ущипни! Взберись на сеновал и ущипни меня, я не рассержусь. Только не очень сильно.

— Лезть еще! Вдруг упаду с лестницы?..

Тогда девочка вот что придумала. Вбила прямо над головой гвоздик и повесила на него кружку с водой. Потянешь за веревочку, и как обдаст тебя холодной водой! Тоже приятного мало. Зато теперь Нолд удивленно пялил на нее глаза: скажи пожалуйста, какой шустрой стала сестренка! Не успеешь набрать воздуху, чтобы крикнуть погромче, как сверху несется веселое и бодрое: «А я уже встала. Шагай себе мимо!» Не иначе как днем ухитряется каким-то образом поспать!

Что зря говорить, ведь и у самого Нолда так и слипались глаза. Он бы сам сейчас с великой радостью прилег — да хоть на вязанку хвороста! — и с легким сердцем дал бы вдоволь поспать всему миру: и отцам, и матерям, и свободным теперь от школы ребятам.

Но время для такой привольной жизни еще не наступило. Пока что всех одулейских ребят, от мала до велика, безо времени будили, трясли, стаскивали с постелей: «Быстрей! Быстрей на ноги!»

Вот Айна Скрутул — та совсем другое дело! В этот злосчастный для всех прочих ее сверстников ранний час она беззаботно досматривала ночные сны.

Пастушечьи обязанности распределены так: свинячьим и овечьим войском командует Нолд, коровы находятся под началом Инты. Так было и в прошлом году, и в позапрошлом, а вот этой весной неожиданно вспыхнула настоящая междоусобица. Мелкие стычки начались уже в мае, когда, вернувшись из школы, ребята до захода солнца подменяли седых пастухов — дедушку и бабушку.

Зачинщицей была Инта. Однажды она натравила черного песика Морица на свиней, и те рассыпались по полю, засеянному викой[3]. Нолд в долгу не остался: на следующий день он стал так громко хлопать бичом, что подопечные Инты в панике бежали и очутились в запретных местах.

Перед экзаменами в школе ребятам следовало бы отдохнуть. Но жизнь в Одулее была такой нелегкой, что отцы и матери решили: самый лучший отдых для ребят — пасти скот. И тут Инта совершила тактическую ошибку, необдуманно задев самолюбие и без того недовольного Нолда:

— Эй, поросячий начальник, у тебя уже получается пряжа из щетины?

Под вечер она снова легкомысленно поднесла горящую спичку к бочке с порохом:

— Ох и житуха у него в чистом поле! Грейся себе на солнышке, бодайся с ягнятами…

— Ах вот как! Хорошо же!

Утром девочка удивленно терла глаза: в коровьем загоне пусто, даже ее гибкий ивовый прут исчез.

— Мам, где же скот?

— Наверное, Нолд в лес погнал.

— Как же ты ему позволила? — разволновалась Инта. — Вдруг заблудится да и пропадет… А то еще волк!

Но к обеду паренек, целый и невредимый, явился домой со всей своей новой командой. Гордый, нос задирает до небес. Зверье в лесу? Да, подтвердил он небрежно, какая-то тварь задала от него тягу. Вот, он принес клок шерсти…

Тварь оказалась не львом, не тигром и даже не волком. Дедушка только глянул и сразу определил: прошлогодняя шерсть серны.

— Как некрасиво! — возмущалась сестра. — Взять и угнать чужое стадо. Да это все равно что отнять кусок хлеба!

— Да ну? — от души веселился Нолд. — Совсем наоборот, вместо одного ломтя ты получила теперь целых два. Ох и весело будет поросятам — научишь их петь! И про овец смотри не забудь!

После обеда быстроногая Инта — за прут и к загону. А утром, пока она управлялась с постолами[4], парнишка опять погнал ее коров в лес — не бежать же вслед за ним, только людей насмешишь.

Вечером Инта первой вступила в мирные переговоры:

— Оставь в покое моих коров. Ты же знаешь, как я люблю лес!

— Я тоже.

— Но послушай… В открытом поле так удобно, все овцы как на ладони. Возись себе с пилочкой, со стамеской…

— Или вяжи, — отвечал Нолд ей в лад. — На спицах или крючком.

Инта пообещала необдуманно:

— Хочешь, я каждый день буду носить тебе ягоды?

Нолд лишь усмехнулся:

— Поспеют — сами мне в рот полетят.

Казалось, не видать Инте до заморозков милого Шершенища — так называли одулейцы огромный лес с болотами и ручьями; иным летом в глухой чаще воздух и в самом деле гудел от обилия шершней. А ведь утренние часы в Шершенище такие приятные: тихие, торжественные…

Нажаловаться маме? Глупо! Она и сама бы на мамином месте отрезала: «Разберитесь-ка в этих пустяках без меня!»

Еще в прошлом году мать наверняка стала бы разбираться. Коровы — это самое ценное в крестьянском хозяйстве; кому их доверить — далеко не пустячное дело. Но теперь, когда брат и сестра подросли настолько, что вскоре их возьмут на трудные полевые работы, теперь уж неважно, кто из двоих заиграет в лесу на пастушьей свирели. Больше того, как бы еще мама не сказала так, если дело дойдет до разбирательства: «Лучше уж пусть Нолд бродит по лесам и болотам. Все-таки мужчина!»

Инта ни на минуту не допускала, что Нолду ни с того ни с сего так уж полюбилось Шершенище. Но ведь братец известно какой: упрется как бык, и тогда доказывай ему, что роза пахнет слаще, чем репейник.

Скрестив руки на груди, девочка грустно улыбнулась:

— Представляю, как будет ржать Айна Скрутул: «Что, разжаловали в свинячьи няньки?»

Верьте не верьте: помогло! Не стал Нолд давать повод богатейке лишний раз посмеяться над сестрой. Надув губы, выдавил нехотя:

— Что ж, забирай свое рогатое племя, не жалко… Все вы привереды — что телушка, что пастушка!

Выгоняя коров, Инта торжествовала: «Привет тебе, Шершенище, привет, старый великан!» Лес действительно раскинулся широко: если бы на одной его опушке завыл заблудившийся волчонок, волчица на другой стороне леса ничего бы не услышала. А еще был однажды такой случай: на усадьбе Думбрисов дождь лил как из ведра, а на пастушку в Шершенище не упало ни капли.

Вот это лес так лес! Настоящая пуща! Трудно даже представить себе, что до Советской власти Думбрисы никак не могли в него попасть: от леса их отделяла полоса чужой земли.

Дедушка Инты со стороны отца был царским солдатом, участвовал в русско-турецкой войне; позже ему, как и другим ветеранам, нарезали девять пурвиет[5] земли, по нынешним мерам — три гектара. Это было в конце прошлого века, и тогда же на крошечных солдатских участках выросли утлые строения, больше похожие на грибы, чем на человеческое жилье. Такой же гриб появился и на том месте, где теперь стоит их дом. Бабушка до сих пор еще вспоминает, как здесь все выглядело:

— Кругом грибная мелочь — лисички, маслята. Боровика — ни единого.

Со временем бывших солдат стали теснить крупные хозяева. На Думбрисов с юга и запада наседал Скрутул, с востока — Бúгустан. А с севера надвигался Бéтель, вроде бы свой брат — отставник, но изворотливый и жадный, как акула; он уже успел проглотить участки двух своих соседей.

Наиболее алчные взоры на солдатский участок № 51— так в старое время назывался хуторок Думбрисов — устремлял Сúманис Скрутул, а после его смерти — сын Том, отец Айны. Как Думбрисы уцелели на своем маленьком островке, как их не сожрали богатеи, про то знали лишь солнышко, покойный дедушка (с Думбрисами жил теперь отец мамы) и бабушка. Но солнце не занимают людские судьбы, оно знай себе светит да светит. С бабушкой тоже как следует не поговорить. Во-первых, она стала туга на ухо, а во-вторых… Инта сама слышала, как отец однажды вздохнул печально:

— Неладно с нашей бабушкой… Впадает, бедная, в детство.

Может быть, настанет время, когда Инта захочет изучить прошлое своего родного края. Чтобы написать очерк «Девять пурвиет старого солдата», ей придется расспросить всех стариков своей волости и тщательно углубиться в архивы — лишь тогда она узнает все подробности. А пока ей вполне достаточно самого главного исторического факта: кулаки не могут уже больше угрожать Думбрисам. Бигустана, например, носит нынче по всему миру, как старую затертую монету; другие, кто поднял оружие против Советской власти, погибли.

А вот старый молчун Том Скрутул остался на месте. Он умеет владеть собой, даже не поморщился, когда землеустроитель объявил при нем Думбрисам: «Все это поле, вплоть до самого Шершенища, теперь переходит к вам».

Бабушка Думбрисов в тот день дотемна просидела возле нового межевого знака, предавшись одной ей ведомым размышлениям и воспоминаниям. А мать Инты всю неделю прижимала к глазам фартучек:

— Как обидно, что мы в девятнадцатом году не сумели удержать Советскую власть!

Здесь все же надо добавить, чтобы строго придерживаться фактов и не искажать истины: раньше Думбрисы тоже имели возможность пускать свой скот в Шершенище. Но только под осень и не бесплатно! За то, что Скрутул разрешал им прогонять скотину по скошенной и убранной ниве, бабушка еще летом отрабатывала у кулака несколько дней на свекле. Хозяйка то и дело подгоняла ее:

— Что, старая, разучилась полоть побыстрее?

Под присмотром Инты находились две свои коровы и телка. По дороге на пастбище все они норовили разбежаться в стороны и вообще вели себя довольно неприлично. Даже смирная Лáуце и та не стеснялась, проходя мимо изгороди, поддевать ее рогами; только жерди трещали. А вот в Шершенище коровы держались кучно. Вероятно, древний инстинкт предостерегал: отобьешься от своих — пропадешь.

Третья корова, Идаля, принадлежала соседу, инвалиду Петеру Лапиню. Каждое утро она одна, без провожатого, не торопясь, вышагивала по тропинке к Думбрисам и присоединялась к их маленькому стаду. Так же спокойно, соблюдая достоинство, возвращалась с пастбища домой. Мать, глядя на нее, лишь головой качала:

— Глянь-ка, до чего разные характеры у коров!

И на пастбище Идаля тоже вела себя безупречно. Подойдет к пастушке, осторожно оближет рукав и обнюхает постолы, словно интересуясь участливо: не жмут? Как же не угостить Идалю кусочком хлеба за такое внимание к человеку? И умна — не нарадуешься! Подойдет, поднимет на тебя печальные глаза и стоит так, не отходит, словно жалуется на боль и обиду. Первое время Инта не понимала, что ей надо. А потом сообразила: оводы! Присосались, кровопийцы, к спине и не достать их ни языком, ни хвостом! Другая корова на ее месте наверняка бы понеслась вскачь в кусты. А вот Идаля нет. Идет за помощью к пастушке.

Просто удивительно!

Итак, ноги обуты, коровы подоены, кот тоже получил в блюдце свою долю молока — марш в Шершенище! Бабушка, как обычно, провожает их часть пути. Зачем? Этого никто не знает. Может быть, и в самом деле впала в детство, как опасается отец? Ведь она не столько помогает стаду быстрее добраться до места, сколько задерживает его движение.

Но нет, нет! Вовсе не выжила из ума старушка, хотя и глуховата, да и ведет себя, на первый взгляд, непонятно.

Вот доплелась она до рябины на новом, прирезанном им участке.

— На ней, на этой рябине, внученька, — шамкает бабушка, — Скрутулиха грозилась когда-нибудь повесить всех Думбрисов.

— Не бойся, бабуся, никто не посмеет нас тронуть! — кричит Инта бабушке в самое ухо.

Теперь старушка начинает ковырять землю возле рябины своим посошком. Инта не может гнать дальше коров, надо ведь помочь.

— Хотя бы кусочек кирпича найти!..

Здесь был когда-то солдатский земельный участок № 52, на котором жили Эйдуки. Старушка с ними дружила, обе семьи вместе отбивались от посягательств богатых соседей. Все же умудрился Скрутул накинуть петлю на Эйдуков, разорил окончательно, пустил по миру, а их землю присоединил к своей.

Где теперь Эйдуки? Кто знает!.. Вот эта рябина, возле которой прежде стоял домик-грибок, последнее напоминание о них.

— Хотя бы кусочек кирпича…

Что делала бы бабуся с этим кирпичным обломком — неизвестно. Может быть, он заменял бы ей альбом с фотографиями. Но богатей, добившись своего, разобрал домик Эйдуков и перевез к себе на усадьбу все, до последней дощечки. Так что ищи не ищи, все равно ничего здесь не сыщешь.

— Где теперь Эйдуки? — У старушки мелко дрожат сморщенные, словно печеное яблоко, щеки. — Вернулись бы — я тотчас отдала бы им новую землю, видит бог!

— Есть еще лучший выход! — весело подсказывает девочка. — Мы бы их поселили в самой усадьбе Скрутулов.

Здесь они расстаются. Старушка возвращается домой, а Инта приступает к выполнению самой сложной части операции: по узкой тропинке вдоль новой межи как можно быстрее и без потерь проникнуть со своим войском в Шершенище.

Именно здесь, на земле Скрутулов, ее всегда дожидался Мад — презлейшее существо.

В своем ли уме этот Мад? И вообще, кто он такой?

Сложный вопрос! На него, пожалуй, не смогла бы толком ответить даже всезнающая мамаша Пóнтаг со своими шныряющими глазками и острым, вечно принюхивающимся носом.

В годы оккупации Мад непонятно как попал к Скрутулам, словно с неба свалился. Тогда он считался безвестным сиротинкой с чужбины. Пришла Красная Армия — мальчика сделали крестником. А к сорок шестому году он уже числился их близким родственником, сыном младшей сестры хозяйки усадьбы; сама сестра, как уверяла Скрутулиха, сгинула, бедная, в водоворотах войны.

Мад жил затворником. Никто им особенно не интересовался, вне усадьбы Скрутулов парнишку никогда не встречали. Не считая хозяев, Инта была, пожалуй, единственным человеком, кто видел его вблизи. Вытянутый, как жердь, уши невообразимо грязные, да и все лицо напоминает сырую буханку, свалившуюся с хлебной лопаты в кучу золы. А на руки-то вообще страшно взглянуть: длинные, костлявые, как у скелета.

Сколько ему лет? Пожалуй, тут и врачи заспорили бы. Четырнадцать, пятнадцать, а то и все шестнадцать. Да это, в конце концов, и неважно! Одно ясно: пастух Скрутулов — настоящее чудище. Ни одного человека Инта не жалела так, как этого истрепанного, исхудалого оборвыша. Но только, когда его не было рядом! А стоило ему приблизиться, как ее рука сама собой тянулась к карману, поближе к запасенным на всякий случай камешкам. Ежели что — сразу полетят Маду в голову!

Вот уже две недели подряд одно и то же! Когда Инта подходит к Лисьему овражку, там, на стороне Скрутулов, уже стоит Мад со своим стадом. Увидев издали соседскую пастушку, он затевает дикарский танец: то подпрыгнет и присядет, то выбросит вверх руки, как шаман, то поползет на брюхе, скребя землю. А поравняется с ним Инта, этот ненормальный вскакивает на камень и выкрикивает проклятия и угрозы, сопровождая их страшным визгом.

Так проходил день за днем. Мад становился все более и более нахальным и злым. А ведь все его проделки отлично видел со своего поля сам Скрутул — тот нередко вставал по утрам еще раньше пастухов. Если бы Нолд или Инта хоть на секунду позволили себе такое, им бы так влетело бы от отца — запомнили бы надолго! А Скрутул поднимет голову, повернет в эту сторону ухо — слушает. Неужели ему не противно?

Слова все же есть только слова. Даже самые злые из них не кусаются и не царапаются. Но что будет, если Мад, у которого, очевидно, не все шарики на месте, перейдет от слов к делу?..

Нет, не напрасно Инта набила карман камешками!

Но сегодня поразились обе враждующие стороны. Дергаясь, как в припадке, Мад, по своему обыкновению, завизжал недорезанным поросенком:

— Скоро, скоро всех, кто позарился на чужую землю, пожрет геенна огненная! Пожрет! Пожрет!

И вот Инта не удержалась. То, что он сулил лично ей: заблудиться в чистом поле, не найти дорогу из лесу домой и тому подобное — все это ее мало трогало. Но глумиться над отцом и матерью, над дедушкой и бабушкой — нет, тут уж никак нельзя было промолчать!

Девочка крикнула в сердцах:

— Скоро ты сам подохнешь, прихвостень кулацкий! — и пожалела о сказанном.

Парень оборвал на полуслове свои проклятья, сильно закашлялся, словно поперхнувшись. Из глаз у него закапали слезы…

Все вокруг сверкало под лучами утреннего солнца, капельки росы переливались всеми цветами радуги, и Мад вдруг показался Инте таким несчастным, таким замученным, что она неожиданно для себя самой ощутила жалость. Чтобы не поддаться ей, девочка ловко взмахнула кнутом, и коровы убыстрили шаг.

Здравствуй, Шершенище! Среди твоих могучих елей, среди стройных берез, на твоих тропинках, на поросших сочной травой полянах быстро забудется это неприятное происшествие.

Как-то в школе разгорелся спор: где лучше жить — в городе или в деревне?

Инта объявила с вызовом:

— А по-моему, лучше всего в лесу.

— Как?! — удивились ребята. — Жить все время в лесу?

— Что тут такого? Я могла бы круглый год жить под елками.

— А что там делать?

— Посвистывать, — разозлилась девочка.

Ей было обидно, что никто не хочет по-настоящему понять: лес — это лучшее место на земле, величественное, мудрое, полное загадок и тайн. В Шершенище накоплены такие богатства: грибы, ягоды, орехи, птицы, звери… Да что там! Всего не перечислить. И чего только медлят те, кто страдает малокровием и головными болями? В лес, в лес, он всех вылечит своим чудесным воздухом! А птицы устроят такие концерты — заслушаешься. И все это бесплатно…

Коровы быстро шли вперед. В лесу ими верховодила не покладистая Идаля, а строптивая Сáрке. Почему? Кто знает! Выть может, коровье соображение точнее подсказывало Сарке, где растет самая сочная трава, где с молодых деревьев можно срывать мягкие листья. В уплату за это Сарке требовала безоговорочного подчинения, то и дело сердито фыркая, точно вблизи за кустами притаился волк.

Но и в Идале коровы нуждались, время от времени, тяжело вздыхая, подходили к ней. Их мучили оводы, от укусов нестерпимо зудела кожа. Добрая Идаля на время прекращала жевать и шершавым языком облизывала у подруг накусанные места.

Бывали моменты, когда сердитой Сарке приходилось идти на попятную перед мягкой, уступчивой Идалей.

Дома Инта физзарядкой не занималась — времени по утрам не хватало, а вот в лесу поразмяться любила. Выберет подходящую полянку, сбросит торбочку с хлебом и пойдет приседать да вскакивать, прыгать да кувыркаться. Идаля обязательно устраивалась где-нибудь поблизости. Щиплет сочную траву и с интересом наблюдает за девочкой.

Сарке не терпелось идти вперед, иногда ее настойчивое призывное мычание раздавалось уже далеко в стороне. Но Идаля не отзывалась и не трогалась с места. Четвероногой атаманше ничего другого не оставалось, как, сердито сопя, возвращаться обратно — даже сам вожак не смел в лесу нарушать закон, запрещавший отлучаться от стада. Как уж там Сарке ни злилась, как ни поносила Идалю на коровьем языке, та, пока шла зарядка, никуда не отходила от пастушки.

В Шершенище никто не подсмотрит, кувыркайся себе сколько душе угодно. Но сегодня у Инты за спиной вдруг раздался знакомый дедушкин голос:

— Зачем, внученька, бьешь воздух ногами? Чем он, бедный, перед тобой провинился? Уж лучше бы ты следами звериными занялась, поучилась находить, где заяц завтракал, где серна ночевала.

— Ой, дедушка, как ты меня напугал!.. А следы я и так знаю. И не только больших зверей, не думай! Хочешь, покажу, где бельчонок пробегал?

— Подумаешь! Может, еще захочешь удивить меня кротовой норой? — притворно ворчал дед. — А вот скажи, в каком месте белка-мать обучала этого твоего бельчонка счету?.. Ну что?.. А у которого пенька лисичка-сестричка своему богу молилась?.. Эх ты, — разошелся дед, — слышишь, пташка заливается: чили-чили, тяни-тяни? А другая ей в ответ: сама-тяни, сама-тяни. Слышишь? А что это за птички, знаешь — нет?.. То-то… Да, — вздохнул старик, — вот у меня крестный был, все знал: и когда у воробьев праздник, и когда дятел для своей семейки дачу строит. Все-все!

Он замолк, откашлялся. Над головой щелкала, словно сахар щипцами дробила, какая-то желтоватая пичужка. Другая, невидимая снизу, храбро дула в свой сиплый кларнет.

— А вот эти кто такие? — тихо, чтобы не вспугнуть птичек, спросила Инта.

— Эти?.. Гм… — Дедушка перебирал отвисшие седые усы. — Видишь ли, я уже давненько по лесу не хаживал. Но в твои-то годы… Ну-ка, посмотри на ту сосну, — снова оживился старичок. — Что за сосна? Для чего сия сосна предназначена? А? Молчишь?.. А вот знаток тебе как по книжке прочтет: эта сосна — только лучины из нее щепать. Зато вон та ель — высшего сорта, хоть на скрипки ее пускай. А ольха — там, слева, видишь? — для копчения колбас лучше во всем Шершенище не сыщешь…

Дед немного преувеличивал свои познания, не без этого, конечно. Но все равно слушать было интересно.

Инта не удержалась, поддразнила дедушку:

— А у этой березки, наверное, так: верхние ветки — только банные веники из них вязать, те — на березовую кашу пойдут, для проказников лучше не придумаешь; что потолще — на кухонные метлы, что потоньше — мух разгонять…

Дедушка прищурил слезящийся глаз:

— Раз уж ты у нас такая всезнайка, не покажешь ли местечко, где подмаренник[6] растет и заячьи лапки[7] — тоже травка такая? А то бабушка просит, полотно красить ей нужно… Ну, умница-разумница?

«Умница-разумница» стояла с широко раскрытыми глазами, и лицо ее быстро краснело.

— Где… где же коровы? — только и смогла произнести сна.

Вот так штука!.. Пока они тут выхвалялись друг перед другом своими глубокими знаниями лесных тайн, коровья дружина незаметно скрылась из глаз.

Дедушка, чувствуя свою вину, бормотал неуверенно:

— Вот видишь… То ли дело следопыту! Беги по следам и хватай за рога!

Сочувственно шелестели листья рябины, а сверху, скрытый ветвями, кто-то из крылатой братии попискивал с ехидцей: «Хи-хи-хи! Не найти! Не найти! Хи-хи-хи!»

Потерять в лесу стадо коров — дело нешуточное. В полной мере понять и оценить это может лишь тот, кому самому доводилось попадать в такую беду. Ведь коровы, оставшись без присмотра, могут забрести бог знает куда!..

Инта туда, Инта сюда! И снова туда, и снова сюда! И все бегом, бегом, словно горящий мох обжигает ей ноги. Нет и нет, вот несчастье! Хоть бы еще все эти пернатые и хвостатые на минуту перестали трещать да пищать. Может быть, коровы совсем близко, а вот не слышно ни сердитого пофыркивания Сарке, ни возни Лауце с Идалей, ни треска сухих сучьев под копытами.

А где же дедушка?

Пока Инта металась из стороны в сторону, он тоже бесследно исчез, видно, кинулся на поиски в другую сторону.

И Мориц, как назло, куда-то задевался…

Что за неудачный день! Мориц, конечно, не лучших собачьих кровей, но какой уж есть, все помог бы немного. И вообще как-то спокойнее на душе, когда рядом с тобой живое существо. Мориц обычно присоединяется к стаду, когда оно проходит мимо его конуры. А сегодня? Был он в лесу или не был?.. Инта никак не могла вспомнить.

Девочка устало опустилась на пенек, но тут же вскочила как ужаленная. Ей пришло в голову, что…

Да, да, коровы ведь могут выйти из леса и потравить посевы соседей! Тогда прощай все летние радости! Сколько нужно будет трудиться отцу с матерью, чтобы возместить убытки! И если с другими соседями еще можно как-то поладить, то уж Скрутулы — те обязательно три шкуры сдерут.

Надо сейчас же выйти на опушку и понаблюдать за полем Скрутулов.

Девочка пробралась сквозь молодой ельничек и вскоре оказалась на краю леса. Недолго думая сразу бросилась к одинокому дубу на крутом бугорке близ опушки.

Нелегко было карабкаться по слоистой коре до первых сучьев; Инта даже сорвала ноготь. Но дальше пошло легче, она с кошачьей ловкостью взобралась по веткам и, оседлав толстый сук, победно присвистнула.

Устроилась поудобнее в густой листве и осмотрелась. Просто здорово, что ей пришла в голову такая дельная мысль! Носилась бы как угорелая между деревьями и кустами без всякого толку. А отсюда, чуть ли не с самой вершины могучего дуба, отлично видны все прилегающие к лесу посевы Скрутулов.

Случайно Инта кинула взгляд на усадьбу этих вредных соседей — и от неожиданности чуть с дерева не свалилась.

Невдалеке от жилых строений усадьбы проходила низина, где еще до Иванова дня трава обычно вырастала по пояс. Здесь Инта увидела людей с лопатами. На одной из крутых сторон низины они выкопали яму, в которую теперь опускали черный гроб.

Люди добрые, что же это такое! Инта потерла глаза. Нет, все так. Вот сам Скрутул, вот Скрутулиха и еще какой-то незнакомец… Чуть поодаль, напряженно вытянув шею, торчит на камне скрутулский сынок, семнадцатилетний Ульрих. Похоже, он поставлен здесь наблюдать за домом. А там, наверное, Айна, в свою очередь, во все глаза следит за большаком, чтобы никто не мог свернуть к усадьбе незамеченным.

Никому из Скрутулов, разумеется, и в голову не приходило, что их могут увидеть из Шершенища. Да и как увидеть, если они там, в низине, словно в погребе! Это просто случайность, что Инта оказалась на вершине дуба.

Опустив гроб в яму, Скрутулы стали быстро засыпать его землей — только лопаты сверкали. Кого же они хоронят? Вроде никто у них не умер… Теперь, верно, молиться будут. А незнакомец — уж не священник ли?

Но никаких молитвенных церемоний не последовало. Притоптав ногами землю, Скрутул натаскал сюда жердей с клеверного поля. Незнакомец поднял руку, быстро произнес что-то. А затем все они заспешили к усадьбе. Один Ульрих еще потягивался на своем камне. Он был так ленив, этот скрутулский отпрыск, что даже за медом в погреб лез, недовольно морщась.

Инта снова посмотрела в сторону Шершенища и негромко вскрикнула: зашевелились, затрещали кусты, оттуда по-высовывались рыжие, желтые, черные рогатые головы… Случилось самое страшное: Мад, этот негодяй, захватил ее коров и теперь выгонял из леса вместе со своими. Не иначе как задумал провести все стадо — и свое, и чужое — по посевам, на которых уже колосится пшеница и рожь. Такую кашу заварит — потом не расхлебаешь!

Ну ладно же!

Инта разглядела внизу подходящую палку — да, от драки не уйти, нельзя ведь допустить такого бесчинства. Вот выбрать бы подходящий момент для нападения, напугать его, ошеломить, обратить в бегство.

Инта притаилась, сжалась в пружину, готовую распрямиться в любой момент. Но обрушиться на обидчика не пришлось. Потому что…

Оставив своих коров возле ольхи под присмотром Крауса, крупного рыжего пса, Мад отвел чужих коров к тропинке, ведущей к Думбрисам, — пусть идут себе домой. Он не кричал на них, не бил, не гнал, что называется, в шею, а спокойно, почти бережно направлял к нужной дорожке. У куста можжевельника Мад, вскрикнув, согнулся: вероятно, поранил ногу острым сучком. И все равно не обозлился, не разорался, лишь потрогал осторожно кровоточащее место.

Подошла Идаля и, по своему обыкновению, стала облизывать невероятно изодранный, латаный-перелатаный рукав паренька. Но смотрите, смотрите, что делает Мад! Обнял корову за шею, припал к ней…

Дедушка вернулся из лесу поздно — к самому обеду, потный, усталый. «Бедненький, — с жалостью подумала Инта. — Как намучился! И это все я виновата, я!»

Она ждала справедливой кары, но за обеденным столом дед лишь многозначительно кашлянул:

— Что ж ты, внученька, голос не подала? Я чуть не заблудился в этом Шершенище.

Вот как? Значит, дедушка не собирается рассказывать домашним о сегодняшнем злоключении в лесу… И благодарная внучка ответила с хитринкой, понятной одному лишь ему:

— Разве тебе не было слышно, как мычала Идаля? Она не отходила от меня ни на шаг.

После обеда, когда старшие, истомившись за день, легли отдыхать, Инта подыскала для коров погремушки: Сарке на шею привесила старый колокольчик, Лауце — жестяную банку с кусочками проволоки; одной лишь Идале ничего не досталось, но она не из обидчивых.

На сердце у девочки было тепло: Мад, ах Мад, ты же вовсе не такой злой, каким хочешь казаться! Вот что, сообразим и тебе какой-нибудь подарочек.

Но что дарить Маду? Не цветы же… Все они, эти парни, словно помешаны на всяких там пистолетах, пугачах, на седлах, компасах, пилочках, ножичках…

Инта отыскала среди своих сокровищ складной нож, правда далеко не новый. Целый час она точила и натирала лезвие, пока не очистила от ржавчины.

Но следующим утром все пошло по-старому. Мад опять скакал и прыгал словно одержимый, визжал и выкрикивал угрозы. Даже Идаля и та, остановившись, фыркнула неодобрительно: мол, кабы знала, что ты такой, поддела бы тебя вчера рогами.

Инта была огорчена. В Шершенище, опустившись на траву, она развязала торбочку:

— Мориц, фью-фью…

Песик не отозвался. Тогда, засунув пальцы в рот, она свистнула на весь лес. Однако мохнатый приятель так и не появился — исчез.

Странно! Из дома Мориц выскочил вместе с коровами; по дороге в Шершенище, веселясь, он даже облаял колокольчик Сарке…

Вынув из торбочки хлеб, девочка отламывала кусок за куском и отправляла в рот, приговаривая:

— Непоседа какой! Я отдала бы тебе вот этот кусочек… И этот… Посмотри-ка, сколько тут тмина на корке — ты же его любишь. А теперь вот — ничего тебе, ничего! Теперь я сама.

Прошлым летом Нолд не находил себе места от радости: дедушка обещал достать породистого щенка овчарку. Однако получилось иначе. Отец, возвращаясь с мельницы, подобрал где-то в пути маленький мохнатый комок. Даже мама досадовала: «Не было собаки — и это не пес. Если только какой-нибудь барыне тютюшкаться с ним!» Отец оправдывался: «Овчарке знаешь сколько еды нужно; уж лучше поросенка выкормить».

Все же за зиму Мориц основательно подрос, и уже весной пастухи повздорили из-за него. Вроде бы ясно: в лесу собака нужнее, чем в поле. Но братишка заартачился: а сколько в Шершенище опасностей для Морица? И змеи, и волки, и медведи — чего только не напридумывал! И хотя Инта доказывала, что ничего такого в лесу нет да и, на худой конец, пастух всегда сумеет постоять за собаку, Нолд ни за что не хотел отпускать с ней Морица. Потребовалось мамино вмешательство.

Да, Мориц не только подрос, но еще и стал большим проказником. И хитрый!.. Пока в торбочке есть хлеб, пусть хоть корочка, он лает с похвальным усердием; даже птицы не слетают с верхушек деревьев на землю: такой брехун, оглушил начисто! Но стоит угощению кончиться — только его и видели; лишь изредка он выдерживал до обеда.

Позавтракав, Инта напилась воды из ручья и тотчас же принялась за изучение следов. Хвастать куда как легко, а вот сумеет ли она на деле отличить по следам своих коров от чужих, чтобы не повторился вчерашний конфуз?

И ведь верно: у каждого животного какие-то свои характерные особенности. Просто удивительно! Вот, например, Сарке. Такая подвижная, непоседливая, а ноги переставляет широко, как толстая важная лавочница из поселка. А какие странные отпечатки у Лауце: сама вороватая, и следы у нее неровные, то мельче, то поглубже. Ну, а у Идали, милой Идали, любимицы Инты, и следы, разумеется, тоже милые. А почему милые — неизвестно. Милые — и все тут!

Изучение следов всего небольшого стада не отняло много времени. Теперь можно было взяться за другие лесные письмена. И вот, возле раскидистого клена девочка вдруг насторожилась. Здесь недавно прошел конь — точно! Вот следы четырех подкованных копыт.

Конь в такой чаще? Сам он сюда никак не мог забрести… Конечно, случалось, что и лошади попадали в Шершенище, но они всегда брели по тропинкам или по свежим лесосекам. Сюда, в такую глушь, коня мог направить только человек — то ли верхом, то ли спешился и вел лошадь на поводу.

В приключенческих книгах обычно действуют опытные следопыты, которые в отпечатках подков разглядят характерные зазубринки, полоски, вмятинки, ну все-все вплоть до мельчайших подробностей. Инта, сколько ни всматривалась, ничего такого различить не смогла. И решила: подковы совсем новые, конь только что подкован, потому и отсутствуют особые приметы.

Инта не из трусливых. Она не испугалась — подумаешь, конь! Но какая-то необъяснимая тревога, может быть нисколько даже не связанная со следами, заставила ее выгнать стадо из лесу раньше, чем обычно.

На пастбище в поле девочка неожиданно узрела удивительную картину.

Овцы и свиньи спокойно паслись. Но что творили Нолд с Морицем!

К изгороди было привязано чучело, сляпанное наспех из снопа соломы. И вот оба они наскакивали на этого соломенного детину. Нолд науськивал собаку:

— Взять, Мориц, взять!

И сам, тяжело дыша, изо всех сил молотил по чучелу кулаками.

Красная от гнева, девочка топнула ногой:

— Ты почему Морица удержал дома? Это нечестно!

Нолд равнодушно пожал плечами:

— А он сам не захотел с тобой. Ему со мной интереснее.

— О-о, расхвастался!

— Хочешь, проверим, — с готовностью предложил Нолд. Уложив Морица рядом с белым барашком, они стали медленно отходить от него: сестра в одну сторону, брат — в другую.

Некоторое время пес, словно размышляя, поворачивал голову то влево, то вправо. Инта и Нолд, как и условились, уходили все дальше и дальше. Девочка была уверена, что сейчас Мориц вскочит, помчится к ней и начнет с радостным лаем прыгать возле своей ласковой и щедрой хозяйки.

Но не тут-то было! Мориц действительно вскочил, но бросился не к ней, а к брату и, взвизгнув, кинулся ему прямо на грудь.

— Ну что? — торжествовал, хохоча, великий вождь свиного племени.

Инта пересилила огорчение и обиду.

— И все равно Мориц нужен мне.

— Зачем?

— Для одного дела… Не могу сказать.

— Тайна?

— Предположим.

— Кусочек сахара потеряла? — ехидничал Нолд.

Сестренка разозлилась.

— Много ты понимаешь, младенец! — неосторожно выпалила она.

В другое время Инта рассказала бы брату решительно обо всем: и про Мада, и про гроб, и про конские следы. Но теперь — нет! Уж очень ее задели предательство Морица и высокомерные насмешки Нолда.

— А ты большая-пребольшая!.. Как же, целым годом старше. Нет, одиннадцатью месяцами и тремя днями! — Нолд презрительно махнул рукой. — А знаешь ли ты, барышня, что у меня самого тайна изо всех тайн! Уж если Мориц кому и нужен, то в первую очередь мне.

Так они стояли друг против друга, сдвинув брови и плотно сжав губы. И все же Нолд, сжалившись над растерянной и огорченной сестрой, опять проявил великодушие:

— Ну хорошо, пусть Мориц день будет у меня, другой у тебя.

Песик уже игриво вертелся вокруг девочки, пытаясь ухватить зубами свесившийся край косынки. А Инта не знала, что делать: схватить ли Морица за уши и повозиться вместе с ним в душистой траве, оттолкнуть ли и выругать: «Ты… ты предатель, вот кто!»

Нолд нахмурил густые брови; глаза под ними весело поблескивали.

— Большая!.. Да будь ты хоть еще на десять лет старше и то ничего бы не поняла… Ладно уж, скажу, так и быть… Когда мы отходили от Морица, я все время манил его к себе кусочком мяса, ха-ха-ха!

Смотри какой! Придумал… Зато уж его тайна гроша ломаного не стоит — точно! У этой малышни тайны на каждом шагу. Найдут воронье гнездо — тайна. Упадут с лошади — тайна. Скатятся в пруд — опять тайна!..

Так они и явились на обед, каждый со своей тайной. Только Мориц теперь был один на двоих.