Тайна на шестерых

ГОСПОДИН КЮЗУЛ НЕ ДОВЕРЯЕТ МАДУ

С пастьбой дело пошло на лад. Уже и соседские коровы шли к Идале со всеми своими обидами. А вожаком объединенного отряда стала Сарке, хотя это стоило ей недешево — земля почернела там, где она столкнулась рогами с бодливой Оталией из леиньского стада.

Инта советовалась с подругами:

— То, что у нас в лесу творятся странные вещи, понятно и ребенку. Но искать следы лошадей — все равно что кружкой пытаться вычерпать колодец. Вот Мад — совсем другое дело! Мад знает…

Байба молчала, а Лиените, забыв о всех своих прежних возражениях, подтвердила:

— Что верно, то верно! Ну-ка, порыскай по всему Шершенищу! А Мад рядом.

Рядом-то рядом, а вот найти его оказалось не так-то просто. Два дня бродили девочки по Шершенищу, часами караулили у края скрутулских полей, но парень исчез, как цыпленок в ячменном поле.

Нетерпеливая Лиените уже подтрунивала над собой и подругами:

— Хи-хи-хи, великие следопыты! Парень вымахал выше дерева, а мы ищем не доищемся, вроде как блоху в черной овчине… Знаете что, а ну его, все это дело со следами! Давайте лучше рукавицы вязать.

Инта ничего не говорила, лишь кусала губы, покрепче стянув платок.

На третий день им повезло: Инта и Лиените набрели прямо на Мада. Он сидел на коряге, плел лапти и тянул грустную песню.

Увидев девочек, парень вскочил; всю его левую щеку, от глаза до подбородка, пересекала красноватая полоса.

Инта вскрикнула.

— Что это?

— Это?.. — Мад замялся, опустил голову. — Хозяйка меня будила.

— Кнутом? — вырвалось у Лиениты.

— Уж так сразу и кнутом… — Он отвел в сторону глаза.

— Ты не встал вовремя?

— Я хотел… Но голова кружилась… Ноги словно омертвели.

— И что она?

— Сначала не поверила… Да и как верить такой грешной душе!

— Ты все-таки поднялся?

— Подняться-то поднялся, но опять упал…

— А потом что?

— Проспал два дня.

— Ну, а коровы?

— Наверное, Айна пасла где-нибудь рядом с домом…

Пастушки переглянулись: их честь следопытов была спасена.

— Ой, где же мои коровы?

Коровы тут же, в кустах, спокойно щипали траву — видно, Мад просто собрался улизнуть.

— Иди побудь с его коровами, — приказала Инта подружке.

Но той не хотелось идти, она вся сгорала от любопытства — что же сообщит Мад?

— Куда они денутся!

— Иди, сказано!

Инта метнула такой сердитый взгляд, что Лиените, не сказав ни слова, понеслась в кусты попроворней белки.

— А мы с тобой посидим отдохнем. — Инта присела на корягу. — Что же ты стоишь как вкопанный?

Мад осторожно присел на самый край.

— Поближе не можешь? — удивилась девочка. — Да не бойся, я тебя не укушу.

— Ты-то не укусишь, — смущенно лепетал Мад. — Но… У меня самого в рубашке такие кусачи… Как бы тебя не наградить.

— Что ж это ты, Мад!

— Я ведь говорил… Кто хочет очиститься от грехов, должен безропотно перенести все испытания.

«Опять начинается священный бред!» Инта с укором посмотрела на Мада, однако от поучений воздержалась.

— Знаешь что, Мад, скажи мне — только мне одной, по секрету, понимаешь? Что там за следы такие? Кто проезжал там верхом?

— Нельзя мне говорить! Что пристала! — В голосе парня слышалось отчаяние.

— Ну хорошо, хорошо! О следах нельзя, и я больше спрашивать не буду. Но объясни, почему тебе надо держать рот на замке — это ведь не запрещается, верно?

Мад медлил с ответом. Наконец проговорил нерешительно:

— Наверное, нет, не запрещается; насчет этого разговора не было. Я только поклялся, что не вымолвлю ни единого словечка о… о всяких делах на нашей усадьбе и в Шершенище. Вот если про то выболтаю хоть словечко, тогда мне капут.

— Дурачок! — вспылила девочка. — Веришь во всякий вздор!

У Мада задрожали губы, он стал шептать торопливо:

— Господи, прости ей, ибо не ведает она, что творит… — И вытянул голову на худой жилистой шее: — Бей… Бей и ты! Ибо сказано в Евангелии: ударят тебя по одной щеке, подставь и другую.

— Не кривляйся! — Инта покраснела от возмущения. — Тебе бы в цирк клоуном!

— Что ты ругаешься? — В глазах паренька засверкали слезы.

Инта сразу взяла себя в руки.

— Нисколько я не ругаюсь, что ты! Клоун — разве это ругательство? Это профессия такая, как артист или музыкант… Ты меня еще не так ругал, когда встречал со стадом, и я ведь ничего.

— Так есть же хотелось! — простонал Мад. — И… как же я не выполню приказ самого отца небесного? Мне хозяйка передавала его волю.

— Ах, Скрутулиха? Что же она сама не живет по священному писанию? Вот бы стукнул ее кто по щеке, небось не подставила бы другую, а так отделала бы — любо-дорого посмотреть!.. Или боженька ей разрешает, а другим нет?

Парень опешил.

— Мне не приходило в голову… — Но он тотчас же погасил искорку сомнения. — Пути всемогущего господа неисповедимы. — И, возведя глаза к небесам, воскликнул внезапно охрипшим голосом с такой поспешностью, словно боялся, что его тут же, на месте, настигнет карающая десница божья: — Верую, о господи! Верую! Верую!

Девочка опустилась на траву и развязала свою торбочку. Вынув хлеб и кусок мяса, она пригласила:

— Ладно, хватит. Давай лучше перекусим!

Ноздри у Мада раздулись, как у голодного пса. Но он еще мялся, бормотал:

— А тебе самой?.. Ведь как долго тянется предобеденная пора.

— Не мудри, садись поскорей!

Как он набросился на хлеб и мясо! Все, что Инта выложила перед ним, было сметено в мгновение ока, и парень, позабыв обо всем на свете, алчно подбирал крошки, упавшие в траву.

— Вот черти! Они же тебя совсем не кормят! — Инта снизила голос до шепота, однако в ее шепоте было больше гнева, чем в ином крике. — Такая усадьба, такая богатая усадьба!.. Но и ты тоже хорош! Я бы хоть коров на пастбище подоила.

— Не такой уж я пустоголовый, чтобы не додуматься. — Мад тяжело вздохнул. — Да, признаться, мне всегда дьявольски хочется жрать… Но ведь бог-то все видит! Покарает меня проказой или еще чем-нибудь похуже. Тетушка и так ворчит, что молока вроде мало, но я, клянусь господом, никогда, ни капельки!

Инта не смогла больше выдержать; стало так тяжело на душе. Поднялась, позвала громко:

— Лиените! Угу-гу!

Тут же раздвинулись ближние кусты.

— Я здесь!

Лиените, вероятно, подсматривала из кустов за необычным завтраком Мада; ее глаза лучились сочувствием, она уже на ходу развязывала свою торбочку.

— Мад, тебе сегодня повезло. Мама положила мне картофельные оладьи. А вот тут, в бумажке, немного сахару.

Долго упрашивать не пришлось. Крупные, в полсковороды, оладьи полетели Маду в рот, словно мелкие ягодинки.

— Ну как — вкусно?

— Ой!.. О вкусе я и подумать не успел. Что ж ты раньше не спросила?

Девочки переглянулись. Мад же, заморив червячка, довольный, растянулся на траве.

— Расскажи что-нибудь о себе, — предложила Лиените.

Мад присел, стал зачем-то теребить мох.

— Я уже говорил. Жили в небольшом городке, отец работал в кузнице…

— Как же ты попал в Одулею?

Мад сразу сгорбился, как старичок.

— Господь за грехи наказал нас войной… Мы стали гордыми, совсем про него забыли… — Парень снова пошел нести вздор, вздор, который вдолбили ему в доме Скрутулов. — Папа ушел воевать… Немец подошел совсем близко… Мы с мамой бросили все… Шоссе битком набито машинами, повозками, людьми. А у одного моста настоящее столпотворение…

И тут я увидел девочку, совсем еще маленькую… Бежит, бедненькая, плачет… Упала, а встать уже не может… Я сказал маме: давай возьмем ее в машину!.. А она: скорей, пока еще мост не обстреливают… Ну, я и побежал со всех ног… Поднял ее — легонькая! И тут вдруг, откуда ни возьмись, — самолеты. И такое началось, такое!..

Парень умолк.

— Ну, ну! — Инта тяжело дышала.

— Нашу машину разнесло вдребезги… Мама пропала, все пропало!.. Я отыскал только вот это… — Порывшись в кармане, Мад показал девочкам гнутый фаянсовый обломок, похожий на вопросительный знак. — Ручка от моей кружки: мама взяла ее с собой в дорогу.

Он бережно спрятал драгоценный черепок.

— А потом?

— Отец небесный решил спасти мою душу. Я бродил вокруг места, не помню уж сколько времени. Там и бомбили, и стреляли, и взрывали, а я все никак не погибал… Та маленькая девчушка умерла… Вот тогда-то я плакал! Ой, как плакал!.. А сам я мерз, да не замерз, умирал, да не умер… Перст божий вел меня и привел в Одулею… И перст божий указал мне лучших людей.

— Ох, бестолочь! — охнула Лиените. — Вот нашел так нашел! Это же самые мерзавцы из мерзавцев; вся Одулея знает.

Но Мад упрямо мотнул головой:

— Я был грешен, ох как грешен! А где еще, в какой другой усадьбе меня научили бы так полюбить слово божие?.. В наше время, когда безверие растет и ширится и несть ему конца и края! — Парень явно повторял чужие слова.

— Тьфу! — Инта приложила руки к разгоряченному лицу. — Неужели ты не понимаешь: они сдирают с тебя шкуру, и притом бесплатно!

— Ничего не поделаешь. Я избран господом, чтобы искупить великие грехи отца моего и матери моей… Отец был безбожником, мать работала в городском Совете… Нет, нет, и не спорь! Разве это не знамение божие, что я сошел с машины именно в ту минуту, когда налетел немец? Всевышний решил спасти мою душу, чтобы я, в свою очередь, страданиями, горячими молитвами спасал души грешников. Да, да, я обречен на страдания и муки. Я должен забыть все, что было до Скрутулов, и мать, и отца, и самого себя, будто только явился на свет и наречен Мадом… А когда дядюшка и тетушка решат, что довольно, что грехи моих родителей уже прощены, тогда они купят мне новые штаны и шапку.

Девочки молчали. Они не знали, что сказать; впервые в жизни довелось им столкнуться с таким одержимым.

А Мад все еще проповедовал:

— Разве в мире тысячи и тысячи не мучились? Разве христиан не бросали на съедение зверям? Мне-то еще ничего… Я могу и коровку погладить, и с барашком пободаться. У меня так много друзей: и мотыльки, и мурашки… А если меня, подобно пророку Даниилу, бросили бы на растерзание львам, что тогда? Да, с едой неважно, даже совсем неважно… Но лучше ли было святым мученикам? Им заливали в рот расплавленную смолу, их поджаривали на раскаленных углях!

Он сник и молча потащился к своему стаду.

В головах у девочек шумело, словно они только что выскочили из угарной бани.

— Да он же совсем тронутый! — Лиените жалостливо вздохнула. — Ничем тут не поможешь.

— Как это — ничем? — воскликнула Инта. — Мы обязаны его спасти, слышишь: обязаны! Мы ученицы и… почти пионеры!

Лиените тут же согласилась:

— Да разве я против? Конечно, обязаны спасти… Но когда спасем, я его первая отдеру за уши!

На следующий день к Маду вместе с Интой пришла Байба. Держа за спиной пакетик, Инта сказала:

— Вот попробуй, Мад, угадай, что у меня в руках. Отгадаешь — все твое!

— Хлеб! — радостно воскликнул Мад.

Девочки переглянулись: именно этого они и ожидали.

— Мимо!

— Сыр!

Инте стало не по себе. Бедный парень, только об одном все помыслы!

— Попробуй еще раз.

— Миска с кашей!

— Эх, голова, голова! Неужели мы бы тебя дразнили едой, как собаку?

Заговорила Байба:

— Мад, ты читать еще не разучился?

— Почему бы мне разучиться? Евангелие всегда со мной.

Байба едва заметно улыбнулась.

— Вот как!.. Но, видишь ли, читать все время одно и то же не очень-то полезно. Ты ведь в школу ходил, сам должен знать: за арифметикой — чтение, за чтением — письмо. Разнообразие должно быть.

— Что верно, то верно, — согласился Мад; ему, привыкшему к насмешкам и язвительным шуточкам, нравилась серьезная рассудительность Байбы.

— Вот и я так думаю. — Байба развязала пакет. — Мы тут собрали для тебя кое-какие книги…

Парень зарумянился от волнения. Жадно схватил книги, прижал их к груди, словно кто-то собирался их у него отнять. Затем, когда убедился, что опасности никакой нет, стал осторожно листать дрожащими пальцами.

— Хорошие какие… И страницы как шелковые.

Инта удивлялась все больше и больше.

— У Айны ведь есть книги. Неужели не мог у нее взять? Ну, хоть старые учебники.

Мад смутился.

— Я попросил однажды. Но у меня видишь какие руки… Вдруг запачкаю?

Парень снова занялся книгами — он не мог от них оторваться. Инта потянула Байбу в сторонку.

— Ох, Байбинь! — Она с восхищением смотрела на подругу. — Из тебя бы получилась мировая учительница.

— А я и буду учительницей, — спокойно сказала та.

— Глянь, глянь, какое страшилище! — Мад указал стебельком на картинку. — Вот если такого пустить сюда к нам, в Шершенище!

Все трое, хохоча, склонились над книгой. Им было весело, они шутили и смеялись. И никто из них не заметил незнакомца, которого Инта видела недавно в низине неподалеку от дома Скрутулов, у таинственного гроба. Очевидно, его привлек сюда громкий смех ребят. Осторожно, на животе, словно огромная ящерица, помогая себе руками и ногами, он вполз в кусты можжевельника и отсюда затаив дыхание внимательно следил за Мадом и девочками.

Понаблюдав некоторое время, незнакомец так же осторожно отполз в сторону. Лишь оказавшись на безопасном расстоянии, откуда его уже нельзя было увидеть или услышать, он поднялся на ноги и быстро исчез в чаще.

Инта присела у дерева и развязала торбочку:

— Байбинь, тебе готовить завтрак; вот моя доля. А я пока гляну, как там чувствуют себя коровы Мада.

Вернулась она скоро и обрадованно захлопала в ладоши:

— Вот это хозяйка так хозяйка!

Байба действительно приготовила сюрприз. Толстый пень она накрыла скатертью. Нет, даже не скатертью, а скатеркой, маленькой, чуть побольше носового платка, зато ослепительно белой, как первый снежок, да еще с бахромой. Этого показалось ей мало, и она решила украсить обеденный стол. Нарвала лесных цветов, вложила в коробку. Так появилась на пне картонная ваза с цветами.

Ох уж эта Байба! У нее с собой оказались даже стаканы, и она их поставила возле откупоренной бутылки с молоком.

А Мад так углубился в книгу, что ничего не видел и не слышал.

— Мад! — окликнула его Байба. — Мад! Милости просим!

Только теперь парень увидел нарядный стол — и обомлел.

— Садись! — пригласила Байба. — Да куда ты! Вот здесь, рядом, на коряге. Что такое? Разве ты никогда не видел, как люди едят?

Мад прикрыл глаза руками, но спрятать слезы ему все равно не удалось.

— Вы меня так… А я вам ничего… Я… А вы…

— Да хватит тебе! Садись, подкрепимся!

— Как же мне отблагодарить вас? Я никогда не смогу…

Инта не сдержалась, хмыкнула:

— А тебя самого за все благодарят, за все рассчитываются сполна? Вот ты трудишься, надрываешься от зари до зари — и какова благодарность? На тебе даже штанов приличных нет!

— На небесах бог возместит мне все. Посадит у правой руки, накормит из золотой и серебряной посуды…

Но голос его звучал неуверенно.

Байба молчала, нарезая хлеб аккуратными ломтиками. А Инта подумала с неодобрением: уж теперь-то вполне мог бы обойтись без этой своей тарабарщины.

Когда все позавтракали, Байба приказала тоном, не терпящим возражений:

— А теперь ложись вон там, под кленом. Отдохнешь, поспишь. А мы за твоими коровами последим.

Мад спорить не стал, лишь посмотрел на нее глазами, какими, вероятно, уставился бы на ангела-хранителя, если бы вдруг узрел его возле себя. Минутой позже, замученный непосильным трудом и вечным недосыпанием, парень уже забылся в глубоком сне.

А Инта вскарабкалась на ель и стала присматривать за стадом. Сидеть спокойно она не могла, и ее песни долго еще тревожили недоумевающих, привыкших к лесному покою птиц.

Был будний день.

Солнцу долго еще предстояло золотить высокие печные трубы в усадьбе Скрутулов, а сам хозяин с сыном и дочерью уже собрались за столом, словно в ожидании ужина. На столе против них висела необычная картина — на ней был изображен день Страшного суда. Избранные праведники, счастливо улыбаясь, двигались направо, в рай, а грешники — налево, в ад. Одних мило приветствовал старичок с белой бородкой — бог собственной персоной; других дожидалось рогатое чудище с раскаленными вилами. Стол, за которым восседала семья Скрутулов, тоже не был обычным столом. С давних пор чернели на нем увесистыми брусками Библия, сборник церковных хоралов и книга проповедей.

Предстояло нечто серьезное, важное, необыкновенное…

Они ждали. Айна, скучая, полировала свои розовые ноготки, Ульрих украдкой давил угри на бледном нечистом лице, а застывший взгляд отца будто приморозило к сапогам: скажите на милость, обляпались грязью, когда на дворе такая расчудесная пора!

Наконец Том Скрутул не выдержал:

— Куда ж это мать подевалась? Утащила, что ли, нечистая сила?

— Я же сказала — в амбар пошла, — отозвалась Айна.

— Мышей, что ли, там ловит… А ну, покличьте!

— Сынок, позови свою мамочку, — прощебетала Айна.

Ульрих, развалясь на стуле, вытянул свои тонкие журавлиные ноги и лениво зевнул.

— У матери ума побольше, чем у вас обоих. Раз ее нету, значит, так надо. Сидите и ждите!

— Заткнись! — хлопнул отец по столу тяжелой ладонью.

Ссора не вспыхнула только потому, что уже шла сама, в совсем еще недавнем прошлом гордая и неприступная владелица усадьбы Скрутулов. Хлопнула дверь, за ней вторая, застучали тяжелые башмаки. Домашние ждали ее появления точно завороженные: что-то стряслось!

Дарта Скрутул вошла с высоко поднятой головой, презрительно скривив толстые губы. Брякнулась в свое широченное кресло с высокой спинкой и, уловив затаенное любопытство домашних, произнесла с едкой усмешкой:

— Что же вы не смеетесь, прогоревшие баре? Смейтесь, хохочите, это же так весело!

Ульрих почтительно возразил:

— Что ты, мамочка, милая…

Хозяйка уставилась неподвижным взглядом на мужа; тот поспешно отвел глаза.

— Пойди в амбар, глянь на весы. За эту весну я потеряла восемь кило!

Скрутул молча пожал плечами — сказать он ничего не посмел.

Айна засмеялась не к месту:

— Ну, кое-что у тебя еще осталось, мамочка!

Ульрих тоже было заулыбался, но успел вовремя заметить, что у матери затрепетали ноздри, а в глазах мелькнул недобрый огонек, и поспешно перестроился, напустив на себя показное смирение:

— Что это мы, что мы? Разве сейчас время для шуток!

Это успокоило Дарту. Вместо того чтобы разораться, она лишь сердито сдвинула брови.

— Я запрещаю шутить, пока у нас держатся Советы. Вот когда вздернут последнего красного — тогда шутите себе сколько влезет… Ну, Том Скрутул, рассказывай! — Дарта повернула к мужу желтые злые глаза.

Не привыкший к речам, тот заворочался, завздыхал:

— С чего начать…

— Сделал, как я велела? Встретил Альфонса Кюзула?

— Встретил, хоть и нелегко оказалось. Труслив как заяц. Забрался в такие болота… Вот посмотри на мои сапоги!

— Не оговаривай зря! Господин Кюзул никакой тебе не заяц, а просто обязан беречь свою жизнь. Он ýльманисовский[13] лейтенант и к тому же твой будущий зять.

Скрутул хоть и скривился, словно уксуса глотнул, но возражать не стал. Ну ее, опять распыхтится!

— Само собой… Каждому жить охота.

— Чего мямлишь? — подгоняла его Дарта. — Выкладывай поскорей. Начни с самого главного.

Скрутул снова пожал плечами — они у него были подвижнее, чем язык.

— А что главное? Все главное.

— Вот, пожалуйста, он уже главное разучился отличать! Нет, видит бог, коммунисты не так уж неправы, когда издеваются над вашими усохшими мозгами!

Хозяина это задело за живое.

— Дарта! — с упреком вымолвил он. Хотел что-то добавить, убедительное и сильное, но, пожевав губами, лишь произнес еще раз: — Дарта! — И все.

Упреки на Скрутулиху не подействовали.

— Заруби у себя на носу, — пояснила она, четко разделяя слова. — Самым главным всегда было, есть и будет: когда же нас избавят от красных?

— Ну… Они… там, в лесу… Они ждут… На войну надеются… Должна вот-вот начаться…

— Ах, надеются! Ждут и надеются — скажи на милость!.. Этак можно донадеяться до того, что из камней почнут муку молоть.

Скрутул беспомощно развел руками: дескать, что я могу еще сказать?

— А почему они Лапиню до сих пор глотку не перегрызли — спросил?

— Как же… Только Кюзул удивляется: чего ты так взъелась на этого одноногого? Какой-то инвалидишка убогий…

— Пшел, пшел! Тебя только здесь не хватало! — Скрутулиха, заметив под столом кота, в сердцах пнула его тяжелым башмаком. Кот мяукнул недобрым голосом и выскочил, как мяч, в открытое окно. — Инвалидишка убогий! Да этот твой убогий — самый что ни на есть заядлый подстрекатель! Увидит кого — сразу давай подбивать: откроем да откроем кооперативное общество. А откроют, тогда пиши пропало: и наш локомобиль с молотилкой, и наша картофелекопалка — всем нашим машинам капут! А без машин кому мы нужны? Кого на наши поля заманишь? Придется самим потеть и мучиться, как последним батракам, как рабам ничтожнейшим: тут тебе и пшеница, и сенокос, и дрова, и навоз… И ведь предупреждали его, проклятого, грозили — все напрасно! — Разгневанная Скрутулиха потрясала кулаками. — Нет, смерть ему, красному, смерть!

— Кюзул говорит: «Лапиня к ногтю — вместо него другие придут, порасторопнее. Этот-то хоть на одной ноге…»

— Пока еще придут! Всё выгадаем годок.

— Верно, мамочка! — Айна, вспомнив про свой позор в школьном дворе, сердито пристукнула ножкой.

— Слышишь? — указала на нее мать. — Ребенку и тому понятно!

— Да обещал Кюзул, я же говорю… — Язык тяжело ворочался во рту Скрутула. — Обещал твердо, срок только дай. Чтобы этот листик[14] сорвать, надо к дереву незаметно подобраться. А то как бы собаки не взлаяли.

— Да у них и собак-то нет! — не удержался Ульрих. Отец холодно взглянул на сына.

— Глуп ты у меня… как башмак. Пьянчужка ты у меня… Пивоглот… Разве я о таких собаках? Я о двуногих. Даже сосунку было бы ясно.

Дарта вступилась за своего любимца:

— Чего с ребенком спор заводишь!

— Ребеночек! Семнадцать лет… Так вот, придется Айне им кое в чем помочь.

— Я могу! Я все могу!

Айна, подражая матери, гордо откинула голову. Скрутулу это пришлось по душе.

— Ты у меня славная! — Он окинул ее внимательным взглядом. — Эге, да тебе свободно можно дать все семнадцать, а то и восемнадцать. Что ж, у добрых родителей росла на добрых хлебах…

— У крынки со сметаной, — вставил ревнивый брат.

— А тебе кто мешал? — взялся за него отец. — Дружил бы со сметаной, вместо того чтобы пиво ведрами хлестать, был бы не слабее Курбада[15].

— Тихо! — прикрикнула Дарта. — По очереди! Выгрузи сначала один мешок, а уж потом принимайся за другой!

— Кюзул говорит: Айне надо побольше дружить с ними… ну, с такими-сякими. А создадут в Одулее комсомол — пусть вступит.

— Фуй! Только не это! — Мать вздрогнула всем своим крупным телом. — Чтобы потом наши вздернули бы на сосне?

Теперь уже Скрутул усмехнулся, чувствуя свое превосходство. Ему там, в лесу, все хорошо растолковали.

— Когда во Франции была Варфоломеевская ночь… Тысячам там свернули голову, но при убое не ошиблись. Да!.. Айна, сказал Кюзул, будет… Погоди, как он сказал? Смелый разведчик лесных рыцарей в спальне врага — так он сказал.

— Может, в стане врага? — У Айны загорелись щеки.

— В стане — во-во! Так я и говорю.

Скрутулиха сердито сопела. Наконец, покусывая губы, произнесла:

— Ишь придумали! Пусть дети Скрутулов геройствуют. А они сами? Устроились в лесу, как на курорте, попивают спиртное, греются на солнышке. Паразиты!.. Что это даст, что даст, если наша Айна станет дружить с нищенками?

Скрутул пробурчал, все еще наслаждаясь чувством превосходства над женой — такие минуты выпадали не часто.

— Что это даст?.. А разузнать все, а разнюхать?.. А еще… — Он замолк.

Жена всей грудью налегла на стол.

— Давай побыстрее! Тяни тут из него щипцами каждое слово!

— А еще… Тысячу рублей! — выпалил Том Скрутул.

Значение этих слов было ясным, слишком даже ясным. Дарта отпрянула от стола.

— Давай только им да давай! Сыпь да сыпь, как в бездонную бочку! Что я — сама деньги печатаю? — расшумелась она. — Так бы и сказал этому Альфонсу Кюзулу прямо в бесстыжие очи!

— А толку-то? — Скрутул вздохнул. — Твой будущий зятек, о чем бы ни говорил, все равно к деньгам вернется. Вот достань и доставь, доставь и достань! Может, у меня в огороде тыквы растут, рублями начиненные?

— Может, из коровьего вымени золотые дукаты сыплются мне в подойник?

На сей раз они были единодушны.

— Я чуть было там не разрыдался

— А он что?

— А он… — Скрутул высморкался. — Говорит, крокодиловы, мол, это слезы. Мало, мол, набили карманы при Гитлере? Мол, он, Кюзул, кровь свою отдает, а Скрутулы из-за каких-то грошей тарарам поднимают. Не зря, мол, большевики их кулаками прозвали…

Но сколько Скрутул ни плакался, сколько ни возмущался, было ясно: придется, ой придется отправлять в лес ту тысячу.

Дарта поднялась.

— А теперь иди! Пятнистый поросенок опять вывернул загородку.

Скрутул потеребил бородку:

— Вот теперь-то у меня и осталось самое главное.

— Что ты говоришь! — Жена радостно всплеснула руками. — Значит, правда, правда, что американские корабли появились в Лиепае?

— Правда, женушка, истинная правда… — пропел Скрутул елейным голоском. И тут же с такой силой треснул кулаком об стол, что одна из священных книг подпрыгнула и свалилась на пол. — Сколько раз я тебе говорил: дай этому Маду крупицей больше, чтобы у него терпение не лопнуло!

Дарта побледнела.

— С Лапинем снюхался?

— Кюзул пристал как банный лист: «На вашего пастуха можно положиться? Верный ли?» Что бы ты ему ответила?

— Я-то? — К Скрутулихе опять вернулось самообладание, она свысока посмотрела на мужа: — Он у нас вышколен, как щенок.

Тут и Ульрих счел уместным услужливо ввернуть своим скрипучим голосом:

— Он скоро своими набожными взорами в небе дырку просверлит: где же обещанный рай? Хи-хи-хи!..

Отец крякнул недовольно:

— А знаете, что Кюзул видел в Шершенище? Вот послушайте…

Не успел он кончить, как Скрутулиха запричитала в голос:

— Ах, жулик, ах, паршивец! Мы его: дитятко Христово да дитятко Христово… Вот так дитятко! Гнилая слива! Ну, ежели и такие, как Мад, туда же — конец света, конец!.. Что зятек посоветовал?

— Говорит, кончайте с ним поскорее, пока кутерьма не вышла.

Дарта перепугалась не на шутку: что же делать в хозяйстве без такого работника? С ним Скрутулы беды не знали да и могли огрызнуться в случае чего: мы не кулаки, нет, нет, наемной рабочей силой не пользуемся. В семье пятеро; Мад — самый близкий человек, сын покойной младшей сестры хозяйки.

Нет, Мада надо сохранить — пусть работает. А вот Лапиня как можно скорее убрать с дороги! Толочане, что приходят на скрутулские поля, не батраки же; толока, так сказать, соседское дело, взаимная помощь, Советская власть толоку не запретила. Но этот чертов инвалид стал повсюду совать свой нос; поговаривали, что он уже не раз прохаживался насчет толоки у богатеев.

— Чертовщина! — Том чесал за ухом. — Может, мы сами виноваты с Мадом?

— Ничего ты не смыслишь! — отрубила Дарта. — Чем лучше кормить, тем скорее смоется. Таких надо держать, как полярных собак, — я как-то читала. Накормишь с утра досыта — ничего хорошего от нее не жди ни на охоте, ни в езде. А вот некормленую гони ее хоть целый день, и она будет переть до последнего, лишь бы только вечером получить свою мерзлую рыбину.

— Кюзул говорит, нельзя Мада оставлять пастухом. Надо, чтобы не встречался больше с теми…

— Бог мой, что же делать! — У Скрутулихи на глазах появились слезы, она осторожно тронула нежные пальчики дочери. — Дорогой мой птенчик, придется тебе отправляться с коровами…

«Дорогой птенчик» сразу в рев.

Какое там — не помогло! Если уж сама хозяйка сбавила в весе не сколько-нибудь — восемь кило!

— Так пойди же, Том, исправь загородку для поросенка. Нет, постой: укрепим сначала свое сердце молитвой…

Дарта схватила со стола сборник хоралов. Однако хозяин, криво усмехнувшись, взял с подоконника шапку. За ним вслед шмыгнула и Айна.

Скрутулиху и это не выбило из колеи. Раскрыв книгу, она одной рукой толкнула Ульриха, другой указала на начало песни, и они завели:

— «О господи, ты наша крепость…»

Голоса звучали нескладно, но как им еще было звучать, если хозяйка так стремительно падала в весе, а война, которая должна была принести избавление от красных, все никак не начиналась!

За ужином Скрутулиха зоркими совиными глазами следила за каждым движением Мада. Холодея от злобы, она приметила, что парень не хватается за миску с супом, весь дрожа, как бывало прежде, а ест степенно, не торопясь. И — о преступление! — впервые он, остужая жидкое варево, даже подул в ложку, чего вообще никогда раньше не делал.

Поев, Мад всегда так старательно облизывал миску, что она начинала блестеть. А сегодня он спокойно положил посуду на стол, не обращая ни малейшего внимания на прилипшие к ее краям крупинки. Вот негодяй! Руки-то он сложил, как всегда во время благодарственной молитвы всевышнему, и губы тоже шевелятся, как всегда. Но черт его разберет, что он там бормочет!

И мнится, мнится растревоженной и обозленной Скрутулихе нечто совсем уж кощунственное: «Хозяйка скупа, хозяйка глупа! Убавь, боже, веку скупому человеку! Аминь!»

Так и подмывало с размаху треснуть наглого мальчишку по затылку! Но многоопытная хозяйка сдержалась. И не только сдержалась, но даже с печалью вытерла уголки глаз и, опустившись после молитвы на стул, поинтересовалась участливо:

— Ну как, Мад, не скучно одному в Шершенище? Что там новенького?

Парень пробормотал растерянно:

— В Шершенище? Лес как лес…

И снова захотелось ей влепить парню затрещину, чтобы свалился наземь. И снова победил разум.

— Ах, сынок, сынок, почему же ты скрываешь от нас правду? Нехорошо это, видит бог — нехорошо!

Мад втянул голову в плечи.

— Да, сынок, очень даже нехорошо… Разве не мы осветили твою головку светом божественной премудрости? Разве не мы скорбели вместе с тобой о погибших душах отца твоего безбожного и матери?.. И пусть нынче ты еще не выглядишь франтом, пусть! — Грудь Скрутулихи бурно вздымалась и опадала подобно мощным кузнечным мехам; так душила ее ненависть, которой никак нельзя было дать выхода. — Как говорит господь? «Кто победит свою гордыню и сам себя унизит, тот возвышен мною будет!» Понимаешь? Возвышен будет самим господом богом! А когда ты греховную ношу свою уничтожишь, мы и галстучек тебе купим, и ботиночки со шнурками. Нашей дитятей станешь. Да что это я! Ты и теперь для нас дороже тех двоих лоботрясов. Так и отвечай всем, кто спросит: «Дитятко я любимое дяди и тети Скрутулов».

Парень удивился: до сих пор ему втолковывали другое.

— А разве не Христово я дитя?

Старая змея поглубже втянула жало, вздохнула притворно:

— Так было до сего недоброго дня. А теперь… Не знаю, не знаю! Не отвратит ли Христос от тебя свой светлый лик? Ибо ты утаил от глаз его и от наших тоже идолов вавилонских.

Мад побледнел… А Скрутулиха продолжала неторопливо и торжественно, как священник с амвона:

— Вошла я сегодня в садик… Изредка, когда утомятся мои старые кости от непосильной работы, я разрешаю себе прилечь на миг в садике под сиренью. Но сегодня у меня и в мыслях не было отдыхать. Где там! Варила сыр, готовила творог, кошки все время вертятся под ногами. Только успевай, смотри в оба, как бы не набросились на кулек с творогом. Но что это со мной такое? Словно толкает меня неведомая сила, гонит и гонит на улицу. Бросаю сыр, оставляю творог, забываю о всяких там кошках. Словно нет мне теперь никакого дела до мирских забот. Пусть кошки в клочья рвут куль с творогом, пусть лезут в горшок с салом, что мне до того!.. И вот вхожу я, значит, в садик, сажусь под сирень сама не своя. Глаза хлоп — и закрылись. Вроде сплю, вроде не сплю, а идет ко мне создание невиданно прекрасное со сверкающим клинком, наподобие как у кавалерийских офицеров.

«Здравствуй, мамаша Скрутул. Я есмь архангел Гавриил».

Язык у меня сразу отнялся, словно я его откусила.

«Скажи-ка, мамаша Скрутул, где сын твой Мад?»

Я лепечу еле слышно:

«Мой сын в лесу… Такой славный мальчишечка!»

А Гавриил как закричит, да так громко — вся земля ходуном заходила:

«Лжешь ты, мамаша Скрутул! Грехи тяжкие пали на голову сына твоего!»

У меня дыхание сперло.

«Смилуйся! Он у нас такой верный хлопчик. Даже молочка втайне ни разу не отведал!»

А Гавриил как взмахнет клинком — у меня в ушах сразу громы загрохотали.

«Молодые гаденыши, противные богу, сбивают ныне с пути господнего сына твоего, неверного Мада…»

В таком духе Скрутулиха проговорила еще минут десять, пока, наконец, Мад совсем не обессилел от ужасного сознания своей непростительной вины…

Час спустя в доме Скрутулов свершалось великое очищение: в печь полетели одна за другой все греховные книги, врученные Маду полномочными представителями сатанинских сил. Лишь одну книгу потолще — какой-то роман — мамаша Скрутул тайком сунула себе под передник: пусть Айна прочитает, ей-то дозволено.

Мад двигался как автомат, как живой мертвец. Хоть на куски его режь!

Когда огонь в печи потух, Дарта Скрутул, сложив руки на животе, проговорила в благочестивом удивлении:

— Ну и силища у господа бога! Велик он и в гневе своем, и в милости своей бесконечной. Кто бы только подумать мог: не тронули ведь кошки ни сала, ни творога, пока являлся мне архангел Гавриил и речей своих грозных удостаивал…

Так вышло, что в Шершенище с коровами направилась Айна. А на Мада навалили другие работы, поближе к дому.