Тайна на шестерых

ПЕРЕПОЛОХ В УСАДЬБЕ СКРУТУЛОВ

Петер Лапинь вышел из рощи. Во дворе, беседуя с матерью, его поджидал худощавый мужчина, уже в годах, с жесткими чертами лица, но с ясным грустноватым взглядом, который бывает у людей, много повидавших и выстрадавших на своем веку.

Мать помахала рукой, потом передником, чтобы заметнее было. Но Петер продолжал себе идти вдоль опушки, словно не замечая ее знаков: то ли в самом деле не видел, то ли не хотел видеть. Тогда мужчина приложил ко рту руки, и по всей округе пронеслось такое мощное: «Ого-го!», что уж никак нельзя было не услышать.

Петер Лапинь медленно повернул к дому. Молча поздоровался за руку с гостем. Тот оказался парторгом из Силаяней, волостного центра километрах в пятнадцати от Одулеи, по фамилии Иокум. Они встречались раза два или три на разных совещаниях.

По лицу Лапиня ходили желваки.

— Что, сердце болит? — заговорил Иокум с подкупающей простотой и искренностью. — Знаю, брат, знаю! Мать твоя кое-что рассказала. Что делать, не у тебя одного…

Они присели на осиновых чурках у стены домика. Иокум в нескольких словах рассказал, что отвечает теперь за партийную работу не только в своей волости, но и в Одулее. Поговорили о делах, потом Иокум закурил.

— Все-таки не пойму я, товарищ Лапинь, как же ты до сих пор еще не в партии? Почему в армии не вступил?

Петер вздохнул.

— Незадолго до сражения под Кенигсбергом я подал заявление. Ну, сам знаешь: если погибну, прошу считать коммунистом. Но я не погиб, меня ранило, оказался далеко в тылу, в госпитале… А вообще не гожусь я еще в партию. — Голос старого солдата звучал глухо. — В партии выдержанные нужны. А я… Как разойдутся нервишки, вполне свободно могу садануть какого-нибудь подлеца шкворнем по макушке… И хотел бы забыть, да никак не получается! — Он резко отвернулся.

Парторг взял Петера за плечо.

— Ты не один такой — я ж не для красного словца сказал. Мне, считай, еще похуже… Жена… Ну, с женой все ясно, жену убили фашисты, нет ее на свете. А сынишка мой, Лúнард? Погиб ли? Цел ли? Может, беспризорником стал, воришкой? Или бродит где-нибудь по Западной Германии, язык свой давно позабыл… Или, еще хуже, попал к черным воронам[16], те переучили его на свой лад, настроили против родной страны, против отца… Эх, знал бы ты, сколько раз за ночь я его во сне вижу, моего Линарда! Такие глаза были у мальчика, ясные, лучистые!

Лапинь, как и большинство мужчин, утешать не умел. Он лишь молча сочувствовал товарищу.

— Послушай-ка, а не взять ли тебе на воспитание какого-нибудь сиротинку, мальчика или девочку? — предложил вдруг парторг. — Уж поверь ты мне на слово, будет куда лучше! По крайней мере, перестанешь вечно хмуриться, как небо перед грозой.

В это время, размахивая газетами, появился Нолд. Вежливо поздоровавшись и передав дяде Петеру почту, он уже повернулся, чтобы уйти. Но его остановили.

— Скажи-ка, приятель, — полушутя спросил Иокум, — не перешел бы ты к товарищу Лапиню на положение сына?

Нолд улыбнулся.

— Я бы с удовольствием. Только у меня уже есть и отец и мать.

— Даже оба? Ну, тебе повезло! — Иокум любовался смышленым лицом паренька. — А может быть, в Одулее найдется какой-нибудь сирота? Без отца, без матери… Ведь вы, молодые, все на свете знаете.

— Есть, а как же! Вот, например, у соседей, у Скрутулов. Из Мáлиены парень. Очень-очень трудно живется ему на белом свете.

— Из Малиены? — переспросил Иокум. — А как его звать?

— Мад.

— Мад… — Иокум сразу погрустнел, повернулся к Петеру. — Вот видишь, как я… Услышу про кого-нибудь из Малиены, сразу в пот бросает. И Янисы были, и Петеры, вот теперь и Мад. И одного только нет — Линарда, — Он вздохнул. — Ладно, Мад так Мад. А каков он, этот Мад? В сыновья подойдет?

— Ой, он очень несчастный! — Нолд, которому Инта рассказала всю историю Мада, был полон сочувствия.

— А что ты еще о нем знаешь?

— Еще что? Ну, например, голоден всегда. Наши девочки кормили его. Бросается на хлеб, как изголодавшийся пес.

— Раз аппетит есть — значит, здоров.

— А одет — одни лохмотья!

— Проклятые богатеи! — Дядя Петер уже вскипал. — Хитры, как черти. Приписали таких вот сирот к своим семьям: одного сыном, другого крестником…

— Вряд ли он вам понравится, дядя Петер. Грязный, как трубочист. И все время чешется.

— Ого! Еще и вши! — Иокум тоже возмутился. — Ну и хозяева!

— И вообще он вроде полоумного. Только о боженьке и лопочет. Совсем его Скрутулы рассудка лишили.

— Вот тебе, Петер, и сын! Не благополучным деткам, а таким вот несчастным нужна наша любовь! — И добавил негромко: — У меня самого тоже ведь дома растет девочка-сирота. Была вначале дикарь дикарем. Посуду била, царапалась, почти все время молчала. А если даже и заговорит — все равно не поймешь, кто она: латышка ли, русская или цыганка…

Расставаясь, Иокум крепко пожал руку Петеру Лапиню.

— Итак, ты попытаешься спасти паренька, договорились? А то, что мы до сих пор не разоблачили этих кулацких уловок, — безобразие! Придется в ближайшие дни устроить проверку во всех сельсоветах… Ну, пока! Когда следующий раз заверну к тебе, надеюсь, тут уже будет бегать какой-нибудь веселый паренек.

На Кивитской горке шло важное совещание. И надо же случиться: Нолд сам не заметил, как присел рядом с кочкой, изрезанной муравьиными ходами. Причем муравьи там оказались не какие-нибудь, а рыжие — как известно, самые вредные и злые. Они принялись за Нолда по всем правилам своей военной науки. Заскочить в кусты и вытряхнуть муравьев было некогда, и потому он, отойдя в сторонку, стал их незаметно выуживать одного за другим.

В это время обсуждался вопрос о таинственном гробе, зарытом на скрутулской земле.

— Чего уж там! Пойдем и выкопаем! — храбрилась Лиените. — Заглянем и все узнаем.

— Да, да! — поддержали ее в один голос Янка Силис и Гирт Боят. — Откопать, и как можно скорее!

— А если там ничего особенного? То есть, я хотел сказать, если в том гробу только сыры да окорока? — не соглашался Карл Алвик; он, как и другие ребята, хорошо знал, что во время оккупации в земле нередко прятали продукты и одежду. — Только почву разрыхлим, и у Скрутулов сразу возникнут подозрения.

— Насчет этого не бойся! Мы, Бояты, раскопаем и закопаем тебе так, что ни одна собака ничего не узнает, — расхвастался Гирт Боят. — Если там на крышке гроба лежат девять камешков, девять и останутся.

— Так давайте же! — Лиените встала; пусть все видят: она не трусит и готова идти хоть сейчас. — Откопаем и вскроем. Очень просто!

— Нет, не откопаем и не вскроем. — Голос Байбы звучал негромко, зато решительно и твердо. — Чем копать, лучше сообщить парторгу, милиции.

— А я не согласна! — стояла на своем обычно покладистая Лиените. — Почему обязательно надо вмешивать взрослых? Как будто мы сами не сможем.

— Вдруг там золотые часы? — поддразнил ее Янка Силис. — Возьмешь и сунешь парочку в карман, к своим ржавым перьям.

Лиените вспыхнула:

— Значит, я воровка, по-твоему? Могу присвоить, украсть?

— Да он же шутит, — успокоила ее Байба. — Не видишь: рот до ушей… А взрослым потому… Я полагаю, там может быть оружие.

— Ах, ах, оружие! Очень я испугался! — Гирт Боят походил сейчас на молодого задиристого петушка. — Если оружие, то тем лучше. Возьмем каждый по автомату и — та-та-та-та! Пусть попробуют подойти.

— Хватит тебе! — Байба посмотрела на него, как на малыша-несмышленыша. — Ну, предположим, откопать откопаешь. А потом станешь поднимать крышку, заденешь какую-нибудь проволочку — и будьте вы все здоровы, а я полетел! Так? Или оторвет руку, как Пáулу Биркевичу, тоже веселого мало.

Напоминание пришлось очень кстати. Паул Биркевич прошлой весной нашел в роще гранату, начал с ней возиться — и остался на всю жизнь калекой. Были несчастные случаи и в соседних волостях. А ведь в гробу вполне могла быть запрятана взрывчатка.

Нолд избавился наконец от мстительных мурашей, подошел ближе.

— Послушайте, ребята, дядя Петер просил нас потолковать с Мадом: как он посмотрит на то, чтобы перейти жить к Лапиням…

Девочки обменялись обеспокоенным взглядом. Мада никто из них не видел уже несколько дней. Что с ним? Куда так внезапно исчез? Правда, со слов Айны Скрутул девочки знали, что Мада держат дома: не то лечат от какой-то болезни, не то нашли ему работу полегче. Но Айна свободно могла и наврать.

— А почему бы дяде Петеру самому не пойти к Маду? — осторожно спросил Витаут Алвик.

Нолд ответил:

— Что ты, ему никак нельзя! Увидит, как Маду там живется, — расшвыряет их всех. А они поднимут шум, побегут жаловаться…

— Да что за церемонии! — Гирт недоумевал. — Пойдем хоть сейчас, возьмем барахлишко Мада, а самого под ручку — и к Лапиням.

— Не так все просто! Ему же всякими там богами голову задурили. А знаешь, что такое религиозная отрава?..

И Нолд стал рассказывать ребятам про то, что услышал однажды от дедушки.

Случилось это и давно и недавно. Для дедушки недавно, а для Нолда… Словом, его тогда еще на свете не было. Объявилась в одном латвийском городе секта каких-то «синих». Их проповедники объявили: в пятницу после обеда будет светопреставление, день Страшного суда. Солнце и Земля рассыплются на мелкие крошки, вроде перловой крупы. Темные, одурманенные люди продали свой скарб и, завернувшись в белые простыни, вылезли в назначенный день на балконы и даже на крыши. В то время как все прочие превратятся в прах, их, «синих», ангелы унесут на своих крыльях в царство небесное.

Сидят дожидаются. Читают молитвы, псалмы поют. И вот идет гроза. С первым ударом грома «синие» брякнулись на колени — вот оно, очищение! А потом как ливанет дождь пополам с градом… «Синие» в своих простынях и впрямь посинели, так продрогли, что зуб на зуб не попадает. И все ждут: где же ангелы?

Ждали до ночи, и тогда только дошло до них: проповедники-то исчезли потихоньку! А у них все деньги, вырученные за скарб: руководители «синих» собирались лично отчитаться перед самим господом богом.

Поживились тогда организаторы светопреставления за счет людской темноты…

Вот до чего может довести религиозный дурман!

Тут Гирт Боят оборвал Нолда на полуслове. Вскочил на ноги, крикнул:

— Что здесь торчать! Что торчать! Пойдем все вместе и отнимем у них Мада! Он-то не стал еще сумасшедшим.

— Сумасшедшим не сумасшедшим, а чем-то вроде… — Нолд мрачно наблюдал за ястребом, кружившим поблизости. — Сдается мне, доконали его Скрутулы.

— Да что им, все с рук сойдет? — возмутился Янка. — Пошли тогда, заявим в суд, пусть судят.

— В суд потом, сначала нужно Мада спасти.

— Жив ли он еще? — Глаза Лиениты уже наполнились слезами.

— Жив, жив, успокойся. Видел я его вчера. Хотите, расскажу?

— Давай! — Ребята придвинулись к Нолду поближе…

Вчера в полдень Нолд заметил, что Скрутулы, старики и Айна, укатили в Зилпилс. Он тотчас же прокрался к дому богатеев — Ульриха бояться нечего: снежная баба по сравнению с ним куда как опаснее. И вот Нолд залез в кусты смородины, стал наблюдать.

Мад во дворе колол дрова. Из погреба, выписывая ногами кренделя, вытащился Ульрих — уже насосался пива. Добрался до ступенек веранды, свалился и заорал: «Мад, иди сними с меня сапоги!.. Чего мешкаешь? Уж если сам господь наш, Иисус Христос, своим апостолам ноги мыл, то ты, червь земной, пресмыкаться передо мной должен!»

И Мад покорно опустился на колени перед этим пьяницей, стал стаскивать с него сапоги.

— Ой, прямо слушать страшно! — не выдержала Лиените.

Гирт Боят кипел во гневе:

— И ты спокойно лежал в смородине и смотрел? Ты не выскочил и не треснул этого кулацкого бычка поленом по башке?

Нолд пожал плечами.

— Нет, я его не треснул поленом по башке. Да, я лежал в смородине и смотрел. А вот спокойно ли — это уже другой вопрос! Поймите же, нужно было, прежде всего, поговорить с Мадом… И хватит меня перебивать, а то до ночи не кончу…

Ульрих наконец убрался в дом, покачиваясь на своих тонких ногах. Но все равно пролезть во двор Нолд не осмелился — у Скрутулов такие лютые псы. К счастью, Мад, закончив колоть дрова, потащился в свою хибарку за сараями. Туда Нолд смог попасть без всяких затруднений.

Как описать то, что он увидел? Когда-то здесь ссыпали мякину[17]. Теперь пол прогнил, в нем зияли огромные дыры. Стены тоже все в щелях, кругом паутина, плесень. В одном углу валялась вязанка гнилой соломы: здесь спал Мад.

Нолд, ошеломленный увиденным, вокликнул:

— Как ты можешь жить в такой яме?

А Мад ответил со счастливой улыбкой на лице:

— Это заколдованный замок. Настанет время, и здесь засверкают алмазы и жемчуга.

Неужели Нолду следовало затевать с ним спор?

— Мад, знаешь, зачем я пришел к тебе? Хочешь жить у дяди Петера? Пойдем!

— Никуда я не пойду. Мне надо спасти собственную душу и души отца и матери.

Нолд больше не мог выдержать. Схватил Мада за шиворот и прикрикнул:

— Да ты совсем рехнулся!

И тот упал на колени и стал умолять:

— Бей меня, бей! Тогда скорее настанет час моего избавления! — И, сверля глазами щелястую заплесневелую стену, зашептал: — Брат мой возлюбленный, смотри: там ходят ангелы и святые в белых одеждах. Все, кто на земле терпели холод, голод и грязь…

Какой крик поднялся на Кивитской горке!

— Вот негодяи!

— Да мы, Бояты, этих Скрутулов…

— В суд их, в суд!..

Нолд казался спокойным, и только Инта, не спуская глаз с побледневшего лица брата, видела, какие усилия он прилагает, чтобы не оказаться во власти этого всеобщего справедливого возмущения.

— Дядя Петер говорит: главное — Мад! Он говорит: если действовать силой, то Мад навсегда может остаться полоумным. Сначала Мад, а потом… А потом можно будет рассчитаться и со Скрутулами. Главное: спасти Мада, так говорит дядя Петер. Давайте подумаем все вместе, как это лучше сделать.

— Может, ударить по врагу его же собственным оружием? — предложил Полар.

Видно, богатое воображение уже подсказало ему что-то интересное…

Поздним вечером Полар медленно пробирался к усадьбе Скрутулов. Ни на минуту не оставляли его мысли о несчастной судьбе Мада. Только на днях Полар кончил читать старинную пьесу «Тронутый». Там все действующие лица либо ловкие жулики, либо просто дрянные люди, но ненормальным никого из них не назовешь. И лишь один, с чистыми помыслами, честный, благородный. Но… все, что он говорит, воспринимается окружающими как глупость, бред душевнобольного, его добрые намерения высмеиваются, над ним издеваются.

Полар, когда читал пьесу, никак не мог понять: зачем поступают так эти люди? Почему, вместо того чтобы помочь хорошему человеку, они, наоборот, стараются закрыть для него все пути, толкают его в пропасть. И только теперь Полар уяснил по-настоящему, что хотел сказать автор пьесы. Вот доведут Скрутулы Мада и уж тогда смогут делать с ним что угодно: отправят пасти гусей, поставят чучелом в конопле, прикажут день и ночь дрова колоть, воду носить… А когда он окончательно выбьется из сил, вышвырнут в грязь, в метель, на мороз — он даже роптать не станет. Чего уж там, господь бог примет душу своего раба!..

У Скрутулов два пса, злых-презлых, как дикие звери. По всему двору протянута проволока, и они мечутся, громыхая рыскалом[18], от дома к амбару, от амбара к хлеву, от хлева к погребу. Но возле хибарки Мада опасаться нечего: здесь проволоки нет, сюда псы не достают. Кому нужен Мад, кто станет его красть?

Уже минула полночь. Полар сунул голову в хибарку и отпрянул: в нос ударил сырой, гнилостный дух. Да здесь и здоровый человек заболеет!

Парень осмотрелся.

— Инта, ты здесь? — спросил едва слышным шепотом.

— Действуй! — тихо отозвалась девочка, невидимая в темноте.

Накинув себе на плечи белую простыню, Полар зашел в хибарку. В углу на соломе тяжело дышал Мад, изнуренный за целый день непосильной работой.

В дверях хибарки, за спиной Полара, засиял розовый свет. Это Инта включила карманный фонарик; лампочка под стеклом была завернута в цветную бумажку.

Дернув спящего за руку, Полар заговорил глухим голосом:

— Я архангел Михаил. Я принес тебе великую весть о прощении. Твои слезы и вздохи сосчитаны и пересчитаны, взвешены и перевешены. Ты должен оставить место сие на веки вечные!

Пока Мад, лежа на соломе, бессмысленно хлопал глазами, Инта зажгла новогоднюю бенгальскую свечу. Та затрещала, заискрилась и окончательно сбила с толку еще не совсем проснувшегося Мада. Архангел Михаил еще раз повторил свою великую весть и исчез — вероятно, вознесся на небеса. Зато теперь появилась Инта. Приложив палец к губам, она взяла Мада за руку и медленно повела к выходу. Мад двигался, как лунатик, широко раскрыв глаза и держа голову неестественно прямо. Вероятно, ему казалось, что он видит сон…

Петер Лапинь ввел Мада в свой домик; там уже был приготовлен цинковый бак с горячей водой и несколько ведер холодной. Стащил с парня лохмотья и ахнул — кожа да кости! Потом взял мыло, засучил рукава и принялся за дело.

Мад позволял делать с собой все, что угодно. Он все еще находился в сказочном полусне. Когда же его, тщательно вымытого, одетого в чистое белье, совершенно неузнаваемого, подвели к постели, он повалился на нее и моментально уснул.

Петер Лапинь вышел во двор. Восток уже алел, будто от отблеска огней далекого большого города. Грудь старого солдата щемила горечь.

Из темноты вынырнула Инта. Она что-то держала в руке.

— Вот, дядя Лапинь, возьмите. — Девочка сунула ему пузырек.

— Что это?

— Валерьянка. Лиените дала: говорит, хорошо помогает от нервов. Я и сама выпила и Полару накапала на сахар.

Петер Лапинь, словно сердясь, махнул рукой. Но он нисколько не сердился. Совсем наоборот, он нарадоваться не мог на «Одулейских ребят»!

В доме Скрутулов вскоре начался страшный переполох. Подумать только: Мад пропал без вести!

Вначале Скрутулиха, громко бранясь, исходила все сараи и пристройки. Она звала: «А ну, вылезай поскорей, бесовское отродье!» — и обещала спустить шкуру. К удивлению, давным-давно испытанный метод воспитания на этот раз не помог. Не исправил положения и хриплый голос Ульриха, обильно расточавший угрозы.

Что же дальше? Скрутулиха, взяв увесистую палку, облазила с ней все чердаки и укромные местечки под крышами. «Сынок Мад, прятаться от меня — все равно что прятаться от старого милого боженьки!»… Но и этот посев любви принес одни только шипы вместо желанных роз.

Нет так нет! Существует еще один способ, самый простой и самый верный, и нет от него спасения ни одному голодному брюху:

— Мад, иди, кашу дам! Ка-шу!

И двор, и сараи, и баня, и деревья в саду — все вздрогнуло от неслыханного до сих пор крика:

— Мад, иди! Каша стынет!..

В обед все стало ясно: неблагодарный сын пропал окончательно и бесследно. Ульрих, снова набравшийся пива, стал громко рассуждать: мать так часто обещала отдать Мада чертям, что теперь, вероятно, черти, устав от ее обещаний, решили сами уволочь парня в пекло. Обозленная мамаша отвесила Ульриху такую оплеуху, что семнадцатилетний оболтус покатился со скамьи, скуля, как щенок.

Том Скрутул молчал все утро. Наконец не выдержал, высказался:

— Говорил ведь тебе: отвали ему чуть побольше жратвы. А сейчас — куда девался, куда девался? Известное дело куда: взял да сиганул в пруд.

— Утопился?

Скрутулиха задумалась…

После обеда все под ее командой отправились к рыбному пруду. У хозяина в руках багор, у хозяйки грабли, а Ульрих совал в воду жердинку с гвоздем на конце.

Искали, искали — ничего. Том Скрутул хотел уже свертывать поиски, как вдруг багор что-то зацепил.

Тащили с огромным трудом, словно там был не один, а целых три утопленника. А когда вытащили, оказалось — мешок с пшеничной мукой. В свое время Скрутулы, ненавидя народную власть, покидали в пруд немало всяких излишков.

Облегчив сердце бранью и призвав проклятья на голову большевиков, Скрутулы перешли ко второму пруду, поменьше, у бани.

Тут пошло легче. Тело негодяя Мада Скрутул относительно быстро нащупал в гуще ила на дне…

Тьфу, тьфу, тьфу! Куль с шерстью! Чего только впопыхах не приходилось швырять в воду из-за этих проклятых большевиков!

На вечернем совещании семейство Скрутулов рассмотрело все возможные варианты самоубийства Мада. Как наиболее подходящие были оставлены две вероятности: либо повесился, либо прыгнул в колодец. А колодец во дворе преглубокий!

На усадьбе-то он не повесился — это точно, рассуждала про себя Скрутулиха. Тогда бы выли собаки, да и он сам, болтаясь на веревке, давно уже попался бы кому-нибудь на глаза — ведь обшарили все укромные уголки. Оставался лес. Да, Мад любил лес, любил Шершенище. Но идти туда по холодной росе, в ночную прохладу — тут уж в пути все думки о смерти, пожалуй, развеялись бы… Нет, лес отпадает тоже.

Пожевав губами, хитрая Скрутулиха заговорила убежденно:

— Мад убежал в Россию, вот убей меня бог, убежал! Вы же знаете, раньше мальцы убегали в Америку. А теперь вместо Америки у них Россия. Взял буханку хлеба и ночью, дурачок, ни с кем не посоветовавшись, дал волю ногам. То-то вечером перед побегом он был такой грустный: всем пожелал доброй ночи, а мне так даже на шею бросился; вы не видели, во дворе дело было, у амбара. Верно, я удивлялась: что с ним сегодня? На ночь прощается, словно навечно! Но ведь Мад всегда был чуть-чуть не того…

Она бы еще много всякого наговорила, но тут Скрутул бросил с кислой миной:

— Да хватит тебе! Ну, пропал и пропал. Кто о нем будет расспрашивать? Кому он нужен?

А за ужином…

Ульрих с обеда ничего не пил, а потому голова его была необыкновенно ясной и свежей. Когда мать подала на стол белые пшеничные клецки, он, уже проглотив одну, вдруг спросил:

— А вода откуда? Из колодца? И стал давиться и вопить:

— Смердит! Смердит!

Все побледнели… Айна, прихлопнув рот ладонью, выскочила из-за стола. Том Скрутул с ужасом уставился на свою тарелку. А хозяйка пришла в бешенство:

— Что смердит? Что смердит? Сейчас же ешьте, а то не так еще накормлю!

Но даже палкой не смогла бы она теперь заставить своих домашних притронуться к клецкам. А вот бедняжка Дарта залилась горькими слезами:

— Сумасброды, воистину сумасброды! Этакую еду свиньям отдавать, такие белые-пребелые клецки! О горе мое, горе!

Пропал мальчик, погиб живой человек, она и не подумала плакать. А тут клецки приходится выбрасывать свиньям, — и по щекам Скрутулихи струятся крупные тяжелые слезы…