Тайна на шестерых

СОВЕТ НА КИВИТСКОЙ ГОРКЕ

Нолд теребил старика за рукав:

— Дедушка, а дедушка!..

После обеда тот прикорнул на соломенном тюфячке у амбара на солнышке. Просыпаться ему не хотелось, он, не открывая глаз, отмахивался от внука, как от назойливой мухи.

Нолд не отставал, пока не добился своего.

— Нечистый, что ли, в тебя вселился! — недовольно ворчал дедушка. — Вот не дает и не дает моим старым костям покоя! А им отдохнуть требуется.

— Потом, потом… — Парнишка тревожно оглянулся. — Ты ходил вчера на собрание в школе… Что там случилось?

Старик, кряхтя, повернулся на другой бок.

— Порешили, что дедам после обеда нужно спать в обязательном порядке. Да и мальцам тоже не мешает…

У дедушки сами собой закрылись глаза, раздался негромкий храп.

— Дедушка! — Нолд был в отчаянии. — Вся Одулея только про то и говорит, лишь я один ничего не знаю. Встречает меня Янка, встречает Гирт… Со стыда хоть сквозь землю провались. Ничегошеньки не знаю!

Дед сел, кашлянул сердито.

— Ишь любопытство разбирает, шею вытянул, как гусак!.. Нечего тебе знать, не твоего ума дело. Расти себе да жди, когда усы пробьются!..

Минут через десять Нолд уже знал все.

Когда Лапини поселились в Одулее, пояснил дед, соседи, зная печальную историю сына и матери, сочувствовали им, жалели, навестили их, по обычаю, как новоселов, со свежеиспеченными караваями и полными кувшинами молока. Одулейцы — и все это знают! — никогда не были скрягами и завистниками, не то что те, которые живут на плодородных землях по реке Лиелупе. А вот теперь кое-кто начинает косо поглядывать на Лапиней. Почему? Очень просто! Петеру никак не живется по мудрой пословице: сапожник ты — так знай одни свои колодки! А он заладил: сельхозкооператив да сельхозкооператив. Может, и верно, создадут в Одулее кооперативное общество, только вряд ли сам Лапинь доживет до того дня…

Нолд слушал затаив дыхание.

— Дедушка, — спросил он взволнованным шепотом, — а может, тот камень, ну, который швырнули в окно во время собрания, может, его бросали вовсе не в Лапиня? Говорят, какой-то там парень повздорил с другим из-за девушки. Может, в того целились, из мести?

— Кто знает! Лучше всего было бы у самого камня спросить, но камень есть камень, говорить не обучен… — Дедушка, прикрыв глаза рукой, посмотрел в сторону солнца — не пора ли приниматься за работу? — О, уже низенько!

Нолд, торопясь, осыпал старика градом вопросов.

— А ты в тот момент тоже был в школьном зале?

— Где же еще мне быть?

— Дядя Петер сидел у окна?

— Не то чтобы у самого окна, но и недалеко.

— И сильно его ударило?

— Он как раз в ту минуту нагнулся случайно. А если б нет, — голова, считай, треснула бы, как орех.

— Дедушка, скажи честно, а вот ты сам как думаешь — в кого бросали: в Лапиня или в другого?

Дедушка сначала поднялся с трудом, опираясь на плечо Нолда, потом ответил:

— Пусть болтают кому что угодно — парни, девки, ревность какая-то. А я так уверен: метили в нашего соседа, и ни в кого больше!.. И все! И пошли! Хватит языками молоть.

Нолд схватил его за пуговицу пиджака.

— Дедушка, еще один только вопрос! Последний-препоследний — честное слово!.. То сельскохозяйственное общество, кооператив тот, стоящее дело?

— Еще бы не стоящее! Много ли одна пчела меду натаскает?.. Да что там говорить: долго чешутся наши мужики, очень долго. Но зато как тронется воз — не остановишь. Покатится, словно под гору!

Еще два дня назад друзья слушали Нолда с прохладцем. Но теперь, после коварного нападения, когда неизвестный преступник запустил в окно школы тяжелым камнем, никто из ребят больше не сомневался: славному дяде Лапиню действительно угрожает опасность. И поэтому они с восторгом приняли предложение Нолда организовать ночные дежурства. Осталось только обсудить, как это лучше сделать.

В полдень сошлись шестеро: Нолд, поэт Полар, братья Алвики — Карл и Витаут, Гирт Боят и Янка Силис. Нолд, как организатор всего дела, повел их на Кивитскую горку. Здесь было совсем голо, если не считать тонкого ясенька да четырех чахлых кустов орешника.

Янка Силис осмотрелся и состроил кислую гримасу:

— Нет, только не здесь! Солнце прямо-таки в рот лезет, изжаримся, как на вертеле. Давайте лучше вон туда, в рощу. Смотрите, какая там тень!

Нолд криво усмехнулся, спросил, веско роняя каждое слово:

— Чтобы нас там могли подслушать, да? А сюда попробуй подберись незамеченным! — И, считая вопрос исчерпанным, подвинул Янку в жиденькую тень от ясенька, а сам растянулся на выгоревшей траве да еще нарочно подставил лицо прямо под жаркие лучи солнца.

Сначала всем пришлось дать торжественную клятву, что они ни словом, ни намеком не обмолвятся о тайне, связавшей их шестерых. Гирт Боят предложил деловито:

— Не принести ли красных чернил и не подписаться ли веточкой волчьей ягоды?

— Лучше кровью! — тотчас же загорелись глаза у Полара.

Нолд остудил его поэтический пыл:

— Так подписывались только в старину. Хватит с нас устной клятвы.

Но Полар не хотел сдаваться:

— Тогда надо придумать для отряда красивое имя.

Гирт фыркнул:

— Вечно у тебя красота какая-то на уме! Образы всякие, сравнения…

Но тут все зашумели, что Полар на этот раз прав. Гирт на ходу перестроился:

— Тогда у меня есть отличное название. «Красные летучие мыши».

— Придумал тоже! — брезгливо поежился Нолд. — Мыши какие-то.

Не подошли также и «Гвардейцы», «Энская дивизия»…

— Думайте, ребята, думайте! — Полар теребил свою пышную шевелюру.

— Есть! — воскликнул Нолд. — «Одулейские ребята» — вот как!

Гирту Бояту не понравилось:

— Здрасте пожалуйста! «Одулейские ребята» — ни тебе красоты, ни хвалы! «Одулейские ребята», — повторил он, усмехаясь. — Вот открыл Америку! Мы и без того одулейцы.

— А что о нас знают? — убеждал Нолд. — Зато теперь… Скажем, приедет кто-нибудь из нашей волости в Ригу. Его спросят: «Ты откуда?» А он: «Из Одулеи». «О, скажут, значит, у вас там „Одулейские ребята“ помогли бандита поймать?»

Это звучало заманчиво; первым стал горячим сторонником предложения Нолда Полар.

— А я возражаю! — неожиданно подал голос молчавший до того Янка Силис. — «Ребята» — не годится. Что такое «ребята»? Множественное число от слова «ребенок». Ребенок, сосунок, ползунок… Не знаю, как вы, но когда мне говорят «ребенок», пусть даже мама, я обижаюсь.

Друзья опешили, лишь Нолд спокойно спросил:

— Что же ты предлагаешь? «Одулейские барчуки»?

Раздался громкий смех. Однако Янка, обычно легко со всем соглашавшийся, ко всеобщему удивлению, полез в бутылку. Надулся и заявил важно:

— Я предлагаю: «Одулейские парни».

Гирт Боят, над которым Янка нередко зубоскалил, использовал выгодный момент, чтобы его подкусить:

— Чем это лучше? Ребята или парни… Луна или месяц…

Полар, пошептавшись с Нолдом, заявил:

— Я лично — за «ребят». Мой крестный участвовал в Октябрьской революции, был красным латышским стрелком. И он говорил, что наши стрелки обращались друг к другу — «ребята». «Вперед, ребята!», «Ребята, зададим буржуям жару!»…

Янка упорно не сдавался: он порылся в памяти и выкопал еще одно слово — молодцы. «Одулейские молодцы»… Но его бормотание воспринималось как поспешное отступление.

Итак, с названием отряда покончено: «Одулейские ребята».

Но вставал еще один, более важный вопрос: чем вооружаться?

Наибольшую опасность для бандитов, несомненно, представляли братья Алвики. Оба они так наловчились запускать пращой камешки — просто чудо!

Оба брата — Карл и Витаут — были худощавыми, со стройными ногами и длинными руками; с виду тихони, но в головах у них непрестанно рождались всякие дерзкие замыслы. Близнецами они не были, однако так походили друг на друга, что даже соседи гадали — который из них Карл, который Витаут? Они росли, без конца соревнуясь друг с другом во всем: в учебе, в спорте, в чтении книг, в озорных выдумках; то один вырывался вперед, то другой. Никто из них по отдельности не научился бы так ловко орудовать пращой. Но Карл не хотел отставать от Витаута, Витаут от Карла, и в результате праща в руках Алвиков стала опасным оружием.

Следующим по степени опасности был, как ни странно, лирик Полар — он увлекался стрельбой из лука. Вероятно, сказалось влияние многочисленных романов об индейцах, а также седовласого преподавателя истории Кажока; после уроков долгими зимними вечерами он то путешествовал с ребятами по раскаленным пескам Древнего Египта, то защищал вместе с ними легендарные Фермопилы, то приводил в лагерь к Спартаку, громившему со своими соратниками-рабами грозные римские легионы.

Друзья, однако, точно не знали, чтó Полару, как стрелку из лука, действительно под силу, а чтó является плодом его буйной творческой фантазии. Решили проверить. Полар, указав на высохшее деревце у подножия горки, заявил уверенно:

— Хотите, попаду?

Янка Силис недоверчиво мотнул головой:

— Это тебе не стихи писать!

— Ах так!..

Полар долго целился, стоя на самом солнцепеке; пот так и струился с него ручьями.

Стрела со свистом вонзилась в ствол. Карл Алвик, осмотрев пораженное место, озадаченно почесал затылок:

— Ты только в лесу не стреляй. Нечего зря портить кору у деревьев…

Полар сиял…

Хоть выстрел и оказался метким, друзья понимали, что лук — не особенно опасное оружие. Конечно, в те времена, когда не был еще изобретен порох, стрелами пробивали тяжелые латы и валили с ног крупных зверей. Но разве это был такой лук, такие стрелы! А Полар со своим грозным оружием подстрелит разве что котенка.

Гирт Боят посоветовал:

— Вот если бы стрелы намазать ядом — другое дело!

Все они читали про отравленные стрелы в приключенческих книгах. Но ведь в Латвии нет ни ядовитых цветов, ни кореньев. Правда, Карл Алвик убеждал с жаром, что это все-таки не так: растут и в Латвии цветы, грибы и коренья, которыми вполне можно отравиться, особенно если ими наесться как следует. Но Витаут, возражая брату, с не меньшим жаром доказывал, что все эти растения годятся только для лекарств. Ведь нигде не написано, ни в истории, ни в книгах, что древние латыши стреляли отравленными стрелами. Будь у них хотя бы бочонка два страшного яда с берегов Амазонки, ни один пес-рыцарь не топтал бы их полей.

Ну, а чем вооружится Гирт?

Парень процедил с ненавистью, словно уже видел перед собой бандита, подкрадывающегося в темноте к домику Лапиней:

— Я приду с топором. Руки вверх! — и тогда пусть попробует…

Гирту жилось нелегко. Никто в школе не пропускал так много уроков, как он: отец часто брал плечистого не по летам паренька с собой на лесоповал. Зато Гирт Боят слыл силачом; ни один из ребят не умел так ловко орудовать топором, как он. Наколоть кучу дров ему было легче, чем иному отыскать и срезать подходящее кнутовище.

Нолд спросил осторожно:

— А хватит ли у тебя духу… в случае чего?

Он задал этот вопрос не случайно. Как-то мать приказала Гирту зарезать курицу — и тот сбежал из дому, полдня укрывался в кустах.

Гирт побледнел. Оказывается, ребята знают и это!

— А ты думай про другое! Перед тобой будет не беззащитная курица, а бандит, негодяй, убийца! — убеждал Нолд, и лицо его горело. — Сказать правду, я тоже не мог бы ни курочки тронуть, ни ягненка… Но фашистов, которые еще прячутся в наших лесах, убивают людей по ночам, — тех мне не жаль! Вот нисколько не жаль!

Ребята хмуро молчали. Они были детьми войны, повидали и убитых и их палачей, прятались в страхе, услышав выстрелы и треск гитлеровских мотоциклов. Еще совсем недавно с наступлением темноты они покрепче запирали двери на засовы и помогали закладывать окна специальными ставнями из толстенных досок, чтобы ночью в дом не смог вломиться «лесной кот»[11]. Но тогда у них за спиной стояли взрослые…

Хуже всех обстояло дело у Янки Силиса. У него было одно-единственное оружие — перочинный ножичек. Янка убеждал друзей:

— А я тоже камнями из пращи. Знаете, какой я способный! Вот посмотрел один только раз — и уже почти умею.

Схватил пращу Витаута Алвика, сунул в нее камешек и как размахнется!

Оба брата с криком «убьет!» рухнули как подкошенные. За ними, спасаясь от верной гибели, пали наземь и все остальные.

Но Янка не успел по-настоящему развертеть пращу. Камень выскочил раньше времени — и прямо ему самому в голову. Хорошо еще, глаз не вышибло, здоровенной шишкой на лбу отделался.

Янка стал, заикаясь, оправдываться:

— Ис-испортилось… Летит н-не вперед, а назад…

— Поплачь, поплачь, легче станет, — советовал Гирт не без ехидства.

— Прямо комедия какая-то!.. Надо вперед, а он назад… Ничего, — храбрился парнишка, осторожно ощупывая лоб, — следующий раз так брошу, так брошу!..

Друзья понимали: Янке больно. Не стыдно тут и всплакнуть. Но он лишь твердил:

— Так брошу… Вот увидите!

Нолд собирался рассказать ребятам, что отыскал среди всякого хлама острие заржавленной косы. Осталось только наточить и приделать ее к жердинке подлиннее да еще завершить обучение черного Морица. Тогда он будет во всеоружии.

Но из-за злоключения с Янкой все это так и осталось не рассказанным.

— По скольку часов будем дежурить? И как: по одному или все сразу? — возобновил Нолд деловой разговор.

Полар осторожно поинтересовался:

— А сам ты что предлагаешь?

Нолд, меньше всех ростом, как-то невольно выдвинулся среди друзей на первый план. Может быть, потому, что ему принадлежала сама идея «Одулейских ребят»?

— По двое каждую ночь. Один с вечера до полуночи, другой с полуночи до рассвета.

Гирт не соглашался.

— Тогда уж лучше всю ночь целиком! Не знаю, как кто, но мы, Бояты, — из породы неспящих. Как-то на свадьбе у Спелтеров моя сестра протанцевала, не смыкая глаз, двое суток подряд. А я ведь мужчина.

— Так то Бояты! Ты у нас из этого рода один. — Янка Силис все еще держался за лоб. — Нолд правильно говорит: вдвоем или даже втроем. Только, чур, когда дождь — сразу домой бежать.

— Ты что, обалдел? — возмутился Витаут Алвик. — Домой — тоже придумал! Когда дождь, вот тогда и смотри в оба! В дождь бандитам легче всего подобраться к Лапиням.

— Еще насморк заработаешь…

— Погодите, где-то у нас дома старая плащ-палатка, — вспомнил Полар. — Я притащу, спрячем получше в кустах, чтобы наши все знали где.

— А если они… бандюги эти… если и они придут вдвоем или втроем, что тогда?

Нолд взглянул на солнце, не пора ли домой? Карл Алвик терпеливо ждал ответа на свой вопрос.

— Начнем дежурить — все выяснится. Главное — не спать! Чтобы глаза, как на шарнирах, все время туда-сюда, туда-сюда! Если уснешь, не только праща, автомат или даже пулемет тебе не поможет. — Нолд окинул друзей строгим взглядом. — И еще одно: дяде Петеру — ни звука!..

Уже расставаясь, Витаут Алвик сказал, морща лоб:

— Нам-то что, мы-то с Карлом уже давно ночуем в сарае. Выскользнем, как тени, — и ходу. А у вас как? Не выйдут неприятности дома?

— Ты что, полагаешь, Гирт Боят — маменькин сынок? — заносчиво выпалил парень, выпячивая грудь. — Я сам утром всех домашних бужу — вот!

Янка сказал:

— Мне тоже не страшно. Правда, до сих пор я спал в комнате. Ну что ж, раз надо так надо. Переедем на дачу.

— Где же твоя дача?

— А у меня их целых две. Одна — в баньке, другая — на сеновале.

Витаут Алвик напрасно беспокоился. Никто из его друзей не был маменькиным сынком, ни над кем отец с матерью не дрожали.

Перед тем как разойтись, Нолд еще раз напомнил:

— Дяде Петеру — ни-ни!

«Одулейские ребята» и не подозревали, что дядя Петер очень скоро раскрыл все их секреты. Много ли надо бывалому солдату! Разглядел с помощью своей волшебной «машины», а вернее сказать, сильного полевого бинокля бурное совещание на Кивитской горке, приметил разок–другой по вечерам прячущихся караульных недалеко от своего домика — и обо всем догадался.

Сын и мать щадили друг друга, старались не заговаривать на тревожившие обоих темы. И все же не смогли избежать важного разговора.

— Сын, нашла я тут в карманчике жакета записку… Как она туда попала — ума не приложу! Пишут, если еще будешь соваться в крестьянские дела, снесут тебе голову, как кочан капусты. Может, властям сообщить, в город?

— Ну, сообщим — что это даст? И без того известно: да, не всех бандитов еще переловили, прячутся и в Шершенище, и в других местах. И что кое-где богатеи оружие схоронили по кустам да ямам — тоже ни для кого не новость.

— Но ведь эти негодяи прямо в тебя пальцем тычут: распять его, распять!

— Пусть попробуют — я ведь им не тряпичная кукла! И не драгоценность какая-нибудь тоже, чтобы сберегать меня за семью замками в стальном сейфе. Я еще боец, мать! — Петер с силой пристукнул ногой. — Могу и за себя постоять, если придется, и за других… Да и к тому же беспокоиться нечего, — улыбнулся он. — Мы здесь с тобой под надежной охраной.

И рассказал матери все, что знал сам о своих тайных телохранителях.

В разгаре лета грозы бывают обычно днем. А тут после полуночи нагромоздились тяжелые тучи, молнии пошли одна за другой кроить черное небо. Небесная артиллерия открыла такой частый огонь, что земля дрожала без передышки.

Петер лежал с открытыми глазами. В руке у него нет-нет да и сверкнет красный глазок папиросы. Матери тоже не спится. Встала, скользнула к нему тенью.

— Ты говорил, где-то там ребятки неподалеку… Может, выйти, покликать? Отогреются, обсохнут…

Сын ответил не сразу:

— Нет, мать, не надо. Пусть закаляются! Мужчинами настоящими вырастут, добрыми коммунистами.

— Так жалко же…

— А будет ли толк, если прятать их от дождя, от жары, от жизни? Ну, станем кутать, кормить с ложечки. Вот и получатся парниковые недотроги… Да и не промокнут они, не бойся! Спрятались уже небось где-нибудь под стрехой. А если и плеснет им немного холодной водички за воротник, тоже невелика беда. Не сахарные, не растают! — И добавил после недолгого молчания: — Главное, что они уже сызмальства на верном пути. Ребята сами, без всякой подсказки, дежурят у домика инвалида, которому угрожают негодяи, — разве это не здорово!

Янка Силис, по примеру Нолда, тоже занялся боевой выучкой собаки. Шишка на лбу уже проходила, зато теперь у него обе руки были постоянно обмотаны марлей. Из всех видов дрессировки Янка выбрал самый трудный и опасный. Он сначала заставлял голодать своего Урриса, а затем дразнил его мелкими кусочками сала…

Полар тем временем готовил стрелы и одновременно налегал на ботанику, с завидным усердием изучая ядовитые растения Латвии. Несущих врагу скорую смерть среди них так и не удалось обнаружить, зато сама ботаника сильно заинтересовала парня. Полар (напомним к месту: в обыденной жизни — Артур Граудынь) все больше отдалялся от стихов. Теперь его речь была густо пересыпана новыми терминами: тычинки, пестики, пыльца…

Гирт Боят после долгих колебаний отложил в сторону топор и вооружился, как его дед в дни революции пятого года, острыми стальными вилами.

Нолд стал чем-то вроде начальника охраны, хотя к этому ничуть не стремился. В послеобеденное время каждый караульный докладывал ему на Кивитской горке о происшествиях минувшей ночи. Это возлагало на парнишку новые обязанности; думать приходилось больше, а спать меньше других.

Да, со сном было худо, прямо-таки настоящее несчастье! Свою очередь в карауле — раз в трое суток — Нолд отбывал усердно и бдительно, готовый к любой тревоге. Но ведь если тебя выдвинули на такой ответственный пост, мало добросовестно дежурить самому. Надо еще проверять, как идут дежурства у остальных. Пусть не каждый раз, но хоть через ночь обязательно!

…Уснув вечером с мысленным приказом — ночью встать! — Нолд к полуночи действительно проснулся и вылез из-под телеги. В ушах гудело, в глазах рябило, но если нужно идти — значит, шагом марш! Вперед, «Одулейские ребята», вперед!

Тихо свистнув Морица, парнишка двинулся в путь. Ночной ветерок освежил его, он вскоре почувствовал себя совсем бодрым. Поднял глаза к небу — и поразился. Ох и звезды сверкают — с вечера они не такие яркие! Красноватые, зеленоватые, сиреневые… Как они называются? Та вот? Или эта, прямо над головой?

Ни одной звезды он не знает по-настоящему! Ну, Косая Телега — Большая Медведица, так это кому не известно! А еще?

Никому не дано заглянуть в будущее, но, если Нолд когда-нибудь и станет астрономом, — а это вовсе не исключено при его настойчивости и упорстве, — он еще не раз вспомнит эту ночь, когда, посмотрев на небо, устыдился своего незнания и сказал себе: нельзя так, надо изучить звезды…

По расписанию до рассвета должен был дежурить Гирт Боят. Для сухих теплых ночей ребята облюбовали в густом кустарнике мягкий язычок мха, как раз напротив входа в домик Лапиней. Опустившись на четвереньки, Нолд по-пластунски двинулся к посту номер три — так был назван язычок. Не отставая от хозяина, рядом с ним бесшумно полз на брюхе Мориц — дрессировка уже приносила свои плоды.

До поста оставалось еще метра четыре, когда Нолд услышал подозрительные звуки. Замер, прислушался. Так и есть: Гирт в кустарнике сопит, как самовар!

У парнишки зачесались руки — ринуться на часового и протянуть изо всех сил ремнем этого никчемного представителя рода никогда-не-спящих Боятов.

Но нет, нельзя давать волю справедливому гневу. Горе-караульный с перепугу заорет так, что поднимет на ноги всю Одулею.

Нолд стоял над Гиртом и с досадой смотрел на него: вот он храпит, этот злостный нарушитель дисциплины, этот презренный хвастун! Храпит, ничего не чуя, широко раскинув ноги и руки, как легендарный запорожский казак.

Ну погоди же!.. Позвать на помощь Витаута Алвика? Сменившись, он спит теперь вполне законным сном на резервном посту номер один — на погребе, под укрытием.

Нет! Нолд и сам справится с этим бессовестным типом!

Сняв ремень, начальник охраны осторожно связал Гирту руки — хоть бы пошевельнулся. Потом, набросив свой пиджачок на голову спящего, навалился на него всем телом.

Гирт в испуге стал усиленно брыкаться и бить наугад кулаками, но Нолд прохрипел:

— Уймись сейчас же, клятвоотступник!

Сильно стегнув его раза два прутом, Нолд угрожающе шепнул сквозь стиснутые зубы:

— Часовой спит на посту! Знаешь, что за это бывает?

Гирт вздрогнул, словно Нолд ткнул его раскаленным железом.

— А если я теперь поседею? Так напугать!

— Хоть седей, хоть зеленей — никакой пощады!

— Поседею — все девчонки засмеют, — хныкал Гирт. — Посмотри, а? Может, уже?

Нолд делал вид, что рассматривает его волосы, а сам еле удерживался от смеха. Вся его злость куда-то улетучилась — у Гирта было такое расстроенное лицо!

— Ну? — то и дело спрашивал Гирт. — Не видно?

— Что-то не пойму… Ничего, в крайнем случае, закрасишь чернилами!

Пожалуй, Гирту лучше было бы и в самом деле поседеть. Тогда, возможно, ему посочувствовали бы хоть немного. А так на Кивитской горке у него не нашлось ни единого защитника.

Янка Силис — тот прямо заявил, без всякой пощады:

— Смерть! На войне такому часовому — смерть!

Гирт похолодел:

— Но… но теперь же не война.

— А для чего тогда все? — напомнил Нолд. — Это тебе что — игрушки, наши дежурства у домика дяди Лапиня? Для чего они — забыл?

И тут заговорил он сам. Ребята глазам своим не поверили: возле них стоял Петер Лапинь. Одни оторопело смотрели на ореховые кусты, другие на верхушку ясенька — не мог ведь он свалиться с неба!

— Привет, друзья! Греетесь на солнышке, лень копите? — Он явно посмеивался над их растерянностью. — Нет, не такие вы парни, чтобы зря время терять. Так о чем же разговор?

Нолд украдкой скорчил зверское лицо: он заметил, что у Гирта сам собой раскрылся рот — сейчас ляпнет! Для верности он еще вдобавок ущипнул Гирта за ляжку; тот подскочил и взвизгнул:

— Ой, змея!

Все рассмеялись. Потом Полар, спасая положение, произнес медовым голоском:

— Я им стихи читал, дядя Петер.

Лапинь весело посмотрел на него.

— Нолд мне говорил, что у вас в школе многие «почти пионеры».

— Верно, — подтвердив Гирт. Ему поддакнули и другие.

— Значит, нельзя вам не верить. Сказали — значит, чистая правда.

Ребята переглянулись — как быть?.. Нолд быстро собрался с мыслями.

— Но ведь мало ли как бывает, дядя Петер. Есть вещи… ну, про которые другим нельзя знать.

— Это точно!

— А раз нельзя, значит, и вам нельзя. — Парнишка смотрел дяде Петеру прямо в глаза. — Или я неверно говорю?

— Все правильно! — охотно подтвердил Лапинь. — В армии тоже так. Об одних делах положено знать только командующему — и больше никому. О других — одному лишь командиру дивизии. И так далее. Но вся армия, от солдата до маршала, знает — запомните, ребята, это самое главное! — что бы ни делалось, может делаться только на благо Родины. И если у вас какая-нибудь тайна… Я же не думаю, что вы обмозговываете, как незаметно забраться в соседскую клубнику.

— Да вы что! — Гирт снова вскочил на ноги.

— Это я так, пошутил, — успокоил дядя Петер. — Послушайте, ребята, а разве среди ваших девчат нет «почти пионеров»? Что-то я их здесь у вас не вижу.

— Женщины не на всякое годны, — стал мудрствовать Янка. — Например, они ведь на фронте из орудий не палили.

— О дружище, я смотрю, ты многого не знаешь! Зоя Космодемьянская — слышал о такой? Или Мария Мельникайте[12] — она ведь тут партизанила, совсем близко от нас… Ну, не буду вам мешать, да и свои дела есть…

После ухода дяди Петера Гирт спросил озадаченно:

— А верно, почему бы нам девчонок не взять? Что они, дежурить не смогут?

— Как ты — во всяком случае! — поддел Янка. — Я предлагаю так: прикрепить к Гирту напарницу. Пусть следит, чтобы он не уснул.

Гирт разозлился: долго еще будет его колоть этот несносный Янка!

— А к Янке Силису — троих. Чтобы держали, как станет от бандитов улепетывать.

— Ладно, хватит вам, хватит! — положил Нолд конец перепалке.

Полар спросил его:

— А как же все-таки с девочками?

— Пока звать не будем. Сдается мне, у них свои секреты.