Тайная жизнь гаремов

ВЕЛИКИЕ БАСТАРДЫ

Многоженство долго не сдавало своих позиций в Европе, и даже с принятием христианства моногамия была скорее принципом, чем реальностью. Конкубинат являлся законным учреждением, не навлекая ни позора, ни наказания. И, хотя христианину запрещалось иметь несколько жен и любовницу, на протяжении всего Средневековья[51] языческие представления о браке соперничали с учениями христианской церкви.

Женщина не была в чести и находилась в подчиненном положении в мужском военном обществе раннего Средневековья, а христианство сделало очень малодля улучшения ее материального и морального статуса. Ибо считалось, что именно на женщине лежала вина за первородный грех, и из всех видов дьявольского искушения именно она была наихудшим воплощением зла. Христианство следовало словам апостола Павла: «Муж есть глава жены», но «возглавлять» иногда приходилось многих, и даже в XI веке никого не удивляло проживание в одном доме супруги и одной или нескольких сожительниц.

Полигамия имела многовековую традицию. Тацит описывает ее у германцев, где брак был полностью подчинен мужчине. Впрочем, несмотря на это, германки пользовались большим авторитетом у соплеменников, и не только как продолжательницы рода, но и как полезные члены общества, владеющие рядом особых искусств, передаваемых от матери к дочери. Они занимались гончарным делом, прекрасно ткали и пряли, заготавливали впрок продукты, готовили еду, лечили больных и варили пиво. Имелась у германских женщин и еще одна функция. Происхождение часто велось по женской линии. Это объяснялось тем, что установление материнства было более надежно, чем отцовство, однако прелюбодеяние среди германок встречалось крайне редко и каралось с чрезвычайной жестокостью. Муж наказывал преступницу на месте, и, «обрезав ей волосы и раздев донага, в присутствии родственников выбрасывал из своего дома и, стегая бичом, гнал по всей деревне» (Тацит). Обесчещенная женщина после этого никогда не могла выйти замуж, какой бы молодой, красивой и богатой она не была. Расторжение браков у варваров было совершенно невозможно для жены и легко достижимо для мужа, он должен был всего лишь выплатить компенсацию семье, в которую возвращалась отвергнутая женщина. Согласно германскому законодательству, причиной развода могло быть бесплодие или измена (за это муж мог убить не только жену, но и ее любовника), болезнь или невыполнение своих супружеских обязанностей. Нравы в германских семьях были столь же суровы и просты, как и облик самих германцев, о котором с большим презрением говорили утонченные римляне: «Обычной народной одеждой является плащ, скрепленный застежкой или просто булавкой… Только самые богатые, которые хотят отличиться от остальных, носят также и нижнюю одежду, которая… плотно прилегает к телу, так что под ней ясно вырисовывается фигура. Они носят и звериные шкуры». Самое большое презрение римлян вызывали штаны, которые носили вандалы, готы и саксы, ворвавшиеся на своих быстрых конях в Европу и разметавшие в разные стороны ее население. Но насмехались напрасно. Появление воинственных варваров ознаменовало новую эру в европейской одежде: именно с этого времени она стала делиться на мужскую и женскую.

Полигамные традиции сохранились и у владетелей новых государств, образованных на Западе, когда произошло постепенное слияние римского и варварского миров. Короли и знать VI–VII веков имели нескольких жен или разводились с одной, чтобы взять в жены другую, не прибегая ни к каким формальностям, а у «золотой молодежи» того времени хорошим тоном считалось иметь до брака одну или двух наложниц. Их брали в самом юном возрасте и не отказывались после женитьбы от этой приятной привычки. Хильдеберт II, женившийся в возрасте 15 лет, имел до брака наложницу и сына от нее, а Хлодвиг II взял в наложницы рабыню — англичанку Балтхильд, на которой впоследствии женился, даже не достигнув 15-летия. Лотарь I имел по меньшей мере двух (а возможно четырех) жен, а его сын Хариберт взял в наложницы двух сестер из свиты своей жены, но этого оказалось мало, и он развелся с ней, женившись на дочери пастуха. Церковь не одобряла такой легкости перемен в супружеской жизни, парижский епископ Герман отлучил этого любвеобильного монарха от церкви, а позднее Григорий Турский с удовлетворением упомянул о смерти его последней жены как о «суде Божьем». Брат Хариберта женился на вестготской принцессе, «хотя у него уже было много жен», а Дагоберт I развелся с одной женой и женился на трех женщинах одновременно, имея при этом такое количество наложниц, что его хронист Фредегар оказался не в состоянии перечислить их всех по именам.

Многие браки франкских королей совершались не только по династическим соображениям, но и по любви, хотя, вероятно, понятие этого чувства было в ту эпоху широким и выражалось довольно двусмысленно. Лотарь I любил свою жену Ингунду «всем сердцем» и, тем не менее, женился еще на ее сестре Арегунде, поскольку «воспылал страстью к ней». Вестготская принцесса Госвинта принесла своему мужу Хильперику «большое богатство», и «тот очень любил ее», но он также «очень любил» и свою прежнюю жену Фридегонду и, будучи, вероятно, натурой цельной, не смог бороться с раздирающей его сердце страстью одновременно к двум женщинам. Дабы примирить обе привязанности, он приказал удушить Госвинту, оставив все ее приданое у себя (возможно «любовью короля» было названо восхищение его размерами).

Короли и аристократы эпохи меровингов[52] были открыто полигамны, каролинги[53] имели по одной жене, но, одновременно придерживаясь моногамии, весьма расширили ее ограничивающие рамки наличием наложниц. Карл Великий имел последовательно трех законных супруг и еще четырех официальных наложниц. От этих семи женщин у него было, по меньшей мере, семнадцать детей, и наследником он даже сперва хотел назначить Пипина Горбатого, своего сына от наложницы. Многочисленные дочери императора, унаследовав любвеобильность отца, также имели внебрачные связи. У одной из них, Ротруды, была связь с графом дю Меном, от которого был рожден сын; другая, Берта, жила с поэтом Анжильбертом, и у них было много детей. Побочные дети высоких особ жили вместе с законными, подобно тридцати трем бастардам графа Бодуэна II де Гина, который, по рассказу его каноника Ламбера д'Ардреса, «попортил больше девственниц, чем Давид, Соломон и Юпитер». Наличие незаконных отпрысков отнюдь не означало неприязни к жене. Некий владелец Гиннеса, которому историк с нескрываемым восторгом (!) приписывал двадцать три незаконнорожденных ребенка, тем не менее, питал такую любовь к своей законной супруге, что, когда она умерла в родах, «лег в постель и запер дверь до конца своих дней».

Жили огромные аристократические семейства в укрепленных замках — символах безопасности мощи и престижа, где жизнь концентрировалась в главном зале. Жизнь воинственных сеньоров была бродячей, проходила в походах, и домашний обиход соответствовал ей. Мебели в замках имелось немного, и она было чрезвычайно незамысловата. Столы обычно разбирались и после трапезы их убирали, а постоянную мебель составляли сундуки или лари, куда складывали одежду или посуду. Предметы роскоши — ковры, были чрезвычайно функциональны. Они не только украшали стены и спасали от холода, но и использовались как образующие комнаты ширмы. Впрочем, некоторые знатные и богатые дамы стремились, чтобы их жилища были более изысканны и меньше напоминали милую сердцу сеньора-воина палатку.

В спальне Адели де Блуа, дочери Вильгельма Завоевателя[54], стены украшали ковры с изображением сцен из Ветхого Завета и «Метаморфоз» Овидия; на обоях были представлены сцены завоевания Англии. Потолок расписывали под небо с созвездиями и знаками зодиака, а вымощенный мозаикой пол изображал карту мира с чудовищами и зверями.

Старались обитательницы замков сделать более изысканными и свои наряды, которые в романскую эпоху были бесформенными и напоминали монашеские одеяния, но зато большие возможности давали покрывала. Они изготавливались из тонких материй и имели свое символическое значение. Серьезность минуты и грусть подчеркивались не только темной одеждой, но и положением покрывала, которое было мрачных тонов и натягивалось на лицо, праздничное настроение и веселье — пестрыми красками и замысловато повязанной на голове тканью. Цвета в средневековых одеяниях служили своеобразным посланием, так в XIII веке символическое значение придавалось синему и зеленому цветам, означающим любовь: синий — верность, зеленый — влюбленность. Мода на эту цветовую гамму отступила, когда заинтересованные в продаже марены (красного растительного красителя) немецкие торговцы стали находчиво изображать голубым дьявола.

Суровые времена и непрерывное пребывание в походах не мешали сеньорам активно проявлять темперамент и исправно пополнять свой линьяж — кровную общность, состоявшую из «родных» и «друзей по плоти» (свойственников). Все члены линьяжа были связаны узами родства и солидарности, которые проявлялись на поле боя и в вопросах чести, но внутри линьяжа, зачастую царила крайняя напряженность, порождаемая многочисленными браками, постоянным присутствием большого числа незаконных детей и соперничеством между братьями.

Наличие бастардов у знати не вызывало осуждения, и генеалогия больших владетельных европейских семей свидетельствует о существовании параллельных ветвей, начинавшихся с детей наложниц. Из генеалогического древа герцогов Нормандских можно увидеть, что у шести поколений — от основателя династии Роллона до Вильгельма Завоевателя — наследование обеспечивалось сыном наложницы (за исключением рожденного в законном браке Роберта II Дьявола, отца Вильгельма). В «Саге об Эдуарде Святом» говорится: «Вильгельм, которого прозвали бастард, хотя он был законнорожденным сыном, и его мать… была сестрой конунга Адальрада. Но все герцоги, правящие в Нормандии, были сыновьями наложниц, и поэтому он, как все его предки, был назван бастард». В рассказ о происхождении будущего завоевателя Англии вкралась ошибка: Вильгельм был бастардом, сыном прачки, что зафиксировали норманнские летописцы. Незаконное происхождение не помешало Вильгельму стать герцогом Нормандским, но напоминать о нем было опасно. Дочь графа Фландрии Матильда, к которой он посватался, ответила отказом, мотивируя его тем, что девушка знатного рода не может выйти замуж за бастарда. Реакция Вильгельма на оскорбление была неожиданна для всех. Он ворвался с отрядом вооруженных всадников в замок к отцу Матильды и собственноручно задал высокомерной девице порядочную трепку, чем (о непредсказуемость женщин!) навсегда завоевал ее сердце.

Предки Вильгельма прибыли во Францию из Северной Европы, где сложилась уникальная ситуация в отношении прав и полномочий законных и побочных детей. Наличие наложниц у скандинавов-язычников отразилось в архаическом скандинавском праве, где проводились тонкие различия между разными категориями побочных отпрысков. Не было четкого противопоставления детей, рожденных в законном браке, и бастардов, оно пришло вместе с христианством. И все же еще долгое время в Скандинавии после его принятия побочные дети, если были признаны своими отцами, пользовались правами, ненамного отличавшимися от прав законнорожденных наследников. Скандинавские конунги, несмотря на запреты церкви, открыто имели наложниц, и едва ли не у каждого из них были официально признанные побочные дети, общество и церковь относились к этому с редкой терпимостью. Правящий конунг мог назначить наследником бастарда в обход сына, рожденного в законном браке, и на протяжении XI–XII веков более половины норвежских конунгов являлись побочными детьми. И хотя законное происхождение правителя считалось нормой, а бастард на троне — некоторым отклонением от нее, но такое отклонение было более допустимым, чем в большинстве европейских стран. Особенностью же норвежских правящих домов было то, что бастарду, которого отец предназначал в конунги, чаще всего давалось имя Магнус — своеобразный талисман власти.

Случалось даже, что для повышения престижа и укрепления международных связей конунги брали жену из дочерей зарубежных властителей, но при этом имелась еще одна жена — соотечественница, брак с которой заключался для укрепления связей со знатными родами внутри страны. Так знаменитый роман дочери русского князя Ярослава Мудрого (980-1019) — Елизаветы, и знаменитого скальда, норвежского конунга Харальда Сурового, имел неожиданное продолжение на родине последнего. Харальд, которому была обещана рука княжеской дочери, если он прославится, совершил множество подвигов и обессмертил свою любовь песнями в ее честь, где жаловался на пренебрежение гордой красавицы в трогательном припеве: «А я, о, несчастный, от русской богини вестей не дождался». Песни викинга были прекрасны, повлияв на поэзию авторов поздних времен (и в частности Киплинга и Гумилева), но литература и жизнь, как это часто бывает, имели мало общего. «Норманнской породы потомок бесстрашный», как горделиво называл сам себя в песнях Харальд, был очень красив, пользовался повышенным вниманием женщин (византийская императрица Зоя так влюбилась в него, что даже не хотела отпускать из страны) и, вероятно, не был образцом верности, став супругом «русской богини». Но Елизавета Ярославна была завидной невестой (ее сестры Анна и Анастасия были выданы замуж за королей Франции и Венгрии), и она ожидала вполне оправданного уважения к своей особе. Разочарование было жестоким. Когда Харальд стал королем Норвегии и получил в 1046 году в жены Елизавету Ярославну, то оказалось, что на родине у него есть еще одна жена — Тора. От Эллисив (так называли русскую княжну на родине ее супруга) у него родились две дочери — Мария и Ингигерд, а от Торы, как сообщают источники — два сына. В саге говорится, что «Харальд конунг взял в жены Тору, дочь Торберга, сына Арни, на следующую зиму, после того как умер конунг Магнус Добрый. У них было два сына — старшего звали Магнус, а другого Олав». Именно они и стали конунгами. Возможно, Тора, о которой говорится в саге, не была признана как полноправная жена конунга. В отличие от Эллисив в документах ее никогда не называли термином «государыня королева», но факт остается фактом: через три десятилетия после крещения Норвегии наложницы имели официальный статус, который признавался за ними и два века спустя.

У язычников-славян полигамия бытовала в племенах радимичей, вятичей и северян, а также кривичей[55], которые имели по две и по три жены. Память о тех обычаях сохранилась в песнях, где говорилось, что «у некоего добра-молодца женушек столько, сколько у Месяца звездочек: «Как одна жена в граде Муроме, а другая жена во Саратове, третья женушка в Костроме…»

Владыки русов[56] имели гаремы, красочное и, возможно, несколько приукрашенное описание которых дали восточные путешественники-мусульмане.

«Есть у них царь, сидящий на золотом троне. Окружают его сорок невольниц с золотыми и серебряными, кадилами в руках и окуривают его благовонными парами», — так писал некий Мухаммед ибн Ахмед ибн Ийса ал-Ханафи, а другой путешественник Ахмед ибн Фадлан, побывавший в 922 году на Волге, был более подробен: «Из обычаев русского царя есть то, что во дворце с ним находится четыреста человек из храбрых сподвижников его… На престоле с ним сидят сорок девушек, назначенных для его постели, и иногда он сочетается с одной из них в присутствии упомянутых сподвижников».

Существовал обычай многоженства и в поморских западно-славянских землях, где епископ Опон Бамбергский в XII веке требовал от мужчин после крещения избирать себе по одной жене, а остальных отпускать. С трудом отказывались от многоженства чехи, «погрязая в нем», по словам архиепископа Праги Адальберта Святого, в период временного возвращения к язычеству (конец Х в.). Христианизация в Европе осуществлялась медленно, с отступлениями, и многоженство было не последней из причин подобных исторических рокировок.

Полигамия бытовала и у поляков, чей король Мешко I (?-992) имел до крещения семь жен. Отмечено многоженство у князей и в более ранние времена. Так, у моравского князя Само (626–658) было 12 жен из рода славян, и от них он имел 22 сына и 15 дочерей (согласно «Хронике Фредигара»).

В языческой русской княжеской семье законными женами были девушки знатных родов или дочери правителей стран, браком с которыми князь укреплял государственные отношения. Законных жен могло быть несколько, не возбранялось иметь и наложниц, происхождение которых могло быть самым разным. Отцы-князья не делали особых различий между детьми рожденными от жен и от наложниц, сыновья которых воспитывались вместе с законными отпрысками, получая по достижении совершеннолетия какое-нибудь не самое значительное владение. Первостепенное же право на престол имел старший сын от законной жены. Но, как во всех полигамных владетельных семьях, велась в княжеских домах борьба за власть. Она не сразу обеспечивалась старшему сыну, но была в руках того из братьев, за кем прочие признавали способности командира. Часто признание не было бесспорным, оно оспаривалось, и соперничество между сыновьями приводило к междоусобицам, когда «брат шел на брата» и появлялись новые Каины, безжалостно убивавшие своих соперников.

Дед Елизаветы Ярославны, Владимир Красное Солнышко, согласно летописям, был «побежден вожделением, и у него были супруги: Рогнеда, которую он поселил на Лыбеди… от нее имел четырех сыновей… и двух дочерей; от гречанки имел Святополка; от чехини — Вышеслава; от другой — Святослава и Мстислава, а от болгарыни — Бориса и Глеба; а наложниц у него было — триста в Вышгороде, триста в Белгороде и двести на Берестове…» Всего же у князя имелось семь законных супруг: неизвестная грекиня, варяжка Рогнеда, чехиня, еще варяжка — Адель и княжна Олова, богемская княжна Малфрида и греческая царевна Анна. Владимир, как и Вильгельм Завоеватель, был бастардом, рожденным от ключницы его бабки княгини Ольги Малуши, и дочь полоцкого князя Рогнеда, к которой он посватался, отвергла сомнительного князя, сказав, «что не хочет разувать сына рабыни!» (по обычаю новобрачная перед наступлением ночи должна была разуть мужа). Месть Владимира оказалась страшной. Его войска разрушили Полоцк, перебили жителей (в бою погибли отец и брат Рогнеды), а сама княжна, став одной из жен Владимира, не смогла справиться с ревностью и однажды даже попыталась убить мужа. После принятия христианства Владимир оставил у себя только одну жену — дочь византийского императора Анну, а его сын Ярослав Мудрый уже состоял в моногамном браке. Постепенно, при христианизации той части Руси, где было распространено многоженство, оно стало караться, и в «Русской Правде», сборнике законов Ярослава Мудрого, указано, что многоженец должен уплатить в качестве наказания епископу 40 гривен и оставить у себя только одну, первую по счету, жену. Защищались, впрочем, там и права женщин и детей, как законных, так и прижитых, что показывает, насколько распространен тогда был конкубинат.

Русские женщины до их «заключения в терем»[57] были достаточно независимы и обладали правами, ничуть не уступающими по широте правам своих западно-европейских современниц.

Княгини вместе с мужьями участвовали в политической жизни и успешно правили после их смерти. Прекрасно образованные для своего времени, знающие римских и греческих авторов, знатные россиянки учреждали школы для девочек и писали медицинские трактаты. Но постепенно женщины исключались из общественной жизни, что историками объяснялось по-разному. В первую очередь — влиянием Византии, наложившей на всю жизнь Руси печать «мрачной, суровой замкнутости», и церкви, рассматривавшей женщину как существо слабое и греховное, нуждавшееся в защите, в том числе от себя самой, а также влиянием монголо-татарского ига[58].

К XVI веку знатные женщины становятся «теремными затворницами», чья деятельность ограничивается исключительно домашними обязанностями и посещением церкви, а отношения в семье выражаются одной емкой фразой: «Жена да убоится мужа своего». Процесс «заключения» в терем был, вероятно, очень не прост, ибо кротости и покорности у жительниц Руси было ничуть не больше, чем у представительниц других народов. Византийские хроники зафиксировали сведения о женщинах, сражавшихся вместе с мужчинами и одетых как воины, что смогли обнаружить мародеры, раздевавшие тела павших. Имеются свидетельства о сражавшихся в знаменитой решающей Куликовской битве (1380) с монголо-татарскими войсками юных княжен — Феодоры Пужбольской и Дарьи Стародубской. Не давали себя в обиду россиянки и в мирное время. В свод законов князя Ярослава Мудрого даже пришлось внести специальные статьи о женских драках и наказаниях тем, которые «бились» и «лаялись», и особый штраф — за нанесение побоев собственному мужу. В княжеских семьях жены, разумеется, не опускались до рукопашной, но отстаивали свои права, и в частности супружеские, очень жестко, и эта борьба выплескивалась за стены княжеских домов.

Галицкий князь Ярослав Осмомысл (?-1187) не захотел жить с женой Ольгой, дочерью князя Юрия Долгорукого, основателя Москвы. Спокойный и мягкий, он объявил миру о своей любви к некоей Анастасии, или Настаске, как пренебрежительно прозвали эту женщину его приближенные, и о своем желании открыто жить с ней. Князь даже решил отдать престол детям «Настаски» в обход законных наследников. Кончилась эта история трагически для последней. Оскорбленная княгиня покинула владения мужа и уехала в Польшу, но враги князя и его возлюбленной остались. Выбрав удобный момент, сторонники законной княгини (вероятнее всего по ее указу) схватили влюбленного князя, заточили его в темницу, а несчастную Настаску, обвинив в ворожбе, сожгли на костре как ведьму. Случай исключительный для России, которую в отличие от Запада, где тысячами безвинно погибли обвиненные в колдовстве женщины, миновала «охота на ведьм».

К любовной страсти, сыгравшей столь роковую роль в жизни галицкого князя и плотской любви как таковой Церковь относилась очень строго. Телесное удовольствие в супружестве не поощрялось. Сексуальная жизнь была под постоянным надзором, и средневековые муж и жена никогда не были одни на супружеском ложе — «тень проповедника всегда витала между ними». Признавая, что главная цель брака — обеспечение продолжения рода и только во вторую очередь лекарство от страстей, Церковь всегда стремилась внушить супружеской паре сексуальную дисциплину. При этом различалось много способов занятий любовью, рекомендовалась умеренность супружеского удовольствия с предостережением злоупотребления предварительными ласками, возбуждением и прерванными актами, которые отвечали бы только сладострастию или являлись бы обходным путем контрацепции. Были установлены периоды воздержания: во время поста, накануне воскресенья и больших христианских праздников. Примером для благочестивых христиан служил король Людовик IX (1214–1270), впоследствии канонизированный и получивший прозвание Святого. Одаренный горячим темпераментом монарх страстно любил свою очаровательную жену Маргариту Прованскую, но, тем не менее, умел обуздывать свою сексуальность согласно всем религиозным предписаниям. Впрочем, как сплетничали его подданные, в крестовый поход Людовик IX отправился именно для того, чтобы свободно предаться законной любви. В Париже за строгим соблюдением всех предписаний и сексуальной жизнью королевской четы строго следила королева-мать и духовник.

Имелись, впрочем, некоторые отцы Церкви, такие как святой Бонавентура и святой Фома, которые признавали, что половой ату и сексуальное удовольствие поддерживают любовь и способствуют созданию, в том числе и у животных, «тихой совместной жизни».

В средневековых трактатах о браке так уточнялись пределы супружеского долга: «Мужья должны дать понять своим женам, что не собираются быть служителями их сладострастия, а только помощниками в их надобности». Напоминалось также, что «женой пользуются на глазах ангелов и Бога», и, «когда снимаете свои одежды, покройтесь учтивой стыдливостью и не покажетесь голыми ни в потемках, ни днем, ни ночью». Впрочем, средневековые представления о воспроизводстве включали в себя понятие, что в момент оргазма женщина испускает собственные семена, которые необходимы для зачатия. Это несколько примиряло с удовольствием, которое она должна была получать, и в специальных трудах давались подробные и чрезвычайно откровенные указания, как этого добиться. Очень жестким было отношение к гомосексуализму (содомии), унаследованное от древнеиудейских сексуальных табу. Содомия считалась одним из наиболее осуждаемых преступлений, венцом иерархии всех пороков, и именно она была одним из основных пунтуов обвинения тамплиеров, жертв знаменитого процесса XIII столетия, возбужденного французским королем Филиппом Красивым. Но гонениям подвергались только простые смертные, высокопоставленные гомосексуалисты и бисексуалы (Вильгельм Рыжий, Эдуард II, Иван Грозный) могли чувствовать себя спокойно и предаваться любви с кем хотели, невзирая ни на канонические запреты, ни на общественное мнение. Впрочем, увещевания Церкви вообще мало влияли на сексуальную жизнь Средневековья, запреты обходились или вовсе не выполнялись. Женщины же, с их извечным стремлением нравиться, полностью отвергли уничижительное отношение к телу, которое принижалось, считаясь «омерзительным одеянием души». И все же, если христианский идеал принижал тело, идеал воинственности прославлял его. Юные герои поэм были не только доблестны, но и атлетически сложены и прекрасны — белокожи, белокуры и кудрявы.

И кудрявые атлеты и дамы, которых они стремились покорить, постепенно приобретают вкус к роскоши, проявляющейся в любви к богатой, получающей все большую социальную значимость одежде, драгоценностям и определенному комфорту жилищ. Нравы смягчались, менялась жизнь, а вместе с ней и положение женщины, повышение статуса которой ярче всего проявилось в культе Девы Марии, расцветшем в XII–XIII веках. В нем подчеркивалось искупление греха женщин Марией, новой Евой. Подобная реабилитация явилась следствием улучшения положения женщины в обществе, где она хотя и не считалась столь же полезной, как мужчина, но, тем не менее, играла важную роль в экономической жизни. У крестьян в работе она была почти равна мужчине, а занятия женщин высшего класса были хотя и более благородными, но не менее важными. Они стояли во главе гинекеев, где изготовление предметов роскоши — дорогих тканей, вышивок — обеспечивало большую часть потребностей в одежде сеньора и его людей. (В допетровской России знаменитые мастерские боярынь, где изготавливались эти предметы роскоши, повышали престиж семьи и даже могли способствовать карьерному росту его главы.) В XIV веке начались серьезные гонения и на конкубинат, появляется взгляд на внебрачное происхождение как на нечто позорное. Преследования внебрачных связей исходили преимущественно от цехов, которые старались этой, и другими мерами, по возможности ограничить вступление в них. Но некоторые послабления все же давались. Известно, что Лютер разрешил двойной брак ландграфа Гессенского, а в своем сочинении «О брачной жизни» он прямо указывал, что жена, у которой неспособный муж, может потребовать от него дать согласие «на ее тайный брак с его братом или ближайшим другом».

Право жены при половом бессилии мужа искать нового супруга было отчасти признано законом, для этого требовалось официально установить, что супруг — импотент. Проводился следственный эксперимент, во время которого «семь добропорядочных женщин» (иногда «семь добропорядочных мужчин») должны были засвидетельствовать бессилие мужа. К делу дамы подходили с чрезвычайным усердием и пытались заставить несчастного доказать им, «что он мужчина», не только словами, но и решительными возбуждающими действиями, а результаты, в том числе и весьма натуралистичные описания, потом бесхитростно фиксировались в судебных документах. В одном из них рассказывается, как во время подобного суда в Йорке одна из «добропорядочных дам», дабы побудить некоего Джона «доказать, что он мужчина, обнажила груди и согревала и растирала пенис упомянутого Джона руками и побуждала его, насколько могла, показать свое мужество».

Бигамия в некоторых областях Германии допускалась фактически в XVI и XVII веках (официально закон о запрете конкубината был принят лишь в 1530–1577 гг.). После тридцатилетней войны, когда население страны значительно уменьшилось и возник большой недостаток в мужчинах, было дозволено «каждому человеку мужского пола вступать в брак с двумя женщинами». И это вполне объяснимо. Многоженство поневоле возникало из-за нехватки мужчин в странах, непрерывно участвующих в войнах. До XIX века оно имело место и среди донского казачества, где казак мог привести из далеких земель вторую жену и жить с нею с разрешения казачьего круга. Приходилось иногда неофициально «делить» одного мужчину на нескольких женщин и в ХХ столетии, когда после Второй мировой войны возвращался с фронта в деревню (или несколько деревень) всего один мужик, а семью и детей хотелось иметь многим.

Многоженство объяснялось и другими причинами. Впрочем, в XVIII столетии высшее общество решило проблему разнообразия в сексе весьма изящно. Свобода нравов и распространение адюльтера приводило к прямому обмену женами и мужьями на какое-то время.

«Вы жалуетесь, что вам неприятно скрывать нашу любовь… Все зависит от вас. Поверьте, дорогой друг, мой муж с удовольствием согласился бы совершить обмен на несколько недель, если бы вы уступили ему ваши права на вашу хорошенькую экономку. Приведите его в объятия этой достойной особы, и он отблагодарит вас тем, что все снова и снова будет приводить вас в мои объятия (Г-жа Мазоваль. Письма к любовнику, 1740).

«".Здесь очень в ходу обмен женами на несколько недель. Так однажды вечером я услышал, как один офицер говорил военному советнику: «Да, кстати, дорогой друг, когда я сегодня вечером приду к твоей милой жене, то предупреди ее, чтобы не брала себе на диван Верного Пастушка (вероятно собачку). А то как-то неудобно спать, и мешает он постоянно»» (Мюллер. Картины Берлина, Потсдама и Сан-Суси).

Но подобная свобода нравов бытовала только в высшем обществе. В других социальных слоях брачная мораль была иной, и адюльтер столь широко распространен не был.

ПРОДАЖА ЖЕН

Своеобразная ситуация сложилась в том же XVIII столетии в Англии, где бигамия превратилась в истинное бедствие. Вступить в брак там было чрезвычайно легко. Многие лондонские церкви, как, например, церковь св. Джеймса на Панкрасе, специализировались на «быстрых браках», и священники, служившие в приходах, свободных от высшего церковного надзора, совершали обряд бракосочетания без лишних вопросов, часто ночью и в местах, отдаленных от места проживания жениха и невесты. Но самые быстрые и дешевые браки заключались на лондонской Флит-Стрит, где на стенах домов были развешены объявления «Брак заключается здесь».

«Еще в начале XVIII века перед тюрьмой Fleet взад и вперед расхаживал человек и спрашивал проходивших: «Не желаете ли венчаться?», подобно тому, как теперь на площадях зазывалы приглашают публику посетить зверинец или музей восковых фигур. Над дверью висела вывеска, изображавшая мужчину и женщину, протянувших друг другу руки, и исполнявший требы священник, который венчал каждую пару за несколько пенсов. В 1704 году таким образом обвенчались в продолжение четырех месяцев почти три тысячи пар» (Фанни Левальд. Англия и Шотландия).

Неизбежным следствием подобных союзов стали частые разводы, предполагающие сложную процедуру, для которой требовалось нанимать адвокатов. Легкость вступления в брак, многообразие форм их заключения, трудность законного развода и привели к стремительному росту случаев бигамии. Сотни мужчин жили не только в двоеженстве, но даже троеженстве — очень удобной форме удовлетворения их сексуальных аппетитов, являвшейся кроме того, источником обогащения. В основном к бигамии прибегали, чтобы прибрать к своим рукам состояние еще одной женщины или девушки. Иногда мужья просто исчезали, оставив на произвол судьбы (а иногда и на полную, грозящую голодной смертью нищету) жену и детей, которых они были обязаны содержать в случае развода, и устраивали свою личную жизнь на другом конце того же города. «После рождества Боб Фаркер… вообще не пришел. Никто его не видел. Он не появлялся ни в типографии, ни в кофейне, ни в таверне. Боялись, что произошел какой-нибудь несчастный случай, сделали запрос — но никакого результата. Наконец, через восемь дней, когда его отчаявшаяся супруга уже собиралась купить черный креп и вдовий капор, от него пришла короткая записка, в которой он сообщал, что ушел из дома навсегда и уезжает в Депфорд, где собирается жить с другой женщиной» (Дафна Дю Морье. Мэри-Энн).

В 1754 году английскими властями было принято положение, по которому только венчание в церкви с записью в приходской метрической книге с подписями обоих партнеров устанавливало полную законность брачного союза. Публичность церемонии должна была затруднить двоеженство, за которое, кроме того, жестоко карали, однако суровое наказание не могло справиться с этим явлением, и оно процветало.

Имелась в брачных обычаях Англии еще одна особенность. В низших классах практиковалась «продажа жен». Подобная сделка заменяла дорогостоящий развод, и просуществовали «продажи» довольно долго (известно, что одна из «продаж жен» была проведена в 80-х годах XIX столетия).

Муж мог продать с аукциона жену, от которой он хотел по тем или иным причинам избавиться. Продажа женщин происходила обычно в дни ярмарок, и газеты среди цен на свиней, овец и рогатый скот помещали и цены на женщин. «Из-за случайного недосмотра или сознательного упущения в отделе о смитфильдской ярмарке мы лишены возможности сообщить цену на женщин.

Многие выдающиеся писатели усматривают в возрастании цен на прекрасный пол верный признак развития цивилизации. В таком случае Смитфильд имеет полное право считаться очагом прогресса, так как на рынке недавно эта цена поднялась с полгинеи до трех с половиной» (The Times. 12 июля, 1797).

Процедура проводилась чрезвычайно унизительным для женщины образом. В ярмарочный день муж приводил свою супругу с веревкой на шее на площадь, где торговали скотом, привязывал к бревну и продавал в присутствии необходимого числа свидетелей тому, кто даст больше. Народ называл такого вида торг «Ярмаркой торгового скота», где покупателями обычно были вдовцы или холостяки. Цена редко превышала несколько шиллингов и была лишь символом того, что мужчина и женщина отказываются от всех супружеских прав друг на друга. После свершения сделки женщина считалась законной женой покупателя, также как и ее рожденные от этого нового брака дети. Тем не менее, некоторые, более склонные к соблюдению формальностей «мужья», настаивали после «покупки» на венчании, а многие «жены», подобно простодушной Сьюзен Хенчард из романа Томаса Гарди «Мэр Кестербриджа», проданной своим мужем на ярмарке, до конца жизни были уверены в полной законности сделки и без церковного обряда.

Обычай продажи женщин на ярмарках ушел в прошлое, но многоженство осталось. Брачные аферисты, прекрасно изучившие женскую психологию, вовлекали в свои сети все новые и новые жертвы, ибо, как сказал профессиональный многоженец из рассказа Сомерсета Моэма «Ровно дюжина», они (брачные аферисты) дают женщинам романтику, а стремление к ней у прекрасной половины человечества неиссякаемо.

КРЕПОСТНЫЕ ГАРЕМЫ

В России крепостное право[59] давало помещикам неисчерпаемые возможности ощутить прелести жизни восточных владык, «пользующихся правами падишаха на всех женщин своего подданства». Помещики являлись хозяевами жизни и свободы своих рабов, и использовали эту власть в зависимости от вкусов, желаний и нравственных ограничений. Мораль же далеко не у всех была безупречной, а крепостное право развращало владельцев живой «собственности» беспредельно.

Автор «Воспоминаний смоленского дворянина» рассказывает о своем дяде Каленове, у которого «само собою разумеется», весь женский персонал в его вотчине был в полном и постоянном распоряжении пана, и еще до сих пор по деревням, принадлежавшим Каленову, можно «встретить черты лица, когда-то для них грозные». Любвеобильность некоторых помещиков иногда доходила до того, что целые деревни считали себя потомками дворянской фамилии, некогда владевшей их предками. И, в частности, жители современной Суйды, которую в 1759 году приобрел прадед Пушкина Абрам Петрович Ганнибал, гордятся своим побочным родством с великим поэтом и искренне верят, что ведут свою родословную от него. Пушкинисты советуют осторожно относиться к их притязаниям, но смуглая кожа, курчавые волосы, пухлые губы и прочие неожиданные для русской глубинки африканские черты некоторых жителей Суйды свидетельствуют о том, что пылкий темнокожий помещик явно оказал их прапрабабушкам внимание. Так или иначе, своих помещиков ганнибаловские крестьяне вспоминали беззлобно, а их потомки из уст в уста передавали предания «про то, как одна девка не успела от черного барина Ганнибала убежать», и прелесть этих рассказов заключалась в том, что юная крестьянка не особенно стремилась скрыться от привлекательного африканца. Но, к сожалению, далеко не всегда любовные отношения барина и его «душ» развивались столь безобидно.

Личная жизнь крепостных полностью зависела от их хозяев. Чтобы не допускать излишнего увеличения дворовых, помещики нередко запрещали браки, провоцируя этим вступление в тайные связи. Особенно тяжело приходилось девушкам, которым замужество возбранялось из-за нежелания хозяев лишиться искусной мастерицы или просто хорошей работницы, чья трудовая ценность была выше, чем у замужней женщины. За недозволенные связи девушек жестоко преследовали. Их тщательно выслеживали и, уличив, наказывали «ссылкой» на скотный двор или замужеством с вдовцами, имеющими большие семьи, горькими пьяницами или с самыми дурными, ни на что ни годными мужиками. Между тем «соблюсти себя» девушкам было нелегко. С одной стороны, их домогались дворовые, большая часть которых была крайне развращена, с другой — помещик. Владельцы душ не только широко пользовались своим сеньорским правом на первую брачную ночь, но и создавали себе настоящие гаремы с фаворитками и простыми одалисками.

«В домашнем быту Кирилла Петрович выказывал все пороки человека необразованного. Избалованный всем, что только окружало его, он привык давать полную свободу всем порывам пылкого своего нрава и всем затеям довольно ограниченного ума.

…В одном из флигелей его дома жило шестнадцать горничных, занимаясь рукоделиями, свойственными их полу. Окна во флигеле были загорожены деревянною решеткою, двери запирались замками, от коих ключи хранились у Кирилла Петровича. Молодые затворницы в положенные часы сходили в сад и прогуливались. От времени до времени Кирилла Петрович выдавал некоторых из них замуж, и новые поступали на их место» (А. С. Пушкин. Дубровский).

Впрочем, мечты об одалисках и гаремах смущали покой сластолюбцев, независимо от страны проживания, и они старались осуществить их всеми имеющимися в их распоряжении средствами. «В Германии старый маркграф Баден-Дурлаха путем похищения и купли собрал сто тридцать самых красивых девушек, запер их у себя в гареме в Блейберге и держал там также капрала, который в случае строптивости и нарушения дисциплины отсчитывал красавицам… двадцать пять ударов» (Ф. Энгельс. Не прелюбо сотвори).

О произволе же русских помещиков свидетельствуют факты, зафиксированные в следственных материалах по делам о злоупотреблении помещичьей властью, которые чаще всего легко сходили с рук виновникам. Крестьянам было трудно доказать их преступления, а жалобщиков могли подвергнуть страшным наказаниям. «А мучительства у нас были такие, что лучше тому, кому смерть суждена. И дыба, и струна, и голову крячком скрячивали и заворачивали… Казенное наказание после этого уже ни во что ни ставили. Под всем домом были подведены потайные погреба, где люди живые на цепях как медведи сидели. Бывало, если случится когда идти мимо, то порою слышно, как там цепи гремят и люди в оковах стонут. Верно, хотели, чтобы об них весть дошла и начальство услышало, но начальство и думать не смело вступаться. И долго тут томили людей, а иных на всю жизнь… А другие даже с медведями были прикованы, так, что медведь только на полвершка его лапой задрать не может» (Н. С. Лесков. Тупейный художник).

Помимо страха крепостных перед наказаниями за поданные жалобы, произволу помещиков способствовала администрация и местное дворянство, которое было склонно снисходительно относиться к «шалостям» барина.

По следствию 1855 года помещик Оренбургской губернии Жадовский оказался виновным в растлении многих своих крепостных девок, караемых за несогласие на прелюбодеяние розгами. Этот любвеобильный барин установил в имении «право первой ночи», дозволяя крестьянам жениться на крепостных лишь с тем условием, чтобы первая брачная ночь принадлежала ему, а воспротивившихся произволу мужей он отдавал в солдаты. Приблизительно то же совершал помещик Страшинский, дело о злоупотреблениях помещичьей властью которого тянулось с 1854 до 1857 год. Он отнимал жен у своих крестьян, насиловал девушек, иногда девочек (две умерли от изнасилования). Но, несмотря на то, что факты его преступлений были подтверждены крепостными, соседними крестьянами, самими потерпевшими и медицинским освидетельствованием, Сенат всего лишь «оставил Страшинского по предмету растления крестьянских девок — в подозрении».

Управляющий имениями князя Кочубея Ветвицкий, чрезвычайно популярная и уважаемая соседями-помещиками личность, кроме совращения огромного числа крестьянских жен, «испортил» также до двухсот крестьянских девушек, отдав при этом многих крепостных мужчин в рекруты, чтобы свободнее пользоваться их женами и сестрами. За сопротивление карали жестоко и изощренно. Нетуо «Карла» (вероятно иностранец по имени Карл), управляющий псковского помещика Гонецкого «растлил всех девок и требовал к себе каждую смазливую невесту на первую ночь». «Если же не понравится самой девке, либо ее матери или жениху, и они осмелятся умолять не трогать ее, то их всех по заведенному порядку наказывали плетью, а девке надевали на неделю, а то и на две на шею рогатку. Рогатка замыкается, а ключ Карла прячет в свой карман. Молодому мужу, выказавшему сопротивление тому, чтобы Карла лишил невинности только что повенчанную с ним девку, обматывают вокруг шеи собачью цепь и укрепляют ее у ворот дома». Сестра Гонецкого, сообщая брату о таком поведении его управляющего, говорит, что сажание на цепь, наложение рогаток на шею женщинам и «пакости на счет невест крестьян» в их местах не встречаются, но «многие помещики… — по ее словам, — весьма изрядные развратники: кроме законных жен имеют наложниц из крепостных».

Несчастные девушки могли пострадать и от ревности жен помещиков. В этом случае они оказывались между двумя огнями. Неповиновение господину грозило наказанием с его стороны, а за повиновение могло последовать мщение со стороны госпожи. Жена саратовского помещика Малова, узнав о сожительстве одной из крепостных с мужем, призвала ее в людскую, «отрезала ей волосы, а после, раздев ее, придя в азарт, зажгла пук лучины и около естества опалила волосы». Впрочем, встречались и помещицы, которые весьма снисходительно и даже покровительственно относились к связям своих мужей, сыновей и братьев с крепостными женщинами. «И Степанида Васильевна «любя своего мужа», стала прилагать всякие заботы, чтобы он «от нее не удалялся» и чтобы ему и при ней «жить было не скучно». С этой целью она устраивала у себя девичьи посиделки, на которые девушки шли неохотно и со слезами, но Степанида Васильевна их обласкивала и угощала до тех пор, пока те не осваивались и переставали плакать. Тогда Степанида Васильевна писала мужу и приглашала его к себе «прибыть на девиц полюбоваться». А он ей отвечал: «Очень тебя благодарю и заботы твои обо мне ценю, а, впрочем, в главном выборе я на твой вкус больше, чем на свой собственный, полагаюсь»» (Н. С. Лесков. Старинные психопаты).

О своем внимании к той или иной крепостной хозяин мог сообщить через слуг или, обладая известным воображением — с помощью символических подарков. «Камариновые» серьги был у них подарок лестный и противный. Это был особый первый знак особенной чести быть возведенною на краткий миг в одалиски владыки. За этим вскоре, а иногда и сейчас отдавалось приказание… убрать обреченную девушку «в невинном виде святой Цецилией», и во всем белом, в венке и с лилией в руках символизированную iппосепсе[60] доставляли на графскую половину (Н. С. Лесков. Тупейный художник).

Иногда образа невинной Цецилии или пастушки, в котором представали поданные к ложу девушки, не было достаточно для удовлетворения запросов их господ, среди которых встречались истинные «эстеты», склонявшиеся к утонченным наслаждениям и требующие от своих избранниц не только красоты, но и определенного лоска. Лучшим способом «огранки» девушек являлось помещение их в труппу крепостного театра, на который (порой разоряясь), помещики тратили огромные деньги. Многие крепостные актрисы обладали большим талантом и, обученные прекрасными учителями, являлись предметом гордости своих хозяев. Но блистающими красотой, игрой и нарядами в пьесах Мольера и Расина актрисами можно было любоваться только из зрительного зала. За его пределами они становились прежними «Дуньками» и «Палашками», доступ к которым охранялся строже, чем вход в гарем восточного паши. Для того, чтобы выразить восхищение их игрой, следовало получить особый «билет» — документ, разрешающий пройти через несколько заслонов охраны. А в качестве «дуэний» к актрисам иногда приставлялись женщины, у которых имелись дети. Надзор был очень строг, поблажек не давалось, так как несчастные «дуэньи» знали, что в случае «греха» с подопечными прежде всего пострадают их собственные дети, которые «поступили бы на страшное тиранство». Наказывали и согрешивших девушек, и тех, кто отказывал барину в своих милостях. В этом случае кара могла быть утонченно жестока. Непокорных не только пороли и ссылали, их могли подвергнуть длительной психологической пытке. Так героиню рассказа А. Герцена «Сорока-воровка», гениальную крепостную актрису, не согласившуюся стать любовницей своего барина, содержат под строгой охраной, выпуская только на сцену, где она годами исполняет одну и ту же роль, уничтожая свой талант и мастерство. Но наиболее трагична была участь девушек, попавших от просвещенных гуманных хозяев к барам совсем другого толка, сразу же дававшим понять рабе, где ее место. Страшна была и участь иностранок, вышедших замуж за крепостных. Эти женщины по российскому законодательству, вступая в брак с ними, сами сразу же становились собственностью владельца мужа. Разумеется, далеко не все помещики были злодеями, относившимися к крепостным, как к собственным вещам. Случалось, что увлечение хозяина к своей рабе перерастало в глубокое, сметающее все сословные преграды чувство, и он мог не только даровать свободу, но и жениться на ней. Роман вельможи графа Шереметева, женившегося на своей крепостной актрисе, вошел в историю. Но, возможно, именно исключительность этого случая сделала его столь знаменитым, и поэтому эпиграфом к рассказу Николая Лескова «Тупейный художник», где повествуется о трагической истории крепостной актрисы, стали слова: «Святой памяти дня 19 февраля 1861 года».

«ДЕКРЕТ О НАЦИОНАЛИЗАЦИИ ЖЕНЩИН»

После Октябрьской революции в Советской России началось низвержение основ. Учеба в школах проходит под лозунгом «Долой учебники!», в клубах, студенческих аудиториях и на партийных собраниях проводятся дискуссии с лихими названиями «Даешь свободную любовь!», и дело доходит до того, что начинается вполне серьезно обсуждаться вопрос об обобществлении женщин. Безумие этой идеи не осознается, и многие искренне верят в возможность ее осуществления. И основания для этого имелись. Все изменилось, в том числе и брак. Ленин советует противопоставить «грязный, буржуазный брак без любви — пролетарскому, гражданскому браку с любовью». Венчаться в церкви теперь не обязательно (позднее это будет опасно). Новая власть признает действительным не только гражданский и лишь зарегистрированный в загсе брак, но и осуществляемый фактически, без какого-либо оформления. Не обязательна ни церковная, ни «красная свадьба», которую широко пропагандировали взамен венчания.

Многие граждане обходятся вообще без свадьбы, а идеи имущественного и социального равенства вторгаются в интимную сферу. Позднее будут спроектированы «идеальные» дома, обитатели которых станут вести максимально обобществленную жизнь с общими столовыми, библиотеками и отдельными комнатами, в которых они по регламенту и в определенное время смогут предаваться здоровой и гигиеничной любви. Личная жизнь тоже постепенно ставится под общественный контроль, так как разложение возможно только там, где «еще подспудно живет подсунутая врагами народа теорийка о невмешательстве коллектива в личную жизнь, о раздельном существовании личного быта молодого человека от его общественного бытия. Поведение молодого человека в быту не может не интересовать организацию, коллектив» (Семья, быт и религия. Центральный совет союза воинствующих безбожников СССР. 1941).

Личная жизнь поставлена под общественный контроль будет позднее, но пока бушует гражданская война, некоторые наиболее радикально настроенные идеологи новой жизни полагают, что пролетарская революция должна предшествовать сексуальной. Идеи свободной любви находят самый горячий и вполне объяснимый отклик в войсках, но среди мирного населения отношение к ним иное, и особенно острой была реакция на слухи об обобществлении всех представительниц слабого пола.

В марте 1918 года в Саратове у клуба анархистов разъяренная толпа, состоящая в основном из женщин, пыталась ворваться в помещение. Собравшиеся неистовствовали, выкрикивая: «Народное достояние, ишь, что выдумали бесстыжие!». Наконец, двери взломали, и, сокрушая все на своем пути, женщины ворвались в клуб. Анархистов, судя по настроению толпы, могли просто растерзать, но они успели скрыться, убежав через черный ход.

Причиной возмущения обывателей послужил расклеенный по всему городу «Декрет об отмене частного владения женщинами», изданный «Свободной ассоциацией анархистов города Саратова».

Декрет, датированный 28 февраля 1918 года, по форме своей напоминал другие документы советской власти. В преамбуле излагались причины издания этого «исторического» документа. Там говорилось, что вследствие социального неравенства и законных браков «все лучшие экземпляры прекрасного пола» находятся в собственности буржуазии, чем нарушается «правильное» продолжение человеческого рода. Согласно «Декрету», с 1 мая 1918 года все женщины в возрасте от 17 до 32 лет (кроме многодетных — имеющих более пяти детей) изымаются из частного владения и объявляются «достоянием (собственностью) народа». В «Декрете» подробнейшим образом излагались «правила пользования» «экземплярами народного достояния». Распределение «заведомо отчужденных женщин» должно было осуществляться саратовским клубом анархистов. Мужчины имели право пользоваться одной женщиной «не чаще трех раз в неделю в течение трех часов». Для этого они должны были предъявить свидетельство от фабрично-заводского комитета профсоюза или местного Совета о принадлежности к «трудовой семье». Бывшему мужу предоставлялись некоторые льготы: ему сохранялся внеочередной доступ к своей жене, в случае же противодействия исполнению «Декрета», он лишался права на пользование женщиной.

Пользование «экземпляром народного достояния» было бесплатно, но, тем не менее, каждый трудящийся, желающий иметь доступ к женщине, обязан был отчислять от своего заработка девять процентов, а мужчина, не принадлежащий к «трудовой семье», — 100 рублей в месяц, что могло быть значительно больше обычного взноса и составляло от двух до сорока процентов среднемесячной зарплаты рабочего. Из этих отчислений создавался «Фонд народного поколения», за счет которого выплачивалось вспомоществование национализированным женщинам в размере 232 рублей, пособие забеременевшим, содержание на родившихся у них детей (предполагалось воспитывать их до 17 лет в приютах «Народные ясли»), а также пенсии женщинам, потерявшим здоровье.

«Декрет об отмене частного владения женщинами» был фальшивкой, созданной владельцем саратовской чайной Михаилом Уваровым. Он был убит анархистами, которые объявили это убийство «актом мести и справедливого протеста» за разгром своего клуба и издание от их имени компрометирующего их партию пасквильного и порнографического «Декрета». Цель опубликования «Декрета» и убийства автора осталась невыясненной, но так или иначе саратовская история имела продолжение, а сам «Декрет» с необычайной быстротой стал распространяться по России, вызывая широкий общественный резонанс. Весной 1918 года «Декрет» был перепечатан многими газетами, редакторы которых преследовали двоякие цели. Одни, публикуя этот невероятный документ, хотели просто повеселить читателей и увеличить тираж, другие — дискредитировать анархистов и одновременно пришедших к власти большевиков, с которыми они сотрудничали в то время. Реакция на «Декрет» была разнообразной и неоднозначной. Так, в Вятке правый эсер Виноградов с энтузиазмом воспринял идею «обобществления женщин» и напечатал «Декрет» под названием «Бессмертный документ» в газете «Вятский край».

Вопрос о «бессмертном документе» был признан настолько важным, что его в срочном порядке обсуждали на вятском губернском съезде Советов, где все партии, поддерживающие большевиков, проявив редкое единодушие, резко осудили публикацию. Но ситуация уже вышла из-под контроля, и начали появляться различные варианты «Декрета». Во Владимире, в частности, стал распространяться новый, ужесточенный документ, в котором вводилась «национализация» женщин с восемнадцатилетнего возраста: «Всякая девица, достигшая 18 лет и не вышедшая замуж, обязана под страхом наказания зарегистрироваться в бюро свободной любви. Зарегистрированной предоставляется право выбора мужчины в возрасте от 19 до 50 лет себе в сожители и супруги…» Еще более курьезный характер принимало исполнение «Декрета» на местах — в некоторых забытых Богом поселениях, где должностные лица, приняв его за подлинный, революционный документ, в пылу классовой борьбы (и не без удовольствия), готовы были осуществить предписания документа. Жалобы доходили и до Кремля. В феврале 1919 года В. Ленин получил жалобу на Комитет бедноты некоей деревни, который распоряжается судьбой молодых женщин, «отдавая их своим приятелям, не считаясь ни с согласием родителей, ни с требованиями здравого смысла». Ленин отреагировал телеграммой в ЧК, требуя проверить факты и в случае их подтверждения «сурово наказать мерзавцев и быстро оповестить все население». Жесткая реакция вождя пролетариата была обоснованна. В страшный период голода и разрухи слухи о «национализации» жен и дочерей еще больше настраивали народ против большевиков, которым теперь приписывалось авторство «Декрета». И это было вполне объяснимо. Ведь именно новая власть проводила обобществление всего и вся. Но, несмотря на все жесткие меры, как по отношению к газетам, опубликовывавшим «Декрет», так и тем, кто пытался воплотить его в жизнь, слухи распространялись, а сам «Декрет» обрастал новыми устрашающими пунктами и подпунктами. В частности, во время коллективизации ходили слухи, что крестьяне, вступающие в колхоз, «будут спать под одним общим одеялом» (идея, нашедшая не только яростных противников, но и горячих приверженцев).

«Декрет об отмене частного владения женщинами» получил широкую известность и за пределами Страны Советов, причем в его достоверности не сомневались даже некоторые известные политические деятели. Основанием этому могли послужить документы времен Гражданской войны. Так, в Екатеринодаре (современный Краснодар) после того, как его покинули красные, в руки белых попали свидетельства о «социализации девушек и женщин», и, в частности, мандат, в котором говорилось, что «предъявителю сего, товарищу Карасеву, предоставляется право социализировать в городе Екатеринодаре 10 девиц возрастом от 16 до 20 лет, на кого укажет товарищ Карасев». В результате «социализации», как установила специальная комиссия, красноармейцами было схвачено более шестидесяти красивых девушек из буржуазных семейств и учениц местных учебных заведений, которые подверглись массовому изнасилованию и пыткам.

В феврале — марте 1919 года в «оверменской» комиссии сената США во время слушания о положении дел в России произошел знаменательный диалог между членом комиссии сенатором Кингом, ссылавшимся на «Декрет», и прибывшим из советской России американцем Саймонсом, который подтвердил его исполнение. Так, родившаяся в провинциальном городе Саратове, легенда пошла гулять по свету. Верят в нее и поныне.

«ДЕКРЕТ О НАЦИОНАЛИЗАЦИИ ЖЕНЩИН» (ЕВРОПА)

Витраж

Братья Лимбург. Апрель. Миниатюра из часослова герцога Беррийского. XV в.

Столовая замка хозяйки богатого замка. Миниатюра из рукописи XV в.

М. Лютер

У. Хогарт. Модный брак (фрагмент). 1743 г.

У. Хогарт. Гоавюры

Н. Неврев. Торг. Сцена из крепостного быта

И. Репин. Этюд казака